Сборник

Былины. Исторические песни. Баллады

Составители А.Калугина, В.Ковпик

В книге, которую мы предлагаем читателю, публикуются лучшие образцы песенного эпоса русского народа: былины, исторические и балладные песни, а также скоморошины. В них в поэтической форме нашли отражение, с одной стороны, историческое сознание народа, идея служения Родине, любви к родной земле, к земледельческому труду, к близким людям, а с другой – обличение врагов, посягающих на Русь и разоряющих города и села, осуждение злодейств, осмеяние человеческих пороков и низменных поступков.

Былины – героический эпос русского народа, восходящий ко временам Киевской Руси, – до середины XX в. сохранялись преимущественно на Русском Севере (Архангельская область, Карелия) в устах сказителей, именовавших эти песни «старинами» или «старинками». Термин «былина» по отношению к ним был введен в употребление в 30-е гг. XIX в. собирателем и издателем фольклора И. П. Сахаровым, позаимствовавшим его из «Слова о полку Игореве» (автор которого ведет рассказ «по былинам сего времени», а не по старинным песням-«славам» в честь князей, созданным вещим певцом Бояном).

Сейчас это может показаться странным, но еще в середине XIX в. наша отечественная наука не располагала сведениями ни о бытовании былин, ни об их исполнителях – и это в то время, когда Богатырский эпос, как мы сейчас знаем, еще был широко распространен на территории России! Причину этого явления можно найти в петровских реформах, в результате проведения которых образованные слои русского общества приобщились к европейской культуре и в то же самое время отдалились от основной массы своего народа – крестьян – настолько, что о русском народном творчестве имели лишь самое приблизительное понятие (а подчас – ио самом языке: не случайно пушкинская Татьяна, «русская душою», «по-русски плохо знала» и «выражалася с трудом на языке своем родном»). Положение стало меняться лишь в эпоху романтизма, пробудившего внимание образованного русского общества к творениям «народного духа», передававшимся изустно в среде неграмотного в своей массе крестьянства. В 1830-1850-е гг. развернулась деятельность по собиранию произведений фольклора, организованная славянофилом Петром Васильевичем Киреевским (1808–1856 гг.). Корреспондентами Киреевского и им самим было записано около сотни былинных текстов в центральных, поволжских и северных губерниях России, а также на Урале и в Сибири, однако эти записи увидели свет только в 1860–1874 гг., когда собрание народных песен Киреевского издавал П. А. Бессонов.

До середины XIX в. былины были известны русскому читателю лишь по сборнику Кирши Данилова, первое (сильно сокращенное) издание которого под заглавием «Древние русские стихотворения» увидело свет в Москве в 1804 г., второе (значительно более полное) – в 1818 г. («Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым»). Считалось, однако, что представленные в этой книге песни уже перестали бытовать в народе. Сама личность составителя этого собрания произведений народного песенного эпоса, равно как и место, время и обстоятельства его возникновения оставались тайной вплоть до недавнего времени, когда трудами ученых, предпринявших обширные историко-архивные разыскания, было установлено, что Кирилл Данилов был заводским мастером в демидовском Нижнем Тагиле. Владея обширным фольклорным репертуаром, он в середине XVIII в. записал его (или продиктовал для записи) по поручению хозяина заводов – Прокофия Акинфиевича Демидова, который, в свою очередь, хотел передать эти песни в качестве важного исторического источника известному историку, академику Герарду-Фридриху («Федору Ивановичу», как его звали по-русски) Миллеру.[1] Весьма вероятно, что Кирилл Данилов оказался за Уралом не по своей воле: в России за иную песню могли сослать «в места не столь отдаленные» и в XX, и в XVIII веке. Думать так заставляет фраза, оброненная П. А. Демидовым в письме Г.-Ф. Миллеру от 22 сентября 1768 г.: «Я достал [эту песню] от сибирских людей, понеже туды всех разумных дураков посылают, которыя прошедшую историю поют на голосу».

Настоящим потрясением для научного мира стало открытие в середине XIX в. живой традиции былинного эпоса, причем недалеко от Санкт-Петербурга – в Олонецкой губернии. Честь этого открытия принадлежит Павлу Николаевичу Рыбникову (1831–1885 гг.), народнику, высланному в Петрозаводск под надзор полиции. Служа в губернском статистическом комитете, Рыбников в 18591863 гг. совершал деловые поездки по губернии, в ходе которых обнаружил десятки знатоков эпоса – сказителей – и записал от них 165 текстов былин, которые опубликовал в 1861–1867 гг.[2] Вот как собиратель описывает свою первую встречу с былинами (во время ночлега на Шуй-наволоке, острове в 12 верстах от Петрозаводска):

«Я улегся на мешке возле тощего костра, заварил себе чаю в кастрюле, выпил и поел из дорожного запаса, и, пригревшись у огонька, незаметно заснул; меня разбудили странные звуки: до того я много слыхал и песен и стихов духовных, а такого напева не слыхивал. Живой, причудливый и веселый, порой он становился быстрее, порой обрывался и ладом своим напоминал что-то стародавнее, забытое нашим поколением. Долго не хотелось проснуться и вслушаться в отдельные слова песни: так радостно было оставаться во власти совершенно нового впечатления. Сквозь дрему я рассмотрел, что в шагах трех от меня сидит несколько крестьян, а поет-то седатый старик с окладистою белою бородою, быстрыми глазами и добродушным выражением в лице. Присоседившись на корточках у потухавшего огня, он оборачивался то к одному соседу, то к другому, и пел свою песню, перерывая ее иногда усмешкою. Кончил певец, и начал петь другую песню: тут я разобрал, что поется былина о Садке купце, Богатом госте. Разумеется, я сейчас же был на ногах, уговорил крестьянина повторить пропетое и записал с его слов. Стал расспрашивать, не знает ли он чего-нибудь. Мой новый знакомый, Леонтий Богданович, из деревни Середки, Кижской волости, пообещал мне сказать много былин: и про Добрынюшку Никитича, про Илью Муромца и про Михайла Потыка сына Ивановича, про удалого Василия Буславьевича, про Хотенушку Блудовича, про сорок калик с каликою, про Святогора Богатыря…»[3]

Ободренные находкой П. Н. Рыбникова, отечественные фольклористы во 2-й половине XIX – начале XX вв. предприняли множество экспедиций, в основном на Русский Север, где были открыты новые очаги сохранности песенного эпоса и от сотен сказителей сделаны записи тысяч былинных текстов (всего исследователь эпоса профессор Ф. М. Селиванов насчитывал к 1980 г. около 3000 текстов, представляющих 80 былинных сюжетов). К сожалению, к нашему времени былины полностью исчезли из живого бытования и являются теперь лишь величественным культурным наследием ушедшего прошлого нашей страны и народа. Условием сохранности былин была полная вера сказителей в правдивость описываемых ими событий (это неоднократно отмечалось фольклористами), в реальность Богатырей, в одиночку побивавших вражеские войска, Соловья-Разбойника, свистом валившего с ног Богатырского коня, крылатого Змея Тугарина и прочих диковин художественного мира былинного эпоса. Потрясения XX в. в мире и обществе, распространение школьного образования, изменение в мировоззрении и быте русского крестьянина разрушили эту наивную веру, и былины были обречены на вымирание.

Особого внимания заслуживает вопрос о соотношении былинного эпоса с исторической действительностью (т. н. «проблема историзма русского эпоса»), вызывавший и в XIX, и в XX веках бурные споры (особенно между историками и филологами).

Основоположник русской исторической науки В. Н. Татищев так писал о былинах в 1730-х гг.: «Хотя оне не таким порядком складываны, чтоб за историю принять было можно, однако же много можно в недостатке истории из оных нечто к изъяснению и в дополнку употребить».[4] Однако в дальнейшем, пренебрегая предостережением Татищева, некоторые ученые-историки излишне прямолинейно и однозначно «привязывали» былинные тексты к данным письменных и археологических памятников, считая, как, например, советский историк академик Б. Д. Греков, что «былина – это история, рассказанная самим народом».[5] Однако надо понимать, что героический эпос в силу особенностей своего «складывания» не отражает исторических событий, а преображает их; песенно-эпическая память народа – не том летописного свода, стоящий на полке, она не хранит деяний прошлого в точности, а представляет собою народное осмысление истории, воссоздание образца устройства общества и государства, и, передаваясь столетиями из уст в уста, изменяется, скрывая историческую первооснову под позднейшими наслоениями. Вот какова, по наблюдениям ученого 1-й половины XX в. профессора Н. П. Андреева, может быть эта «многослойность»:

«В былинах о Владимире рассказывается, например, о том, как к Киеву подступает татарский царь „Батыга“ (или „Абатуище“ и т. п.). В одном из вариантов изображается, как Владимир торопится, по совету окружающих, вызывать Богатыря на помощь:

Еще тут князь Владимир да не ослушался, А нахватил он ведь кунью шубочку собольюю, Обувал же калоши да на босу ногу, А побежал да ко кружалу государеву.

[Григорьев, т. 3, № 15 (319)] Таким образом, в одном и том же тексте сталкиваются факты X–XI вв. (Владимир – вероятно, Владимир «Святой»), XIII в. (татары под предводительством Батыя взяли Киев в 1240 г.), XVI–XVII вв. («кружало государево», т. е. кабак) и XIX–XX вв. («калоши»). Совершенно ясно, что песни о Владимире в X–XI вв. не могли говорить ни о «калошах», ни о «кружале», ни о татарах: древняя былина дожила до позднейших времен и приобрела за свою долгую жизнь новые черты».[6]

Фольклористы различных научных школ выработали несколько основных вариантов решения проблемы историзма былин. Вот как их излагает профессор Ф. М. Селиванов: «1) Историческое событие отдельными реалиями наслаивается на уже существующий (мифологический, заимствованный, книжный) сюжет; 2) событие, изображенное в былине, неизбежно заслонялось позднейшими и многократными историческими наслоениями, что затрудняет или делает невозможными поиски исконного содержания; 3) первоначальный отклик на событие осуществлялся в произведениях другого жанра (хвалебная песня, сказание, предание), содержательную сторону которых впитала в себя былина» (Селиванов, с. 29). Из третьего положения также вытекает, что сами былины в том виде, как они нам знакомы, складывались позднее времен Киевской Руси – уже в эпоху удельных княжеств и татаро-монгольского ига, а во времена единого древнерусского государства бытовали лишь т. н. «про-тоформы» будущих былин (песни-хроники, отражавшие только что совершившееся событие; песни-славы в честь князей, звучавшие на пирах, а также, возможно, их противоположность – песни-поношения; воинские причитания, исполнявшиеся на похоронах и поминках), причем не в массе простого народа, а в дружинной среде, в окружении князя.

Во время татаро-монгольского ига на основе этих более ранних песенных жанров уже среди крестьянства и посадских людей начали складываться собственно былины, ставшие воспоминанием о былом единстве Русской земли, позволявшем успешно отражать набеги иноплеменников, а также и призывом к объединению разрозненных сил для общей борьбы с захватчиками. Это точно выразил еще в XIX в. критик Н. А. Добролюбов: «… во времена бедствий родной земли вспомнил он ‹народ› минувшую славу и обратился к разработке старинных преданий. Тут он начал организовывать разбросанные сказания, перепутал лица, местности и эпохи и целый трехсотлетний период сгруппировал около лица одного Владимира, бывшего ему памятнее других. Богатырей Владимировых заставили сражаться с татарами и самого Владимира сделали данником "грозного короля Золотой Орды Этмануйла Этмануйловича… В живой действительности народ не видел никакого средства управиться с своими поработителями… Но тяжела ему была эта покорность, и он всё не оставлял мечтать о средствах освобождения».[7]

Именно та важная роль, какую стали играть былины в национально-освободительной борьбе, возрождении русского государства после иноземного ига, и обеспечила им такую долгую жизнь в устной традиции – они пережили воспетую ими Киевскую Русь на целое тысячелетие! По мнению профессора Ф. М. Селиванова, «русский народ, формировавшийся в XIV–XV вв., осознавал себя непосредственным наследником Киевской Руси, ее славной истории, ее былого могущества. Воспоминания о героическом прошлом по-новому представали в эпоху национальной консолидации в условиях борьбы против ордынского ига; отдельные произведения воспринимались как части целостного прошлого. ‹.› Будучи отражением процесса этнической консолидации, былины одновременно способствовали укреплению идеи единства народа» (Селиванов, с. 31).

Былины по содержанию делятся на два цикла: киевский и новгородский; подавляющее большинство сюжетов принадлежит к киевскому циклу. Основу содержания этих былин составляют события времен Киевской Руси – огромного восточноевропейского государства, населенного древнерусскими племенами (поляне, древляне, северяне, дреговичи, радимичи, вятичи, кривичи, словене и пр.), предками современных русских, украинцев и белорусов. Большинство исторических событий и личностей, нашедших отражение в былинах, относятся к концу IX – началу XII вв., т. е. до распада Киевской Руси на самостоятельные удельные княжества во второй четверти XII в., которое в конечном итоге и привело к тому, что разобщенные древнерусские земли не смогли дать отпор татаро-монголам. Большинство событий, происходящих в былинах, приурочены к стольному городу Киеву и двору князя Владимира, былинный образ которого объединил воспоминания по меньшей мере о двух киевских великих князьях: Владимире Святославиче Святом (ум. 1015 г.) и Владимире Всеволодовиче Мономахе (1053–1125 гг.).

В нашей книге, в начале раздела былин помещены тексты о «старших» Богатырях – Святогоре, Вольге и Микуле Селяниновиче, которые представляют собою останцы догосударственного эпоса времен родового строя. Эти Богатыри наделены мифологическими чертами (оборотничество Вольги, мистическая связь с матерью-землей у Микулы), они не служат какому-либо князю – а Святогор вообще не может находиться в какой-либо земле или стране: в нем столько исполинской силы, что земля его не держит. Из былины «Илья Муромец и Святогор» видно, что время старших Богатырей проходит: Святогор умирает, а Илья, похоронив его, отправляется в Киев служить князю Владимиру (лишь в некоторых вариантах Илья Муромец соглашается воспринять часть силы умирающего Богатыря).

Далее помещаются тексты былин о Богатырях «младших», начиная с собственно героических сюжетов и доходя до новеллистических или близких балладным. Более всего былин связано с именами Богатырей Ильи Муромца, Добрыни Никитича и Алёши Поповича. Как и в случае с самим князем Владимиром, к эпохе его правления в былинах отнесены люди, жившие в разное время и в разных местах: Илья, погребенный в Киево-Печерской лавре, не известен летописям, зато в качестве знаменитого русского воина упоминается в старых германских и скандинавских сказаниях, начиная с XII в.; в образе Добрыни Никитича соединены воевода Добрыня, бывший Владимиру Святому дядей по материнской линии, и рязанский воевода Добрыня, живший позднее. Ростовский «храбр» Александр Попович упоминается в летописи под 1224 г. Былины об одном Богатыре ставятся нами подряд, друг за другом, представляя «эпическую биографию» героя.

Былин новгородского цикла немного; это былины о Садке и Василии Буслаеве. По идейному содержанию они сильно отличаются от былин киевских: в них нет темы княжеской службы и защиты родной земли от иноземных нашествий. Эти былины прославляют Новгород как торговую столицу русских земель (возвышению Новгорода в этом качестве способствовало то, что он избежал монгольского разорения), а также вольный и свободолюбивый дух его жителей (хотя Василий Буслаев, не веруя «ни в сон, ни в чох», восстает и против общественных отношений, и против моральных норм – и, в конечном счете, гибнет).

В конце раздела помещены тексты поздних новообразований на основе былинного эпоса – распетые былинным стихом сказка («Нерассказанный сон») и исторические предания («Рахта Рагнозерский», «Бутман Колыбанович»).

Исторические песни являются продолжением эпического творчества на новом этапе государственного развития Руси. Они посвящены историческим событиям и лицам и выражают народные интересы и идеалы. По объему они меньше былин. Сюжет исторических песен обычно сводится к одному эпизоду. Персонажи исторических песен – известные исторические деятели (Иван Грозный, Ермак, Разин, Петр I, Пугачев,

Суворов, Александр I, Кутузов), а также представители народа: пушкарь, канонер, солдаты, казаки. Старшие исторические песни XIII–XVI вв. ближе к былинам наличием развернутого сюжета, стилистикой, а младшие – XVШ-XГX вв. начинают испытывать все большее влияние лирических песен и постепенно переходят в солдатские песни лирического звучания. В настоящем сборнике публикуется примерно четвертая часть известных науке исторических песен.

Относительно времени происхождения исторических песен среди фольклористов существуют разногласия. Петербургский ученый С. Н. Азбелев полагает, что подобные песни бытовали задолго до образования Древнерусского государства. В своих суждениях С. Н. Азбелев опирается на мнение таких авторитетных ученых, как Ф. И. Буслаев, А. Н. Веселовский, В. Ф. Миллер, а также на свидетельства византийских историков. С другой точки зрения (Ю. М. Соколова, Б. Н. Путилова, Ф. М. Селиванова, В. П. Аникина), исторические песни возникли во время ордынского нашествия – в середине XIII в.

В песне «Авдотья Рязаночка» описан разгром Рязани в 1237 г., когда почти все жители были убиты или порабощены. Героиня песни решает спасти из вражеского плена брата, мужа и свекра и отправляется во вражеский стан. Она преодолевает все препятствия, не побоявшись ни лютых зверей, ни разбойников, переплывая глубокие реки и обходя кругом широкие озера. Добравшись до царя Бахмета, она предлагает выкуп хотя бы «за единыя головушки». Бахмет позволяет ей выбрать, кого она хочет выкупить. Авдотья решает спасти брата. Бахмет, у которого недавно убили родного брата, расчувствовался и разрешил ей брать «полону сколько надобно». Авдотья Рязаночка выручает из плена свой народ и на новом месте расселяет город по-старому. Хотя речь идет о разорении Казани, исследователи предполагают, что это более позднее наслоение, а в песне первоначально отражено разорение татарами Рязани (о чем свидетельствует прозвище героини – Рязаночка).

До наших дней дошли создававшиеся в это время песни о судьбе полонянок, захваченных врагами: «Русская девушка в татарском плену», «Спасение полонянки» и пр. Большинство этих песен относят к разряду исторических баллад и публикуют их как в сборниках баллад, так и в сборниках исторических песен. В песне «Мать встречает дочь в татарском плену» повествуется о матери, которая оказывается в рабынях у дочери, ставшей женой татарина. Узнав ее по приметам, мать боится признаться: вдруг дочь будет и дальше помыкать ею, заставлять «три работы работать». Свои переживания она изливает в колыбельной внуку. Узнав от слуг правду о рабыне, дочь бросается к матери и дает ей возможность вернуться на Святую Русь. Перед полонянкой трагический выбор: бежать из плена – навсегда потерять неожиданно обретенных дочь и внука, а оставшись – лишиться родины. В одних вариантах мать остается у дочери, в других – возвращается домой.

В песнях речь идет об удачных и неудачных побегах из плена, самоубийстве девушки, не желающей достаться врагу.

В песне о Щелкане нашло отражение тверское восстание 1327 г., когда был убит ханский баскак Чол-хан (в летописи – Шевкал). Образ Щелкана рисуется самыми негативными красками. Он показан как жестокий сборщик дани: если денег нет, «головой возьмет». Чтобы стать правителем Твери, он не задумываясь выполняет условие хана Азвяка: убивает собственного сына и выпивает чашу его крови. Этот эпизод вымышлен, но он необходим для обличения кровожадности Щелкана. В песне жители Твери пытаются умилостивить бесчинствующего Щелкана, но он, приняв подарки, «чести не воздал им». Возмущенные тверичи жестоко расправились с Щелканом:

Тут смерть ему случилася, Ни на ком не сыскалося.

На самом деле восстание в Твери было подавлено. Слова «ни на ком не сыскалося» носили публицистический характер, призывая к активной борьбе с врагами.

Песни XVI в., повествующие об объединении и укреплении Московской Руси, включают сюжеты об Иване Грозном и Ермаке. Царь Иван IV представлен в них, с одной стороны, как борец с внешними и внутренними врагами, а с другой – как жестокий, склонный к скорой расправе правитель, способный казнить даже собственного сына. Из цикла песен об Иване Грозном наибольший интерес представляют «Взятие Казани», «Кострюк», «Гнев Ивана Грозного на сына». В песне «Взятие Казани» отражены события 1552 г., когда русские войска под предводительством Ивана Грозного взяли приступом Казань. При этом был применен подкоп и взрыв городской стены. Казанский царь Едигер был взят в плен. В песне повествуется только об одном эпизоде. В подкоп под казанской стеной пушкари закладывают бочки с порохом и ставят свечу, чтобы с ее помощью поджечь порох. Иван Грозный следит за контрольной свечой. Та догорела, а взрыва нет. Подозревая пушкарей в измене, он велит казнить виновных. Один из них разъяснил царю, что под землей свечи «тише горят». Раздается взрыв – Казань взята. Царь меняет гнев на милость и приказывает наградить пушкарей.

В песне о Кострюке Грозный изображается мудрым и справедливым правителем. Песня связана с женитьбой Грозного на черкешенке Марии Темрюковне. Прототипом Кострюка фольклористы считают ее младшего брата Михаила (хотя имя Кострюк перекликается с именем ее старшего брата Мастрюка). Михаил долго жил при дворе Грозного и был казнен в 1571 г. В песне Кострюк хвастается своей силой и требует поединщика. Но Богатырей в это время в Москве «не случилося» – и Кострюка побеждает Потанюшка хроменький. Царица требует наказать мужика, а царь отвечает:

А не то у меня честь во Москве,

Что татаре те борются;

То-то честь в Москве,

Что русак тешится!

В другом варианте Грозный обещает наградить мужика «палатами белокаменными» и «знать, почитать его».

Песня «Гнев Ивана Грозного на сына» посвящена событиям в царской семье. Иван Грозный на пиру начинает хвастаться, что повывел измену из Новгорода и Пскова. Царевич Иван говорит отцу, что измена сидит у него за столом, и указывает на младшего брата Федора. Царь приказывает казнить Федора, и палач Малюта Скуратов спешит исполнить приговор. Брат жены Ивана Грозного Никита Романович прячет (в вариантах – подменяет) царевича, а царю докладывает о состоявшейся казни. Грозный объявляет о трауре и глубоко скорбит. Ему сообщают, что в доме Никиты Романовича веселый пир. Царь гневается и хочет расправиться с шурином, но узнает о спасении сына. В знак благодарности царь жалует Никите Романовичу вотчину, где всякий мог бы найти заступничество от гонений и притеснений – воплощение мечты крестьянства о хорошей жизни под защитой доброго барина. Исследователи расходятся в определении конкретных исторических фактов, которые послужили поводом для создания этой песни. Одни считают, что песня возникла как отклик на убийство Грозным старшего сына Ивана в 1581 г., другие – как отклик на события 1570 г. (новгородский погром, массовые казни в Москве). В том составе, как это представлено в песне, все действующие лица не могли участвовать ни в тех, ни в других событиях.

В 1570 г. уже не было в живых Анастасии Романовны, а царевичу Федору было 13 лет и он не мог участвовать в карательной экспедиции и московских казнях. В 1581 г. уже не было Малюты Скуратова. Несовпадений с реальными фактами много. Само событие развивается на широком эпическом фоне (пир, хвастовство на пиру, трудное задание, от которого все отказываются, кроме Малюты Скуратова), но исторически достоверно воссоздается эпоха Ивана Грозного, его сложный и противоречивый характер.

Большой цикл песен XVI в. связан с именем Ермака – атамана донских казаков. В песнях Ермак изображается как храбрый и талантливый предводитель казаков, отважный воин и мудрый, осторожный человек, иногда излишне доверчивый. В некоторых вариантах песни о взятии Казани Ермак помогает Ивану Грозному захватить неприступный город, и за это казаки получают от царя Дон со всеми речками и протоками и вольную жизнь. В 1852 г. по просьбе уральских промышленников Строгановых Ермак выступил в поход за Урал и разбил войско хана Кучума на берегу Иртыша. Во время одного из сражений Ермак погиб.

Исторические песни XVII в. отражают национальную борьбу эпохи Смутного времени и социальные волнения (цикл о Степане Разине). После смерти Ивана Грозного правил его сын Федор, а малолетний царевич Дмитрий вместе с матерью Марией Нагой был выслан в Углич, где погиб в 1591 г. Исторические песни обвиняют в его убийстве Бориса Годунова:

Уж достал он и царство смертию царя,

Смертию царя славного, святого Дмитрия-царевича.

Борис Годунов венчается на царство в 1598 г., после кончины Федора Ивановича. В 1605 г., после смерти Бориса Годунова, объявляется самозванец Лжедмитрий I. Его сторонники убили вдову и сына Годунова. Заняв Москву, Лжедмитрий вступил в связь с дочерью Годунова Ксенией, а потом отправил ее в монастырь, где она была пострижена в монахини. В песне «Плач Ксении Годуновой» она причитает о своей горькой судьбе. Сочувствуя Ксении, народ в песнях обличает самозванца. Гришка Отрепьев и его жена Марина Мнишек осуждаются за пренебрежение к русским обычаям: когда все постятся, они едят скоромную пищу; все идут к заутрене в церковь, а они – в баню. В 1606 г. Лжедмитрий был убит стрельцами, а «злая еретница-безбожница» Маринка улетела из палат, обернувшись сорокой (здесь использован сказочный мотив оборотничества с целью спасения).

Против польских захватчиков успешно выступил князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. В 1610 г. он освободил Москву от вражеской осады. Его подвиг был воспет народом и вызвал зависть у князей и бояр. По слухам, во время пира у князя И. М. Воротынского дочь Малюты Скуратова подносит Скопину-Шуйскому отравленное питье. Смерть молодого воеводы вызвала песни, которые бытовали в народе несколько веков. Ценность этих песен состоит в том, что один из первых вариантов был записан в 1619–1620 гг. для английского священника Ричарда Джеймса. Это свидетельствует о том, что исторические песни появлялись в народе сразу же после волновавшего его события.

Песня «Минин и Пожарский» повествует об окончательном освобождении Московского государства от польских и литовских захватчиков.

В середине XVII в. растет недовольство народа крепостным гнетом. В 1667–1671 гг. разворачивается крестьянская война под руководством донского казака Степана Разина. Со второй половины XVII в. начинается расцвет лирических песен, поэтому не случайно лишь две песни этого цикла сюжетны: о «сынке» Разина и об убийстве астраханского воеводы (губернатора). Остальные проникнуты глубоким лиризмом и раскрывают чувства и переживания разинцев, отвергающих обвинения в том, что они «воры-разбойнички», и оплакивающих гибель своего предводителя. Казнь Разина описывается как всенародное горе, которому сопереживает даже природа. Пушкин назвал Стеньку Разина «единственным поэтическим лицом русской истории» и собрал о нем народные песни и предания (в частности, песню о «сынке» Разина).

Песни XVIII в. связаны с эпохой Петра I (созданием регулярной армии и флота, походом на Азов, Северной и Семилетней войнами, борьбой с турками) и народными волнениями (булавинское и пугачевское восстания). В центре внимания народных певцов (в их числе солдаты и казаки) – образы Петра I и Пугачева. Петр I Великий стал царем в 1682 г., но самостоятельно начал править с 1689 г., а в 1721 г. был провозглашен императором. Начало его правления было омрачено стрелецким восстанием 1698 г., жестоко подавленным. Народ в песнях с сочувствием относится к стрельцам, которых царь «пожаловал» «хоромами высокими – двумя столбами дубовыми и петлями шелковыми!» (виселицами).

В цикле песен о казаках-некрасовцах повествуется об уходе в 1708 г. с Дона на Кубань казаков-старообрядцев под предводительством Игната Некрасова, а затем об их переходе с Кубани за Дунай в 1740 г.

Петру и его эпохе посвящено множество песен, в которых говорится о боях и военных победах. Полтавская битва, закончившаяся разгромом войск шведского короля, изображается с точки зрения простых солдат. Предстоящее сражение рисуется как пир, приготовленный для врага:

«…Уж мы столики расставим – Преображенский полк,

Скатерти расстелим – полк Семеновский,

Мы вилки да тарелки – полк Измайловский,

Мы поильце медяное – полк драгунушек,

Мы кушанья сахарны – полк гусарушек,

Потчевать заставим – полк пехотушек».

Петр I показан в песнях как талантливый полководец, справедливый и простой в обращении со своими воинами человек. В песне о смерти Петра I он завещает:

«…Сенат судить вам, князьям-боярам, Каменна Москва и Россия вся – моей государыне».

Особенно была популярна песня о часовом, оплакивающем царя у его гроба и призывающем Петра I пробудиться и посмотреть на свою армию, которая скорбит по умершему.

Песни о Емельяне Пугачеве, предводителе крестьянской войны 1773–1775 гг., под именем Петра III поднявшем восстание яицких казаков, частично строится на переработанных сюжетах о Разине. Отношение в песнях к Пугачеву неоднозначное: речь о нем идет то как о бунтовщике, то как о добром царе. В песне «Пугачев и Панин» Пугачев признается на суде Панина, что перевешал «вашей братии семьсот семи тысяч», а самого Панина, если бы он попался, «повыше подвесил». Пугачев был казнен в Москве на Болотной площади. Народ оплакивал его в песнях-причитаниях:

Емельян ты наш, родный батюшка! На кого ты нас покинул? Красное солнышко закатилось.

А. С. Пушкин, готовя материалы к «Истории Пугачева» и «Капитанской дочке», в 1833 г. собирает песни и предания о Пугачеве в местах, связанных с восстанием (Симбирске, Оренбурге и пр.). Песни о Пугачеве записывались собирателями также на Урале, в Заволжье от потомков участников или свидетелей событий, связанных с восстанием.

Песни XIX в. посвящены русско-персидской войне 18041813 гг., Отечественной войне 1812 г., русско-турецкой войне 1828–1829 гг., Крымской войне 1853–1856 гг., русско-турецкой войне 1877–1878 гг. Особенно популярными были песни о Суворове, Потемкине, Кутузове, Платове. Сатирическими красками рисуется образ Наполеона.

Песни об Отечественной войне 1812 г. проникнуты духом патриотизма и свидетельствуют о пробуждении национального самосознания, понимания народом освободительного характера войны с Наполеоном. В песнях исторически достоверно изображаются все этапы войны: сражение под Смоленском, Бородинская битва (известно около двадцати вариантов песен о ней), необходимость оставить Москву, ее разорение врагами, переправа через Березину и Вислу, бой под Лейпцигом, взятие Парижа. События в песнях разворачиваются с письма Наполеона, где он требует: «Припаси-ка ты мне квартир-квартир, ровно сорок тысяч!» Кутузов обещает встретить французов «пиром» (как век назад Петр I шведов), где столиками будут «пушки медные», скатертями – «вольны пули», на закуску – «картечь», угощать будут «канонерушки», а провожать – «козачушки». В песнях с эпическим размахом описывается сражение двух армий:

Не две тучушки, не две грозные вместе сыходилися —

Две армеюшки превеликие вместе сыезжалися,

Французская армеюшка с российскою.

После кровопролитных боев Кутузов дает приказ оставить Москву. Песни о разорении Москвы напоминают былинные описания разорения ордынцами русских городов:

Оттого Москва загорелася, Мать сыра-земля потрясалася, Все Божьи церкви развалилися… Златы маковки покатилися.

В песнях речь идет о том, что Кутузов ободряет солдат, призывает их побеждать французов. Русские войска преследуют французов, покидающих сгоревшую Москву. Занявшие Париж русские солдаты и казаки сравнивают его с Москвой, прославляя родной город:

«Не хвались-ко, вор-француз,

Своим славным Парижом!

Как у нас ли во России

Есть получше Парижа:

Есть получше, пославнее,

– Распрекрасна жизнь Москва.»

Чрезвычайно популярным в песнях об Отечественной войне 1812 г. был Платов – атаман Донского казачьего войска, совершивший во время Бородинского сражения рейд в тыл противника. Возможно, этот исторический факт повлиял на создание песни «Платов в гостях у французов». Переодетый, он пробирается к французам, а когда догадывается, что его опознали,

На коня Платов садился, Как соколик ясный взвился, Под окошко подбегал, Таковы слова сказал: «. Не умела ты, ворона, Сокола в руках держать, Что ясного сокола Платова-казака».

Песни второй половины XIX в. посвящены Крымской войне, героической обороне Севастополя. Солдаты понимают подоплеку политических интриг европейских стран:

Распроклятый француз-англичанин, Возмутил ты чалму на нас.

Несмотря на осадное положение, голод, отсутствие соли и табака, сплошной огонь, «картечь», «ядра», «пули», «бомбы», солдаты готовы встретить врага в штыки и отдать свои жизни за Россию.

В песне «Русские охраняют балтийские берега» солдаты в ожидании нападения англичан приглашают их на пир-битву:

Ты попробуй русской булки, Русский любит угощать.

В конце XIX в. жанр исторических песен угасает. Исторические события XX в. находят свое отражение в авторских песнях и частушках.

Одновременно с историческими песнями возникают баллады – эпические песни с семейно-бытовой тематикой, в основе которых лежат трагические конфликты. В центре внимания баллад – индивидуальные судьбы людей, в силу исторических или социальных условий попавших в безвыходное положение. В исторических балладах человек или члены семьи попадают в трагическую ситуацию в особых исторических условиях (нашествие врага, война). О них мы уже говорили, размышляя об исторических песнях. В любовных и семейных балладах конфликт возникает между девушкой и молодцем или же между членами семьи на почве любовных или семейных отношений, в социальных балладах причина трагического конфликта – в социальном неравенстве.

Сюжеты баллад о любовных и добрачных отношениях построены на конфликтах, связанных с молодцем и девушкой, причем лишь одна баллада, «Василий и Софья», повествует о взаимной любви героев, погубленных матерью Василия. На могиле влюбленных вырастают деревья и переплетаются ветвями, символизируя победу любви над смертью. В большинстве же любовных баллад девушка гибнет от руки молодца, за которого она не хочет выйти замуж («Дмитрий и Домна», «Устинья», «Параня»), бывает обманута и гибнет или страдает («Казак и шинкарка», «Похищение девушки»). Иногда девушка кончает жизнь самоубийством, чтобы не стать женой нелюбимого (некоторые варианты баллады «Дмитрий и Домна»), будучи обманутой, топится («Обманутая девушка») или убивает ребенка («Монашенка топит ребенка»).

Самая большая и наиболее популярная группа семейных баллад – о трагических конфликтах между мужем и женой. Обычно жена гибнет от руки мужа («Князь Роман жену терял», «Муж жену губил», «Федор и Марфа», «Оклеветанная жена»). Жена губит мужа в балладах: «Жена мужа зарезала (повесила, сожгла)». Довольно большая группа баллад повествует о взаимоотношениях брата и сестры. В ряде баллад братья опекают сестру и сурово карают ее за нарушение нравственности («Король и девушка», «Алеша и сестра двух братьев»). Теме отравления брата сестрой посвящен ряд баллад, в которых сестра иногда убивает брата по ошибке или же для того, чтобы он не мешал ей встречаться с любовником. Тема инцеста (кровосмешения) встречается в балладах о брате и сестре («Охотник и его сестра», «Брат женился на сестре») и о матери и сыновьях («Дети вдовы»).

В социальных балладах, как правило, социальный конфликт переплетен с семейным. Важное место среди них занимают баллады о трагическом конфликте как результате социального неравенства («Молодец и королевна», «Князь Волконский и Ваня-ключник», «Любила княгиня камер-лакея»), а также о разбойниках («Муж-разбойник», «Братья-разбойники и сестра»).

В ряде баллад трагическое не имеет возвышенного характера, то есть связано не с высокими целями, патриотическими или нравственными подвигами, а с низкими, узко личными стремлениями, имеют бытовую основу. Муж убивает жену, узнав, что она в его отсутствие плохо вела хозяйство («Оклеветанная жена»), князь губит девушку, не отвечающую ему взаимностью, чтобы она «никому не досталась». Непримиримость противоречий вызывает острые столкновения и применение отрицательными персонажами решительных, жестоких средств. Трагическое проявляется обычно в преступлении (убийстве, отравлении, направленном против невинной жертвы). К балладе вполне может быть отнесено высказывание Аристотеля по поводу героев трагедии: «Пусть герой будет представлен таким, каким никто не пожелал бы быть». В отличие от античных трагедий, где поступки отрицательных персонажей часто объясняются волей Богов, судьбой, роком, героев баллады к злодеянию ведут такие черты характера, как мстительность, подозрительность, неумение обуздать свой буйный нрав. Трагизм в балладах зависит не только от характера персонажей, но и от обстоятельств, вызванных неустроенностью окружающего мира. Обманутая девушка вынуждена утопить родившегося ребенка, чтобы спастись от позора. Поведение людей в балладах расценивается с позиций верной, идеальной семьи – в этом проявляется моральный аспект трагического. Баллада, как и образцовая трагедия (по Аристотелю), представляет собой переход от счастья к несчастью безнравственного, отрицательного героя, и в этом также раскрывается ее моральный аспект.

Страдание и гибель положительного персонажа и раскаяние убийцы вызывает у слушателей своеобразную эмоциональную реакцию, сходную с аристотелевским катарсисом: сочувствие, сострадание, нравственное очищение, осознание бесчеловечности зла, размышления и оценку действующих лиц. В балладах не всегда прослеживается трагическая вина героя, а также не всегда объясняется, чем невинно гонимая жертва навлекла на себя ненависть злодея. Это связано со спецификой фольклора, стремящегося к предельной типизации явлений. И все же во многих балладах мы можем обнаружить трагическую вину героев. В балладе «Оклеветанная жена» разъяренный муж отрубает жене голову. Он поступает сознательно, но неумышленно, действует несправедливо, не будучи несправедливым вообще. К трагическому поступку его подтолкнуло состояние аффекта, возникшего в результате ошибочного знания. Мать Василия («Василий и Софья») желает избавиться от недостойной, с ее точки зрения, избранницы сына. Пытаясь ее погубить, она не подозревает, что сын разделит с возлюбленной отравленное питье. Здесь проявляется новый аспект трагического: «Несправедливый не должен быть счастлив», – считал Аристотель. Подобная мысль своеобразно реализуется во многих балладах: злодей, убивая ненавистное ему лицо, невольно губит и любимого человека.

Искусство трагического в балладах состоит в умении их творцов увидеть трагическое в жизни и передать его в поэтически обобщенной форме с большим эмоциональным напряжением. Своеобразное сочетание эпичности и драматизма усиливает эстетическое воздействие трагического, чему в немалой степени способствует и предельная сжатость драматических моментов. Балладе в известной мере свойственно бесстрастие, которое Пушкин считал необходимым для драматического писателя. О событиях повествуется суровым, объективным тоном, а в самых напряженных моментах повествование прерывается диалогом или монологом. Искусство трагического ярко раскрывается в изображении отношения к страшному как к обыкновенному (хладнокровно и уверенно отравительница готовит яд; обстоятельно описано истязание снохи свекровью в бане). Именно такое отношение потрясает слушателей.

Сила эмоционально-эстетического воздействия баллад заключается в искусстве трагического противопоставления жизни и смерти, дающего возможность глубже осознать радость бытия и пережить очищающее душу сострадание к гибнущему. Очень тонко отметил сущность возвышенного в трагическом немецкий философ Н. Гартман: «Не гибель добра как таковая является возвышенной, а само добро в своей гибели озарено возвышенным. И чем яснее отражается гибель в страданиях и в поражении борющегося, тем больше усиливается обаяние трагического».

Известный фольклорист и писатель Д. М. Балашов включил в свой сборник народных баллад не только песни с трагическим конфликтом, но и сюжетные песни сатирического или юмористического характера (как это делается на Западе, в частности, в Англии). Эти различные по складу и предназначению произведения объединяются под общим названием «скоморошины», заимствованным у самих исполнителей этих песен. Название это подразумевает, что подобные песни предположительно восходят к творчеству древнерусских скоморохов (конечно, они владели обширным фольклорным репертуаром – скоморошины составляли лишь часть его).

Если рассматривать современное состояние русского фольклора, то скоморошины принадлежат к его реликтовым жанрам. Не случайно большинство текстов значительной части сюжетов скоморошин находится в источниках XVIII–XIX вв. (сборник Кирши Данилова, рукописные песенники XVIII и XIX вв., сборники Киреевского, Рыбникова, Шейна и т. д.). К настоящему времени из круга текстов, относящихся к скоморошинам, встречаются чаще всего небылицы, функционирующие как плясовые песни или перешедшие в детский фольклор и используемые как прибаутки. В сборнике Кирши Данилова, однако, скоморошины занимают заметное место и по своему тематическому и стилистическому своеобразию легко отличимы от прочих текстов (более того, в этом фольклорном собрании зачастую и в «серьезных» текстах заметно влияние стиля скоморошин, вследствие чего ученые неоднократно писали о его скоморошьем характере, а, возможно, и происхождении).

Прежде всего среди скоморошин выделяются эпические («скоморошьи старины», «старины-фабльо», «шутовые старины» – А. Д. Григорьев; «былины скоморошьего склада» – А. М. Лобода; «былины-скоморошины» – В. Я. Пропп и Б. Н. Путилов – правда, их же – по крайней мере некоторые из них – они называют «скоморошьими балладами»). Именно эти скоморошины лучше всего были описаны и исследованы фольклористами, однако эпические скоморошины – одни из самых редких текстов в русском фольклоре: так, например, «Гость Терентьище» – самая «классическая» эпическая скоморошина – известен всего в шести записях; «Старец Игренище» – в трех, из которых к тому же одна неполная, а одна – незначительный фрагмент текста, функционирующий как игровая песня; «Сергей хорош» представлен единственным вариантом и т. д. Эпические скоморошины по стилю соотносятся с былинами; однако они не пародируют стиля былин, а просто применяют его при повествовании о событиях иного уровня, чем былины. Особенностью этих песен является их сюжетная близость к бытовым сказкам; с известной долей условности их можно даже назвать распетыми на манер эпических песен сказками (вследствие чего именно к этому типу скоморошин более всего подходит термин А. Д. Григорьева «старины-фабльо»).

Ко второму типу скоморошин принадлежат тексты, обнаруживающие близость – и по сюжету, и по функции – с частыми лирическими (плясовыми или игровыми) песнями.

Необходимо заметить, однако, что и скоморошины эпического типа также исполнялись обычно не на былинный напев, т. е. уже изначально отличались от былин (например, эпические скоморошины в сборнике Кирши Данилова пелись на мотив, близкий «Камаринской»), однако поэтический стиль их близок былинам, а композиция сюжета – сказкам. Скоморошины же второго типа (условно назовем их «плясовыми») отличаются от эпических скоморошин как стилем, так и тем, что «сквозной», завершенный сюжет в них может отсутствовать. В них зачастую наличествует цепь отдельных сюжетных ситуаций, объединенных общим насмешливым (а иногда и глумливым) отношением к изображаемой действительности; помимо этого общего отдельным фрагментам текста эмоционального тона (ср. «Былинку» из д. Римская на Пудоге, «Мизгирь» в контаминированном[8] варианте из сборника П. Н. Рыбникова, непристойные «Свиньи хрю, поросята хрю» и «Стать почитать, стать сказывать» у Кирши Данилова), необходимо отметить особый художественный мир этих скоморошин – мир абсурдов, перевертышей, забавных и едва ли возможных в действительности ситуаций. Иногда в «орбиту» такой плясовой скоморошины вовлекаются фрагменты текстов иного жанрового происхождения – возникают большие контаминированные тексты. Тексты исконно иных жанров, начиная функционировать в составе скоморошин, утрачивают свойственную лирике многослойность содержания (символизм, иносказательность и т. д.) и «работают» на создание особой, специфической для скоморошин, художественной реальности. В состав подобных текстов могут включаться также песни о деревнях и их жителях (иногда функционирующие и отдельно, не как плясовые песни и скоморошины) и, хотя и редко, о реальных происшествиях, случившихся в какой-либо местности и запомнившихся жителям. Особой разновидностью второго типа являются скоморошины-небылицы, художественный мир которых нарочито противопоставлен реальности. По композиции они представляют собой нанизывание небольших однотипных эпизодов с нереальным содержанием (например, классическая «Небылица, небывальщина» М. Д. Кривополеновой). Для скоморошин второго типа характерно наличие связанных с ними сюжетно и на уровне художественного мира и системы персонажей соответствий среди лирических песен: таковы пары «Травник» – «Лунек» (игровая песня), «Повесть о Ерше Ершове сыне Щетиннике» – «Ерш Ершович» (игровая песня), «Старина о большом быке» – «Бычок» (плясовая песня с обрядовыми корнями).

Наконец, третьим, причем наиболее пестрым, типом скоморошин, содержащим несколько подтипов, являются скоморошины-пародии. Надо отметить, впрочем, что пародийные элементы встречаются практически во всякой скоморошине (имеется в виду пародия стиля и вообще художественной формы произведения – а по содержанию всякую скоморошину можно счесть пародией на действительность) – но для большинства скоморошин пародия на какой-либо «серьезный» жанр не является целью – она средство создания комического эффекта, причем для этого хватает пародии отдельных элементов стиля и поэтических средств. В части же текстов пародия выступает как основной художественный прием и цель создания текста. В композиционном отношении такие скоморошины воспроизводят жанровый канон пародируемого произведения (духовного стиха – «Жил-был моторный», «Старец во пустынюшке спасался»; Богослужебного песнопения – пародии на Пасхальный канон, акафист матери кукурузе и т. д.; христославления; заговоры; некоторые из них пародируют былинный стиль: ср. в «Агафонушке» – «Высока ли высота потолочная, глубока глубота подпольная.»; в «Старине о льдине» – «Как во славном во городе во туесе, да за крепкой стеной было – за жерновом.»; «Как во славном во Нижове» и пр.; имеются пародии на свадебный и похоронный обряды и обрядовый фольклор – «Свадьба совы», пародии на причитания, приговоры, свадебные указы и росписи приданого; пародируются, наконец, и письменные формы народной культуры – известны пародийные травники и лечебники, челобитные – более всего таких пародий в составе древнерусской литературы, однако есть и записи их в устном бытовании, хотя обычно воспроизведение это ограничивается фрагментом и не создается текста, равного по масштабу исходному объекту пародии).

Действие нескольких скоморошин происходит в мире птиц. Птицы занимают важное место в мифологии и символике народов мира; в русском фольклоре птичьи образы-символы свойственны свадебной обрядовой поэзии и лирическим песням. В науке отмечено, что среди образов-символов птиц различаются «хорошие» («божьи» – голубь, орел, лебедь и т. д.) и «плохие» (ворон, сова, филин, воробей и т. п.), несущие угрозу, пророчащие беду; в образе этих «плохих» птиц могут получать воплощение различные пороки людей.

В скоморошине «Свадьба совы» перенесение свадебного обряда в мир птиц и «антиповедение» действующих лиц по сравнению с традиционным обрядом и создают комизм сюжета. При формальном следовании основным этапам свадьбы им дается комическое наполнение: главные персонажи ведут себя ровно наоборот по сравнению с тем, что положено делать в соответствующие моменты свадьбы. В скоморошине пародирование имеет целью не осмеяние свадьбы, а создание комического эффекта за счет несоответствия обрядовой форме содержания – поведения, поступков действующих лиц, в которых нарочито нарушаются все устои обряда. Но принцип зеркального отражения обряда, выворачивания его наизнанку проведен гораздо более широко – скоморошина создает также образ целого мира, противоположного идеализированному миру подлинной свадьбы, – антимира.

Некоторые скоморошины тесно связаны с древнерусской литературой. «Старина о птицах» является едва ли не наиболее заметным произведением из скоморошин этой разновидности. Она сохранилась до настоящего времени, дойдя в нескольких десятках вариантов, обнаруженных, как в устном бытовании, так и в рукописных песенниках начиная с XVIII века.

В наиболее сохранных вариантах композиция «Старины о птицах» состоит из трех частей: двух довольно компактных, плавно переходящих одна в другую, и третьей, содержащей собственно описание «птичьего царства», которая может простираться до весьма дальних пределов. Первая и наиболее компактная часть «Старины о птицах» – краткое изложение годового хода времени, картина череды перемен природы, окружающей крестьянина. О тяготах жизни здесь нет и речи; кратко обрисованный мир устроен во благо человека. За этой картиной мироздания «Старина о птицах» переходит к устройству человеческого общества; вторая часть трехчастной композиции этого произведения изображает человечество упорядоченным от самого верха общества до низов его. Далее пойдет изображение собственно «птичьего царства»; показательно, что к его началу тон произведения становится шутливым: не выходя из пределов изображения «нормативного», идеального общества, в котором каждый занимает положенное ему место (цари на царстве, попы на погосте и пр.; очень характерны добрые молодцы, разъезжающие по чистым полям, словно ясные соколы), старина в один ряд с царями, королями и боярами ставит молодиц, обнимающихся на перинах с молодцами, малых ребят, спящих «по зенькам», и старых баб, о которых всему миру объявляется, что место им на печи, возле кринки с тестом.

Птичье царство, где «все при деле», оказывается безрадостным местом, где правит «глупая власть нерассудна», которая «горазно обижает» сирых и убогих, а большинство трудов, подъемлемых гражданами этого сообщества, пропадают даром и не приносят плода. Сапожник без сапог, перевозчик, который «мост мостить не знает», настоятель – разоритель монастыря; вдова, принужденная или жить в нищете и всеобщей обиде, когда «животы у ней даром пропадают», или вести распутную жизнь, как кошка, которая днем «на печки», а ночью «на добычки»; лживая молодица и бранливая злодейка свекровь, которая «сорому-остуды не боится», – вот ряд персонажей повествования «Старины о птицах», перебиваемого возгласами «Ох, тошнехонько, ох тяжеленько!» Под стать этому и концовка произведения, изображающего его исполнителей нищими и голодными бродягами, живущими подаянием. «Птицы русские», напротив, обрисованы так, что в них легко узнать образ благополучных и недалеких людей, считающих мир и общество благоустроенными; именно против таких возможных слушателей и обращено в первую очередь это произведение, которое наряду с «Повестью о Горе-Злосчастии» являет пример древнерусских соответствий литературе европейского барокко XVII в., создававшей мрачный образ неустроенного и наполненного бедами мира.

Ученые неоднократно высказывали мысль о том, что общность скоморошин «есть прежде всего общность стиля».[9] Стиль, однако, не следует понимать лишь как совокупность языковых приемов и устойчивых формульных выражений, присущих произведениям фольклора в целом или каким-либо из его жанров, – это специфическая характерность всей формальной стороны произведения, т. е. не только его языка, но и художественного мира и системы персонажей, – иными словами, это своеобразие взгляда на мир и отображения его в произведении того или иного жанра фольклора. Стиль, который может быть условно назван «скоморошьим», проявлялся прежде всего, конечно, в собственно скоморошинах, но при всем том, будучи не только свойством фольклорного текста, но и принадлежностью мировоззрения и склада характера человека – исполнителя и творца фольклора, – накладывал отпечаток на все его творчество, не исключая и «серьезных» жанров. Таким образом, репертуар древнерусского ли профессионального скомороха или в более позднее время просто деревенского весельчака характеризовался особым «оттенком» стиля и в «серьезной» своей части. Подобные выводы сделали ученые, исследовавшие сборник Кирши Данилова и пришедшие к заключению о его скоморошьем происхождении или, по крайней мере, характере; то же можно сказать и о репертуаре знаменитой пинежской сказительницы М. Д. Кривополеновой.

Основной особенностью стиля скоморошин является их нарочитая пародийность. Пародия при этом, как и в древнерусской литературе, направлена не на осмеяние исходного текста или жанра, а служит самостоятельным средством создания комического эффекта (поэтому некоторые ученые употребляют термин «травестирование» вместо «пародирование»).

Специфической чертой, объединяющей пародийный стиль скоморошин и древнерусской литературы, является также и балагурство – основанное на созвучии слов построение фразы, своего рода пустословие, искажающее и обессмысливающее высказывание. Сравним: «восемь дворов крестьянских промеж Лебедяни, на старой Рязани, не доезжая Казани, где пьяных вязали» («Роспись о приданом»), «А нам, Богомольцам твоим, и так несладко: редька да хрен да чашник старец Ефрем» («Калязинская челобитная») – «Совсем сова бравая, зарецкая барыня, Савельевна-Саввишна, вчерашняя, давешна», «А слава те, Богу, на леваю ногу!» («Свадьба совы») и пр.

К особенностям стиля как специфики формальной стороны произведения мы относим и ярко своеобразный художественный мир скоморошин; как предметно-вещный мир, так и их система персонажей, и хронотоп весьма отличны от встречаемых в других жанрах. Художественный мир скоморошин является антимиром по отношению к идеализированному миру русского фольклора, его герой наг, бос, глуп, безобразен, причем это безобразие скоморошиной восхваляется как достоинство. Нормы поведения в этом мире противоположны общепринятым. Качества, привычки и занятия персонажей совершенно бесполезны и нецелесообразны с точки зрения здравого смысла: они «гузном с полатей сажу метут», «говорят быстро, плюют далече» и т. д. Если скоморошина излагается от первого лица, то в ней присутствует подобного же рода образ автора, соответствующий всему ее перевернутому, искаженному миру. Этот мир подчеркнуто противопоставлен идеализированному художественному миру русского фольклора.

Русский песенный эпос, создававшийся в течение веков многими поколениями сказителей, вобрал в себя историческую память и мудрость русского народа, сохранил для нас наставления, чаяния и творческий дух далеких предков. Многочисленные переиздания, переводы на языки разных народов мира свидетельствуют о высоких художественных достоинствах нашего песенного эпоса, неослабевающем интересе к этому жанру, прочно занявшему свое место в сокровищнице духовного наследия человечества.

Былины

Волх Всеславьевич

По саду, саду по зеленому

Ходила-гуляла молода княжна

Марфа Всеславьевна,

Она с камени скочила на лютого на змея -

Обвивается лютый змей

Около чебота зелен сафьян,

Около чулочика шелкова,

Хоботом бьет по белу стегну.

А в та поры княгиня понос понесла,

А понос понесла и дитя родила.

А и на небе просветя светел месяц,

А в Киеве родился могуч богатырь,

Как бы молоды Волх Всеславьевич:

Подрожала сыра земля,

Стряслося славно царство Индейское,

А и синее море сколебалося

Для-ради рожденья богатырского

Молода Волха Всеславьевича;

Рыба пошла в морскую глубину,

Птица полетела высоко в небеса,

Туры да олени за горы пошли,

Зайцы, лисицы по чащицам,

А волки, медведи по ельникам,

Соболи, куницы по островам.

А и будет Волх в полтора часа,

Волх говорит, как гром гремит:

«А и гой еси, сударыня матушка,

Молода Марфа Всеславьевна!

А не пеленай во пелену червчатую,

А не в поясай в поесья шелковые,

Пеленай меня, матушка,

В крепки латы булатные,

А на буйну голову клади злат шелом,

По праву руку палицу,

А и тяжку палицу свинцовую,

А весом та палица в триста пуд».

А и будет Волх семи годов,

Отдавала его матушка грамоте учиться,

А грамота Волху в наук пошла;

Посадила его уж пером писать,

Письмо ему в наук пошло.

А и будет Волх десяти годов,

В та поры поучился Волх ко премудростям:

А и первой мудрости учился

Обвертываться ясным соколом;

Ко другой-та мудрости учился он, Волх,

Обвертываться серым волком;

Ко третьей-та мудрости-то учился Волх,

Обвертываться гнедым туром – золотые рога.

А и будет Волх во двенадцать лет,

Стал себе Волх он дружину прибирать:

Дружину прибирал в три года,

Он набрал дружину себе семь тысячей;

Сам он, Волх, в пятнадцать лет,

И вся его дружина по пятнадцати лет.

Прошла та слава великая

Ко стольному городу Киеву:

Индейский царь наряжается,

А хвалится-похваляется,

Хочет Киев-град за щитом весь взять,

А Божьи церкви на дым спустить

И почестны монастыри розорить.

А в та поры Волх, он догадлив был:

Со всею дружиною хораброю

Ко славному царству Индейскому

Тут же с ними во поход пошел.

Дружина спит, так Волх не спит:

Он обвернется серым волком,

Бегал, скакал по темным по лесам и по раменью,

А бьет он звери сохатые,

А и волку, медведю спуску нет,

А и соболи, барсы – любимый кус,

Он зайцам, лисицам не брезговал;

Волх поил-кормил дружину хоробрую,

Обувал-одевал добрых молодцев,

– Носили они шубы соболиные,

Переменныя шубы-то барсовые:

Дружина спит, так Волх не спит:

Он обвернется ясным соколом,

Полетел он далече на сине море,

А бьет он гусей, белых лебедей.

А и серым, малым уткам спуску нет;

А поил, кормил дружинушку хоробрую,

А всё у него были ества переменные,

– Переменные ества сахарные.

А стал он, Волх, вражбу чинить:

«А и гой еси вы, удалы добры молодцы!

Не много, не мало вас – семь тысячей.

А и есть ли у вас, братцы, таков человек,

Кто бы обвернулся гнедым туром,

А сбегал бы ко царству Индейскому,

Проведал бы про царство Индейское,

Про царя Салтыка Ставрульевича,

Про его буйну голову Батыевичу?»

Как бы лист со травою пристилается,

А вся его дружина приклоняется,

Отвечают ему удалы добры молодцы:

«Нет у нас такого молодца,

Опричь тебя, Волха Всеславьевича».

А тут таковой Всеславьевич,

Он обвернулся гнедым туром – золотые рога,

Побежал он ко царству Индейскому,

Он первый скок за целу версту скочил,

А другой скок не могли найти.

Он обвернется ясным соколом,

Полетел он ко царству Индейскому,

И будет он во царстве Индейском,

И сел он в палаты белокаменны,

На те на палаты царские,

Ко тому царю Индейскому

И на то окошечко косящатое.

А и буйны ветры по насту тянут,

Царь со царицею в разговоры говорит;

Говорила царица Азвяковна,

Молода Елена Александровна:

«А и гой еси ты, славный Индейский царь!

Изволишь ты наряжаться на Русь воевать,

Про то не знаешь, не ведаешь:

А на небе просветя светел месяц,

А в Киеве родился могуч богатырь,

Тебе, царю, сопротивничек».

А в та поры, Волх, он догадлив был!

Сидючи на окошке косящатом,

Он те-то-де речи повыслушал;

Он обвернулся горносталем,

Бегал по подвалам, по погребам,

По тем высоким теремам.

У тугих луков тетивки накусывал,

У каленых стрел железцы повынимал,

У того ружья ведь у огненного

Кременья и шомполы повыдергал,

А всё он в землю закапывал.

Обвернется Волх ясным соколом,

Взвился он высоко по поднебесью,

Полетел он далече во чисто поле,

Полетел ко своей ко дружине хоробрыя.

Дружина спит, так Волх не спит,

Разбудил он удалых добрых молодцев:

«Гой еси вы, дружина хоробрая!

Не время спать, пора вставать:

Пойдем мы ко царству Индейскому».

И пришли они ко стене белокаменной;

Крепка стена белокаменна.

Ворота у города железные,

Крюки, засовы всё медные,

Стоят караулы денны-нощны,

Стоит подворотня – дорог рыбий зуб,

Мудрены вырезы вырезано,

А и только в вырезу мурашу пройти.

И все молодцы закручинилися,

Закручинилися и запечалилися,

Говорят таково слово:

«Потерять будет головки напрасные!

А и как нам будет стену пройти?»

Молоды Волх, он догадлив был:

Сам обвернулся мурашиком

И всех добрых молодцов мурашками,

Прошли они стену белокаменну,

И стали молодцы уж на другой стороне,

В славном царстве Индейскием;

Всех обвернул добрыми молодцами,

Со своею стали сбруею со ратною.

А всем молодцам он приказ отдает:

«Гой еси вы, дружина хоробрая!

Ходите по царству Индейскому,

Рубите старого, малого,

Не оставьте в царстве на семена;

Оставьте только вы по выбору,

Ни много ни мало – семь тысячей

Душечки красны девицы».

А и ходит его дружина по царству Индейскому,

А и рубит старого, малого,

А и только оставляют по выбору

Душечки красны девицы.

А сам он, Волх, во палаты пошел,

Во те палаты царские,

Ко тому царю ко Индейскому.

Двери были у палат железные,

Крюки, пробои по булату злачены.

Говорит тут Волх Всеславьевич:

«Хотя нога изломить, а двери выставить!»

Пнет ногой во двери железные —

Изломал все пробои булатные.

Он берет царя за белы руки,

А славного царя Индейского Салтыка Ставрульевича,

Говорит тут Волх таково слово:

«А и вас-то царей, не бьют, не казнят».

Ухватя его, ударил о кирпищатый пол,

Расшиб его в крохи г…

И тут Волх сам царем насел,

Взявши царицу Азвяковну,

А молоду Елену Александровну,

А и та его дружина хоробрая

И на тех девицах переженилися;

А и молодой Волх тут царем насел,

А то стали люди посадские;

Он злата-серебра выкатил,

А и коней, коров табуном делил,

А на всякого брата по сту тысячей.

Вольга и Микула

Когда воссияло солнце красное

На тое ли на небушко на ясное,

Тогда зарождался молодой Вольга,

Молодой Вольга Святославович.

Как стал тут Вольга растеть-матереть;

Похотелося Вольги много мудрости:

Щукой-рыбою ходить ему в глубоких морях,

Птицей-соколом летать под оболока,

Серым волком рыскать да по чистыим полям.

Уходили все рыбы во синие моря,

Улетали все птицы за оболока,

Ускакали все звери во темные леса.

Как стал тут Вольга растеть-матереть,

Собирал себе дружинушку хоробрую,

Тридцать молодцов да без единого,

А сам-то был Вольга во тридцатыих.

Собирал себе жеребчиков темно-кариих,

Темно-кариих жеребчиков, нелегченыих.

Вот посели на добрых коней, поехали,

Поехали к городам да за получкою.

Повыехали в раздольице чисто поле,

Услыхали во чистом поле оратая:

Как орет в поле оратай, посвистывает,

Сошка у оратая поскрипливает,

Омешки но камешкам почиркивают.

Ехали-то день ведь с утра до вечера,

Не могли до оратая доехати.

Они ехали да ведь и другой день,

Другой день ведь с утра до вечера,

Не могли до оратая доехати

Как орет в поле оратай, посвистывает,

Сошка у оратая поскрипливает,

А омешки по камешкам почиркивают.

Тут ехали они третий день,

А третий день ещё до пабедья,

А наехали в чистом поле оратая:

Как орет в поле оратай, посвистывает,

А бороздочки он да пометывает,

А пенье, коренья вывертывает,

А большие-то каменья в борозду валит,

У оратая кобыла соловая,

Гужики у нее да шелковые,

Сошка у оратая кленовая,

Омешики на сошке булатные,

Присошечек у сошки серебряный,

А рогачик-то у сошки красна золота.

А у оратая кудри качаются,

Что не скачен ли жемчуг рассыпаются;

У оратая глаза да ясна сокола,

А брови у него да черна соболя;

У оратая сапожки зелен сафьян:

Вот шилом пяты, носы востры,

Вот под пяту воробей пролетит,

Около носа хоть яйцо прокати,

У оратая шляпа пуховая,

А кафтанчик у него черна бархата.

Говорит-то Вольга таковы слова:

«Божья помочь тебе, оратай-оратаюшко,

Орать, да пахать, да крестьяновати,

А бороздки тебе да пометывати,

А пенья, коренья вывертывати,

А большие-то каменья в борозду валить!»

Говорит оратай таковы слова:

«Поди-ка ты, Вольга Святославович,

Мне-ка надобно Божья помочь крестьяновати!

А куда ты, Вольга, едешь, куда путь держишь?»

Тут проговорил Вольга Святославович:

«Как пожаловал меня да родный дядюшка,

Родной дядюшка да крестный батюшка,

Ласковый Владимир стольнекиевский,

Тремя ли городами со крестьянами

Первыим городом Курцовцем,

Другим городом Ореховцем,

Третьим городом Крестьяновцем;

Теперь еду к городам да за получкою».

Тут проговорил оратай-оратаюшко:

«Ай же ты, Вольга Святославович!

Там живут-то мужички да всё разбойнички,

Они подрубят-то сляги калиновы,

Да потопят тя в реку да во Смородину.

Я недавно там был в городе, третьего дни,

Закупил я соли цело три меха,

Каждый мех-то был ведь по сту пуд,

А сам я сидел-то сорок пуд,

А тут стали мужички с меня грошов просить;

Я им стал-то ведь грошов делить,

А грошов-то стало мало ставиться,

Мужичков-то ведь да больше ставится.

Потом стал-то я их ведь отталкивать,

Стал отталкивать да кулаком грозить,

Положил тут их я ведь до тысячи;

Который стоя стоит, тот сидя сидит,

Который сидя сидит, тот и лежа лежит».

Тут проговорил ведь Вольга Святославович:

«Ай же ты, оратай-оратаюшко!

Ты поедем-ка со мною во товарищах».

А тут ли оратай-оратаюшко

Гужики шелковые повыстегнул,

Кобылу из сошки повывернул

Они сели на добрых коней, поехали.

Как хвост-то у ней расстилается,

А грива-то у нее да завивается,

У оратая кобыла ступыб пошла,

А Вольгин конь да ведь поскакивает.

У оратая кобыла грудью пошла,

А Вольгин конь да оставается.

Говорит оратай таковы слова:

«Я оставил сошку во бороздочке

Не для-ради прохожего-проезжего:

Маломожный-то наедет – взять нечего,

А богатый – тот наедет, не позарится,

– А для-ради мужичка да деревенщины.

Как бы сошку из земельки повыдернути,

Из омешиков бы земельку повытряхнути,

Да бросить сошку за ракитов куст?»

Тут ведь Вольга Святославович

Посылает он дружинушку хоробрую,

Пять молодцев да ведь могучиих,

Как бы сошку из земли да повыдернули,

Из омешиков земельку повытряхнули,

Бросили бы сошку за ракитов куст.

Приезжает дружинушка хоробрая,

Пять молодцев да ведь могучиих,

Ко той ли ко сошке кленовенькой;

Они сошку за обжи вокруг вертят,

А не могут сошки из земли поднять,

Из омешиков земельки повытряхнуть,

Бросить сошки за ракитов куст.

Тут молодой Вольга Святославович

Посылает он дружинушку хоробрую,

Целыим он да ведь десяточком.

Они сошку за обжи вокруг вертят,

А не могут сошки из земли выдернуть,

Из омешиков земельки повытряхнуть,

Бросить сошки за ракитов куст.

И тут ведь Вольга Святославович

Посылает всю свою дружинушку хоробрую,

Чтобы сошку из земли повыдернули,

Из омешиков земельку повытряхнули,

Бросили бы сошку за ракитов куст.

Они сошку за обжи вокруг вертят,

А не могут сошки из земли выдернуть,

Из омешиков земельки повытряхнуть,

Бросить сошки за ракитов куст.

Тут оратай-оратаюшко

На своей ли кобыле соловенькой

Приехал ко сошке кленовенькой;

Он брал-то ведь сошку одной рукой,

Сошку из земли он повыдернул,

Из омешиков земельку повытряхнул,

Бросил сошку за ракитов куст.

А тут сели на добрых коней, поехали.

Как хвост-то у ней расстилается,

А грива-то у ней да завивается.

У оратая кобыла ступью пошла,

А Вольгин конь да ведь поскакивает.

У оратая кобыла грудью пошла,

А Вольгин конь да оставается.

Тут Вольга стал да он покрикивать,

Колпаком он стал да ведь помахивать:

«Ты постой-ка ведь, оратай-оратаюшко!

Как бы этая кобыла коньком бы была,

За эту кобылу пятьсот бы дали».

Тут проговорил оратай-оратаюшко:

«Ай же глупый ты, Вольга Святославович!

Я купил эту кобылу жеребеночком,

Жеребеночком да из-под матушки,

Заплатил за кобылу пятьсот рублей;

Как бы этая кобыла коньком бы была,

За эту кобылу цены не было бы».

Тут проговорит Вольга Святославович:

«Ай же ты, оратай-оратаюшко!

Как-то тебя да именем зовут,

Нарекают тебя да по отечеству?»

Тут проговорил оратай-оратаюшко:

«Ай же ты, Вольга Святославович!

Я как ржи-то напашу да во скирды сложу,

Я во скирды сложу да домой выволочу,

Домой выволочу да дома вымолочу,

А я пива наварю да мужичков напою,

А тут станут мужички меня похваливати:

«Молодой Микула Селянинович!»

Тут приехали ко городу ко Курцевцу,

Стали по городу похаживати,

Стали города рассматривати,

А ребята-то стали поговаривати:

«Как этот третьего дни был да мужичков он бил!»

А мужички-то стали собиратися,

Собиратися они да думу думати:

Как бы прийти да извинитися,

А им низко бы да поклонитися.

Тут проговорил Вольга Святославович:

«Ай же ты, Микула Селянинович!

Я жалую от себя тремя городами со крестьянами.

Оставайся здесь да ведь наместником,

Получай-ка ты дань да ведь грошовую».

Святогор и тяга земная

Едет богатырь выше леса стоячего,

Головой упирается под облако ходячее.

Поехал Святогор путем-дорогою широкою.

И по пути встретился ему прохожий.

Припустил богатырь своего добра коня к тому

прохожему,

Никак не может догнать его.

Поедет во всю рысь – прохожий идет впереди,

Ступою едет – прохожий идет впереди.

Проговорит богатырь таковы слова:

«Ай же ты, прохожий человек, приостановись

немножечко,

Не могу тебя догнать на добром коне!»

Приостановился прохожий,

Снимал с плеч сумочку

И клал сумочку на сыру землю.

Говорит Святогор-богатырь:

«Что у тебя в сумочке?»

– «А вот подыми с земли, так увидишь».

Сошел Святогор с добра коня,

Захватил сумочку рукою – не мог и пошевелить;

Стал вздымать обеими руками

– Только дух под сумочку мог пропустить,

А сам по колена в землю угряз.

Говорит богатырь таковы слова:

«Что это у тебя в сумочку накладено?

Силы мне не занимать стать,

А я и здынуть сумочку не могу!»

– «В сумочке у меня тяга земная».

– «Да кто ж ты есть и как тебя именем зовут,

Величают как по изотчине?»

– «Я есть Микулушка Селянинович!»

Исцеление Ильи Муромца

В славном городе во Муромле, Во селе было Карачарове,

Сиднем сидел Илья Муромец, крестьянский сын,

Сиднем сидел цело тридцать лет.

Уходил государь его батюшка

Со родителем со матушкою

На работушку на крестьянскую.

Как приходили две калики перехожие

Под тое окошечко косявчето.

Говорят калики таковы слова:

«Ай же ты Илья Муромец, крестьянский сын!

Отворяй каликам ворота широкие,

Пусти-ка калик к себе в дом».

Ответ держит Илья Муромец:

«Ай же вы, калики перехожие!

Не могу отворить ворот широкиих,

Сиднем сижу цело тридцать лет,

Не владаю ни рукамы, ни ногамы».

Опять говорят калики перехожие:

«Выставай-ка, Илья, на резвы ноги,

Отворяй-ка ворота широкие,

Пускай-то калик к себе в дом».

Выставал Илья на резвы ноги,

Отворял ворота широкие

И пускал калик к себе в дом.

Приходили калики перехожие,

Они крест кладут по-писаному,

Поклон ведут по-ученому,

Наливают чарочку питьица медвяного,

Подносят-то Илье Муромцу.

Как выпил-то чару питьица медвяного,

Богатырско его сердце разгорелося,

Его белое тело распотелося.

Воспроговорят калики таковы слова:

«Что чувствуешь в себе, Илья?»

Бил челом Илья, калик поздравствовал;

«Слышу в себе силушку великую».

Говорят калики перехожие:

«Будь ты, Илья, великий богатырь,

И смерть тебе на бою не писана;

Бейся-ратися со всяким богатырем

И со всею паленицею удалою,

А только не выходи драться

С Святогором-богатырем -

Его и земля на себе через силу носит;

Не ходи драться с Самсоном богатырем -

У него на голове семь власов ангельских;

Не бейся и с родом Микуловым -

Его любит матушка сыра земля;

Не ходи още на Вольгу Сеславьича -

Он не силою возьмет,

Так хитростью-мудростью.

Доставай, Илья, коня собе богатырского,

Выходи в раздольице чисто поле,

Покупай первого жеребчика,

Станови его в срубу на три месяца,

Корми его пшеном белояровым.

А пройдет поры-времени три месяца,

Ты по три ночи жеребчика в саду поваживай

И в три росы жеребчика выкатывай,

Подводи его к тыну ко высокому.

Как станет жеребчик через тын перескакивать

И в ту сторону и в другую сторону,

Поезжай на нем, куда хочешь,

Будет носить тебя».

Тут калики потерялися.

Пошел Илья ко родителю ко батюшку

На тую на работу на крестьянскую,

– Очистить надо пал от дубья-колодья.

Он дубье-колодье все повырубил,

В глубоку реку повыгрузил,

А сам и сшел домой.

Выстали отец с матерью от крепкого сна -

испужалися:

«Что это за чудо подеялось?

Кто бы нам это сработал работушку?»

Работа-то была поделана,

И пошли они домой.

Как пришли домой, видят:

Илья Муромец ходит по избы.

Стали его спрашивать,

Как он выздоровел.

Илья и рассказал им,

Как приходили калики перехожие,

Поили его питьицем медвяныим -

И с того он стал владать рукамы и ногамы

И силушку получил великую.

Пошел Илья в раздольице чисто поле,

Видит: мужик ведет жеребчика немудрого,

Бурого жеребчика косматенького.

Покупал Илья того жеребчика,

Что запросил мужик, то и дал;

Становил жеребчика в сруб на три месяца,

Кормил его пшеном белояровым,

Поил свежей ключевой водой.

И прошло поры-времени три месяца.

Стал Илья жеребчика по три ночи в саду поваживать,

В три росы его выкатывал;

Подводил ко тыну ко высокому,

И стал бурушко через тын перескакивать

И в ту сторону и в другую сторону.

Тут Илья Муромец Седлал добра коня, зауздывал,

Брал у батюшки, у матушки Прощеньице-благословеньице

И поехал в раздольице чисто поле.

Илья Муромец и Святогор

Как не далече-далече во чистом во поли,

Тута куревка да поднималася,

А там пыль столбом да поднималася, -

Оказался во поли добрый молодец,

Русский могучий Святогор-богатырь.

У Святогора конь да будто лютый зверь,

А богатырь сидел да во косу сажень,

Он едет в поле, спотешается,

Он бросает палицу булатную

Выше лесушку стоячего,

Ниже облаку да ходячего,

Улетает эта палица

Высоко да по поднебесью;

Когда палица да вниз спускается,

Он подхватывает да одной рукой.

Наезжает Святогор-богатырь

Во чистом поли он на сумочку да скоморошную.

Он с добра коня да не спускается,

Хотел поднять погонялкой эту сумочку, -

Эта сумочка да не ворохнется;

Опустился Святогор да со добра коня,

Он берет сумочку да одной рукой, -

Эта сумочка да не сшевелится;

Как берет он обема рукам,

Принатужился он силой богатырской,

По колен ушел да в мать сыру землю, -

Эта сумочка да не сшевелится,

Не сшевелится да не поднимется.

Говорит Святогор да он про себя:

«А много я по свету езживал,

А такого чуда я не видывал,

Что маленькая сумочка да не сшевелится,

Не сшевелится да не сдымается,

Богатырской силы не сдавается».

Говорит Святогор да таковы слова:

«Верно, тут мне, Святогору, да и смерть пришла».

И взмолился он да своему коню:

«Уж ты, верный богатырский конь,

Выручай теперь хозяина».

Как схватился он да за уздечику серебряну,

Он за ту подпругу золоченую,

За то стремечко да за серебряно,

Богатырский конь да принатужился,

А повыдернул он Святогора из сырой земли.

Тут садился Святогор да на добра коня,

И поехал по чисту полю

Он ко тем горам да Араратскиим.

Утомился Святогор, да он умаялся

С этой сумочкой да скоморошноей,

И уснул он на добром коне,

Заснул он крепким богатырским сном.

Из-под далеча-далеча из чиста поля

Выезжал старой казак да Илья Муромец,

Илья Муромец да сын Иванович,

Увидал Святогора он богатыря:

«Что за чудо вижу во чистом поли,

Что богатырь едет на добром кони,

Под богатырем-то конь да будто лютый зверь,

А богатырь спит крепко-накрепко».

Как скричал Илья да зычным голосом:

«Ох ты гой еси, удалой добрый молодец!

Ты что, молодец, да издеваешься,

А ты спишь ли, богатырь, аль притворяешься,

Не ко мне ли, старому, да подбираешься?

А на это я могу ответ держать».

От богатыря да тут ответу нет.

А вскричал Илья да пуще прежнего,

Пуще прежнего да зычным голосом,

От богатыря да тут ответа нет.

Разгорелось сердце богатырское

А у старого казака Ильи Муромца,

Как берет он палицу булатную,

Ударяет он богатыря да по белым грудям,

А богатырь спит, не просыпается.

Рассердился тут да Илья Муромец,

Разъезжается он во чисто поле,

А с разъезду ударяет он богатыря

Пуще прежнего он палицей булатною,

Богатырь спит, не просыпается.

Рассердился тут старый казак да Илья Муромец,

А берет он шалапугу подорожную,

А не малу шалапугу – да во сорок пуд,

Разъезжается он со чиста поля,

И ударил он богатыря по белым грудям,

И отшиб он себе да руку правую.

Тут богатырь на кони да просыпается,

Говорит богатырь таково слово:

«Ох, как больно русски мухи кусаются!»

Поглядел богатырь в руку правую,

Увидал тут Илью Муромца,

Он берет Илью да за желты кудри,

Положил Илью да он к себе в карман,

Илью с лошадью да богатырскоей,

И поехал он да по святым горам,

По святым горам да Араратскиим.

Как день он едет до вечера,

Темну ноченьку да он до утра,

И второй он день едет до вечера,

Темну ноченьку он до утра,

Как на третий-то да на денечек

Богатырский конь стал спотыкатися.

Говорит Святогор да коню доброму:

«Ах ты, волчья сыть да травяной мешок,

Уж ты что, собака, спотыкаешься?

Ты идти не мошь аль везти не хошь?»

Говорит тут верный богатырский конь

Человеческим да он голосом:

«Как прости-тко ты меня, хозяйнушко,

А позволь-ка мне да слово вымолвить.

Третьи суточки да ног не складучи

Я вожу двух русскиих могучиих богатырей,

Да й в третьих с конем богатырскиим».

Тут Святогор-богатырь да опомнился,

Что у него в кармане тяжелешенько;

Он берет Илью за желты кудри,

Он кладет Илью да на сыру землю

Как с конем его да богатырскиим.

Начал спрашивать да он, выведывать:

«Ты скажи, удалый добрый молодец,

Ты коей земли да ты какой орды?

Если ты богатырь святорусский,

Дак поедем мы да во чисто поле,

Попробуем мы силу богатырскую».

Говорит Илья да таковы слова:

«Ай же ты, удалой добрый молодец!

Я вижу силушку твою великую,

Не хочу я с тобой сражатися,

Я желаю с тобой побрататися».

Святогор-богатырь соглашается,

Со добра коня да опущается,

И раскинули они тут бел шатер,

А коней спустили во луга зеленые,

Во зеленые луга они стреножили.

Сошли они оба во белой шатер,

Они друг другу порассказалися,

Золотыми крестами поменялися,

Они с друг другом да побраталися,

Обнялись они, поцеловалися,

– Святогор-богатырь да будет больший брат,

Илья Муромец да будет меньший брат.

Хлеба-соли тут они откушали,

Белой лебеди порушали

И легли в шатер да опочив держать.

И недолго, немало спали – трое суточек,

На четверты они да просыпалися,

В путь-дороженьку да отправлялися.

Как седлали они да коней добрыих,

И поехали они да не в чисто поле,

А поехали они да по святым горам,

По святым горам да Араратскиим.

Прискакали на гору Елеонскую,

Как увидели они да чудо чудное,

Чудо чудное да диво дивное:

На горы на Елеонския

Как стоит тута да дубовый гроб.

Как богатыри с коней спустилися,

Они ко гробу к этому да наклонилися,

Говорит Святогор да таковы слова

«А кому в этом гробе лежать сужено?

Ты послушай-ка, мой меньший брат,

Ты ложись-ка во гроб да померяйся,

Тебе ладен ли да тот дубовый гроб».

Илья Муромец да тут послушался

Своего ли братца большего,

Он ложился, Илья, да в тот дубовый гроб.

Этот гроб Ильи да не поладился,

Он в длину длинен и в ширину широк.

И ставал Илья да с того гроба,

А ложился в гроб да Свягогор-богатырь.

Святогору гроб да поладился,

В длину по меры и в ширину как раз.

Говорит Святогор да Ильи Муромцу:

«Ай же ты, Илья да мой меньший брат,

Ты покрой-ка крышечку дубовую,

Полежу в гробу я, полюбуюся».

Как закрыл Илья крышечку дубовую,

Говорит Святогор таковы слова:

«Ай же ты, Илюшенька да Муромец!

Мне в гробу лежать да тяжелешенько,

Мне дышать-то нечем, да тошнешенько,

Ты открой-ка крышечку дубовую,

Ты подай-ка мне да свежа воздуху».

Как крышечка не поднимается,

Даже щелочка не открывается.

Говорит Святогор да таковы слова:

«Ты разбей-ка крышечку саблей вострою».

Илья Свягогора послушался,

Берет он саблю вострую,

Ударяет по гробу дубовому.

А куда ударит Илья Муромец,

Тут становятся обручи железные.

Начал бить Илья да вдоль и поперек,

– Все железные обручи становятся.

Говорит Святогор да таковы слова:

«Ах ты, меньший брат да Илья Муромец!

Видно, тут мне, богатырю, кончинушка.

Ты схорони меня да во сыру землю,

Ты бери-тко моего коня да богатырского,

Наклонись-ка ты ко гробу ко дубовому,

Я здохну тебе да в личко белое,

У тя силушки да поприбавится».

Говорит Илья да таковы слова:

«У меня головушка есть с проседью,

Мне твоей-то силушки не надобно,

А мне своей-то силушки достаточно.

Если силушки у меня да прибавится,

Меня не будет носить да мать сыра земля.

И не надо мне твоего коня да богатырского,

А мне-ка служит верой-правдою

Мне старой Бурушка косматенький».

Тута братьица да распростилися,

Святогор остался лежать да во сырой земли,

А Илья Муромец поехал по святой Руси

Ко тому ко городу ко Киеву

А ко ласковому князю ко Владимиру.

Рассказал он чудо чудное,

Как схоронил он Святогора да богатыря

На той горы на Елеонскии.

Да тут Святогору и славу поют,

А Ильи Муромцу да хвалу дают.

А на том былинка и закончилась.

Илья Муромец и Соловей-разбойник

Из того ли-то из города из Муромля,

Из того села да с Карачарова

Выезжал удаленький дородный добрый молодец;

Он стоял заутреню во Муромли,

А и к обеденке поспеть хотел он в стольный

Киев– град,

Да и подъехал он ко славному ко городу

к Чернигову.

У того ли города Чернигова

Нагнано-то силушки черным-черно,

А и черным-черно, как черна ворона;

Так пехотою никто тут не похаживат,

На добром кони никто тут не проезживат,

Птица черный ворон не пролетыват,

Серый зверь да не прорыскиват.

А подъехал как ко силушке великоей,

Он как стал-то эту силушку великую,

Стал конем топтать да стал копьем колоть,

А и побил он эту силу всю великую.

Он подъехал-то под славный под Чернигов-град.

Выходили мужички да тут черниговски

И отворяли-то ворота во Чернигов-град,

А и зовут его в Чернигов воеводою.

Говорит-то им Илья да таковы слова:

«Ай же мужички да вы черниговски!

Я нейду к вам во Чернигов воеводою.

Укажите мне дорожку прямоезжую,

Прямоезжую да в стольный Киев-град».

Говорили мужички ему черниговски:

«Ты удаленький дородный добрый молодец,

А и ты славныя богатырь святорусскии!

Прямоезжая дорожка заколодела,

Заколодела дорожка, замуравела;

А и по той ли по дорожке прямоезжею

Да и пехотою никто да не прохаживал,

На добром кони никто да не проезживал:

Как у той ли-то у грязи-то у черноей,

Да у той ли у березы у покляпыя,

Да у той ли речки у Смородины,

У того креста у Леванидова

Сиди Соловей-разбойник во сыром дубу,

Сиди Соловей-разбойник Одихмантьев сын;

А то свищет Соловей да по-соловьему

Он кричит, злодей-разбойник, по-звериному,

И от его ли-то, от посвисту соловьего,

И от его ли-то, от покрику звериного,

То все травушки-муравы уплетаются,

Все лазуревы цветочки отсыпаются,

Темны лесушки к земли вси приклоняются,

А что есть людей, то все мертвы лежат.

Прямоезжею дороженькой пятьсот есть верст,

А и окольноей дорожкой цела тысяща».

Он пустил добра коня да и богатырского.

Он поехал-то дорожкой прямоезжею.

Его добрый конь да богатырскии

С горы на гору стал перескакивать,

С холмы на холму стал перемахивать,

Мелки реченьки, озерка промеж ног спущал.

Подъезжает он ко речке ко Смородинке,

Да ко тоей он ко грязи он ко черноей,

Да ко тое ко березе ко покляпые,

К тому славному кресту ко Леванидову.

Засвистал-то Соловей да и по-соловьему,

Закричал злодей-разбойник по-звериному,

Так все травушки-муравы уплеталися,

Да и лазуревы цветочки отсыпалися,

Темны лесушки к земле вси приклонилися.

Его добрый конь да богатырскии,

А он на корзни да потыкается.

А и как старый-от казак да Илья Муромец

Берет плеточку шелковую в белу руку,

А он бил коня а по крутым ребрам;

Говорил-то он, Илья, да таковы слова:

«Ах ты, волчья сыть да и травяной мешок!

Али ты идти не хошь, али нести не мошь?

Что ты на корзни, собака, потыкаешься?

Не слыхал ли посвисту соловьего,

Не слыхал ли покрику звериного,

Не видал ли ты ударов богатырскиих?»

А и тут старыя казак да Илья Муромец

Да берет-то он свои тугой лук разрывчатый,

Во свои берет во белы он во ручушки,

Он тетивочку шелковеньку натягивал,

А он стрелочку каленую накладывал,

То он стрелил в того Соловья-разбойника,

Ему выбил право око со косицею.

Он спустил-то Соловья да на сыру землю,

Пристегнул его ко правому ко стремечку булатному,

Он повез его по славну по чисту полю,

Мимо гнездышко повез да соловьиное.

В том гнездышке да соловьиноем

А случилось быть да и три дочери,

А и три дочери его любимыих;

Больша дочка эта смотрит во окошечко косящато,

Говорит она да таковы слова.

«Едет-то наш батюшка чистым полем,

А сидит-то на добром кони,

Да везет он мужичища-деревенщину,

Да у правого стремени прикована».

Поглядела его друга дочь любимая,

Говорила-то она да таковы слова:

«Едет батюшко раздольицем чистым полем,

Да и везет он мужичища-деревенщину,

Да и ко правому ко стремени прикована».

Поглядела его меньша дочь любимая,

Говорила-то она да таковы слова:

«Едет мужичищо-деревенщина,

Да и сидит, мужик, он на добром кони,

Да и везет-то наша батюшка у стремени,

У булатного у стремени прикована.

Ему выбито-то право око со косицею».

Говорила-то и она да таковы слова.

«Ай же мужевья наши любимые!

Вы берите-тко рогатины звериные,

Да бегите-тко в раздольице чисто поле,

Да вы бейте мужичища-деревенщину!»

Эти мужевья да их любимые,

Зятевья то есть да соловьиные,

Похватали как рогатины звериные

Да и бежали-то они да и во чисто поле

К тому ли мужичищу-деревенщине,

Да хотят убить-то мужичища-деревенщину.

Говорит им Соловей-разбойник Одихмантьев сын:

«Ай же зятевья мои любимые!

Побросайте-тко рогатины звериные,

Вы зовите мужика да деревенщину,

В свое гнездышко зовите соловьиное,

Да кормите его ествушкой сахарною,

Да вы пойте его питьицем медвяныим,

Да и дарите ему дары драгоценные».

Эти зятевья да соловьиные

Побросали-то рогатины звериные

А и зовут-то мужика да и деревенщину

Во то гнездышко во соловьиное;

Да и мужик-от-деревенщина не слушатся,

А он едет-то по славному чисту полю,

Прямоезжею дорожкой в стольный Киев-град.

Он приехал-то во славный стольный Киев-град

А ко славному ко князю на широкий двор.

А и Владимир-князь он вышел со Божьей церкви,

Он пришел в палату белокаменну,

Во столовую свою во горенку.

Они сели есть да пить да хлеба кушати,

Хлеба кушати да пообедати.

А и тут старыя казак да Илья Муромец

Становил коня да посередь двора,

Сам идет он во палаты белокаменны,

Проходил он во столовую во горенку,

На пяту он дверь-ту поразмахивал,

Крест-от клал он по-писаному,

Вел поклоны по-ученому,

На всё на три, на четыре на сторонки

низко кланялся,

Самому князю Владимиру в особину,

Еще всем его князьям он подколенныим.

Тут Владимир-князь стал молодца выспрашивать:

«Ты скажи-тко, ты откулешный, дородный

добрый молодец,

Тобе как-то молодца да именем зовут,

Величают удалого по отечеству?»

Говорил-то старыя казак да Илья Муромец:

«Есть я с славного из города из Муромля,

Из того села да с Карачарова,

Есть я старыя казак да Илья Муромец,

Илья Муромец да сын Иванович!»

Говорит ему Владимир таковы слова:

«Ай же ты, старыя казак да Илья Муромец!

Да и давно ли ты повыехал из Муромля,

И которою дороженькой ты ехал в стольный Киев-град?»

Говорил Илья он таковы слова:

«Ай ты, славныя Владимир стольнокиевский!

Я стоял заутреню христовскую во Муромле,

А и к обеденке поспеть хотел я в стольный Киев-град,

То моя дорожка призамешкалась;

А я ехал-то дорожкой прямоезжею,

Прямоезжею дороженькой я ехал мимо-то Чернигов-град.

Ехал мимо эту грязь да мимо черную,

Мимо славну реченьку Смородину,

Мимо славную березу-ту покляпую,

Мимо славный ехал Леванидов крест».

Говорил ему Владимир таковы слова:

«Ай же мужичищо-деревенщина!

Во глазах, мужик, да подлыгаешься,

Во глазах, мужик, да насмехаешься!

Как у славного у города Чернигова

Нагнано тут силы много-множество,

То пехотою никто да не прохаживал,

И на добром коне никто да не проезживал,

Туды серый зверь да не прорыскивал,

Птица черный ворон не пролетывал;

А у той ли-то у грязи-то у черноей

Да у славноей у речки у Смородины,

А и у той ли у березы у покляпые,

У того креста у Леванидова

Соловей сидит разбойник Одихмантьев сын;

То как свищет Соловей да по-соловьему,

Как кричит злодей-разбойник по-звериному,

То все травушки-муравы уплетаются,

А лазуревы цветки прочь отсыпаются,

Темны лесушки к земли вси приклоняются,

А что есть людей, то вси мертво лежат».

Говорил ему Илья да таковы слова:

«Ты, Владимир-князь да стольнокиевский!

Соловей-разбойник на твоем дворе,

Ему выбито ведь право око со косицею,

И он к стремени булатному прикованный».

То Владимир князь-от стольнокиевский,

Он скорешенько ставал да на резвы ножки,

Кунью шубоньку накинул на одно плечко,

То он шапочку соболью на одно ушко,

Он выходит-то на свой-то на широкий двор

Посмотреть на Соловья-разбойника.

Говорил-то ведь Владимир-князь да таковы слова:

«Засвищи-тко, Соловей, ты по-соловьему,

Закричи-тко, собака, по-звериному».

Говорил-то Соловей ему разбойник

Одихмантьев сын: «Не у вас-то я сегодня, князь, обедаю,

А не вас-то я хочу да и послушати,

Я обедал-то у старого казака Ильи Муромца,

Да его хочу-то я послушати».

Говорил-то как Владимир-князь

да стольнокиевский: «Ай же старыя казак ты, Илья Муромец!

Прикажи-тко засвистать ты Соловью да и по-соловьему,

Прикажи-тко закричать да по-звериному».

Говорил Илья да таковы слова:

«Ай же Соловей-разбойник Одихмантьев сын!

Засвищи-тко ты в пол-свисту соловьего,

Закричи-тко ты во пол-крику звериного».

Говорил-то ему Соловей-разбойник Одихмантьев сын:

«Ай же старыя казак ты, Илья Муромец,

Мои раночки кровавы запечатались,

Да не ходят-то мои уста сахарные:

Не могу засвистать да и по-соловьему,

Закричать-то не могу я по-звериному,

А и вели-тко князю ты Владимиру

Налить чару мни да зелена вина,

Я повыпью-то как чару зелена вина,

Мои раночки кровавы поразойдутся,

Да уста мои сахарни порасходятся,

Да тогда я засвищу да по-соловьему,

Да тогда я закричу да по-звериному».

Говорил Илья тот князю он Владимиру:

«Ты, Владимир-князь да стольнокиевский!

Ты поди в свою столовую во горенку,

Наливай-ко чару зелена вина,

Ты не малую стопу да полтора ведра,

Подноси-ко к Соловью к разбойнику».

То Владимир-князь да стольнокиевский,

Он скоренько шел в столову свою горенку,

Наливал он чару зелена вина,

Да не малу он стопу да полтора ведра,

Разводил медами он стоялыми,

Приносил-то он ко Соловью-разбойнику.

Соловей-разбойник Одихмантьев сын,

Принял чарочку от князя он одной ручкой,

Выпил чарочку-то Соловей одным духом.

Засвистал как Соловей тут по-соловьему,

Закричал разбойник по-звериному,

Маковки на теремах покривились,

А околенки во теремах рассыпались

От его от посвисту соловьего,

А что есть-то лкэдюшек, так все мертвы лежат;

А Владимир-князь-от стольнокиевский,

Куньей шубонькой он укрывается.

А и тут старый-от казак да Илья Муромец,

Он скорешенько садился на добра коня,

А и он вез-то Соловья да во чисто поле,

И он срубил ему да буйну голову.

Говорил Илья да таковы слова:

«Тебе полно-тко свистать да по-соловьему,

Тебе полно-тко кричать да по-звериному,

Тебе полно-тко слезить да отцей-матерей,

Тебе полно-тко вдовить да жен молодыих,

Тебе полно-тко спущать-то сиротать да малых детушек»,

А тут, Соловью, ему и славу поют,

А и славу поют ему век по веку.

Илья Муромец и голи кабацкие

Славныя Владымир стольнёкиевской

Собирал-то он славный почестен пир

На многих князей он и бояров,

Славных сильных могучих богатырей;

А на пир ли-то он не позвал

Старого казака Ильи Муромца.

Старому казаку Илье Муромцу

За досаду показалось-то великую,

Й он не знает, что ведь сделати

Супротив тому князю Владымиру.

И он берет-то как свой тугой лук розрывчатой,

А он стрелочки берет каленыи,

Выходил Илья он да на Киев-град

И по граду Киеву стал он похаживать

И на матушки Божьи церквы погуливать.

На церквах-то он кресты вси да повыломал,

Маковки он залочены вси повыстрелял.

Да кричал Илья он во всю голову,

Во всю голову кричал он громким голосом:

«Ай же, пьяници вы, голюшки кабацкии!

Да и выходите с кабаков, домов питейных

И обирайте-тко вы маковки да золоченыи,

То несите в кабаки, в домы питейные,

Да вы пейте-тко да вина досыта».

Там доносят-то ведь князю да Владымиру:

«Ай Владымир князь да стольнёкиевской!

А ты ешь да пьешь да на честном пиру,

А как старой-от казак да Илья Муромец

Ён по городу по Киеву похаживат,

Ён на матушки Божьи церквы погуливат,

На Божьих церквах кресты повыломил.

А всё маковки он золоченыи повыстрелял;

А й кричит-то ведь Илья он во всю голову,

Во всю голову кричит он громким голосом:

«Ай же, пьяницы вы, голюшки кабацкии!

И выходите с кабаков, домов питейныих

И обирайте-тко вы маковки да золоченыи,

Да и несите в кабаки, в домы питейные,

Да вы пейте-тко да вина досыта».

Тут Владымир-князь да стольнёкиевской

И он стал, Владымир, дума думати,

Ёму как-то надобно с Ильей помиритися.

И завел Владымир-князь да стольнёкиевской,

Он завел почестен пир да и на другой день.

Тут Владымир-князь да стольнёкиевской

Да 'ще стал да и дума думати:

«Мне кого послать будет на пир позвать

Того старого казака Илью Муромца?

Самому пойти мне-то, Владымиру, не хочется,

А Опраксию послать, то не к лицу идет».

И он как шел-то по столовой своей горенке.

Шел-то он о столики дубовыи,

Становился супротив молодого Добрынюшки,

Говорил Добрыне таковы слова:

«Ты молоденькой Добрынюшка, сходи-тко ты

К старому казаку к Ильи Муромцу,

Да зайди в палаты белокаменны,

Да пройди-тко во столовую во горенку,

На пяту-то дверь ты порозмахивай,

Еще крест клади да й по-писаному,

Да й поклон веди-тко по-ученому,

А й ты бей челом да низко кланяйся

А й до тых полов и до кирпичныих,

А й до самой матушки сырой земли

Старому казаку Ильи Муромцу,

Говори-тко Ильи ты да таковы слова:

«Ай ты старыя казак да Илья Муромец!

Я пришел к тебе от князя от Владымира

И от Опраксии от королевичной,

Да пришел тобе позвать я на почестен пир».

Молодой-то Добрынюшка Микитинец

Ён скорешенько-то стал да на резвы ноги,

Кунью шубоньку накинул на одно плечко,

Да он шапочку соболью на одно ушко,

Выходил он со столовыи со горенки,

Да й прошел палатой белокаменной,

Выходил Добрыня он на Киев-град,

Ён пошел-то как по городу по Киеву,

Пришел к старому казаку к Илье Муромцу

Да в его палаты белокаменны.

Ён пришел как во столовую во горенку,

На пяту-то он дверь да порозмахивал,

Да он крест-от клал да по-писаному,

Да й поклоны вел да по-ученому,

А 'ще бил-то он челом да низко кланялся

А й до тых полов и до кирпичныих,

Да й до самой матушки сырой земли.

Говорил-то ён Илье да таковы слова:

«Ай же, братец ты мой да крестовый,

Старыя казак да Илья Муромец!

Я к тоби послан от князя от Владымира,

От Опраксы королевичной,

А й позвать тебя да й на почестен пир».

Еще старый-от казак да

Илья Муромец Скорешенько ставал он на резвы ножки,

Кунью шубоньку накинул на одно плечко,

Да он шапоньку соболью на одно ушко,

Выходили со столовыи со горенки,

Да прошли они палатой белокаменной,

Выходили-то они на стольний Киев-град,

Пошли оны ко князю к Владимиру

Да й на славный-от почестен пир.

Там Владымир-князь да стольнёкиевской

Он во горенки да ведь похаживал,

Да в окошечко он, князь, посматривал,

Говорил-то со Опраксой-королевичной:

«Пойдут-ли ко мне как два русскиих богатыря

Да на мой-от славный на почестен пир?»

И прошли они в палату в белокаменну,

И взошли они в столовую во горенку.

Тут Владимир-князь да стольнёкиевской

Со Опраксией да королевичной

Подошли-то они к старому казаку к Илье Муромцу,

Они брали-то за ручушки за белыи,

Говорили-то они да таковы слова:

«Ай же, старыя казак ты, Илья Муромец!

Твое местечко было да ведь пониже всих,

Топерь местечко за столиком повыше всих!

Ты садись-ко да за столик за дубовыи».

Тут кормили его ествушкой сахарнею,

А й поили питьицем медвяныим.

Они тут с Ильей и помирилися.

Илья Муромец и Идолище в Киеве

Ай во славном было городе во Киеви

Ай у ласкового князя у Владимира

Ишше были-жили тут бояры кособрюхие,

Насказали на Илью-ту всё на Муромця,

– Ай такима он словами похваляется:

«Я ведь князя-та Владимира повыживу,

Сам я сяду-ту во Киев на его место,

Сам я буду у его да всё князём княжить».

Ай об этом они с князем приросспорили.

Говорит-то князь Владимир таковы реци:

«Прогоню тебя, Илья да Илья Муромець,

Прогоню тебя из славного из города из Киёва,

Не ходи ты, Илья Муромець, да в красён Киев-град».

Говорил-то тут Илья всё таковы слова:

«А ведь придет под тебя кака сила неверная,

Хоть неверна-та сила бусурманьская,

– Я тебя тогды хошь из неволюшки не выруцю».

Ай поехал Илья Муромець в цисто полё,

Из циста поля отправился во город-от во Муром-то,

Ай во то ли во село, село Качарово

Как он жить-то ко своёму к отцю, матушки.

Он ведь у отца живет, у матушки,

Он немало и немного живет – три года.

Тут заслышал ли Идолишшо проклятоё,

Ище тот ли царишше всё неверноё:

Нету, нет Ильи-то Муромця жива три годицька.

Ай как тут стал-то Идолишшо подумывать,

Он подумывать стал да собираться тут.

Насбирал-то он силы всё тотарьскою,

Он тотарьскою силы, бусурманьскою,

Насбирал-то он ведь силу, сам отправился.

Подошла сила тотарьска-бусурманьская.

Подошла же эта силушка близехонько

Ко тому она ко городу ко Киеву.

Тут выходит тотарин-от Идолишшо всё из бела шатра,

Он писал-то ёрлычки всё скорописчаты,

Посылает он тотарина поганого.

Написал он в ёрлычках всё скорописчатых:

«Я зайду, зайду Идолишшо, во Киев-град,

Я ведь выжгу-то ведь Киев-град, Божьи церквы;

Выбирался-то штобы князь из палатушек, -

Я займу, займу палаты белокаменны.

Тольки я пушшу в палаты белокаменны,

Опраксеюшку возьму всё Королевисьню.

Я Владимира-та князя я поставлю-ту на кухню-ту,

Я на кухню-ту поставлю на меня варить».

Он тут скоро тотарин-от приходит к им,

Он приходит тут-то тотарин на широкий двор,

С широка двора – в палаты княженецькия,

Он ведь рубит, казнит у придверницьков всё буйны головы;

Отдаваёт ёрлычки-то скорописчаты.

Прочитали ёрлыки скоро, заплакали,

Говорят-то – в ёрлычках да всё описано:

«Выбирайся, удаляйся, князь, ты из палатушек,

Наряжайся ты на кухню варить поваром».

Выбирался князь Владимир стольнекиевской

Из своих же из палатушек крутешенько;

Ай скорешенько Владимир выбирается,

Выбирается Владимир – сам слезами уливается.

Занимает [Идолище] княженевськи все палатушки,

Хочет взять он Опраксеюшку себе в палатушку.

Говорит-то Опраксеюшка таки речи:

«Уж ты гой еси, Идолищо, неверной царь!

Ты поспеешь ты меня взять да во свои руки».

Говорит-то ей ведь царь да таковы слова:

«Я уважу, Опраксеюшка, ещё два деницька,

Церез два-то церез дня как будёшь не княгиной ты,

Не княгиной будешь жить, да всё царицею».

Рознемогся-то во ту пору казак да Илья Муромець.

Он не мог-то за обедом пообедати,

Розболелось у его всё ретиво сердце,

Закипела у его всё кровь горячая.

Говорит-то всё Илья сам таковы слова:

«Я не знаю, отчего да незамог совсим,

Не могу терпеть жить-то у себя в доми.

Надо съездить попроведать во чисто полё,

Надоть съездить попроведать в красен Киёв-град».

Он седлал, сбирал своёго всё Белеюшка,

Нарядил скоро своёго коня доброго,

Сам садился-то он скоро на добра коня,

Он садился во седёлышко чиркальскоё,

Он ведь резвы свои ноги в стремена всё клал.

Тут поехал-то Илья наш, Илья Муромець,

Илья Муромец поехал, свет Иванович.

Он приехал тут да во чисто полё,

Из чиста поля поехал в красен Киёв-град.

Он оставил-то добра коня на широком двори,

Он пошел скоро по городу по Киеву.

Он нашел, нашел калику перехожую,

Перехожую калику переброжую,

Попросил-то у калики всё платья каличьёго.

Он ведь дал-то ему платье всё от радости,

От радости скинывал калика платьицё,

Он от радости платьё от великою.

Ай пошел скоро Илья тут под окошецько,

Под окошецько пришел к палатам белокаменным.

Закричал же он, Илья-та, во всю голову,

Ишше тем ли он ведь криком богатырским тут.

Говорил-то Илья, да Илья Муромець,

Илья Муромець да сам Ивановиць:

«Ай подай-ко, князь Владимир, мне-ка милостинку,

Ай подай-ко, подай милостинку мне спасеную,

Ты подай, подай мне ради-то Христа, царя небесного.

Ради Матери Божьей, царици Богородици».

Говорит-то Илья, да Илья Муромець,

Говорит-то он, кричит всё во второй након:

«Ай подай ты, подай милостину спасеную,

Ай подай-ко-се ты, красно мое солнышко,

Уж ты ласковой подай, да мой Владимир-князь!

Ай не для-ради подай ты для кого-нибудь,

Ты подай-ка для Ильи, ты Ильи Муромця,

Ильи Муромця подай, сына Ивановиця».

Тут скорехонько к окошецьку подходит князь,

Отпират ему окошецько косисцято,

Говорит-то князь да таковы реци:

«Уж ты гой еси, калика перехожая,

Перехожа ты калика, переброжая!

Я живу-ту всё, калика, не по-прежному,

Не по-прежному живу, не по-досельнёму,

– Я не смею подать милостинки всё спасеною.

Не дават-то ведь царишшо всё Идолишшо

Поминать-то он Христа, царя небесного,

Во вторых-то поминать да Илью Муромця.

Я живу-ту, князь – лишился я палат все белокаменных,

Ай живет у мня поганоё Идолишшо

Во моих-то во палатах белокаменных;

Я варю-то на его, всё живу поваром,

Подношу-то я тотарину всё кушаньё».

Закричал-то тут Илья да во третей након:

«Ты поди-ко, князь Владимир, ты ко мне выйди,

Не увидели штобы царишша повара, его.

Я скажу тебе два тайного словечушка».

Он скорехонько выходит, князь Владимир наш,

Он выходит на широку светлу улоцьку.

«Што ты, красно наше солнышко, похудело,

Што ты, ласков наш Владимир-князь ты стольнёкиевской?

Я ведь чуть топерь тебя признать могу».

Говорит-то князь Владимир стольнёкиевской:

«Я варю-то, всё живу за повара;

Похудела-то княгина Опраксея Королевисьня,

Она день-от это дня да всё ише хуже».

– «Уж ты гой еси, мое ты красно солнышко,

Еще ласков князь Владимир стольнёкиевской!

Ты не мог узнать Ильи, да Ильи Муромця?»

Ведь тут падал Владимир во резвы ноги:

«Ты прости, прости, Илья, ты виноватого!»

Подымал скоро Илья всё князя из резвых он ног,

Обнимал-то он его своей-то ручкой правою,

Прижимал-то князя Владимира да к ретиву сердцу,

Целовал-то он его в уста сахарныя:

«Не тужи-то ты теперь, да красно солнышко!

Я тепере из неволюшки тебя повыручу.

Я пойду теперь к Идолишшу в палату белокаменну,

Я пойду-то к ёму на глаза-ти всё,

Я скажу, скажу Идолищу поганому.

«Я пришел-то, царь, к тебе всё посмотреть тебя».

Говорит-то тут ведь красно наше солнышко,

Што Владимир-от князь да стольнёкиевской:

«Ты поди, поди к царишшу во палатушки».

Ай заходит тут Илья да во палатушки,

Он заходит-то ведь, говорит да таковы слова:

«Ты поганоё, сидишь, да всё Идолишшо,

Ишше тот ли сидишь, да царь неверной ты!

Я пришел, пришел тебя да посмотреть теперь».

Говорит-то всё погано-то Идолишшо,

Говорит-то тут царишшо-то неверное:

«Ты смотри меня – я не гоню тебя».

Говорит-то тут Илья, да Илья Муромець:

«Я пришел-то всё к тебе да скору весть принес,

Скору весточку принес, всё весть нерадостну:

Всё Илья-та ведь Муромець живёхонёк,

Ай живёхонёк всё здоровешенёк,

Я встретил всё его да во чистом поли.

Он остался во чистом поле поездить-то,

Што поездить-то ёму да пополяковать;

Заутра хочет приехать в красен Киёв-град».

Говорит ему Идолишшо, да всё неверной царь:

«Еще велик ли, – я спрошу у тя, калика, – Илья Муромець?»

Говорит-то калика-та Илья Муромець:

«Илья Муромець-то будет он во мой же рост».

Говорит-то тут Идолишшо, выспрашиват:

«Э, по многу ли ест хлеба Илья Муромець?»

Говорит-то калика перехожая:

«Он ведь кушат-то хлеба по единому,

По единому-едному он по ломтю к выти». -

«Он по многу ли ведь пьет да пива пьяного?» -

«Он ведь пьет пива пьяного всёго один пивной стокан».

Россмехнулся тут Идолишшо поганоё:

«Што же, почему вы этим Ильею на Руси-то хвастают?

На долонь его положу, я другой прижму, -

Остаётся меж руками што одно мокро».

Говорит-то тут калика перехожая:

«Еще ты ведь по многу ли, царь, пьёшь и ешь,

Ты ведь пьешь, ты и ешь, да всё кушаёшь?» -

«Я-то пью-ту, я всё чарочку пью пива полтора ведра,

Я всё кушаю хлеба по семи пудов;

Я ведь мяса-то ем – к выти всё быка я съем».

Говорит-то на те речи Илья Муромець,

Илья Муромець да сын Ивановиць:

«У моёго всё у батюшки родимого

Там была-то всё корова-то обжорчива,

Она много пила да много ела тут -

У ей скоро ведь брюшина-та тут треснула».

Показалось-то царищу всё не в удовольствии, -

Он хватал-то из ногалища булатен нож,

Он кинал-то ведь в калику перехожую.

Ай миловал калику Спас Пречистой наш:

Отвернулся-то калика в другу сторону.

Скинывал-то Илья шляпу с головушки,

Он ведь ту-ту скинывал всё шляпу сорочиньскую,

Он кинал, кинал в Идолишша всё шляпою.

Он ведь кинул – угодил в тотарьску саму голову.

Улетел же тут тотарин из простенка вон,

Да ведь вылетел тотарин всё на улицю.

Побежал-то Илья Муромець скорешенько

Он на ту ли на широку светлу улицю,

Он рубил-то всё он тут силу тотарьскую,

Он тотарьску-ту силу, бусурманьскую,

– Он избил-то, изрубил силу великую.

Приказал-то князь Владимир-от звонить всё в большой колокол,

За Илью-ту петь обедни-ти с молебнами:

«Не за меня-то молите, за Илью за Муромця».

Собирал-то он почестен пир,

Ай почестен собирал для Ильи да все для Муромця.

Илья Муромец и Идолище в Царе-граде

Как сильное могуче-то Иванище,

Как он, Иванище, справляется,

Как он-то тут, Иван, да снаряжается

Идти к городу еще Еросолиму,

Как Господу там Богу помолитися,

Во Ердань там реченьке купатися,

В кипарисном деревце сушитися,

Господнему да гробу приложитися.

А сильное-то могуче Иванище,

У него лапотцы на ножках семи шелков,

Клюша-то у него ведь сорок пуд;

Как ино тут промеж-то лапотцы поплетены

Каменья-то были самоцветные:

Как меженный день да шел он по красному

солнышку,

В осенню ночь он шел по дорогому каменю самоцветному.

Ино тут это сильное могучее Иванище

Сходил к городу еще Еросолиму,

Там Господу-то Богу он молился есть,

Во Ердань-то реченьке купался он,

В кипарисном деревце сушился бы,

Господнему-то гробу приложился да.

Как тут-то он, Иван, поворот держал,

Назад-то он тут шел мимо Царь-от-град,

Как тут было еще в Цари-граде,

Наехало погано тут Идолище,

Одолели как поганы вси татарева;

Как скоро тут святые образа были поколоты

Да в черны-то грязи были потоптаны,

В Божьих-то церквах он начал тут коней кормить.

Как это сильно могуче тут Иванище

Хватил-то он татарина под пазуху,

Вытащил погана на чисто поле,

А начал у поганого доспрашивать:

«Ай же ты, татарин да неверный был!

А ты скажи, татарин, не утай себя:

Какой у вас погано есть Идолище,

Велик ли-то он ростом собой да был?»

Говорит татарин таково слово:

«Как есть у нас погано есть Идолище

В долину две сажени печатныих,

А в ширину сажень была печатная,

А головище что ведь люто лохалище,

А глазища что пивные чашища,

А нос-от на роже он с локоть был».

Как хватил-то он татарина тут за руку,

Бросал он его во чисто поле,

А разлетелись у татарина тут косточки.

Пошел-то тут Иванище вперед опять,

Идет он путем да дорожкою,

Навстречу тут ему да стречается

Старыи казак Илья Муромец:

«Здравствуй-ка ты, старый казак Илья Муромец!»

Как он его ведь тут еще здравствует:

«Здравствуй, сильное могуче ты Иванище!

Ты откуль идешь, ты откуль бредешь,

А ты откуль еще свой да путь держишь?»

– «А я бреду, Илья ещё Муромец,

От того я города Еросолима.

Я там был ино Господу Богу молился там,

Во Ердань-то реченьке купался там,

А в кипарисном деревце сушился там,

Ко Господнему гробу приложился был.

Как скоро я назад тут поворот держал,

Шел-то я назад мимо Царь-от-град».

Как начал тут Илюшенька доспрашивать,

Как начал тут Илюшенька доведывать:

«Как все ли-то в Цари-граде по-старому,

Как все ли-то в Цари-граде по-прежнему?»

А говорит тут Иван таково слово:

«Как в Цари-граде-то нынче не по-старому,

В Цари-граде-то нынче по по-прежнему.

Одолели есть поганые татарева,

Наехал есть поганое Идолище,

Святые образа были поколоты,

В черные грязи были потоптаны,

Да во Божьих церквах там коней кормят». -

«Дурак ты, сильное могуче есть Иванище!

Силы у тебя есте с два меня,

Смелости, ухватки половинки нет.

За первые бы речи тебя жаловал,

За эти бы тебя й наказал

По тому-то телу по нагому!

Зачем же ты не выручил царя-то

Костянтина Боголюбова?

Как ино скоро разувай же с ног,

Лапотцы разувай семи шелков,

А обувай мои башмачики сафьянные,

Сокручуся я каликой перехожею».

Сокрутился он каликой перехожею,

Дават-то ему тут своего добра коня:

«На-ка, сильное могуче ты Иванище,

А на-ка ведь моего ты добра коня;

Хотя ты езди ль, хоть водком води,

А столько еще, сильное могуче ты Иванище,

Живи-то ты на уловном этом местечке,

А живи-тко ты еще, ожидай меня,

Назад-то сюда буду я обратно бы.

Давай сюда клюшу-то мне-ка сорок пуд».

Не дойдет тут Ивану разговаривать:

Скоро подават ему клюшу свою сорок пуд,

Взимат-то он от него тут добра коня.

Пошел тут Илюшенька скорым-скоро

Той ли-то каликой перехожею.

Как приходил Илюшенька во Царь-от-град,

Хватил он там татарина под пазуху,

Вытащил его он на чисто поле,

Как начал у татарина доспрашивать:

«Ты скажи, татарин, не утай себя,

Какой у вас невежа есть поганый был,

Поганый был поганое Идолище?»

Как говорит татарин таково слово:

«Есть у нас поганое Идолище,

А росту две сажени печатныих,

В ширину сажень была печатная,

А головище – что ведь лютое лохалище,

Глазища – что ведь пивные чашища,

А нос-от ведь на роже с локоть был».

Хватил-то он татарина за руку,

Бросил он его во чисто поле,

Разлетелись у него тут косточки.

Как тут-то ведь еще Илья Муромец

Заходит Илюшенька во Царь-от-град,

Закричал Илья тут во всю голову:

«Ах ты, царь да Костянтин Боголюбович!

А дай-ка мне, калике перехожеей,

Злато мне, милостыню спасеную».

Как ино царь он Костянтин он Боголюбович

Он-то ведь уж тут зрадовается.

Как тут в Цари-граде от крику еще каличьего

Теремы-то ведь тут пошаталися,

Хрустальные оконнички посыпались,

Как у поганого сердечко тут ужахнулось.

Как говорит поганый таково слово:

«А царь ты Костянтин Боголюбов был!

Какой это калика перехожая?»

Говорит тут Костянтин таково слово:

«Это есте русская калика зде».

– «Возьми-ка ты каликушку к себе его,

Корми-ка ты каликушку да пой его,

Надай-ка ему ты злата-серебра,

Надай-ка ему злата ты долюби».

Взимал он, царь Костянтин Боголюбович,

Взимал он тут каликушку к себе его

В особый-то покой да в потайныий,

Кормил, поил калику, зрадовается,

И сам-то он ему воспроговорит:

«Да не красное ль то солнышко пороспекло,

Не млад ли зде светел месяц пороссветил?

Как нынечку-топеречку зде еще,

Как нам еще сюда показался бы

Как старыи казак здесь Илья Муромец!

Как нынь-то есть было топеречку

От тыи беды он нас повыручит,

От тыи от смерти безнапрасныи!»

Как тут это поганое Идолище

Взимает он калику на доспрос к себи:

«Да ай же ты, калика было русская!

Ты скажи, скажи, калика, не утай себя,

Какой-то на Руси у вас богатырь есть,

А старыи казак есть Илья Муромец?

Велик ли ростом, по многу ль хлеба ест,

По многу ль ещё пьет зелена вина?»

Как тут эта калика было русская,

Начал он калика тут высказывать:

«Да ай же ты, поганое Идолище!

У нас-то есть во Киеве Илья-то ведь да Муромец,

А волосом да возрастом ровным с меня,

А мы с ним были братьица крестовые;

А хлеба ест как по три-то калачика крупивчатых,

А пьет-то зелена вина на три пятачика на медныих». -

«Да черт-то ведь во Киеве-то есть, не богатырь был!

А был бы-то ведь зде да богатырь тот,

Как я бы тут его на долонь ту клал,

Другой рукой опять бы сверху прижал,

А тут бы еще да ведь блин-то стал,

Дунул бы его во чисто поле!

Как я-то ещё ведь Идолище

А росту две сажени печатныих,

А в ширину-то ведь сажень была печатная;

Головище у меня – да что люто лохалище,

Глазища у меня – да что пивные чашища,

Hoc-то ведь на роже с локоть бы.

Как я-то ведь да к выти хлеба ем

А ведь по три-то печи печеныих,

Пью-то я ещё зелена вина

А по три-то ведра я ведь мерныих,

Как штей-то я хлебаю по яловицы есте русскии!»

Говорит Илья тут таково слово:

«У нас как у попа было ростовского,

Как была что корова обжориста,

А много она ела, пила, тут и треснула.

Тебе-то бы, поганому, да так же быть».

Как этыи тут речи не слюбилися,

Поганому ему не к лицу пришли,

Хватил он как ножище тут, кинжалище

Со того стола со дубова,

Как бросил он во Илью-то Муромца,

Что в эту калику перехожую.

Как тут-то ведь Илье не дойдет сидеть,

Как скоро он от ножика отскакивал,

Колпаком тот ножик приотваживал;

Как пролетел тут ножик да мимо-то,

Ударял он во дверь во дубовую;

Как выскочила дверь тут с ободвериной,

Улетела тая дверь да во сени те,

Двенадцать там своих да татаровей

Намертво убило, друго ранило.

Как остальны татара проклинают тут:

«Буди трою проклят, наш татарин ты!»

Как тут опять Илюше не дойдет сидеть,

Скоро он к поганому подскакивал,

Ударил как клюшой его в голову,

Как тут-то он, поганый, да захамкал есть.

Хватил затем поганого он за ноги,

Как начал он поганым тут помахивать.

Помахиват Илюша, выговариват:

«Вот мне-ка, братцы, нынче оружье по плечу пришло».

А бьет-то сам Илюша, выговариват:

«Крепок-то поганый сам на жилочках,

А тянется поганый, сам не рвется».

Начал он поганых тут охаживать

Как этыим поганыим Идолищем.

Прибил-то он поганых всех в три часу,

А не оставил тут поганого на семена.

Как царь тут Костянтин-он Боголюбович.

Благодарствует его, Илью Муромца:

«Благодарим тебя, ты старыи казак Илья Муромец!

Нонь ты нас еще да повыручил,

А нонь ты нас да еще повыключил

От тыи от смерти безнапрасныи.

Ах ты, старыи казак да Илья Муромец!

Живи-тко ты здесь у нас на жительстве,

Пожалую тебя я воеводою».

Как говорит Илья ему Муромец:

«Спасибо, царь ты Костянтин Боголюбович!

А послужил у тя только я три часа,

А выслужил у тя хлеб-соль мягкую,

Да я у тя еще слово гладкое,

Да еще уветливо да приветливо.

Служил-то я у князя Володимира,

Служил я у него ровно тридцать лет,

Не выслужил-то я хлеба-соли там мягкия,

А не выслужил-то я слова там гладкого,

Слова у него я уветлива, есть приветлива.

Да ах ты, царь Костянтин Боголюбович!

Нельзя-то ведь еще мне зде-ка жить,

Нельзя-то ведь то было, невозможно есть:

Оставлен есть оставеш на дороженьке».

Как царь тот Костянтин Боголюбович

Насыпал ему чашу красна золота,

А другую-то чашу скатна жемчугу,

Третьюю еще чиста серебра.

Как принимал Илюшенька, взимал к себе,

Высыпал-то в карман злато-серебро,

Тот ли-то этот скатный жемчужок.

Благодарил-то он тут царя Костянтина Боголюбова:

«Это ведь мое-то зарабочее».

Как тут-то с царем Костянтином распростилися,

Тут скоро Илюша поворот держал.

Придет он на уловно это местечко,

Ажно тут Иванище притаскано,

Да ажно тут Иванище придерзано.

Как и приходит тут Илья Муромец,

Скидывал он с себя платья те каличие,

Разувал лапотцы семи шелков,

Обувал на ножки-то сапожки сафьянные,

Надевал на ся платьица цветные,

Взимал тут он к себе своего добра коня;

Садился тут Илья на добра коня,

Тут-то он с Иванищем еще распрощается:

«Прощай-ка нынь ты, сильное могуче Иванище!

Впредь ты так да больше не делай-ка,

А выручай-ка ты Русию от поганыих».

Да поехал тут Илюшенька во Киев-град.

Илья Муромец в ссоре с князем Владимиром

Ездит Илья во чистом поле.

Говорит себе таково слово:

«Побывал я, Илья, во всех городах,

Не бывал я давно во Киеве,

Я пойду в Киев, попроведаю,

Что такое деется во Киеве».

Приходил Илья в стольный Киев-град.

У князя Владимира пир на весело.

Походит Илейко во княжой терем,

Остоялся Илейко у ободверины.

Не опознал его Владимир-князь,

Князь Владимир стольный киевский:

«Ты откуль родом, откуль племенем,

Как тебя именем величать,

Именем величать, отцем чествовать?»

Отвечает Илья Муромец:

«Свет Владимир, красное солнышко!

Я Никита Заолешанин».

Не садил его Владимир со боярами,

Садил его Владимир с детьми боярскими.

Говорит Илья таково слово:

«Уж ты, батюшка Владимир-князь,

Князь Владимир стольный киевский!

Не по чину место, не по силе честь:

Сам ты, князь, сидишь со воронами,

А меня садишь с воронятами».

Князю Владимиру за беду пало:

«Есть у меня, Никита, три богатыря;

Выходите-ка вы, самолучшие,

Возьмите Никиту Заолешанина,

Выкиньте вон из гридницы!»

Выходили три богатыря,

Стали Никитушку попёхивать,

Стали Никитушку поталкивать:

Никита стоит – не шатнется,

На буйной главе колпак не тряхнется.

«Ежели хошь, князь Владимир, позабавиться,

Подавай ещё трех богатырей!»

Выходило ещё три богатыря.

Стали они Никитушку попёхивать,

Стали они Никитушку поталкивать.

Никита стоит – не шатнется,

На буйной главе колпак не тряхнется.

«Ежели хошь, князь Владимир, потешиться,

Посылай ещё трех богатырей!»

Выходили третьи три богатыря:

Ничего не могли упахать с Никитушкой.

При том пиру при беседушке

Тут сидел да посидел Добрынюшка,

Добрынюшка Никитич млад;

Говорил он князю Владимиру:

«Князь Владимир, красное солнышко!

Не умел ты гостя на приезде учёствовать,

На отъезде гостя не учёствуешь;

Не Никитушка пришел Заолешанин,

Пришел стар казак Илья Муромец!»

Говорит Илья таково слово:

«Князь Владимир, стольный киевский!

Тебе охота попотешиться?

Ты теперь на меня гляди:

Глядючи, снимешь охоту тешиться!»

Стал он, Илейко, потешиться,

Стал он богатырей попихивать.

Сильных-могучих учал попинывать:

Богатыри по гриднице ползают,

Ни один на ноги не может встать.

Говорит Владимир стольный киевский:

«Ой ты гой еси, стар казак Илья Муромец!

Вот тебе место подле меня,

Хоть по правую руку аль по левую,

А третье тебе место – куда хошь садись!»

Отвечает Илья Муромец:

«Володимир, князь земли Святорусския!

Правду сказывал Добрынюшка,

Добрынюшка Никитич млад:

Не умел ты гостя на приезде учёствовать,

На отъезде гостя не учёствуешь!

Сам ты сидел со воронами,

А меня садил с воронятами!»

Илья Муромец и Калин-царь

Во славном во Киеве-городе

Был сильныя славныя богатырь Илья Муромец,

Он ездил далече-далече во чистом поли,

Он ездил много времени.

Цветно платье его истаскалося,

Золота казна у него издержалася.

Приезжает во Киев-град,

Захотел он с пути, с дорожки опохмелиться;

Приходит он во царев кабак,

Говорит чумакам-целовальникам:

«А й вы, братцы, чумаки-целовальники!

Я ездил долго в чистом поле,

Цветно платье у мня истаскалося,

Золотая казна у мня издержалася,

Я желаю теперь с пути опохмелиться,

Со своими людьми познакомиться.

Вы позвольте мне три бочки сороковые

Зелена вина безденежно».

Говорят чумаки-целовальники:

«А й ты, старая собака, седатый пес!

Да не дадим мы без денег зелена вина».

Да не много-то Илья у них спрашивал,

Да не много с нима разговаривал.

Приходил он ко подвалу кабачному,

Он пинал правой ногой во двери подвальные,

Брал он бочку сороковую под пазуху,

Да другую брал под другую,

Третью бочку он ногой катил,

Выходил Илья да на зеленый луг,

Закричал он во всю голову человичию,

Во всю силу свою богатырскую,

Он зычным громким голосом:

«А и вы, братцы мои пьяницы,

Да вы голи кабацкие,

Кабацкие голи, мужички деревенские!

Вы пожалуйте ко мне на зеленый луг,

Да вы пейте у мня зелена вина допьяна,

Да вы молите Бога за старого».

Да собиралися пьяницы, голи кабацкие,

Мужики деревенские на зеленый луг,

Они пили вино да и безденежно.

Да чумаки-целовальники

Не могли у Ильи отнять зелена вина.

Да Илья-то Муромец скидал с себя шубу соболиную,

Обливал эту шубу зеленым вином,

Сам волочил по лужечку зеленому,

Он ко шубе приговаривал;

«Уливайся, моя шуба, зеленым вином.

Сулит ли мне Бог волочить собаку царя Калина

Да по этому лужочку зеленому,

А ему от моих белых рук плакати».

Услыхали эти речи чумаки-целовальники,

Приходили ко князю Владимиру,

Они били челом, низко кланялись:

«Да уж ты, наш свет-государь-де Владимир-князь!

Да мы не знаем, у нас вчера какое чудо сотворилося,

Да не знаем, кто пришел:

А черт ли пришел, али водяной пришел

К нам на царев кабак.

Он просил зелена вина безденежно

Три бочки сороковые,

А мы безденежно ему вино не дали.

Да он не много у нас спрашивал,

Да не горазно с нами разговаривал,

Шел ко подвалу кабачному,

Он пинал-де во двери подвальные правой ногой,

Брал он бочку сороковую под пазуху,

А другую брал бочку под другую

Да третюю бочку ногой катил.

Да й выходил он, сударь, на зеленый луг,

Закричал-де он громким голосом,

Во всю голову человическу,

Во всю силу свою богатырскую:

«А й вы, братцы мои, вы, товарищи,

Пьяницы, голи кабацкие,

Мужички деревенские!

Вы пожалуйте ко мне на зеленый луг,

Да вы пейте у мня зелена вина безденежно».

Приходили тут пьяницы, голи кабацкие,

На зеленый луг,

Распоил он вино им безденежно,

Да скинул с себя шубу соболиную,

Да уливал эту шубу зеленым вином,

Да й волочил по лужочку зеленому,

Да он ко шубе приговаривал:

«Да уливайся, моя шуба, зеленым вином,

Да сулит ли мне Бог волочить собаку князя Владимира

Да по этому лугу зеленому».

Да нам нечем, сударь, Владимир-князь,

Нечем буде за вино расчет держать».

Воскричал князь Владимир стольнокиевский

Своим громким голосом:

«Посадить его в погреб глубокие,

В глубок погреб да сорока сажен.

Не дать ему ни пить, ни есть да ровно сорок дней,

Да пусть он помрет, собака, и с голоду».

Как узнала про это честная вдовица княгиня

Апраксия,

Что посажен Илья Муромец да во глубок погреб,

Она сделала подкопь ту тайную

Да во тот ли погреб глубокие,

Кормила, поила Илью ровно сорок дней.

* * *

Как Владимир-князь да стольнокиевский

Поразгневался на старого казака Илью Муромца,

Засадил его во погреб во холодньш

Да на три-то года поры-времени.

А у славного у князя у Владимира

Была дочь да одинакая;

Она видит, – это дело есгь немалое,

А что посадил Владимир-князь да стольнокиевский

Старого казака Илью Муромца

В тот во погреб во холодныи,

А он мог бы постоять один за веру, за отечество,

Мог бы постоять один за Киев-град,

Мог бы постоять один за церкви за соборные,

Мог бы поберечь он князя да Владимира,

Мог бы поберечь Опраксу-королевичну.

Приказала сделать да ключи поддельные,

Положила-то людей да потаенныих,

Приказала-то на погреб на холодныи

Да снести перины да подушечки пуховые,

Одеяла приказала снести теплые,

Она ествушку поставить да хорошую

И одежду сменять с нова на ново

Тому старому казаку Илье Муромцу,

А Владимир-князь про то не ведает.

И воспылал-то тут собака Калин-царь на Киев-град:

И хотит он розорить да стольный Киев-град,

Чернедь-мужичков он всех повырубить,

Божьи церквы все на дым спустить,

Князю-то Владимиру да голова срубить,

Да со той Опраксой-королевичной.

Посылает-то собака Калин-царь посланника,

А посланника во стольный Киев-град,

И дает ему он грамоту посыльную,

И посланнику-то он наказывал:

«Как поедешь ты во стольный Киев-град,

Будешь ты, посланник, в стольнеем во Киеве

Да у славного у князя у Владимира,

Будешь на его на широком дворе,

И сойдешь как тут ты со добра коня,

Да й спущай коня ты на посыльный двор,

Сам поди-тко во палату белокаменну,

Да пройдешь палатой белокаменной,

Да й войдешь в его столовую во горенку,

На пяту ты дверь да поразмахивай,

Не снимай-ка кивера с головушки,

Подходи-ка ты ко столику к дубовому,

Становись-ка супротив князя Владимира,

Полагай-ка грамоту на золот стол,

Говори-тко князю ты Владимиру:

«Ты Владимир-князь да стольнокиевский,

Ты бери-тко грамоту посыльную

Да смотри, что в грамоте написано,

Да гляди, что в грамоте да напечатано;

Очищай-ка ты все улички стрелецкие,

Все великие дворы да княженецкие,

По всему-то городу по Киеву,

А по всем по улицам широкиим

Да по всем-то переулкам княженецкиим

Наставь сладкиих хмельных напиточек,

Чтоб стояли бочка о бочку близко-по-близку,

Чтобы было у чего стоять собаке царю Калину

Со своими-то войсками со великима

Во твоем во городе во Киеве».

То Владимир-князь да стольнокиевский

Брал-то книгу он посыльную,

Да и грамоту ту распечатывал,

И смотрел, что в грамоте написано,

И смотрел, что в грамоте да напечатано,

И что велено очистить улицы стрелецкие

И большие дворы княженецкие,

Да наставить сладкиих хмельных напиточек

– А по всем по улицам широкиим

Да по всем-то переулкам княженецкиим.

Тут Владимир-князь да стольнокиевский

Видит – есть это дело не малое,

А не мало дело-то, великое;

А садился-то Владимир-князь да на черленый стул,

Да писал-то ведь он грамоту повинную:

«Ай же ты, собака да и Калин-царь!

Дай-ка мне ты поры-времечки на три году,

На три году дай и на три месяца,

На три месяца да еще на три дня,

Мне очистить улицы стрелецкие,

Все великие дворы да княжецкие,

Накурить мне сладкиих хмельных напиточек,

Да й наставить по всему-то городу по Киеву,

Да й по всем по улицам широкими,

По всем славным переулкам княженецкиим».

Отсылает эту грамоту повинную,

Отсылает ко собаке царю Калину;

А й собака тот да Калин-царь

Дал ему он поры-времечки на три году,

На три году дал и на три месяца,

На три месяца да еще на три дня.

Еще день за день ведь – как и дождь дождит,

А неделя за неделей – как река бежит;

Прошло поры-времечки да три году,

А три году да три месяца,

А три месяца и еще три-то дня;

Тут подъехал ведь собака Калин-царь,

Он подъехал ведь под Киев-град

Со своими со войсками со великима.

Тут Владимир-князь да стольнокиевский

Он по горенке да стал похаживать,

С ясных очушек он ронит слезы ведь горючие,

Шелковым платком князь утирается,

Говорит Владимир-князь да таковы слова:

«Нет жива-то старого казака Ильи Муромца;

Некому стоять теперь за веру, за отечество,

Некому стоять за церквы ведь за Божие,

Некому стоять-то ведь за Киев-град,

Да ведь некому сберечь князя Владимира

Да и той Опраксы-королевичной!»

Говорит ему любима дочь да таковы слова:

«Ай ты, батюшко Владимир-князь наш стольнокиевский!

Ведь есть жив-то старыи казак да Илья Муромец;

Ведь он жив на погребе холодноем».

Тут Владимир-князь-от стольнокиевский

Он скорешенько берет за золоты ключи

Да идет на погреб на холодныи,

Отмыкает он скоренько погреб да холодныи

Да подходит ко решеткам ко железныим,

Растворил-то он решетки да железные:

Да там старыи казак да Илья Муромец,

Он во погребе сидит-то, сам не старится;

Там перинушки-подушечки пуховые,

Одеяла снесены там теплые,

Ествушка поставлена хорошая,

А одежица на нем да живет сменная.

Он берет его за ручушки за белые,

За его за перстни за злаченые,

Выводил его со погреба холодного,

Приводил его в палату белокаменну,

Становил-то он Илью да супротив себя,

Целовал в уста его сахарные,

Заводил его за столики дубовые,

Да садил Илью-то он подли себя,

И кормил его да ествушкой сахарнею,

Да поил-то питьицем медвяныим,

И говорил-то он Илье да таковы слова:

«Ай же старыи казак да Илья Муромец!

Наш-то Киев-град нынь в полону стоит,

Обошел собака Калин-царь наш Киев-град

Со своима со войсками со великима.

А постой-ка ты за веру, за отечество,

А постой-ка ты за славный Киев-град,

Да постой за матушки Божьи церквы,

Да постой-ка ты за князя за Владимира,

Да постой-ка за Опраксу-королевичну!»

Так тут старыи казак да Илья Муромец

Выходил он с палаты белокаменной,

Шел по городу он да по Киеву,

Заходил в свою палату белокаменну,

Да спросил-то как он паробка любимого,

Шел со паробком да со любимыим

А на свой на славный на широкий двор,

Заходил он во конюшенку в стоялую,

Посмотрел добра коня он богатырского.

Говорил Илья да таковы слова:

«Ай же ты, мой паробок любимыи,

Верный ты слуга мой безызменныи,

Хорошо держал моего коня ты богатырского!»

Целовал его он во уста сахарные,

Выводил добра коня с конюшенки стоялыи

А й на тот на славный на широкий двор.

А й тут старыи казак да Илья Муромец

Стал добра коня тут он заседлывать:

На коня накладывает потничек,

А на потничек накладывает войлочек;

Потничек он клал да ведь шелковенький,

А на потничек подкладывал подпотничек,

На подпотничек седелко клал черкасское,

А черкасское седелышко недержано;

А подтягивал двенадцать подпругов шелковыих,

А шпилечики он втягивал булатные,

А стремяночки покладывал булатные,

Пряжечки покладывал он красна золота,

Да не для красы-угожества,

Ради крепости всё богатырскоей:

Еще подпруги шелковы тянутся, да они не рвутся,

Да булат-железо гнется, не ломается,

Пряжечки-ты красна золота,

Они мокнут, да не ржавеют.

И садился тут Илья да на добра коня,

Брал с собой доспехи крепки богатырские:

Во-первых, брал палицу булатную,

Во-вторых, брал копье боржамецкое,

А еще брал свою саблю вострую,

А й еще брал шалыгу подорожную,

И поехал он из города из Киева.

Выехал Илья да во чисто поле,

И подъехал он ко войскам ко татарскиим —

Посмотреть на войска на татарские:

Нагнано-то силы много множество,

Как от покрику от человечьего,

Как от ржанья лошадиного

Унывает сердце человеческо.

Тут старыи казак да Илья Муромец

Он поехал по раздольицу чисту полю,

Не мог конца-краю силушки наехати.

Он повыскочил на гору на высокую,

Посмотрел на все на три-четыре стороны,

Посмотрел на силушку татарскую —

Конца-краю силы насмотреть не мог.

И повыскочил он на гору на другую,

Посмотрел на все на три-четыре стороны —

Конца-краю силы насмотреть не мог.

Он спустился с той со горы со высокии,

Да он ехал по раздольицу чисту полю

И повыскочил на третью гору на высокую,

Посмотрел-то под восточную ведь сторону,

Насмотрел он под восточной стороной,

Насмотрел он там шатры белы

И у белыих шатров-то кони богатырские.

Он спустился с той с горы высокии

И поехал по раздольицу чисту полю;

Приезжал Илья к шатрам ко белыим,

Как сходил Илья да со добра коня

Да у тых шатров у белыих,

А там стоят кони богатырские,

У того ли полотна стоят у белого,

Они зоблют-то пшену да белоярову.

Говорит Илья да таковы слова:

«Поотведать мне-ка счастия великого».

Он накинул поводы шелковые

На добра коня да й богатырского

Да спустил коня ко полотну ко белому:

«А й допустят ли то кони богатырские

Моего коня да богатырского

Ко тому ли полотну ко белому —

Позобать пшену да белоярову?»

Его добрый конь идет-то грудью к полотну,

А идет зобать пшену да белоярову;

Старыи казак да Илья Муромец

А идет он да во бел шатер.

Приходит Илья Муромец во бел шатер;

В том белом шатре двенадцать-то богатырей,

И богатыри все святорусские;

Они сели хлеба-соли кушати,

А и сели-то они да пообедати.

Говорит Илья да таковы слова:

«Хлеб да соль, богатыри да святорусские,

А и крестный ты мой батюшка,

А й Самсон да ты Самойлович!»

Говорит ему да крестный батюшка:

«А й поди ты, крестничек любимыи,

Старыи казак да Илья Муромец,

А садись-ка с нами пообедати».

И он выстал ли да на резвы ноги,

С Ильей Муромцем да поздоровкались,

Поздоровкались они да целовалися,

Посадили Илью Муромца да за единый стол -

Хлеба-соли да покушати.

Их двенадцать-то богатырей,

Илья Муромец да он тринадцатый.

Они поели, попили, пообедали,

Выходили с-за стола из-за дубового,

Они Господу Богу помолилися.

Говорит им старыи казак да Илья Муромец:

«Крестный ты мой батюшка Самсон Самойлович

И вы, русские могучие богатыри!

Вы седлайте-тко добрых коней,

А й садитесь вы да на добрых коней,

Поезжайте-тко да во раздольице чисто поле,

А й под тот под славный стольный Киев-град.

Как под нашим-то под городом под Киевом

А стоит собака Калин-царь,

А стоит со войсками великима,

Разорить хотит он стольный Киев-град,

Чернедь-мужиков он всех повырубить,

Божьи церквы все на дым спустить,

Князю-то Владимиру да со Опраксой-королевичной

Он срубить-то хочет буйны головы.

Вы постойте-тко за веру, за отечество,

Вы постойте-тко за славный стольный Киев-град;

Вы постойте-тко за церквы-ты за Божие,

Вы поберегите-тко князя Владимира

И со той Опраксой-королевичной!»

Говорит ему Самсон Самойлович:

«Ай же крестничек ты мой любимый,

Старыи казак да Илья Муромец!

А й не будем мы да и коней седлать,

И не будем мы садиться на добрых коней,

Не поедем мы во славно во чисто поле,

Да не будем мы стоять за веру, за отечество,

Да не будем мы стоять за стольный Киев-град;

Да не будем мы стоять за матушки Божьи церквы,

Да не будем мы беречь князя Владимира

Да еще с Опраксой-королевичной:

У него ведь есте много да князей, бояр,

Кормит их и поит да и жалует,

Ничего нам нет от князя от Владимира».

Говорит-то старыи казак да Илья Муромец:

«Ай же ты, мой крестный батюшка,

А й Самсон да ты Самойлович!

Это дело у нас будет нехорошее,

Как собака Калин-царь он разорит да Киев-град,

Да он чернедь-мужиков-то всех повырубит,

Да он Божьи церквы все на дым спустит,

Да князю Владимиру с Опраксой-королевичной

А он срубит им да буйные головушки.

Вы седлайте-тко добрых коней,

И садитесь-ка вы на добрых коней,

Поезжайте-тко в чисто поле под Киев-град,

И постойте вы за веру, за отечество,

И постойте вы за славный стольный Киев-град;

И постойте вы за церквы-ты за Божие,

Вы поберегите-тко князя Владимира

И со той с Опраксой-королевичной».

Говорит Самсон Самойлович да таковы слова:

«Ай же крестничек ты мой любимыий,

Старыи казак да Илья Муромец!

А й не будем мы да и коней седлать,

И не будем мы садиться на добрых коней,

Не поедем мы во славно во чисто поле,

Да и не будем мы стоять за веру, за отечество,

Да не будем мы стоять за стольный Киев-град;

Да не будем мы стоять за матушки Божьи церквы,

Да не будем мы беречь князя Владимира

Да еще с Опраксой-королевичной:

У него ведь есте много да князей, бояр,

Кормит их и поит да к жалует,

Ничего нам нет от князя от Владимира».

Говорит-то старыи казак да Илья Муромец:

«Ай же ты, мой крестный батюшка,

Ай Самсон да ты Самойлович!

Это дело у нас будет нехорошее.

Вы седлайте-тко добрых коней,

И садитесь-тко вы на добрых коней,

Поезжайте-тко во чисто поле под Киев-град,

И постойте вы за веру, за отечество,

И постойте вы за славный стольный Киев-град;

И постойте вы за церквы-ты за Божие,

Вы поберегите-тко князя Владимира

И со той с Опраксой-королевичной».

Говорит ему Самсон Самойлович:

«Ай же крестничек ты мой любимыий,

Старыи казак да Илья Муромец!

А й не будем мы да и коней седлать,

И не будем мы садиться на добрых коней,

Не поедем мы во славно во чисто поле,

Да не будем мы стоять за веру, за отечество,

Да не будем мы стоять за стольный Киев-град;

Да не будем мы стоять за матушки Божьи церквы,

Да не будем мы беречь князя Владимира

Да еще с Опраксой-королевичной:

У него ведь есте много да князей, бояр,

Кормит их и поит да и жалует,

Ничего нам нет от князя от Владимира».

А й тут старыи казак да Илья Муромец

Он как видит, что дело ему не по-люби,

А й выходит-то Илья да со бела шатра,

Приходил к добру коню да богатырскому,

Брал его за поводы шелковые,

Отводил от полотна от белого,

А от той пшены от белояровой;

Да садился Илья на добра коня,

То он ехал по раздольицу чисту полю,

И подъехал он ко войскам ко татарскиим.

Не ясен сокол да напущает на гусей, на лебедей

Да на малых перелетныих на серых утушек,

Напущает-то богатырь святорусскии

А на тую ли на силу на татарскую.

Он спустил коня да богатырского

Да поехал ли по той по силушке татарскоей,

Стал он силушку конем топтать,

Стал конем топтать, копьем колоть,

Стал он бить ту силушку великую,

А он силу бьет – будто траву косит.

Его добрый конь да богатырскии

Испровещился языком человеческим:

«Ай же славный богатырь святорусскии!

Хоть ты наступил на силу на великую,

Не побить тебе той силушки великии:

Нагнано у собаки царя Калина,

Нагнано той силы много множество,

И у него есте сильные богатыри,

Поляницы есте да удалые.

У него, собаки царя Калина,

Сделаны-то трои ведь подкопы да глубокие

Да во славноем раздольице чистом поле.

Когда будешь ездить по тому раздольицу чисту полю,

Будешь бить-то силу ту великую,

Как просядем мы в подкопы во глубокие,

Так из первыих подкопов я повыскочу,

Да тебя оттуль-то я повыздыну;

Как просядем мы в подкопы-то во другие,

И оттуль-то я повыскочу,

И тебя оттуль-то я повыздыну;

Еще в третьии подкопы во глубокие,

А ведь тут-то я повыскочу,

Да оттуль тебя-то не повыздыну,

Ты останешься в подкопах во глубокиих».

А й ще старыи казак да Илья Муромец,

Ему дело то ведь не слюбилося,

И берет он плетку шелкову в белы руки,

А он бьет коня да по крутым ребрам,

Говорил он коню таковы слова:

«Ай же ты, собачище изменное!

Я тебя кормлю-пою да и улаживаю,

А ты хочешь меня оставить во чистом поли,

Да во тых подкопах во глубокиих!»

И поехал Илья по раздольицу чисту полю,

Во тую во силушку великую,

Стал конем топтать да и копьем колоть,

И он бьет-то силу, как траву косит, -

У Ильи-то сила не уменьшится.

Й он просел в подкопы во глубокие,

Его добрый конь оттуль повыскочил,

Он повыскочил, Илью оттуль повыздынул.

Й он спустил коня да богатырского

По тому раздольицу чисту полю,

Во тую во силушку великую,

Стал конем топтать да и копьем колоть;

И он бьет-то силу, как траву косит, -

У Ильи-то сила меньше ведь не ставится,

На добром коне сидит Илья, не старится.

Й он просел с конем да богатырскиим,

Й он попал в подкопы-ты во другие;

Его добрый конь оттуль повыскочил

Да Илью оттуль повыздынул.

Й он спустил коня да богатырского

По тому раздольицу чисту полю,

Во тую во силушку великую,

Стал конем топтать да и копьем колоть;

Й он бьет-то силу, как траву косит, -

У Ильи-то сила меньше ведь не ставится,

На добром коне сидит Илья, не старится.

Й он попал в подкопы-ты во третьии,

Он просел с конем в подкопы-ты глубокие;

Его добрый конь да богатырскии

Еще с третьиих подкопов он повыскочил,

Да оттуль Ильи он не повыздынул,

Сголзанул Илья да со добра коня,

Й оставался он в подкопе во глубокоем.

Да пришли татара-ты поганые,

Да хотели захватить они добра коня;

Его конь-то богатырскии

Не сдался им во белы руки,

Убежал-то добрый конь да во чисто поле.

Тут пришли татара-ты поганые

А нападали на старого казака Илью Муромца,

А й сковали ему ножки резвые,

И связали ему ручки белые.

Говорили-то татары таковы слова:

«Отрубить ему да буйную головушку!»

Говорят ины татара таковы слова:

«Ай не надо рубить ему буйной головы,

Мы сведем Илью к собаке царю Калину,

Что он хочет, то над ним да сделает».

Повели Илью да по чисту полю

А ко тым палаткам полотняныим,

Приводили ко палатке полотняноей,

Привели его к собаке царю Калину,

Становили супротив собаки царя Калина.

Говорили татара таковы слова:

«Ай же ты, собака да наш Калин-царь!

Захватили мы старого казака Илью Муромца

Да во тых-то во подкопах во глубокиих

И привели к тебе, к собаке царю Калину;

Что ты знаешь, то над ним и делаешь».

Тут собака Калин-царь говорил Илье

да таковы слова: «Ай ты, старыи казак да Илья Муромец!

Молодой щенок да напустил на силу на великую,

Тебе где-то одному побить моя сила великая!

Вы раскуйте-тко Илье да ножки резвые,

Развяжите-тко Илье да ручки белые».

И расковали ему ножки резвые,

Развязали ему ручки белые.

Говорил собака Калин-царь да таковы слова:

«Ай же старыи казак да Илья Муромец!

Да садись-ка ты со мной а за единый стол,

Ешь-ка ествушку мою сахарную

Да и пей-ка мои питьица медвяные,

И одежь-ка ты мою одежу драгоценную

И держи-тко мою золоту казну,

Золоту казну держи по надобью;

Не служи-тко ты князю Владимиру,

Да служи-тко ты собаке царю Калину».

Говорил Илья да таковы слова:

«А й не сяду я с тобой да за единый стол,

Не буду есть твоих ествушек сахарныих,

Не буду пить твоих питьицев медвяныих,

Не буду носить твоей одежи драгоценныи,

Не буду держать твоей бессчетной золотой казны,

Не буду служить тебе, собаке царю Калину,

Еще буду служить я за веру, за отечество,

А и буду стоить за стольный Киев-град,

А буду стоять за церквы за Господние,

А буду стоять за князя за Владимира

И со той Опраксой-королевичной».

Тут старой казак да Илья Муромец

Он выходит со палатки полотняноей

Да ушел в раздольице в чисто поле.

Да теснить стали его татара-ты поганые,

Хотят обневолить они старого казака

Илью Муромца.

А у старого казака Ильи Муромца

При себе да не случилось-то доспехов крепкиих,

Нечем-то ему с татарами да попротивиться.

Старыи казак да Илья Муромец

Видит он дело немалое;

Да схватил татарина он за ноги,

Тако стал татарином помахивать,

Стал он бить татар татарином,

И от него татара стали бегати,

И прошел он скрозь всю силушку татарскую,

Вышел он в раздольице чисто поле,

Да он бросил-то татарина да в сторону,

То идет он по раздольицу чисту полю.

При себе-то нет коня да богатырского,

При себе-то нет доспехов крепкиих.

Засвистал в свисток Илья он богатырскии,

Услыхал его добрый конь да во чистом поле,

Прибежал он к старому казаку Илье Муромцу.

Еще старыи казак да Илья Муромец

Как садился он да на добра коня

И поехал по раздольицу чисту полю,

Выскочил он да на гору на высокую,

Посмотрел-то под восточную он сторону:

А й под той ли под восточной под сторонушкой,

А й у тых ли у шатров у белыих

Стоят добры кони богатырские.

А тут старый-от казак да Илья Муромец

Опустился он да со добра коня,

Брал свой тугой лук разрывчатый в белы ручки,

Натянул тетивочку шелковеньку,

Наложил он стрелочку каленую,

И он спущал ту стрелочку во бел шатер,

Говорил Илья да таковы слова:

«А лети-тко, стрелочка каленая,

А лети-тко, стрелочка, во бел шатер,

Да сыми-тко крышу со бела шатра,

Да пади-тко, стрелка, на белы груди

К моему ко батюшке ко крестному

И проголзни-тко по груди ты по белыи,

Сделай-ка ты сцапину да маленьку,

Маленькую сцапинку да невеликую,

Он и спит там, прохлажается,

А мне здесь-то одному да мало можется».

Й он спустил как эту тетивочку шелковую,

Да спустил он эту стрелочку каленую.

Да просвистнула как эта стрелочка каленая

Да во тот во славныи во бел шатер,

Она сняла крышу со бела шатра,

Пала она, стрелочка, на белы груди

Ко тому ли-то Самсону ко Самойловичу,

По белой груди ведь стрелочка проголзнула,

Сделала она да сцапинку-то маленьку.

А и тут славныи богатырь святорусскии,

А й Самсон-то ведь Самойлович,

Пробудился-то Самсон от крепка сна,

Пораскинул свои очи ясные;

Да как снята крыша со бела шатра,

Пролетела стрелка по белой груди,

Она сцапиночку сделала да на белой груди,

Й он скорешенько стал на резвы ноги,

Говорит Самсон да таковы слова:

«Ай же славные мои богатыри вы святорусские!

Вы скорешенько седлайте-тко добрых коней,

Да садитесь-тко вы на добрых коней.

Мне от крестничка да от любимого

Прилетели-то подарочки да не любимые:

Долетела стрелочка каленая

Через мой-то славный бел шатер,

Она крышу сняла ведь да со бела шатра,

Да проголзнула-то стрелка по белой груди,

Она сцапинку-то дала по белой груди,

Только малу сцапинку-то дала, не великую;

Погодился мне, Самсону, крест на вороте,

Крест на вороте шести пудов;

Есть бы не был крест да на моей груди,

Оторвала бы мне буйну голову».

Тут богатыри все святорусские

Скоро ведь седлали да добрых коней,

И садились молодцы да на добрых коней

И поехали раздольицем чистым полем

Ко тому ко городу ко Киеву,

Ко тым они силам ко татарскиим.

А со той горы да со высокии

Усмотрел ли старыи казак да Илья Муромец, -

А то едут ведь богатыри чистым полем,

А то едут ведь да на добрых конях.

И спустился он с горы высокии,

И подъехал он к богатырям ко святорусскиим;

Их двенадцать-то богатырей, Илья тринадцатый.

И приехали они ко силушке татарскоей,

Припустили коней богатырскиих,

Стали бить-то силушку татарскую,

Притоптали тут всю силушку великую

И приехали к палатке полотняноей;

А сидит собака Калин-царь в палатке полотняноей.

Говорят-то как богатыри да святорусские:

«А срубить-то буйную головушку А тому собаке царю Калину».

Говорил старой казак да Илья Муромец:

«А почто рубить ему да буйная головушка?

Мы свеземте-тко его во стольный Киев-град,

Да й ко славному ко князю ко Владимиру».

Привезли его, собаку царя Калина,

А во тот во славный Киев-град,

Да ко славному ко князю ко Владимиру.

Привели его в палату белокаменну,

Да ко славному ко князю ко Владимиру.

То Владимир-князь да стольнокиевский

Он берет собаку за белы руки

И садил его за столики дубовые,

Кормил его ествушкой сахарнею

Да поил-то питьицем медвяныим.

Говорил ему собака Калин-царь да таковы слова:

«Ай же ты, Владимир-князь да стольнокиевский!

Не сруби-тко мне да буйной головы.

Мы напишем промеж собой записи великие:

Буду тебе платить дани век и по веку

А тебе-то, князю я Владимиру!»

А тут той старинке и славу поют, А по тыих мест старинка и покончилась.

Бой Ильи Муромца с сыном

Кабы жили на заставы богатыри,

Недалеко от города – за двенадцать верст,

Кабы жили они да тут пятнадцать лет;

Кабы тридцать-то их было да со богатырем;

Не видали ни конного, ни пешего,

Ни прохожего они тут, ни проезжего,

Да ни серый тут волк не прорыскивал,

Ни ясен сокол не пролетывал,

Да нерусской богатырь не проезживал.

Кабы тридцать-то было богатырей со богатырем:

Атаманом-то – стар казак Илья Муромец,

Илья Муромец да сын Иванович;

Податаманьем Самсон да Колыбанович,

Да Добрыня-то Микитич жил во писарях,

Да Алеша-то Попович жил во поварах,

Да и Мишка Торопанишко жил во конюхах;

Да и жил тут Василей сын Буслаевич,

Да и жил тут Васенька Игнатьевич,

Да и жил тут Дюк да сын Степанович,

Да и жил тут Пермя да сын Васильевич,

Да и жил Радивон да Превысокие,

Да и жил тут Потанюшка Хроменькой;

Затем Потык Михайло сын Иванович,

Затем жил тут Дунай да сын Иванович,

Да и был тут Чурило, млады Пленкович,

Да и был тут Скопин сын Иванович,

Тут и жили два брата, два родимые,

Да Лука, Да Матвей – Дети Петровые…[10]

На зачине-то была светла деничка,

На зори-то тут было да нонче на утренной,

На восходе то было да красна солнышка;

Тут ставаёт старой да Илья Муромец,

Илья Муромец ставаёт да сын Иванович,

Умывается он да ключевой водой,

Утирается он да белым полотном,

И ставаёт да он нонь пред Господом,

А молится он да Господу Богу,

А крест-от кладет да по писанному,

А поклон-от ведет да как ведь водится,

А молитву творит полну Исусову;

Сам надёрнул сапожки да на босу ногу,

Да и кунью шубейку на одно плечо,

Да и пухов-де колпак да на одно ухо.

Да и брал он нынь трубочку подзорную,

Да и выходит старой да вон на улицу,

Да и зрел он, смотрел на все стороны,

Да и смотрел он под сторону восточную, -

Да и стоит-то-де наш там стольнё-Киев-град;

Да и смотрел он под сторону под летную, -

Да стоят там луга да там зелёныи

Да глядел он под сторону под западну, -

Да стоят там да лесы тёмныи;

Да смотрел он под сторону под северну, -

Да стоят-то-де наше да синё морё, -

Да и стоит-то-де наше там чисто полё,

Сорочинско-де славно наше Кулигово;

В копоти то там, в тумане, не знай, зверь бежит,

Не знай, зверь там бежит, не знай, сокол летит,

Да Буян ле славный остров там шатается,

Да Саратовы ле горы да знаменуются,

А богатырь ле там едет да потешается:

Попереди то его бежит серый волк,

Позади-то его бежит черный выжлок;

На правом-то плече, знать, воробей сидит,

На левом-то плече, да знать, белой кречет,

Во левой-то руке да держит тугой лук,

Во правой-то руке стрелу калёную,

Да калёную стрелочку, перёную;

Не того же орла да сизокрылого,

Да того же орла да сизокамского,

Не того же орла, что на дубу сидит,

Да того же орла, который на синём мори,

Да гнездо-то он вьет да на серой камень.

Да подверх богатырь стрелочку подстреливат,

Да и на пол он стрелочку не ураниват,

На полёте он стрелочку подхватыват.

Подъезжает он ныне ко белу шатру,

Да и пишет нонь сам да скору грамотку;

Да подмётывает ерлык, да скору грамотку;

На правом-то колене держит бумажечку,

На левом то колене держит чернильницу,

Во правой-то руке держит перышко,

Сам пишет ерлык, да скору грамотку,

Да к тому же шатру да белобархатному.

Да берет-то стар казак Илья Муромец,

Да и то у него тут написано,

Да и то у него тут напечатано:

«Да и еду я нонь да во стольнёй Киев-град,

Я грометь-штурмовать да в стольнё-Киев-град,

Я соборны больши церквы я на дым спущу,

Я царевы больши кабаки на огни сожгу,

Я печатны больши книги да во грязи стопчу,

Чудны образы-иконы на поплав воды,

Самого я князя да в котле сварю,

Да саму я княгиню да за себя возьму».

Да заходит тут стар тут во белой шатёр:

«Ох вы ой есь вы, дружинушка хоробрая,

Вы, хоробрая дружина да заговорная!

Уж вам долго ле спать, да нынь пора ставать.

Выходил я, старой, вон на улицу,

Да и зрел я, смотрел на все стороны,

Да смотрел я под сторону восточную, -

Да и стоит-то де наш там стольнё-Киев-град…[11]

Тут скакали нынь все русские богатыри.

Говорит-то-де стар казак Илья Муромец:

«Да кого же нам послать нынь за богатырём?

Да послать нам Самсона да Колыбанова, -

Да и тот ведь он роду-то сонливого,

За невид потерят свою буйну голову;

Да послать нам Дуная сына Иванова, -

Да и тот он ведь роду-то заплывчива,

За невид потерят свою буйну голову;

Да послать нам Олешеньку Поповича, -

Да и тот он ведь роду-то хвастливого,

Потеряет свою буйну голову;

Да послать-то нам ведь Мишку да Торопанишка, -

Да и тот он ведь роду торопливого,

Потеряет свою буйну голову;

Да послать-то нам два брата, два родимыя,

Да Луку де, Матвея – детей Петровичей, -

Да такого они роду-то ведь вольнёго,

Они вольнего роду-то, смирёного,

Потеряют свои да буйны головы;

Да послать-то нам Добрынюшку Микитича, -

Да я тот он ведь роду он ведь вежлива,

Он вежлива роду-то, очестлива,

Да умеет со молодцем соехаться,

Да умеет он со молодцем разъехаться,

Да имеет он ведь молодцу и честь воздать».

Да учуло тут ведь ухо богатырскоё,

Да завидело око да молодецкоё,

Да и стал тут Добрынюшка сряжатися,

Да и стал тут Добрынюшка сподоблятися;

Побежал нынь Добрыня на конюшен двор,

Да и брал он коня да всё семи цепей,

Да семи он цепей да семи розвезей;

Да и клал на коня да плотны плотнички,

Да на плотнички клал да мягки войлочки,

Да на войлочки седелышко черкальскоё,

Да двенадцать он вяжет подпруг шелковых,

Да тринадцату вяжет чересхребётную,

Через ту же он степь да лошадиную,

Да не ради басы да молодецкоей,

Ради крепости вяжет богатырскоей.

Тут он приснял он-де шапочку курчавую,

Он простился со всеми русскима богатырьми,

Да не видно поездки да молодецкоей,

Только видно, как Добрыня на коня скочил,

На коня он скочил да в стремена ступил,

Стремена те ступил да он коня стегнул;

Хоробра была поездка да молодецкая,

Хороша была побежка лошадиная,

Во чистом-то поле видно – курева стоит,

У коня из ушей да дым столбом валит,

Да из глаз у коня искры сыплются,

Из ноздрей у коня пламя мечется,

Да и сива де грива да расстилается,

Да и хвост-то трубой да завивается.

Наезжает богатырь на чистом поли,

Заревел тут Добрыня да во первой након:

«Уж я верной богатырь, – дак нынь напуск держу,

Ты неверной богатырь, – дак поворот даешь».

А и едёт татарин, да не оглянется.

Заревел-то Добрынюшка во второй након:

«Уж я верной богатырь, – дак нынь напуск держу,

Ты неверной богатырь, – дак поворот даешь».

А и едёт татарин, да не оглянется.

Да и тут-де Добрынюшка ругаться стал:

«Уж ты, гадина, едешь, да перегадина!

Ты сорока, ты летишь, да белобокая,

Да ворона, ты летишь, да пустоперая,

Пустопера ворона, да по загуменью!

Не воротишь на заставу каравульную,

Ты уж нас, молодцов, видно, ничем считашь?»

А и тут-де татарин да поворот даёт,

Да снимал он Добрыньку да со добра коня,

Да и дал он на… по отяпышу,

Да прибавил на… по алябышу,

Посадил он назад его на добра коня:

«Да поедь ты, скажи стару казаку, -

Кабы что-де старой тобой заменяется?

Самому ему со мной еще делать нечего».

Да поехал Добрыня, да едва жив сидит.

Тут едёт Добрынюшка Никитьевич

Да к тому же к своему да ко белу шатру,

Да встречает его да нынче стар казак,

Кабы стар-де казак да Илья Муромец:

«Ох ты ой еси, Добрынюшка Никитич блад!

Уж ты что же ты едешь не по-старому,

Не по-старому ты едешь да не по-прежному?

Повеся ты дёржишь да буйну голову,

Потопя ты держишь да очи ясныи».

Говорит-то Добрынюшка Никитич блад:

«Наезжал я татарина на чистом поли,

Заревел я ему да ровно два раза,

Да и едёт татарин, да не оглянется;

Кабы тут-де-ка я ровно ругаться стал.

Да и тут-де татарин да поворот дает,

Да сымал он меня да со добра коня,

Да и дал он на… да по отяпышу,

Да прибавил он еще он по алябышу,

Да и сам он говорит да таковы речи:

«Да и что-де старой тобой заменяется?

Самому ему со мной да делать нечего!»

Да и тут-де старому да за беду стало,

За великую досаду да показалося;

Могучи его плеча да расходилися,

Ретиво его сердцё разгорячилося,

Кабы ровно-неровно – будто в котли кипит.

«Ох вы ой еси, русские богатыри!

Вы седлайте-уздайте да коня доброго,

Вы кладите всю сбрую да лошадиную,

Вы кладите всю приправу да богатырскую».

Тут седлали-уздали да коня доброго;

Да не видно поездки да молодецкоей,

Только видно, как старой нынь на коня скочил,

На коня он скочил да в стремена ступил,

Да и приснял он свой да нонь пухов колпак:

«Вы прощайте, дружинушка хоробрая!

Не успеете вы да штей котла сварить, -

Привезу голову да молодецкую».

Во чистом поли видно – курева стоит,

У коня из ушей да дым столбом валит,

Да из глаз у коня искры сыплются,

Из ноздрей у коня пламё мечется,

Да и сива-де грива да расстилается,

Да и хвост-от трубой да завивается.

Наезжаёт татарина на чистом поли,

От того же от города от Киева

Да и столько-де места – да за три поприща.

Заревел тут старой да во первой након:

«Уж я верной богатырь – дак я напуск держу,

Ты неверной богатырь – дак поворот даёшь».

А и ёдет татарин, да не оглянется.

Да и тут старой заревел во второй након:

«Уж я верной богатырь – дак я напуск держу,

Ты неверной богатырь – дак поворот даёшь».

Да и тут-де татарин да не оглянется.

Да и тут-де старой кабы ругаться стал:

«Уж ты, гадина, едёшь, да перегадина!

Ты сорока, ты летишь, да белобокая,

Ты ворона, ты летишь, да пустоперая,

Пустопера ворона, да по загуменью!

Не воротишь на заставу караульную,

Ты уж нас, молодцов, видно, ничем считашь?»

Кабы тут-де татарин поворот даёт,

Отпустил татарин да нынь сера волка,

Отпустил-то татарин да черна выжлока,

Да с права он плеча да он воробышка,

Да с лева-то плеча да бела кречета.

«Побежите, полетите вы нынь прочь от меня,

Вы ищите себе хозяина поласкове.

Со старым нам съезжаться – да нам не брататься,

Со старым нам съезжаться – дак чья Божья помочь».

Вот не две горы вместе да столканулися, -

Два богатыря вместе да тут соехались,

Да хватали они сабельки нынь вострые,

Да и секлись, рубились да целы суточки,

Да не ранились они да не кровавились,

Вострые сабельки их да изломалися,

Изломалися сабельки, исщербилися;

Да бросили тот бой на сыру землю,

Да хватали-то палицы боёвые,

Колотились, дрались да целы суточки,

Да не ранились они да не кровавились,

Да боёвые палицы загорелися,

Загорелися палицы, распоелися;

Да бросали тот бой на сыру землю,

Да хватали копейца да бурзамецкие,

Да и тыкались, кололись да целы суточки,

Да не ранились они да не кровавились,

По насадке копейца да изломалися,

Изломалися они да извихнулися;

Да бросили тот бой да на сыру землю,

Да скакали они нонь да со добрых коней,

Да хватались они на рукопашечку.

По старому по бесчестью да по великому

Подоспело его слово похвальное,

Да лева его нога да окольздилася,

А права-то нога и подломилася,

Да и падал старой тут на сыру землю,

Да и ровно-неровно будто сырой дуб,

Да заскакивал Сокольник на белы груди,

Да и розорвал лату да он булатную,

Да и вытащил чинжалище, укладен нож,

Да и хочет пороть да груди белые,

Да и хочет смотреть да ретиво сердцё.

Кабы тут-де старой да нынь расплакался:

«Ох ты ой есть, пресвята мать Богородица!

Ты почто это меня нынче повыдала?

Я за веру стоял да Христовую,

Я за церквы стоял да за соборные».

Вдруг не ветру полоска да перепахнула, -

Вдвое-втрое у старого да силы прибыло,

Да свистнул он Сокольника со белых грудей,

Да заскакивал ему да на черны груди,

Да и розорвал лату да всё булатную,

Да и вытащил чинжалище, укладен нож,

Да и ткнул он ему до во черны груди, -

Да в плечи-то рука и застоялася.

Тут и стал-де старой нынче выспрашивать:

«Да какой ты удалой да доброй молодец?»

У поганого сердцо-то заплывчиво:

«Да когда я у те был да на белых грудях,

Я не спрашивал ни роду тя, ни племени».

Да и ткнул старой да во второй након, -

Да в локти-то рука да застоялася;

Да и стал-де старой да опять спрашивать:

«Да какой ты удалой да доброй молодец?»

Говорит-то Сокольник да таковы речи:

«Да когда я у те был на белых грудях,

Я не спрашивал ни роду тя, ни племени,

Ты ещё стал роды у мня выспрашивать».

Кабы тут-де старому да за беду стало,

За великую досаду да показалося,

Да и ткнул старой да во третей након, -

В заведи-то рука и застоялася;

Да и стал-то старой тут выспрашивать:

«Ой ты ой еси, удалой доброй молодец!

Да скажись ты мне нонче, пожалуйста:

Да какой ты земли, какой вотчины,

Да какого ты моря, коя города,

Да какого ты роду, коя племени?

Да и как тя, молодца именём зовут,

Да и как прозывают по отечестви?»

Говорит-то Сокольник да таковы речи:

«От того же я от камешка от Латыря,

Да от той же я девчонки да Златыгорки;

Она зла поленица да преудалая,

Да сама она была еще одноокая».

Да скакал-то старой нонь на резвы ноги,

Прижимал он его да ко белой груди,

Ко белой-де груди да к ретиву сердцу,

Целовал его в уста да нынь сахарные:

«Уж ты, чадо ле, чадо да мое милоё,

Ты дитя ле мое, дитя сердечноё!

Да съезжались с твоей да мы ведь матерью

Да на том же мы ведь на чистом поли,

Да и сила на силу прилучалася,

Да не ранились мы да не кровавились,

Сотворили мы с ней любовь телесную,

Да телесную любовь, да мы сердечную,

Да и тут мы ведь, чадо, тебя прижили;

Да поедь ты нынь к своей матери,

Привези ей ты нынь в стольно-Киев-град,

Да и будешь у меня ты первой богатырь,

Да не будет тебе у нас поединщиков».

Да и тут молодцы нынь разъехались,

Да и едет Сокольник ко свою двору,

Ко свою двору, к высоку терему.

Да встречат его матушка родимая:

«Уж ты, чадо ле, чадо моё милоё,

Уж дитя ты мое, дитя сердечноё!

Уж ты что же нынь едешь да не по-старому,

Да и конь-то бежит не по-прежному?

Повеся ты дёржишь да буйну голову,

Потопя ты дёржишь да очи ясные,

Потопя ты их держишь да в мать сыру землю».

Говорит-то Сокольник да таковы речи:

«Уж я был же нынь-нынче да во чистом поли,

Уж я видел стару коровушку базыкову,

Он тебя зовет… меня…»

Говорит-то старуха да таковы речи:

«Не пустым-де старой да похваляется, -

Да съезжались мы с ним да на чистом поли,

Да и сила на силу прилучилася,

Да не ранились мы да не кровавились,

Сотворили мы с ним любовь телесную,

Да телесную любовь, да мы сердечную,

Да и тут мы ведь, чадо, тебя прижили».

А и тут-де Сокольнику за беду стало,

За великую досаду показалося,

Да хватил он матушку за черны кудри,

Да и вызнял он ей выше могучих плеч,

Опустил он ей да о кирпищат пол,

Да и тут-де старухе да смерть случилася.

У поганого сердцё-то заплывчиво,

Да заплывчиво сердцё-то разрывчиво,

Да подумал он думу да промежду собой,

Да сказал он нынь слово да нынче сам себе:

«Да убил я топеря да родну матушку,

Да убью я поеду да стара казака,

Он спит нынь с устатку да нонь с великого».

Да поехал Сокольник в стольно-Киев-град,

Не пиваючись он да не едаючись,

Не сыпал-де он нынче плотного сну;

Да разорвана лата да нынь булатная,

Да цветно его платьё да всё истрёпано.

Приворачивал он на заставу караульную —

Никого тут на заставе не случилося,

Не случилося-де нынь, не пригодилося,

Да и спит-то один старой во белом шатру,

Да храпит-то старой, как порог шумит;

Да соскакивал Сокольник да со добра коня,

Да заскакивал Сокольник да нынь во бел шатер,

Да хватал он копейцё да бурзамецкое,

Да и ткнул он старому да во белы груди;

По старому-то по счастью да по великому

Пригодился ле тут да золот чуден крест, -

По насадки копейцо да извихнулося;

Да и тут-де старой да пробуждается,

От великого сну да просыпается,

Да скакал-де старой тут на резвы ноги,

Да хватал он Сокольника за черны кудри,

Да и вызнял его выше могучих плеч,

Опустил он его да о кирпищат пол,

Да и тут-де Сокольнику смерть случилася;

Да и вытащил старой его вон на улицу,

Да и руки и ноги его он оторвал,

Россвистал он его да по чисту полю,

Да и тулово связал да ко добру коню,

Да сорокам, воронам да на расклёваньё,

Да серым-де волкам да на растарзаньё.

Богатыри на Соколе-корабле

По морю, морю синему,

По синему, но Хвалунскому

Ходил-гулял Сокол-корабль

Немного– немало двенадцать лет.

На якорях Сокол-корабль не стаивал,

Ко крутым берегам не приваливал,

Желтых песков не хватывал.

Хорошо Сокол-корабль изукрашен был:

Нос, корма – по-звериному,

А бока зведены по-змеиному,

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще вместо очей было вставлено

Два камня, два яхонта,

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще вместо бровей было повешено

Два соболя, два борзые;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще вместо очей было повешено

Две куницы мамурские;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще три церкви соборные,

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще три монастыря, три почестные;

Да еще было на Соколе на корабле:

Три торговища немецкие;

Да еще было на Соколе на корабле:

Еще три кабака государевы;

Да еще было на Соколе на корабле:

Три люди незнаемые,

Незнаемые, незнакомые,

Промежду собою языка не ведали.

Хозяин-от был Илья Муромец,

Илья Муромец сын Иванов,

Его верный слуга – Добрынюшка,

Добрынюшка Никитин сын,

Пятьсот гребцов, удалых молодцов.

Как издалече-далече, из чиста поля

Зазрил, засмотрел турецкой пан,

Турецкой пан, большой Салтан,

Большой Салтан Салтанович.

Он сам говорит таково слово:

«Ай вы гой еси, ребята, добры молодцы,

Добры молодцы, донские казаки!

Что у вас на синем море деется?

Что чернеется, что белеется?

Чернеется Сокол-корабль,

Белеются тонки парусы.

Вы бежите-ко, ребята, ко синю морю,

Вы садитесь, ребята, во легки струги,

Нагребайте поскорее на Сокол-корабль,

Илью Муромца в полон бери;

Добрынюшку под меч клони!»

Таки слова заслышал Илья Муромец,

Тако слово Добрыне выговаривал:

«Ты, Добрынюшка Никитин сын,

Скоро-борзо походи на Сокол-корабль,

Скоро-борзо выноси мой тугой лук,

Мой тугой лук в двенадцать пуд,

Калену стрелу в косы сажень!»

Илья Муромец по кораблю похаживает,

Свой тугой лук натягивает,

Калену стрелу накладывает,

Ко стрелочке приговаривает:

«Полети, моя каленая стрела,

Выше лесу, выше лесу по поднебесью,

Не пади, моя каленая стрела,

Ни на воду, ни на землю,

А пади, моя каленая стрела,

В турецкой град, в зелен сад,

В зеленой сад, во бел шатер,

Во бел шатер, за золот стол,

За золот стол, на ременчат стул,

Самому Салтану в белу грудь;

Распори ему турецкую грудь,

Расшиби ему ретиво сердце!»

Ах тут Салтан покаялся:

«Не подай, Боже, водиться с Ильей Муромцем,

Ни детям нашим, ни внучатам,

Ни внучатам, ни правнучатам,

Ни правнучатам, ни пращурятам!»

Три поездки Ильи Муромца

Из того ли из города из Мурома,

Из того ли села да Карачаева

Была тут поездка богатырская.

Выезжает оттуль да добрый молодец,

Старый казак да Илья Муромец,

На своем ли выезжает на добром коне

И во том ли выезжает во кованом седле.

И он ходил-гулял да добрый молодец,

Ото младости гулял да он до старости.

Едет добрый молодец да во чистом поле,

И увидел добрый молодец да Латырь-камешек,

И от камешка лежит три росстани,

И на камешке было подписано:

«В первую дороженьку ехати – убиту быть,

Во другую дороженьку ехати – женату быть,

Третюю дороженьку ехати – богату быть».

Стоит старенький да издивляется,

Головой качат, сам выговариват:

«Сколько лет я во чистом поле гулял да езживал,

А еще такового чуда не нахаживал.

Но на что поеду в ту дороженьку, да где богату быть?

Нету у меня да молодой жены,

И молодой жены да любимой семьи,

Некому держать-тощить да золотой казны,

Некому держать да платья цветного.

Но на что мне в ту дорожку ехать, где женату быть?

Ведь прошла моя теперь вся молодость.

Как молоденьку ведь взять – да то чужа корысть,

А как старую-то взять – дак на печи лежать,

На печи лежать да киселем кормить.

Разве поеду я ведь, добрый молодец,

А й во тую дороженьку, где убиту быть?

А и пожил я ведь, добрый молодец, на сем свете,

И походил-погулял ведь добрый молодец во чистом поле».

Нонь поехал добрый молодец в ту дорожку, где убиту быть,

Только видели добра молодца ведь сядучи,

Как не видели добра молодца поедучи;

Во чистом поле да курева стоит,

Курева стоит да пыль столбом летит.

С горы на гору добрый молодец поскакивал,

С холмы на холму добрый молодец попрыгивал,

Он ведь реки ты озера между ног спущал,

Он сини моря ты на окол скакал.

Лишь проехал добрый молодец Корелу проклятую,

Не доехал добрый молодец до Индии до богатоей,

И наехал добрый молодец на грязи на смоленские,

Где стоят ведь сорок тысячей разбойников

И те ли ночные тати-подорожники.

И увидели разбойники да добра молодца,

Старого казака Илью Муромца.

Закричал разбойнический атаман большой:

«А гой же вы, мои братцы-товарищи

И разудаленькие вы да добры молодцы!

Принимайтесь-ка за добра молодца,

Отбирайте от него да платье цветное,

Отбирайте от него да что ль добра коня».

Видит тут старыи казак да Илья Муромец,

Видит он тут, что да беда пришла,

Да беда пришла да неминуема.

Испроговорит тут добрый молодец да таково слово:

«А гой же вы, сорок тысяч разбойников

И тех ли татей ночных да подорожников!

Ведь как бить-трепать вам будет стара некого,

Но ведь взять-то будет вам со старого да нечего.

Нет у старого да золотой казны,

Нет у старого да платья цветного,

А и нет у старого да камня драгоценного.

Только есть у старого один ведь добрый конь,

Добрый конь у старого да богатырскиий,

И на добром коне ведь есть у старого седелышко,

Есть седелышко да богатырское.

То не для красы, братцы, и не для басы -

Ради крепости да богатырскоей,

И чтоб можно было сидеть да добру молодцу,

Биться-ратиться добру молодцу да во чистом поле.

Но еще есть у старого на коне уздечка тесмяная,

И во той ли во уздечике да во тесмяноей

Как зашито есть по камешку по яхонту,

То не для красы, братцы, не для басы -

Ради крепости да богатырскоей.

И где ходит ведь гулят мои добрый конь,

И среди ведь ходит ночи темныя,

И видно его да за пятнадцать верст да равномерныих;

Но еще у старого на головушке да шеломчат колпак,

Шеломчат колпак да сорока пудов.

То не для красы, братцы, не для басы -

Ради крепости да богатырскоей».

Скричал-сзычал да громким голосом

Разбойнический да атаман большой:

«Ну что ж вы долго дали старому да выговаривать!

Принимайтесь-ка вы, ребятушки, за дело ратное».

А й тут ведь старому да за беду стало

И за великую досаду показалося.

Снимал тут старый со буйной главы да шеломчат колпак,

И он начал, старенький, тут шеломом помахивать.

Как в сторону махнет – так тут и улица,

А й в другу отмахнет – дак переулочек.

А видят тут разбойники, да что беда пришла,

И как беда пришла и неминуема,

Скричали тут разбойники да зычным голосом:

«Ты оставь-ка, добрый молодец, да хоть на семена».

Он прибил-прирубил всю силу неверную

И не оставил разбойников на семена.

Обращается ко камешку ко Латырю,

И на камешке подпись подписывал, -

И что ли очищена тая дорожка прямоезжая,

И поехал старенький во ту дорожку, где женату быть.

Выезжает старенький да во чисто поле,

Увидал тут старенький палаты белокаменны.

Приезжает тут старенький к палатам белокаменным,

Увидела тут да красна девица,

Сильная поляница удалая,

И выходила встречать да добра молодца:

«И пожалуй-кось ко мне, да добрый молодец!»

И она бьет челом ему да низко кланяйтся,

И берет она добра молодца да за белы руки,

За белы руки да за златы перстни,

И ведет ведь добра молодца да во палаты белокаменны;

Посадила добра молодца да за дубовый стол,

Стала добра молодца она угащивать,

Стала у доброго молодца выспрашивать:

«Ты скажи-тко, скажи мне, добрый молодец!

Ты какой земли есть да какой орды,

И ты чьего же отца есть да чьей матери?

Еще как же тебя именем зовут,

А звеличают тебя по отечеству?»

А й тут ответ-то держал да добрый молодец:

«И ты почто спрашивать об том, да красна девица?

А я теперь устал, да добрый молодец,

А я теперь устал да отдохнуть хочу».

Как берет тут красна девица да добра молодца,

И как берет его да за белы руки,

За белы руки да за златы перстни,

Как ведет тут добра молодца

Во тую ли во спальню, богато убрану,

И ложит тут добра молодца на ту кроваточку обманчиву.

Испроговорит тут молодец да таково слово:

«Ай же ты, душечка да красна девица!

Ты сама ложись да на ту кроватку на тесовую».

И как схватил тут добрый молодец

да красну девицу,

И хватил он ей да по подпазушки

И бросил на тую на кроваточку;

Как кроваточка-то эта подвернулася,

И улетела красна девица во тот да во глубок погреб.

Закричал тут ведь старый казак да зычным голосом:

«А гой же вы, братцы мои да все товарищи

И разудалые да добры молодцы!

Но имай-хватай, вот и сама идет».

Отворяет погреба глубокие,

Выпущает двенадцать да добрых молодцев,

И все сильныих могучих богатырей;

Едину оставил саму да во погребе глубокоем.

Бьют-то челом да низко кланяются

И удалому да добру молодцу

И старому казаку Илье Муромцу.

И приезжает старенький ко камешку ко Латырю,

И на камешке-то он подпись подписывал:

«И как очищена эта дорожка прямоезжая».

И направляет добрый молодец да своего коня

И во тую ли дороженьку, да где богату быть.

Во чистом поле наехал на три погреба глубокиих,

И которые насыпаны погреба златом-серебром,

Златом-серебром, каменьем драгоценныим;

И обирал тут добрый молодец все злато это серебро

И раздавал это злато-серебро по нищей по братии;

И роздал он злато-серебро по сиротам да бесприютныим.

И обращался добрый молодец ко камешку ко Латырю,

И на камешке он подпись подписывал:

«И как очищена эта дорожка прямоезжая».

Мамаево побоище

Из-за моря, моря синего,

Из-за тех же гор из-за высоких,

Из-за тех же лесов темных,

Из-за той же сторонушки восточныя

Не темная туча поднималася —

С силой Мамай соряжается

На тот же на красен Киев-град

И хочет красен Киев в полон взять.

И брал он себе силы много-множество -

Сорок царей и сорок царевичей,

Сорок королей и сорок королевичей,

И за всяким визирем по сту тысячей,

Да брал своего зятя любимого,

Своего Василия Прекрасного,

И брал за ним силы войска триста тысячей,

А за самим за собой войска счету не было.

И не матушка ли орда подымалася,

Мать сыра земля от войска потрясалася;

В конном топище красного солнца не видать было,

А светлый месяц от пару конского померкнул весь, -

Заметно было в городе во Киеве.

Дошла до Мамая славушка немалая,

Будто в том же городе во Киеве

Будто не стало Ильи Муромца,

Будто все сильные богатыри

Во чисто поле разъехались.

И подходила сила Мамаева

Ко тому же ко чисту полю,

Ко тому ли раздольицу широкому.

Не дошедши они до города до Киева в двухстах верстах,

Развернули шатры белополотняные,

Разостали они войском в лагере,

И поставили они кругом войска стражу строгую.

И говорил тут Мамай таково слово:

«Уж ты гой еси, любимый зять Василий Прекрасный!

Ты садись-ка, Василий, на ременчат стул

И пиши-тко, дитятко, ты ярлыки скорописные,

Не на бумаге пиши, не пером, не чернилами,

А пиши-тко-ся ты на красном бархате,

Ты печатай-ка заголовья красным золотом,

А по самой середке чистым серебром,

А уж мы высадим, подпишем скатным жемчугом,

А на углах-то посадим по камню самоцветному,

Чтобы тем камням цены не было;

А пиши ты на бархате не ласково,

Со угрозами пиши с великими,

Пиши, не давай сроку ни на время ни на малое»,

И писал тут ярлыки любимый зять.

И говорил тут любимый зять таково слово:

«Уж ты гой еси, батюшка Мамай, строгий царь!

Мы кого пошлем посла во Киев-град?»

Говорил Мамай таково слово:

«Уж ты гой еси, любимый зять!

Тебе-ка ехать во красен Киев-град,

А самому остаться в белополотняном шатре

Со своим войском с любимыим».

Садился тут Василий на добра коня,

Поехал Василий во Киев-град,

Не дорогой ехал, не воротами,

Через стены скакал городовые,

Мимо башенки те наугольныя,

Подъезжает ко двору ко княжескому,

И соскакивал с добра коня удалой,

Заходил же он на красно крыльцо,

Заходил же он во светлу гридню,

И подходил он к столам дубовыим

И клал ярлыки те скорописчатые.

И подходил тут Владимир стольнокиевский

И брал ярлыки скорописчатые.

Как в ту пору да во то время

Не ясен сокол да подымается,

А приехал старыи во Киев-град;

Забегает старый на красно крыльцо,

Заходит старый во светлу гридню,

А Владимир стольнокиевский

Горючими слезами уливается;

Не подымаются у его белы руки,

Не глядят у его очи ясные;

Говорил же он тут таково слово:

«Ты бери-тко-ся, старый, ярлыки скорописчатые,

Ты читай-ка их скоро-наскоро —

И что в ярлыках тех написано,

И что на бархате напечатано».

И начал старый читать скоро-наскоро,

Сам читал, а головушкой поматывал,

Даже горючи слезы покатилися.

И вслух читал, все слышали,

А что же в ярлыках написано,

И сроку в ярлыках не дано:

«Не спущу из Киева ни старого, ни малого,

А самого Владимира будут тянуть очи косицами,

А язык-то теменем, – с живого кожу драть буду;

А княгинюшку Апраксию возьму за Василия Прекрасного».

Тогда говорил стар казак таково слово:

«Уж ты гой еси, посланник, строгий царь!

Уж ты дай-ка-ся мне сроку на три года».

– «А не дам я вам сроку на три года».

– «А дай-ка ты нам хошь на два года». -

«А не дам я вам сроку на два года». -

«Дайте сроку хошь на полгода,

А бессрочных и на земле нету».

Давает Василий сроку на полгода,

И угощать стали Василия Прекрасного

Зеленым вином, пивом пьяныим,

Пивом пьяныим, медом сладкиим,

И начали дарить золотой казной:

Подарили один кубчик чиста золота,

А другой-от подарили скатна жемчуга,

Да дарили еще червонцей хорошиих,

Дарили еще соболями сибирскими,

Да еще дарили кречетами заморскими,

Да еще дарили блюдами однозолотными,

Да бархатом дарили красныим.

Принимал Василий подарки великие

И вез к Мамаю в белополотняный шатер.

Во ту пору, во то времечко

Пошел старый по Киеву-граду,

Нашел дружинушку хорошую,

Того ли Потанюшку Хроменького;

Писал ярлыки скорописчатые

Ко своим ко братьицам ко названым:

Во первых-то, к Самсону Колувану,

Во вторых-то, к Дунаю Ивановичу,

Во третьих-то, к Василию Касимерову,

Во четвертых-то, к Михайлушке Игнатьеву с племянником,

Во пятых-то, к Потоку Ивановичу,

Во шестых-то, к Добрынюшке Никитичу,

Во семых-то, к Алеше Поповичу,

В восьмых-то, к двум братьям Иванам,

Да еще к двум братьям, двум Суздальцам.

Поехал Потанюшка во чисто поле,

Собрал всех удалых добрых молодцев,

Русских могучих всех богатырей.

Не ясны соколы солеталися,

Не славны добры молодцы соезжалися,

Ко тому ли Владимиру собиралися

И почали думу думати, совет советовать,

И начал старый у них спрашивати:

«Уж вы, удалы добры молодцы!

Постоим-ка мы за веру христианскую

И за те же за храмы за Божие,

И за те же честные монастыри,

И своею мы кровью горячею,

И поедем мы в далече чисто поле на рать – силу великую,

Поедем мы все, покаемся.

А и ты, Владимир стольнокиевский,

Ты пошли-ко нам да во чисто поле

Сорок возов хлеба белого,

Да сорок сороков зелена вина,

Да сорок возов хлеба черного.

Уж как мы живы приедем из рать – силы великия,

Тогда вздумам позабавиться,

И тогда, не дошедши, моим ребятам низко кланяйся,

А не приедем из того побоища Мамаева, -

Похорони наши тела мертвые

И помяни русских богатырей,

И пройдет славушка про нас немалая».

Садились добры молодцы на добрых коней,

Поехали добры молодцы во чисто поле,

И расставили они шатры белополотняные,

Гуляли они трои суточки,

А на четвертые сутки протрезвилися,

И начали они думу думати, совет советовати,

И стал старый у них спрашивати:

«Уж вы гой еси, сильные русские богатыри!

Кому же из вас съездить в рать – силу великую,

Ко тому же Мамаю богатому,

Посмотреть войско изрядное, -

Со которой стороны начинать нам будет?» -

«На волю мы даем тебе,

Кого пошлешь в рать – силу великую».

И на то старому слово понравилось.

«Еще Самсона послать, – силой силен, да неповоротливый.

Потеряет он у Мамая буйну голову;

А если Дуная послать, – Дунай он задорливый,

Позадорится заехать во рать – силу великую;

Есть во рати три переката глубокиих,

А наставлены в перекатах копья вострые:

Во-первых, он потеряет добра коня,

А во-вторых, потеряет буйну голову;

Не приехать ко мне Дунаю с весточкой.

Если Добрыню мне послать,

Добрыня все не высмотрит,

И не узнать Добрыне силы Мамаевой;

Если Василия послать, – не сосчитает он силу,

И не пересмотрит ее со краю на край,

Потеряет Василий буйну голову долой;

Больше мне послать и некого.

Будет мне-ко, старому, самому идти.

Вы гуляйте-ко суточки теперь первые,

И гуляйте вы други сутки,

На третьи сутки соряжайтеся

И к ратному делу поезжайте, -

Как зазвенит палица боевая,

И зачивкает моя сабля вострая,

И затрублю я во турий рог,

И во середку в силу не ездите,

А рубите силу со краю на край,

И не оставляйте силы ни старого, ни малого,

И никого не оставляйте Мамаю на семя».

И все стали удалы добры молодцы на резвы ноги,

И поклонилися все низко старому.

И поехал стар во рать – силу великую,

И пробивался старый до бела шатра до Мамаева,

Соскакивал тут старыи со добра коня,

И заходил старый во шатер белополотняный;

Идет старый казак, низко не кланяется.

Увидал тут Мамай в шатре человека странного,

Говорил же Мамай таково слово:

«Уж ты гой еси, Личарда, слуга верная!

И зачем ты ходишь, и что тебе надобно,

И откуль ты идешь, и откуль путь держишь,

Из Киева идешь али из Чернигова?» -

«Иду же я из города из Киева». -

«А и что же ноне во Киеве-то деется,

Не знаешь ли ты то, добрый молодец,

И не слыхал ли ты да про старого?

Расскажи-ка ты мне, какой он ростом

И сколь широк он плечьми?»

Отвечает тут калика переходная:

«Уж ты гой еси, Мамай, богатый царь!

Довольно видел я Илью Муромца.

Ты гляди на его всё равно как на меня же,

Ростом он умеренный, в плечах не широк был,

Лицо у него постное, пиво пьет он по стаканчику,

А вино-то пьет он всего по рюмочке,

А закусывает да по калачику.

У старого-то бородушка сивая,

Сивая бородушка да красивая».

А и тут Мамай да прирасхонулся:

«Напрасно же шла славушка великая про старого,

От востоку шла и до запада,

До той орды до великой,

До меня ли, Мамая грозного;

Лучше меньше гонить бы силы-войска.

Еще есть-ка при мне Рославней Рославнеевич, -

Приготовь-ка для него говядины – быка зараз,

А зелена вина – пивной котел;

А промеж глаз у него калена стрела,

А промеж плечами две сажени печатных».

Ответ держит тут старый казак:

«Ты, безумный богатый царь!

Как у нас-то во городе во Киеве

Собирался у князя Владимира почестен пир,

А была у Владимира собака обжорлива,

По подстолью собака водилася,

Костьем та собака подавилася,

Тут собаке и смерть пришла

Не уехать тебе, Мамай, от города от Киева,

Срубит у тебя стар казак буйну голову».

Тут Мамаю за беду стало,

За великую досаду показалося,

И хватил-то Мамай чинжалище – вострый нож,

И шиб в старого вострым ножом,

А на то старый увертлив был, ухватку знал,

И ухватил старый вострый нож в белы руки,

И обратил старыи вострый нож,

И заколол старый Мамая, и срубил ему буйну голову,

И разбил палачей много множество,

И добрался до своего добра коня.

Скоро старый на коня вскочил,

И затрубил старый во турий рог,

И сомутилися у старого очи ясные,

И разгорелось у старого ретиво сердце;

Не увидел старый свету белого,

Не узнал старый ночи темные,

И расходились у него плечи могучие,

И размахнулись руки белые,

И засвистела у него палица боевая,

И зачивкала его сабелька вострая,

И наехали удалы добры молодцы,

Те же во поле быки кормленые,

Те же сильные могучие богатыри,

И начали силу рубить со краю на край,

Не оставляли они ни старого, ни малого,

И рубили они силу сутки пятеро,

И не оставили они ни единого на семена,

И протекала тут кровь горячая,

И пар шел от трупья по облака.

Оставалися только во лагерях у старого

Два брата – два Суздальца,

Чтобы встретить с приезду богатырей кому быть.

Не утерпели тут два брата Суздальца

И поехали во ту рать – силу великую.

А и приехал тут стар казак со другом,

А встретить-то у лагерей и некому.

И ехали от рать – силы великия

Те два брата, два Суздальца, и сами они похваляются:

«Кабы была теперь сила небесная,

И все бы мы побили ею по полю».

Вдруг от их слова сделалось чудо великое:

Восстала сила Мамаева, и стало силы больше впятеро,

И приехали они ко старому

И ко тем дружинушкам хоробрыим,

И начали они рассказывать,

Что мы ехали дорогой, похвалялися,

И восстало силы впятеро.

И сами им во всем повинилися.

Тут поехала дружинушка хоробрая

Во ту рать – силу великую,

И начали бить с краю на край,

И рубили они сутки шестеро,

А встават силы больше прежнего.

Узнал старый пред собой вину,

И покаялся старый Спасу Пречистому:

«Ты прости нас в первой вине,

За те же слова глупые,

За тех же братов Суздальцей».

И повалилась тут сила кроволитная,

И начали копать мать сыру землю

И хоронить тело да во сыру землю,

И протекала река кровью горячею.

Садились тут удалы на добрых коней,

Поехали удалы ко городу ко Киеву,

Заехали они в красен Киев-град,

Во те же во честны монастыри,

Во те же пещеры во Киевски;

Там все они и преставилися.

Тут старому славу поют.

Поединок Ильи Муромца и Добрыни Никитича

Ай во том во городи во Рязанюшки,

Доселева Рязань-то слободой слыла,

Нонече Рязань-то словё городом.

В той-то Рязанюшке во городе

Жил-был Никитушка Романович.

Живучись, братцы, Никитушка состарился,

Состарился Никитушка, сам преставился.

Еще жил-то Никита шестьдесят годов,

Снес-де Никита шестьдесят боев,

Еще срывочных, урывочных числа-смету нет.

Оставалась у Никиты любима семья,

Ай любима семья-та – молода жена,

Молодыя Амельфа Тимофеевна;

Оставалось у Никиты чадо милое,

Милое чадушко, любимое,

Молодыя Добрынюшка Никитич сын.

Остался Добрыня не на возрасте,

Ка-быть ясный-от сокол не на возлете,

И остался Добрынюшка пяти-шти лет.

Да возрос-де Добрыня-та двенадцать лет,

Изучился Добрынюшка вострой грамоте,

Научился Добрынюшка да боротися,

Еще мастер Никитич а крутой метать,

На белы-ти ручки не прихватывать.

Что пошла про ёго слава великая,

Великая эта славушка немалая

По всим городам, по всим украинам,

По тем-то ордам по татаровям;

Доходила эта славушка великая

Ай до славного города до Мурома,

До стары казака-та Ильи Муромца, -

Что мастер Добрынюшка боротися,

А крутой-де метать на сыру землю;

Еще нету такова борца по всей земли.

Стал тогды Илеюшка собиратися,

Еще стал тогды Илеюшка собронятися

Ай на ту-эту на славушку великую,

На того же на борца на приудалого.

Он седлал, уздал тогда коня доброго,

Ай накладывал уздицу-ту тесмяную,

Ай наметывал седелышко черкасское,

Да застегивал двенадцать вси подпружины,

Застегивал двенадцать вси спенёчики:

Ай подпружины-ти были чиста серебра,

Да спенёчки-ти были красного золота.

И сам тогды стал сбруе приговаривать:

«Булат-железо не погнется,

Самохинский-о шелк сам не порвется,

Еще красно-то золото в грязи не ржавеет».

Только видели Илеюшку собираючись,

Не видели поездочки Ильи Муромца;

Только видели – во поле куревушка вьет.

Он здраво-то ехал поле чистое,

И здраво-то ехал лесы темные,

И здраво-то ехал грязи черные.

Еще едет ко Рязанюшке ко городу;

Ко городу ехал не дорогою,

Во город заезжае не воротами, -

Конь скакал же через стену городовую,

Мимо ту же круглу башню наугольную,

Еще сам же говорил тогда таково слово:

«Ай доселева Рязань-то слободой слыла,

И нонече Рязань-то слывет городом».

Увидал-то он маленьких ребятушек,

И сам говорил им таково слово:

«И скажите вы, живет где-ка Добрынюшка?»

Доводили до Добрынина широка двора:

У Добрынюшки двор был неогромистый,

Ай подворьице-то было необширное,

Да кричал-то он, зычал зычным голосом,

Ай во всю жа богатырску буйну головушку;

Еще мать сыра земля под ним потрясалася,

Ай Добрынина избушка пошатилася,

Ставники в его окошках помитусились,

Стеколенки в окошках пощербалися.

«Э ли в доме Добрынюшка Никитич сын?»

Услыхала-де Амельфа Тимофеевна,

Отпирала-де окошочко косищато

И речь говорила потихошеньку,

Да сама же говорила таково слово:

«Уж и здравствуй, восударь ты, да Илья Муромец!

Добро жаловать ко мне-ка хлеба-соли исть,

Хлеба-соли ко мне исть, вина с медом пить».

Говорил восударь тогды Илья Муромец:

«Еще как меня знашь, вдова, ты именем зовешь,

Почему же ты меня знашь из отечества?»

Говорила Амельфа Тимофеевна:

«И знать-то ведь сокола по вылету,

Еще знать-то богатыря по выезду,

Еще знать молодца ли по поступочки».

Да немного-де Илеюшка разговаривал:

Еще речь говорит – коня поворачиват.

Говорила-де Амельфа Тимофеевна:

«Уж ты гой есть, восударь ты, Илья Муромец!

Ты не буди ты спальчив, буди милослив:

Ты наедешь как Добрынюшку на чистом поли,

Не сруби-тко Добрынюшке буйной головушки;

Добрынюшка у меня ведь молодешенек,

На речах у мня Добрынюшка зашибчивый,

На делах у мня Добрынюшка неуступчивый».

Да поехал восударь тогда во чисто поле.

Он выехал на шоломя на окатисто,

На окатисто-то шоломя, на угористо,

Да увидел под восточной под стороночкой —

Еще ездит дородный добрый молодец,

Потешается потехами веселыми:

Еще мечет свою палицу боёвую,

Да на белы-ти рученьки прихватывал,

Ай ко палице своей сам приговаривал:

«Уж ты палица, палица боёвая!

Еще нету мне тепере поединщика,

Еще русского могучего богатыря».

Говорил восударь тогды Илья Муромец:

«Уж те полно, молодец, ездить, потешатися,

Небылыми словами похвалятися!

Уж мы съедемся с тобой на поле, побратаемся,

Ай кому-то де на поле буде Божья помощь».

Услыхал во Добрынюшка Никитич сын,

Ото сна будто Добрынюшка пробуждается,

Поворачивал своего коня доброго.

А как съехались богатыри на чистом поли,

Ай ударились они палицами боёвыми,

И друг дружки сами они не ранили

И не дали раны к ретиву сердцу.

Как тут съехались во второй након,

Ай ударились они саблями-ти вострыми

Они друг дружки сами не ранили,

Еще не дали раны к ретиву сердцу.

А как съехались богатыри во третьей након,

Ударились ведь копьями мурзамецкими,

Еще друг-то дружки сами не ранили,

Еще не дали раны к ретиву сердцу,

Только сабли у них в руках поломалися.

Да скакали через гривы-ти лошадиные,

Ай схватилися богатыри большим боём,

Ай большим-то боём да рукопашосным.

Да водилися богатыри по первый час,

Да водилися богатыри по второй час,

Ай водилися богатыри ровно три часа.

Да по Божьей было всё по милости,

По Добрынюшкиной было да по участи:

Подвернулась у Илеюшки права ножечка,

Ослабла у Илеюшки лева ручушка;

Еща пал-то Илеюшка на сыру землю;

Еще сел тогды Добрыня на белы груди,

Сам он говорил ему таково слово:

«Уж ты вой еси, дородный добрый молодец!

Уж ты коего города, какой земли,

Какого сын отца ты, какой матери,

И как, молодца, тебя именем зовут,

Еще как звеличают из отечества?»

Говорит восударь-о Илья Муромец:

«Ай сидел-от кабы я у тя на белых грудях,

Не спросил бы я ни родины, ни вотчины,

А спорол бы я твои да груди белые.

Досмотрил бы я твоёго ретива сердца».

Говорил-то Добрынюшка во второй након;

Говорил тогды Никитич во третей након;

Говорил же восударь тогды Илья Муромец:

«Уж как езжу я из города из Киева,

Ай старый-де я казак-тот Илья Муромец,

Илья Муромец я ведь сын Иванович».

Да скакал тогда Добрынюшка со белых грудей,

Берё-де Илеюшку за белы руки,

Ай целуё в уста-ти во сахарные:

«Ты прости меня, Илеюшка, в таковой вины,

Что сидел у тебя да на белых грудях!»

Еще тут-де братаны-ти поназванелись:

Ай крестами-ти сами они покрестовались;

Ай Илеюшка-то был тогды ведь больший брат,

Ай Добрынюшка-то был тогды а меньший брат,

Да скакали ведь они на добрых коней,

Ай поехали, братаны, они в Рязань-город

Ай ко той они ко Добрыниной родной матушке.

Да стречает их Амельфа Тимофеевна.

Приехали братаны из чиста поля,

Они пьют-то тогда сами, проклаждаются.

Говорил же восударь тогды Илья Муромец:

«Уж ты гой еси, Амельфа Тимофеевна!

Ты спусти-тко-се Добрынюшку Никитича,

Ты спусти-тко его ты да в красен Киев-град».

Да поехали братаны в красен Киев-град,

А к тому же-де князю ко Владимиру.

Добрыня и Змей

Матушка Добрынюшке говаривала,

Матушка Никитичу наказывала:

«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Ты не езди-тко на гору сорочинскую,

Не топчи-тко там ты малыих змеенышев,

Не выручай же полону там русского,

Не куплись-ка ты во матушке Пучай-реки;

Тая река свирипая,

Свирипая река, сердитая:

Из-за первоя же струйки как огонь сечет,

Из-за другой же струйки искра сыплется,

Из-за третьей же струйки дым столбом валит,

Дым столбом валит да сам со пламенью».

Молодой Добрыня сын Никитинич

Он не слушал да родители тут матушки,

Честной вдовы Офимьи Александровной,

Ездил он на гору сорочинскую,

Топтал он тут малыих змеенышков,

Выручал тут полону да русского.

Тут купался да Добрыня во Пучай-реки,

Сам же тут Добрыня испроговорил:

«Матушка Добрынюшке говаривала,

Родная Никитичу наказывала:

Ты не езди-тко на гору сорочинскую,

Не топчи-тко там ты малыих змеенышев,

Не куплись, Добрыня, во Пучай-реки;

Тая река свирипая,

Свирипая река да е сердитая:

Из-за первоя же струйки как огонь сечет,

Из-за другоей же струйки искра сыплется,

Из-за третьеей же струйки дым столбом валит,

Дым столбом валит да сам со пламенью.

Эта матушка Пучай-река

Как ложинушка дождёвая».

Не поспел тут же Добрыня словца молвити,

– Из-за первоя же струйки как огонь сечет,

Из-за другою же струйки искра сыплется.

Из-за третьеей же струйки дым столбом валит,

Дым столбом валит да сам со пламенью.

Выходит тут змея было проклятая,

О двенадцати змея было о хоботах:

«Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

Захочу я нынь – Добрынюшку цело сожру,

Захочу – Добрыню в хобота возьму,

Захочу – Добрынюшку в полон снесу».

Испроговорит Добрыня сын Никитинич:

«Ай же ты, змея было проклятая!

Ты поспела бы Добрынюшку да захватить,

В ты пору Добрынюшкой похвастати, -

А нунчу Добрыня не в твоих руках».

Нырнет тут Добрынюшка у бережка,

Вынырнул Добрынюшка на другоем.

Нету у Добрыни коня доброго,

Нету у Добрыни копья вострого,

Нечем тут Добрынюшке поправиться.

Сам же тут Добрыня приужахнется,

Сам Добрыня испроговорит:

«Видно, нонечу Добрынюшке кончинушка!»

Лежит тут колпак да земли греческой,

А весу-то колпак буде трех пудов.

Ударил он змею было по хоботам,

Отшиб змеи двенадцать тых же хоботов,

Сбился на змею да он с коленками,

Выхватил ножище да кинжалище,

Хоче он змею было пороспластать.

Змея ему да тут смолилася:

«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Будь-ка ты, Добрынюшка, да больший брат,

Я тебе да сестра меньшая.

Сделам мы же заповедь великую:

Тебе-ка-ва не ездить нынь на гору сорочинскую,

Не топтать же зде-ка маленьких змеенышков,

Не выручать полону да русского;

А я тебе сестра да буду меньшая, -

Мне-ка не летать да на святую Русь,

А не брать же больше полону да русского,

Не носить же мне народу христианского».

Отслабил он колен да богатырскиих.

Змея была да тут лукавая, -

С-под колен да тут змея свернулася,

Улетела тут змея да во ковыль-траву.

И молодой Добрыня сын Никитинич

Пошел же он ко городу ко Киеву,

Ко ласковому князю ко Владимиру,

К своей тут к родители ко матушке,

К честной вдовы Офимье Александровной.

И сам Добрыня порасхвастался:

«Как нету у Добрыни коня доброго,

Как нету у Добрыни копья вострого,

Не на ком поехать нынь Добрыне во чисто поле».

Испроговорит Владимир стольнекиевский:

«Как солнышко у нас идет на вечере,

Почестный пир идет у нас навеселе,

А мне-ка-ва, Владимиру, не весело:

Одна у мня любимая племянничка

И молода Забава дочь Потятична;

Летела тут змея у нас проклятая,

Летела же змея да через Киев-град;

Ходила нунь Забава дочь Потятична

Она с мамками да с няньками

В зеленом саду гулятиться,

Подпадала тут змея было проклятая

Ко той матушке да ко сырой земли,

Ухватила тут Забаву дочь Потятичну,

В зеленом саду да ю гуляючи,

В свои было во хобота змеиные,

Унесла она в пещерушку змеиную».

Сидят же тут два русскиих могучиих богатыря, -

Сидит же тут Алешенька Левонтьевич,

Во другиих Добрыня сын Никитинич.

Испроговорит Владимир стольнекиевский:

«Вы русские могучие богатыри,

Ай же ты, Алешенька Левонтьевич!

Мошь ли ты достать у нас Забаву дочь Потятичну

Из той было пещеры из змеиною?»

Испроговорит Алешенька Левонтьевич:

«Ах ты, солнышко Владимир стольнекиевский!

Я слыхал было на сем свети,

Я слыхал же от Добрынюшки Никитича:

Добрынюшка змеи было крестовый брат;

Отдаст же тут змея проклятая Молоду Добрынюшке Никитичу

Без бою, без драки-кроволития

Тут же нунь Забаву дочь Потятичну».

Испроговорит Владимир стольнекиевский:

«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Ты достань-ка нунь Забаву дочь Потятичну

Да из той было пещерушки змеиною.

Не достанешь ты Забавы дочь Потятичной,

Прикажу тебе, Добрыня, голову рубить».

Повесил тут Добрыня буйну голову,

Утопил же очи ясные

А во тот ли во кирпичен мост,

Ничего ему Добрыня не ответствует.

Ставает тут Добрыня на резвы ноги,

Отдает ему великое почтение,

Ему нунь за весело пирование.

И пошел же ко родители, ко матушке

И к честной вдовы Офимьи Александровной.

Тут стретает его да родитель-матушка,

Сама же тут Добрыне испроговорит:

«Что же ты, рожоное, не весело,

Буйну голову, рожоное, повесило?

Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

Али ествы-ты были не по уму,

Али питьица-ты были не по разуму?

Аль дурак тот над тобою надсмеялся ли,

Али пьяница ли там тебя приобозвал, Али чарою тебя да там приобнесли?»

Говорил же тут Добрыня сын Никитинич,

Говорил же он родители тут матушке,

А честной вдовы Офимьи Александровной:

«А й честна вдова Офимья Александровна!

Ествы-ты же были мне-ка по уму,

А и питьица-ты были мне но разуму,

Чарою меня там не приобнесли,

А дурак тот надо мною не смеялся же,

А и пьяница меня да не приобозвал;

А накинул на нас службу да великую

Солнышко Владимир стольнекиевский, -

А достать было Забаву дочь Потятичну

А из той было пещеры из змеиною.

А нунь нету у Добрыни коня доброго,

А нунь нету у Добрыни копья вострого,

Не с чем мне поехати на гору сорочинскую,

К той было змеи нынь ко проклятою».

Говорила тут родитель ему матушка,

А честна вдова Офимья Александровна:

«А рожоное мое ты нынь же дитятко,

Молодой Добрынюшка Никитинич!

Богу ты молись да спать ложись,

Буде утро мудро мудренее буде вечера —

День у нас же буде там прибыточен.

Ты поди-ка на конюшню на стоялую,

Ты бери коня с конюшенки стоялыя, -

Батюшков же конь стоит да дедушков,

А стоит бурко пятнадцать лет,

По колен в назем же ноги призарощены,

Дверь по поясу в назем зарощена».

Приходит тут Добрыня сын Никитинич

А ко той ли ко конюшенке стоялыя,

Повыдернул же дверь он вон из назму,

Конь же ноги из назму да вон выдергиват.

А берет же тут Добрынюшка Никитинич,

Берет Добрынюшка добра коня

На ту же на узду да на тесмяную,

Выводит из конюшенки стоялыи,

Кормил коня пшеною белояровой,

Поил питьями медвяныма.

Ложился тут Добрыня на велик одёр.

Ставае он по утрушку ранехонько,

Умывается он да и белехонько,

Снаряжается да хорошохонько,

А седлае своего да он добра коня,

Кладывае он же потнички на потнички,

А на потнички он кладе войлочки,

А на войлочки черкальское седелышко,

И садился тут Добрыня на добра коня.

Провожает тут родитель его матушка,

А честна вдова Офимья Александровна,

На поезде ему плеточку нонь подала,

Подала тут плетку шамахинскую,

А семи шелков да было разныих,

А Добрынюшке она было наказыват:

«Ах ты, душенька Добрыня сын Никитинич!

Вот тебе да плетка шамахинская:

Съедешь ты на гору сорочинскую,

Станешь топтать маленьких змеенышев,

Выручать тут полону да русского,

Да не станет твой же бурушко поскакиватъ,

А змеенышев от ног да прочь отряхивать, -

Ты хлыщи бурка да нунь промеж уши,

Ты промеж уши хлыщи, да ты промеж ноги,

Ты промеж ноги да промеж заднии,

Сам бурку да приговаривай: «Бурушко ты, конь, поскакивай,

А змеенышев от ног да прочь отряхивай!»

Тут простилася да воротилася.

Видли тут Добрынюшку да сядучи,

А не видли тут удалого поедучи.

Не дорожками поехать, не воротами,

Через ту стену поехал городовую,

Через тую было башню наугольную,

Он на тую гору сорочинскую.

Стал топтать да маленьких змеенышев,

Выручать да полону нонь русского.

Подточили тут змееныши бурку да щеточки,

А не стал же его бурушко поскакивать,

На кони же тут Добрыня приужахнется, -

Нунечку Добрынюшке кончинушка!

Спомнил он наказ да было матушкин,

Сунул он же руку во глубок карман,

Выдернул же плетку шамахинскую,

А семи шелков да шамахинскиих,

Стал хлыстать бурка да он промеж уши,

Промеж уши, да он промеж ноги,

А промеж ноги да промеж заднии,

Сам бурку да приговариват:

«Ах ты, бурушко, да нунь поскакивай,

А змеенышев от ног да прочь отряхивай!»

Стал же его бурушко поскакивать,

А змеенышев от ног да прочь отряхивать.

Притоптал же всех он маленьких змеенышков,

Выручал он полону да русского.

И выходит тут змея было проклятое

Да из той было пещеры из змеиною,

И сама же тут Добрыне испроговорит:

«Ах ты, душенька Добрынюшка Никитинич!

Ты порушил свою заповедь великую,

Ты приехал нунь на гору сорочинскую

А топтать же моих маленьких змеенышев».

Говорит же тут Добрынюшка Никитинич:

«Ай же ты, змея проклятая!

Я ли нунь порушил свою заповедь,

Али ты, змея проклятая, порушила?

Ты зачем летела через Киев-град,

Унесла у нас Забаву дочь Потятичну?

Ты отдай-ка мне Забаву дочь Потятичну

Без бою, без драки-кроволития».

Не отдавала она без бою, без драки-кроволития,

Заводила она бой-драку великую,

Да большое тут с Добрыней кроволитие.

Бился тут Добрыня со змеей трое сутки,

А не може он побить змею проклятую.

Наконец хотел Добрынюшка отъехати,

– Из небес же тут Добрынюшке да глас гласит:

«Ах ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

Бился со змеей ты да трое сутки,

А побейся-ка с змеей да еще три часу».

Тут побился он, Добрыня, еще три часу,

А побил змею да он проклятую,

Попустила кровь свою змеиную

От востока кровь она да вниз до запада,

А не прижре матушка да тут сыра земля

Этой крови да змеиною.

А стоит же тут Добрыня во крови трое сутки,

На кони сидит Добрыня – приужахнется,

Хочет тут Добрыня прочь отъехати.

С-за небесей Добрыне снова глас гласит:

«Ай ты, молодой Добрыня сын Никитинич!

Бей-ка ты копьем да бурзамецкиим

Да во ту же матушку сыру землю,

Сам к земли да приговаривай!»

Стал же бить да во сыру землю,

Сам к земли да приговаривать:

«Расступись-ка ты же, матушка сыра земля,

На четыре на все стороны,

Ты прижри-ка эту кровь да всю змеиную!»

Расступилась было матушка сыра земля

На всех на четыре да на стороны,

Прижрала да кровь в себя змеиную.

Опускается Добрынюшка с добра коня

И пошел же по пещерам по змеиныим,

Из тыи же из пещеры из змеиною

Стал же выводить да полону он русского.

Много вывел он было князей, князевичев,

Много королей да королевичев,

Много он девиц да королевичных,

Много нунь девиц да и князевичных

А из той было пещеры из змеиною, -

А не може он найти Забавы дочь Потятичной.

Много он прошел пещер змеиныих,

И заходит он в пещеру во последнюю,

Он нашел же там Забаву дочь Потятичну

В той последнею пещеры во змеиною,

А выводит он Забаву дочь Потятичну

А из той было пещерушки змеиною,

Да выводит он Забавушку на белый свет.

Говорит же королям да королевичам,

Говорит князям да он князевичам,

И девицам королевичным,

И девицам он да нунь князевичным:

«Кто откуль вы да унесены,

Всяк ступайте в свою сторону,

А сбирайтесь вси да по своим местам,

И не троне вас змея боле проклятая.

А убита е змея да та проклятая,

А пропущена да кровь она змеиная,

От востока кровь да вниз до запада,

Не унесет нунь боле полону да русского

И народу христианского,

А убита е змея да у Добрынюшки,

И прикончена да жизнь нунчу змеиная».

А садился тут Добрыня на добра коня,

Брал же он Забаву дочь Потятичну,

А садил же он Забаву на право стегно,

А поехал тут Добрыня по чисту полю.

Испроговорит Забава дочь Потятична:

«За твою было великую за выслугу

Назвала тебя бы нунь батюшком, -

И назвать тебя, Добрыня, нунчу не можно!

За твою великую за выслугу

Я бы назвала нунь братцем да родимыим, -

А назвать тебя, Добрыня, нунчу не можно!

За твою великую за выслугу

Я бы назвала нынь другом да любимыим, -

В нас же вы, Добрынюшка, не влюбитесь!»

Говорит же тут Добрыня сын Никитинич

Молодой Забавы дочь Потятичной:

«Ах ты, молода Забава дочь Потятична!

Вы есть нунчу роду княженецкого,

Я есть роду христианского:[12]

Нас нельзя назвать же другом да любимыим».

Добрыня и Василий Казимирович

У ласкова князя Владимира

У солнышка у Сеславьича

Было столованье – почестный пир

На многих князей, бояров

И на всю поляницу богатую,

И на всю дружину на храбрую.

Он всех поит и всех чествует,

Он-де всем-де, князь, поклоняется;

И в полупиру бояре напивалися,

И в полукушаньях наедалися.

Князь по гриднице похаживат,

Белыми руками помахиват,

И могучими плечами поворачиват,

И сам говорит таковы слова:

«Ой вы гой еси, мои князья и бояре,

Ой ты, вся поляница богатая,

И вся моя дружина храбрая!

Кто бы послужил мне, князю, верой-правдою,

Верой-правдою неизменною?

Кто бы съездил в землю дальнюю,

В землю дальнюю, Поленецкую,

К царю Батуру Батвесову?

Кто бы свез ему дани-пошлины

За те годы за прошлые,

И за те времена – за двенадцать лет?

Кто бы свез сорок телег чиста серебра?

Кто бы свез сорок телег красна золота?

Кто бы свез сорок телег скатна жемчуга?

Кто бы свез сорок сороков ясных соколов?

Кто бы свез сорок сороков черных соболей?

Кто бы свез сорок сороков черных выжлоков?

Кто бы свез сорок сивых жеребцов?»

Тут больший за меньшего хоронится,

Ни от большего, ни от меньшего ответа нет.

Из того только из места из середнего

И со той скамейки белодубовой

Выступал удалой добрый молодец

На свои на ноженьки на резвые,

На те ли на сапожки зелен сафьян,

На те ли каблучки на серебряны,

На те ли гвоздички золочены,

По имени Василий сын Казимерский.

Отошедши Василий поклоняется,

Говорит он таковы слова:

«Ой ты гой еси, наш батюшко Владимир-князь!

Послужу я тебе верой-правдою,

Позаочи-в-очи не изменою;

Я-де съезжу в землю дальнюю,

В дальнюю землю Поленецкую

Ко тому царю Батуру ко Батвесову;

Я свезу твои дани-пошлины

За те годы, годы прошлые,

За те времена – за двенадцать лет.

Я свезу твое золото и серебро,

Я свезу твой скатной жемчуг,

Свезу сорок сороков ясных соколов,

Свезу сорок сороков черных соболей,

Свезу сорок сороков черных выжлоков,

Я свезу сорок сивых жеребцов».

Тут Василий закручинился

И повесил свою буйну голову,

И потупил Василий очи ясные

Во батюшко во кирпищат пол.

Надевал он черну шляпу, вон пошел

Из того из терема высокого.

Выходил он на улицу на широку,

Идет по улице по широкой;

Навстречу ему удалый добрый молодец,

По имени Добрыня Никитич млад.

Пухову шляпу снимал, низко кланялся:

«Здравствуешь, удалый добрый молодец,

По имени Василий сын Казимерский!

Что идешь ты с пиру невеселый?

Не дошло тебе от князя место доброе?

Не дошла ли тебе чара зелена вина?

Или кто тебя, Василий, избесчествовал?

Или ты захвастался куда ехати?»

И тут Василий ровно бык прошел.

Забегат Добрынюшка во второй раз;

Пухову шляпу снимал, низко кланялся:

«Здравствуешь, удалый добрый молодец,

Ты по имени Василий сын Казимерский!

Что идешь ты с пиру невеселый,

И невесел идешь ты, нерадошен?

Не дошло ль те, Василий, место доброе?

Не дошла ль от князя чара зелена вина?

Али ты захвастался, Василий, куда ехати?»

И тут Василий ровно бык прошел.

Забегат Добрынюшка в третий-де раз;

Пухову шляпу снимат, низко кланется:

«Здравствуешь, удалый добрый молодец,

По имени Василий сын Казимерский!

Что ты идешь с пиру невеселый,

Невесел ты идешь с пиру, нерадошен?

Не дошло ль тебе, Василий, место доброе

Не дошла ль тебе чара зелена вина?

Али кто тебя, Василий, избесчествовал?

Али ты захвастался куда ехати?

Я не выдам тебя у дела ратного

И у того часу скоро-смертного!»

И тут Василий возрадуется.

Сохватал Добрыню он в беремячко,

Прижимат Добрынюшку к сердечушку

И сам говорит таковы слова:

«Гой еси, удалой добрый молодец,

По имени Добрыня Никитич млад!

Ты, Добрыня, будь большой мне брат,

А я, Василий, буду меньшой брат:

Я у ласкова князя Владимира

На беседе на почестныя,

На почестныя, на большом пиру

Я захвастался от князя съездити

Во ту во землю во дальнюю

Ко царю Батуру ко Батвесову,

Свезти ему дани-выходы

За те годы – за двенадцать лет:

Свезти туда злато, серебро,

Свезти туда скатный жемчуг,

Свезти сорок сороков ясных соколов,

Свезти сорок сороков черных соболей,

Свезти сорок сороков черных выжлоков,

Свезти сорок сивых жеребцов».

И проговорит Добрыня Никитич млад:

«Не возьмем везти от князя от Владимира,

Не возьмем от него дани-пошлины;

Мы попросим от собаки Батура Батвесова,

Мы попросим от него дани-пошлины».

И тут молодцы побратались,

Воротились назад ко князю Владимиру,

Идут они в палаты белокаменны;

Крест кладут по-писаному,

Поклон ведут по-ученому,

Поклоняются на все стороны:

«Здравствуешь, Владимир-князь,

И со душечкой со княгинею!»

Князьям-боярам на особицу.

И проговорит ласковый Владимир-князь:

«Добро пожаловать, удалы добры молодцы,

Ты, Василий сын Казимерский,

Со Добрынюшкой со Никитичем!

За один бы стол хлеб-соль кушати!»

Наливает князь чары зелена вина,

Не малы чары – в полтора ведра,

Подает удалым добрым молодцам

Принимают молодцы единой рукой,

Выпивают чары единым духом,

И садятся на скамеечки дубовые,

Сами говорят таковы слова:

«Гой еси, ласковый Владимир-князь!

Не желаем мы везти от тебя дани-пошлины;

Мы желаем взять от Батура от Батвесова,

Привезти от него дани пошлины

Ласкову князю Владимиру.

И садись ты, ласковый Владимир-князь,

Садись ты за дубовый стол,

И пиши ты ярлыки скорописчаты:

«Дай ты мне, собака, дани-пошлины

За те годы за прошлые,

И за те времена – за двенадцать лет,

И дай ты нам злата-серебра,

И дай ты нам скатна жемчуга,

И дай ты нам ясных соколов,

И дай ты нам черных соболей,

И дай ты нам черных выжлоков,

И дай ты нам сивых жеребцов».

Подает ласковый Владимир-князь

Удалым молодцам ярлыки скорописчаты;

И берет Василий Казимерский.

И кладет ярлыки во карманчики;

И встают молодцы на резвы ноги,

Сами говорят таковы слова:

«Благослови нас, ласковый Владимир-князь,

Нам съездить в землю Поленецкую»

И выходили молодцы на красно крыльцо,

Засвистали молодцы по-соловьиному,

Заревели молодцы по-звериному.

Как из далеча, далеча, из чиста поля

Два коня бегут, да два могучие

Со всею сбруею богатырскою.

Брали молодцы коней за шелков повод

И вставали в стременушки гольяшные,

И садились во седелышки черкасские.

Только от князя и видели,

Как удалы молодцы садилися,

Не видали, куда уехали:

Первый скок нашли за три версты,

Другой скок нашли за двенадцать верст,

Третий скок не могли найти.

Подбегают они в землю дальнюю,

В землю дальнюю, Поленецкую,

Ко тому царю Батуру ко Батвесову,

Ко тому ко терему высокому.

Становилися на улицу на широку,

Скоро скакивали со добрых коней;

Ни к чему коней не привязывали,

Никому коней не приказывали,

Не спрашивали они у ворот приворотников,

Не спрашивали они у дверей придверников,

Отворяли они двери на пяту,

Заходили во палату белокаменну;

Богу молодцы не молятся,

Собаке Батуру не кланяются,

Сами говорят таковы слова:

«Здравствуешь, собака, царь Батур!

Привезли мы тебе дани-пошлины

От ласкова князя Владимира».

И вынимат Василий Казимерский,

Вынимат ярлыки скорописчаты

Из того карману шелкового

И кладет на дубовый стол:

«Получай, собака, дани-пошлины

От ласкова князя Владимира».

Распечатывал собака Батур Батвесов,

Распечатывал ярлыки скорописчаты,

А сам говорил таковы слова:

«Гой еси, Василий сын Казимерский,

Отсель тебе не уехати!»

Отвечат Василий сын Казимерский:

«Я надеюсь на Мати чудную Пресвятую Богородицу,

Надеюсь на родимого на брателка,

На того ли братца на названого,

На Добрыню ли на Никитича».

Говорит собака Батур таковы слова:

«Поиграем-те-ко, добры молодцы, костью-картами!»

Проговорит Василий сын Казимерский:

«Таковой игры я у те не знал здесь,

И таковых людей из Киева не брал я».

И стал Батур играть костью-картами

Со младым Добрынею Никитичем.

Первый раз собака не мог обыграть,

Обыграл Добрыня Никитич млад.

И второй раз собака не мог обыграть,

Обыграл его Добрыня Никитич млад.

И в третий раз собака не мог обыграть,

Обыграл его Добрыня Никитич млад.

Тут собаке за беду стало,

Говорит Батур, собака, таковы слова:

«Что отсель тебе, Василий, не уехати!»

Проговорит Василий сын Казимерский:

«Я надеюся на Мати Пресвятую Богородицу

Да надеюсь на родимого на брателка,

На того на братца названого,

На того Добрыню Никитича!»

Говорит собака таковы слова:

«Ой ты гой еси, Василий сын Казимерский,

Станем мы стрелять за три версты,

За три версты пятисотные,

В тот сырой дуб кряковистый,

Попадать в колечко золоченое».

И проговорит Василий сын Казимерский:

«А такой стрельбы я у тебя не знал,

И таковых людей не брал из Киева».

Выходил собака на красно крыльцо,

Зычал-кричал зычным голосом:

«Гой еси вы, слуги мои верные!

Несите мне-ка тугой лук

И несите калену стрелу!»

Его тугой лук несут девять татаринов,

Калену стрелу несут шесть татаринов.

Берет собака свой тугой лук

И берет калену стрелу;

Натягает собака свой тугой лук

И кладет стрелу на тетивочку;

И стреляет он за три версты,

За три версты пятисотные.

Первый раз стрелил – не дострелил,

Второй раз стрелил – перестрелил,

Третий раз стрелил – не мог попасть.

И подает свои тугой лук Добрынюшке,

Добрынюшке Никитичу,

И подает калену стрелу.

Стал натягивать Добрыня тугой лук,

И заревел тугой лук, как лютые звери,

И переламывал Добрыня тугой лук надвое.

И бросил он тугой лук о сыру землю,

Направлял он калену стрелу наперед жалом,

И бросал он стрелу за три версты,

За три версты пятисотные,

И попадал в сырой дуб кряковистый,

В то колечко золочено:

Разлетался сырой дуб на драночки.

И тут собаке за беду стало,

За великую досаду показалося;

Говорит собака таковы слова:

«Ой ты гой еси, Василий сын Казимерский,

Что отсель тебе не уехати!»

Проговорит Василий сын Казимерский:

«Я надеюсь на Пречистую Богородицу

Да надеюсь на родимого на брателка,

Да на того братца названого,

На того Добрыню Никитича».

Проговорит собака царь Батур:

«Да нельзя ли с вами, молодцы, побороться?»

Проговорит Василий сын Казимерский;

«Я такой борьбы, собака, не знавывал,

Таковых людей не брал из Киева».

И тут собаке за беду стало:

Он кричал, зычал, собака, зычным голосом,

Набежало татар и силы-сметы нет.

И выходил Добрыня на улицу на широку,

И стал он по улочке похаживать.

Схватились за Добрыню три татарина:

Он первого татарина взял – разорвал,

Другого татарина взял – растоптал,

А третьего татарина взял за ноги,

Стал он по силе похаживать,

Зачал белыми руками помахивать,

Зачал татар поколачивать:

В одну сторону идет – делат улицу,

Вбок повернет – переулочек.

Стоял Василий на красном крыльце,

Не попало Василью палицы боевыя,

Не попало Василью сабли вострыя,

Не попало ему копья мурзамецкого —

Попала ему ось белодубова,

Ось белодубова семи сажен;

Сохватал он ось белодубову,

Зачал он по силе похаживать

И зачал татар поколачивать.

Тут собака испужается,

По подлавке наваляется;

Выбегал собака на красно крыльцо,

Зычал, кричал зычным голосом:

«Гой еси, удалы добры молодцы!

Вы оставьте мне хоть на приплод татар,

Вы оставьте мне татар хоть на племена!»

Тут его голосу молодцы не слушают.

Зычит, кричит собака зычным голосом:

«Я отдам ласкову князю Владимиру,

Отдам ему дани и пошлины

За те годы за прошлые,

За те времена – за двенадцать лет,

Отдам сорок телег красна золота,

Отдам сорок телег скатна жемчуга,

Отдам сорок телег чиста серебра,

Отдам сорок сороков ясных соколов,

Отдам сорок сороков черных соболей,

Отдам сорок сороков черных выжлоков,

Отдам сорок сивых жеребцов».

Тут его молодцы послушались,

Бросали худой бой о сыру землю;

Идут они ко высоку нову терему,

Выдает им собака дани-пошлины,

Насыпает тележки златокованые,

Отправляет в стольный Киев-град

Ко ласкову князю Владимиру,

И ко солнышку ко Сеславьеву.

Тут садились добры молодцы на добрых коней,

Вставали в стременышки гольяшные

И садились в седелышки черкасские.

И поехали молодцы в свою сторону,

Ко ласкову князю Владимиру.

Едут ко высоку нову терему,

Становятся на улицу на широку;

Воходят во палату белокаменну,

Крест кладут по-писаному,

Поклон ведут по-ученому:

«Здравствуешь, ласковый Владимир-князь!» —

«Добро жаловать, удалы добры молодцы!»

Он садит их на скамейки на дубовые,

Наливает чары зелена вина,

Не малые чары – в полтора ведра,

Подает удалым добрым молодцам.

Принимают добры молодцы единой рукой,

Выпивают добры молодцы единым духом.

На резвы ноги стают, низко кланяются.

«Ой ты гой еси, ласковый Владимир-князь,

Привезли мы тебе дани-пошлины,

От собаки Батура Батвесова!»

Кланяется им ласковый Владимир-князь,

Кланяется до сырой земли:

«Спасибо вам, удалы добры молодцы,

Послужили вы мне верой-правдою,

Верой-правдою неизменною!»

Бой Добрыни с Дунаем

Еще ездил Добрынюшка во всей земли,

Еще ездил Добрынюшка по всей страны;

А искал собе Добрынюшка наездника,

А искал собе Добрыня супротивника:

Он не мог же найти себе наездничка,

Он не мог же найти себе сопротивничка.

Он поехал во далече во чисто поле,

Он завидял, где во поле шатер стоит.

А шатер-де стоял рытого бархата;

На шатри-то-де подпись была подписана,

А подписано было со угрозою:

«А еще кто к шатру приедет, – дак живому не быть,

А живому тому не быть, прочь не уехати».

А стояла в шатре бочка с зеленым вином;

А на бочке-то чарочка серебряна,

А серебряна чарочка позолочена,

А не мала, не велика, полтора ведра.

Да стоит в шатри кроваточка тесовая;

На кроваточке перинушка пуховая,

А слезывал-де Добрынюшка со добра коня,

Наливал-де он чару зелена вина.

Он перву-ту выпил чару для здоровьица,

Он втору-ту выпил для весельица,

А он третью-ту выпил чару для безумьица,

Сомутились у Добрынюшки очи ясные,

Расходились у Добрынюшки могучи плеча.

Он разорвал шатер дак рытого бархату,

Раскинал он-де по полю по чистому,

По тому же по раздольицу широкому;

Распинал-де он бочку с зеленым вином,

Растоптал же он чарочку серебряну;

Оставил кроваточку только тесовую,

А и сам он на кроваточку спать-де лег.

Да и спит-то Добрынюшка нонче суточки,

Да и спит-де Добрыня двои суточки,

Да и спит-де Добрынюшка трои суточки,

Кабы едет Дунай сын Иванович,

Он и сам говорыт дак таковы слова:

«Кажись, не было не бури и не падеры, -

А все мое шатрышко развоевано,

А распинана бочка с зеленым вином,

И растоптана чарочка серебряна,

А серебряна чарочка позолочена,

А оставлена кроваточка только тесовая,

На кроваточке спит удалой добрый молодец».

Сомутились у Дунаюшки очи ясные,

Разгорело у Дуная да ретиво сердцо,

Закипела во Дунае кровь горючая,

Расходилися его дак могучи плеча.

Он берет же свою дак сабельку вострую,

Замахнулся на молодца удалого;

А и сам же Дунаюшко що-то прираздумался:

«А мне сонного-то убить на место мертвого;

А не честь моя хвала будет богатырская,

А не выслуга будет молодецкая».

Закричал-то Дунаюшко громким голосом,

Ото сну-де Добрынюшка пробужается,

Со великого похмельица просыпается.

А говорыт тут Дунаюшко сын Иванович!

«Уж ты ой еси, удаленький добрый молодец!

Ты зачем же разорвал шатер дак рыта бархата;

Распинал ты мою боченьку с зеленым вином;

Растоптал же ты чарочку мою серебряну,

А серебряну чарочку позолочену,

Подаренья была короля ляховинского?»

Говорыт тут Добрынюшка Никитич млад:

«Уж ты ой еси, Дунаюшко сын ты Иванович!

А вы зачем же пишете со угрозами,

Со угрозами пишете со великими?

Нам бояться угроз дак богатырскиех,

Нам нечего ездить во поле поляковать».

Еще тут, молодцы, они прирасспорили,

А скочили, молодцы, они на добрых коней,

Как съезжаются удаленьки добры молодцы;

А они билися ведь палочками буёвыми,

Рукояточки у палочек отвернулися,

Они тем боем друг дружку не ранили.

Как съезжаются ребятушки по второй-де раз;

Они секлися сабельками вострыми,

У них вострые сабельки исщербалися,

Они тем боём друг дружку не ранили.

А съезжаются ребятушки во третий раз;

А кололися копьями-де вострыми -

Долгомерные ратовища по семь сажен,

По насадочкам копьица свернулися,

Они тем боём друг дружку не ранили.

А тянулися тягами железными

Через те же через гривы лошадиные,

А железные тяги да изорвалися,

Они тем боём друг дружку не ранили.

Соскочили ребятушки со добрых коней

А схватилися плотным боем, рукопашкою,

А еще борются удаленьки добрые молодцы,

А еще борются ребятушки двои суточки,

А и борются ребятушки трои суточки;

По колен они в землю да утопталися,

Не которой один друга не переборет.

Там ездил стары казак по чисту полю;

А и был с им Алешенька Попович-от,

Да и был с им Потык Михайло Долгополович.

Говорыт тут стары казак Илья Муромец:

«Мать сыра да земля дак потряхается,

Где-то борются удалы есть добрые молодцы».

Говорыт тут стары казак Илья Муромец:

«Нам Алешеньку послать – дак тот силой лёгок;

А Михайла послать – дак неповоротливый,

А во полах-де Михайло заплетется же;

А и ехать будет мне самому, старому;

Как два русских-де борются, надо разговаривать,

А и русский с неверным, дак надо помощь дать,

А два же нерусских, дак надо прочь ехать».

А поехал стары казак Илья Муромец;

Он завидел-де на поле на чистоем

Еще борются удалы-то добры молодцы.

А подъезжает стары казак Илья Муромец,

Говорит тут Дунаюшко сын Иванович:

«Воно едет стары казак Илья Муромец,

А стары-то казак мне-ка приятель-друг,

А он пособит убить в поле неприятеля».

А говорит-то Добрынюшка Никитич млад:

«А евоно едет стары казак Илья Муромец;

А стары-то казак мне как крестовый брат,

А мне пособит убить в поле татарина».

А приезжает стары казак Илья Муромец,

Говорыт-то стары казак таковы слова:

«Уж вы ой еси, удаленьки добрые молодцы!

Вы об чем же бьитесь, да об чем вы боретесь?»

Говорит-то Дунаюшко сын Иванович:

«Уж ты ой еси, стары казак Илья Муромец!

Как стоял у меня шатер в поле рытого бархату,

А стояла в шатри бочка с зеленым вином;

А на бочке-то чарочка серебряна,

И серебряна чарочка позолочена,

И не мала, не велика – полтора ведра,

Подареньице короля было ляховинского.

Он разорвал шатер мой рытого бархату,

А раскинал-де по полю по чистому,

По тому же по раздольицу широкому;

Распинал он-де бочку с зеленым вином;

Растоптал он же чарочку серебряну,

А серебряную чарочку позолочену».

А говорит-то стары казак Илья Муромец;

«Ты за это, Добрынюшка, не прав будешь».

Говорит-то Добрынюшка таковы слова:

«Уж ты ой еси, старый казак Илья Муромец!

Как стоял у него шатер в поле рытого бархата;

А на шатри-то-де подпись была подписана,

И подписана подрезь была подрезана,

И подрезано было со угрозою:

«Еще хто к шатру приедет, – живому тому не быть,

Живому-де не быть, прочь не уехати», -

Нам боеться угроз дак богатырскиех,

Нам нечего ездить-делать во полё поляковать».

А говорыт тут стары казак Илья Муромец:

«Ты за это, Дунаюшко, не прав будешь;

А ты зачем же ведь пишешь со угрозами?

А мы поедем-ко тепериче в красен Киев-град.

А мы поедем ко князю ко Владимиру,

А поедем мы тепере на великий суд».

Скочили ребятушки на добрых коней,

И поехали ребята в красен Киев град,

А ко тому они ко князю ко Владимиру.

Приезжали ребятушки в красен Киев-град,

Заходили ко князю ко Владимиру.

Говорил тут Дунаюшко сын Иванович:

«Уж ты, солнышко Владимир стольнокиевский!

Как стоял у мня шатер во поле рыта бархату,

Во шатри была боченька с зеленым вином;

А на бочке и была чарочка серебряна,

И серебряная чарочка позолочена,

Подаренья короля было ляховинского,

Он разорвал шатер мой рытого бархату,

Распинал он-де боченьку с зеленым вином,

Растоптал же он чарочку серебряну,

А серебряну чарочку позолочену».

Говорит тут Владимир стольнокиевский:

«И за это, Добрынюшка, ты не прав будешь».

А говорыт тут Добрынюшка таковы слова:

«Уж ты, солнышко Владимир стольнокиевский!

И стоял у его в поле черлен шатер;

А на шатри-то-де подпись была подписана,

И подписано-то было со угрозою:

«А еще хто к шатру приедет, – дак живому не быть,

А живому тому не быть, прочь не уехати»;

А нам бояться угроз дак богатырские,

Нам нечего ездить во поле поляковать».

А говорыт тут Владимир таковы слова;

«И за это Дунаюшко ты не прав будешь;

И зачем же ты пишешь со угрозами?»

А посадили Дуная во темный погреб же

А за те же за двери за железные,

А за те же замочики задвижные.

Добрыня и Дунай сватают невесту князю Владимиру

Во стольном-то городе во Киеве Да у ласкового князя да у Владимира,

У ёго было пированье, да был почестен пир.

А и было на пиру у ёго собрано:

Князья и бояра, купцы-гости торговы

И сильны могучи богатыри,

Да все поляницы да преудалые.

Владимир-от князь ходит весел-радостен,

По светлой-то гридне да он похаживает,

Да сам из речей да выговаривает:

«Уж вы ой еси, князи да нонче бояра,

Да все же купцы-гости торговые,

Вы не знаете ли где-ка да мне обручницы,

Обручницы мне-ка да супротивницы,

Супротивницы мне-ка да красной девицы:

Красотой бы красна да ростом высока,

Лицо-то у ней да было б белый снег,

Очи у ней да быв у сокола,

Брови черны у ей да быв два соболя,

А реснички у ей да два чистых бобра?»

Тут и больш-от хоронится за среднего,

Да средн-ет хоронится за меньшего:

От меньших, сидят, долго ответу нет.

А из-за того стола из-за среднего,

Из-за той же скамейки да белодубовой

Выстават тут удалый да добрый молодец,

А не провелик детинушка, плечьми широк,

А по имени Добрынюшка Никитич млад.

Выстават уж он да низко кланяется,

Он и сам говорит да таково слово:

«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский!

А позволь-ко-се мне-ка да слово молвити:

Не вели меня за слово скоро сказнить,

А скоро меня сказнить, скоре того повесити,

Не ссылай меня во ссылочку во дальнюю,

Не сади во глубоки да темны погребы.

У тя есть нонь двенадцать да тюрем темныих;

У тя есть там сидит как потюрёмщичек,

Потюрёмщичек сидит есть да добрый молодец,

А по имени Дунай да сын Иванович;

Уж он много бывал да по другим землям,

Уж он много служил да нонь многим царям,

А царям он служил, много царевичам,

Королям он служил да королевичам;

А не знат ли ведь он тебе обручницы,

А обручницы тебе да супротивницы,

Супротивницы тебе да красной девицы?»

Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:

«Уж вы, слуги, мои слуги да слуги верные!

Вы сходите-тко ведь нонче да в темны погребы,

Приведите вы Дуная сына Ивановича».

Тут и скоро сходили да в темны погребы,

Привели тут Дуная сына Ивановича.

Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:

«Уж ты ой еси, Дунай ты да сын Иванович!

Скажут, много ты бывал, Дунай, по всем землям,

Скажут, много живал, Дунай, по украинам,

Скажут, много ты служил, Дунай, многим царям,

А царям ты служил, много царевичам,

Королям ты служил да королевичам.

Ты не знаешь ли ведь где-ка да мне обручницы,

Обручницы мне да супротивницы,

Супротивницы мне-ка да красной девицы?»

Говорит тут Дунай как да сын Иванович:

«Уж я где не бывал, да нонче всё забыл:

Уж я долго сидел нонь да в темной темнице».

Еще в та поре Владимир да стольнокиевский

Наливал ему чару да зелена вина,

А котора-де чара да полтора ведра;

Подносил он Дунаю сыну Ивановичу,

Принимал тут Дунай чару да единой рукой.

Выпивал он ведь чару да к едину духу;

Он и сам говорит да таково слово:

«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский!

Уж я много нонь жил, Дунай, по всем землям,

Уж я много нонь жил да по украинам,

Много служивал царям да я царевичам,

Много служивал королям я да королевичам.

Я уж жил-де-был в земли, да в земли в дальнее,

Я во дальней жил в земли да ляховинское,

Я у стремена у короля Данила сына Манойловича;

Я не много поры-времени, двенадцать лет.

Еще есть у ёго да как две дочери.

А больша-то ведь дочи да то Настасия,

Еще та же Настасья да королевична;

Еще та же Настасья да не твоя чета,

Не твоя чета Настасья и не тебе жена:

Еще зла поляница да преудалая.

А мала-то дочи да то – Апраксия,

Еще та Апраксия да королевична;

Красотой она красива да ростом высока,

А лицо-то у ей дак ровно белый снег,

У ней ягодницы быв красные мазовицы,

Ясны очи у ей да быв у сокола,

Брови черны у ей быв два соболя,

А реснички у ей быв два чистых бобра;

Еще есть-де кого дак уж княгиней назвать,

Еще есть-де кому да поклонитися».

Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:

«Уж ты ой, тихой Дунай да сын Иванович!

Послужи ты мне нонче да верой-правдою;

Ты уж силы-то бери да сколько тебе надобно,

Поезжайте за Апраксией да королевичной:

А добром король дает, дак вы и добром берите;

А добром-то не даст, – берите силою,

А силой возьмите да богатырскою,

A грозою увезите да княженецкою».

Говорит тихой Дунай да сын Иванович:

«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский,

Мне-ка силы твоей много не надобно,

Только дай ты мне старого казака,

А второго Добрыню сына Никитича:

Мы поедем за Апраксией да королевичной».

То и будут богатыри на конюшен двор;

А седлали-уздали да коней добрыих;

И подвязывали седелышки черкасские;

И подвязывали подпруги да шелку белого,

Двенадцать подпруг да шелку белого,

Тринадцата подпруга через хребетну кость:

«То не ради басы, да ради крепости,

А все ради храбрости молодецкие,

Да для ради опору да богатырского,

Не оставил бы конь да во чистом поли,

Не заставил бы конь меня пешом ходить».

Тут стоели-смотрели бояра со стены да городовые,

А смотрели поездку да богатырскую;

И не видели поездки да богатырское,

А только они видели, как на коней садились:

Из города поехали не воротами, -

Они через ту стену да городовую,

А через те башни да наугольные;

Только видели: в поле да курева стоит,

Курева та стоит да дым столбом валит.

Здраво стали они да полем чистыим;

Здраво стали они да реки быстрые;

Здраво стали они да в землю в дальнюю,

А во дальнюю землю да в Ляховинскую

А ко стремену ко королю ко красну крыльцу.

Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:

«Уж вы ой еси, два брата названые,

А старый казак да Илья Муромец,

А второй-де Добрынюшка Никитич млад!

Я пойду нонь к королю как на красно крыльцо,

Я зайду к королю нонь на новы сени,

Я зайду к королю как в светлу да светлицу;

А що не тихо, не гладко учинится с королем да на новых сенях, -

Затопчу я во середы кирпичные,

Поезжайте вы по городу ляховинскому,

Вы бейте татаровей со старого,

А со старого бейте да вы до малого,

Не оставляйте на семена татарские».

Тут пошел тихой Дунай как на красно крыльцо, -

Под ним лисвенки-то да изгибаются.

Заходил тихой Дунай да на новы сени;

Отворят он у гридни да широки двери;

Наперед он ступат да ногой правою,

Позади он ступат да ногой левою;

Он крест-от кладет как по-писаному,

Поклон-от ведет он да по-ученому;

Поклоняется на все на четыре да кругом стороны,

Он во-первых-то королю ляховинскому:

«Уж ты здравствуешь, стремян король Данило да сын Манойлович!» —

«Уж ты здравствуешь, тихой Дунай да сын Иванович!

Уж ты ко мне приехал да на пиры пировать,

Али ты ко мне приехал да нонь по-старому служить?»

Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:

«Уж ты, стремян король Данило да сын Манойлович!

Еще я к тебе приехал да не пиры пировать,

Еще я к тебе приехал да не столы столовать,

Еще я к тебе приехал да не по-старому служить,

Мы уж ездим от стольного города от Киева,

Мы от ласкового князя да от Владимира;

Мы о добром деле ездим да все о сватовстве

На твоей на любимой да нонь на дочери,

На молодой Апраксии да королевичне.

Уж ты дашь, ли не дашь, или откажешь-то?»

Говорит стремян король Данило Манойлович:

«У вас стольн-ёт ведь город да быв холопской дом,

А князь-от Владимир да быв холопищо;

Я не дам нонь своей дочери любимое.

Молодой Апраксии да королевичны».

Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:

«Уж ты ой, стремян король Данило да сын Манойлович!

А добром ты даешь, дак мы и добром возьмем;

А добром-то не дашь, – дак возьмем силою,

А силой возьмем мы да богатырскою,

Грозой увезем мы да княженецкою».

Пошел тут Дунай да вон из горенки,

Он стукнул дверьми да в ободверины, -

Ободверины-ти вон да обе вылетели,

Кирпичны-ти печки да рассыпалися,

Выходил тут Дунай как да на новы сени,

Заревел-закричел да громким голосом,

Затоптал он во середы кирпичные:

«Уж вы ой еси, два брата названые!

Поезжайте вы по городу ляховинскому;

Вы бейте татаровей со старого,

Со старого вы бейте да и до малого;

Не оставляйте на семена татарские».

Сам пошел тихой Дунай тут да по новым сеням,

По новым сеням пошел да ко третьим дверям;

Он замки-ти срывал да будто пуговки.

Он дошел до Апраксии да королевичны:

Апраксеюшка сидит да ведь красенца ткет,

А ткет она сидит да золоты красна.

Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:

«Уж ты ой, Апраксия да королевична!

Ты получше которо, дак нонь с собой возьми,

Ты похуже которо, да то ты здесь оставь;

Мы возьмем-увезем да тебя за князя,

А за князя да за Владимира».

Говорит Апраксия да королевична:

«А нету у меня нонь да крыла правого,

А правого крылышка правильного;

А нету сестрицы у мня родимые,

Молодой-де Настасьи да королевичны;

Она-то бы с вами да приуправилась».

Еще в та поре Дунай тут да сын Иванович

Он брал Апраксию да за белы руки,

За ее же за перстни да за злаченые;

Повел Апраксею да вон из горенки.

Она будет супротив как да дверей батюшковых,

А сама говорит да таково слово:

«Государь ты, родитель да мой батюшка!

Ты по що же меня нонь да не добром отдаешь,

А не добром ты отдаешь, да ведь уж силою;

Не из-за хлеба давашь ты да не из-за соли,

Со великого давашь ты да кроволития?

Еще есть где ведь где-ле да у других царей,

А есть-де у их да ведь и дочери,

Все из-за хлеба давают да из-за соли».

Говорит тут король да ляховинские:

«Уж ты, тихой Дунай, ты да сын Иванович!

Тя покорно-де просим хлеба-соли кушати».

Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:

«На приездинах гостя не употчевал,

На поездинах гостя да не учёствовать».

Выходил тут Дунай да на красно крыльцо;

Он спускался с Апраксией да с королевичной;

Садил-де он ей да на добра коня,

На добра коня садил да впереди себя.

Вопил он, кричел своим громким голосом:

«Вы ой еси, два брата названые!

Мы пойдем же нонь да в стольно-Киев-град».

Тут поехали они да в стольно-Киев-град,

А едут-де они да ведь чистым полем, -

Через дорогу тут лошадь да переехала,

А на ископытях у ней подпись подписана:

«Хто-де за мной в сугон погонится,

А тому от меня да живому не быть».

Говорит тихой Дунай тут да сын Иванович:

«Уж ты ой, старой казак ты, да Илья Муромец!

Ты возьми у меня Апраксию да на своя коня,

На своя коня возьми ты да впереди себя;

А хоша ведь уж мне-ка да живому не быть,

Не поступлюсь я полянице да на чистом поли».

А сам он старику да наговаривает:

«Уж ты ой, старой казак да Илья Муромец!

Ты уж чёстно довези до князя до Владимира

Еще ту Апраксию да королевичну».

А тут-то они да и разъехались;

Поехал Дунай за поляницею,

А богатыри поехали в стольно-Киев-град.

Он сустиг поляницу да на чистом поли.

А стали они да тут стрелетися.

Как устрелила поляница Дуная сына Ивановича,

А выстрелила у его да она правый глаз;

А стрелил Дунай да поляницу опять, -

А выстрелил ей да из седёлка вон,

Тут и падала поляница да на сыру землю.

А на ту пору Дунаюшко ухватчив был;

Он и падал полянице да на белы груди,

Из-за налучья выхватил булатный нож,

Он хочет пороть да груди белые,

Он хочет смотреть да ретиво сердцо,

Он сам говорит да таково слово:

«Уж ты ой, поляница да преудалая!

Ты уж коего города, коёй земли,

Ты уж коее дальнее украины?

Тебя как, поляница, да именём зовут,

Тебя как величают да из отечества?»

Лежочись поляница да на сырой земле,

А сама говорит да таково слово:

«Кабы я была у тя на белых грудях, -

Не спросила бы ни имени, ни вотчины,

Ни отечества я, ни молодечества,

Я бы скоро порола да груди белые,

Я бы скоро смотрела да ретиво сердцо».

Замахнулся тут Дунай да во второй након;

А застоялась у ёго да рука правая;

Он и сам говорит да таково слово:

«Уж ты ой, поляница да преудалая,

Ты уж коего города, коей земли,

Ты уж коее дальнее украины?

Тебя как, поляница, да именём зовут,

Тебя как величают да из отечества?»

Лежочись поляница да на сырой земле,

А сама говорит да таково слово:

«Уж ты ой еси, тихой Дунай сын Иванович!

А помнишь ли ты, али не помнишь ли?

Похожено было с тобой, поезжено,

По тихим-то вёшным да все по заводям,

А постреляно гусей у нас, белых лебедей,

Переперистых серых да малых утицей».

Говорит тут тихой Дунай сын Иванович:

«А помню-супомню да я супамятую;

Похожено было у нас с тобой, поезжено,

На белых твоих грудях да приулёжано.

Уж ты ой еси, Настасья да королевична!

Увезли ведь у вас мы нонь родну сестру,

Еще ту Апраксию да королевичну,

А за князя да за Владимира.

А поедем мы с тобой в стольно-Киев-град».

Тут поехали они как да в стольно-Киев-град

А ко князю Владимиру на свадебку.

А приехали они тут да в стольно-Киев-град,

Пировали-столовали да они у князя.

Говорит тут ведь тихой Дунай сын Иванович:

«Государь ты, князь Владимир да стольнокиевский!

Ты позволь-ко-ся мне-ка да слово молвити;

Хошь ты взял нониче меньшу сестру, -

Бласлови ты мне взять нонче большу сестру,

Еще ту же Настасью да королевичну».

Говорит тут князь Владимир да стольнокиевский:

«Тебе Бог бласловит, Дунай, женитися».

Веселым-де пирком да то и свадебкой

Поженился тут Дунай да сын Иванович.

То и сколько-ли времени они пожили,

Опеть делал Владимир да князь почестен пир.

А Дунай на пиру да прирасхвастался:

«У нас нет нонь в городе сильне меня,

У нас нету нонь в Киеве горазне меня».

Говорила тут Настасья да королевична:

«Уж ты ой, тихой Дунай да сын Иванович!

А старый казак будет сильне тебя,

Горазне тебя дак то и я буду».

А тут-то Дунаю да не зандравилось;

А тут-то Дунаю да за беду пришло,

За велику досаду да показалося.

Говорит тут Дунай да сын Иванович:

«Уж ты ой еси, Настасья да королевична:

Мы пойдем-ка с тобой нонь да во чисто поле;

Мы уж станем с тобой да нонь стрелятися,

Мы во дальнюю примету да во злачень перстень».

И пошли-де они да во чисто поле.

И положила Настасья перстень да на буйну главу

А тому же Дунаю сыну Ивановичу;

Отошла-де она да за три поприща;

А и стрелила она да луком ярым-е,

Еще надвое перстень да расколупится,

Половинка половиночки не убьет же.

Тут и стал-де стрелять опеть Дунаюшко:

А перв-от раз стрелил, дак он не дострелил,

А втор-от раз стрелил, дак он перестрелил.

А и тут-то Дунаю да за беду пришло,

За велику досаду да показалося;

А метит-де Настасью да он уж третий раз.

Говорыла Настасья да королевична:

«Уж ты ой, тихой Дунай, ты да сын Иванович!

А и не жаль мне князя да со княгинею,

И не жаль сёго мне да свету белого:

Только жаль мне в утробе да млада отрока».

А тому-то Дунай да не поверовал;

Он прямо спустил Настасье во белы груди, -

Тут и падала Настасья да на сыру землю.

Он уж скоро-де падал Настасье на белы груди, -

Он уж скоро порол да груди белые,

Он и скоро смотрел да ретиво сердцо;

Он нашел во утробы да млада отрока:

На лбу у него подпись-то подписана:

«А был бы младень этот силен на земли».

А тут-то Дунаю да за беду стало,

За велику досаду да показалося;

Становил ведь уж он свое востро копье

Тупым-де концом да во сыру землю,

Он и сам говорил да таково слово:

«Протеки от меня и от жены моей,

Протеки от меня, да славный тихой Дон».

Подпирался ведь он да на востро копье, -

Еще тут-то Дунаю да смерть случилася.

А затем-то Дунаю да нонь славы поют,

А славы-то поют да старины скажут.

Добрыня и Маринка

В стольном в городе во Киеве

У славного сударь князя у Владимира

Три годы Добрынюшка стольничал,

А три годы Никитич приворотничал,

Он стольничал, чашничал девять лет,

На десятый год погулять захотел

По стольному городу по Киеву.

Взявши Добрынюшка тугой лук

А и колчан себе каленых стрел,

Идет он по широким по улицам,

По частым мелким переулочкам,

По горницам стреляет воробушков,

По повалушам стреляет он сизых голубей.

Зайдет в улицу Игнатьевску

И во тот переулок Маринин,

Взглянет ко Марине на широкий двор,

На ее высокие терема.

А у молоды Марины Игнатьевны,

У нее на хорошем высоком терему

Сидят тут два сизые голубя,

Над тем окошком косящатым,

Целуются они, милуются,

Желты носами обнимаются.

Тут Добрыне за беду стало,

Будто над ним насмехаются;

Стреляет в сизых голубей;

А спела ведь тетивка у туга лука,

Звыла да пошла калена стрела.

По грехам над Добрынею учинилося,

Левая нога его поскользнула,

Права рука удрогнула,

Не попал он в сизых голубей,

Что попал он в окошечко косящатое,

Проломил он оконницу стекольчатую,

Отшиб все причалины серебряные,

Расшиб он зеркало стекольчатое;

Белодубовы столы пошаталися,

Что питья медяные восплеснулися.

А втапоры Марине безвременье было,

Умывалася Марина, снаряжалася

И бросилася на свой широкий двор:

«А кто это, невежа, на двор заходил,

А кто это, невежа, в окошко стреляет?

Проломил оконницу мою стекольчатую,

Отшиб все причалины серебряные,

Расшиб зеркало стекольчатое».

И втапоры Марине за беду стало,

Брала она следы горячие молодецкие,

Набирала Марина беремя дров,

А беремя дров белодубовых,

Клала дровца в печку муравленую

Со темя следы горячими,

Разжигает дрова палящатым огнем,

И сама она дровам приговариват:

«Сколь жарко дрова разгораются

Со темя следы молодецкими,

Разгоралось бы сердце молодецкое

Как у молода Добрынюшки Никитьевича.

А и Божья крепко, вражья-то лепко».

Взяла Добрыню пуще вострого ножа

По его по сердцу богатырскому:

Он с вечера, Добрыня, хлеба не ест,

Со полуночи Никитичу не уснется,

Он белого свету дожидается.

По его-то щаски великия

Рано зазвонили ко заутреням.

Встает Добрыня ранешенько,

Подпоясал себе сабельку вострую,

Пошел Добрыня к заутрени;

Прошел он церкву соборную,

Зайдет ко Марине на широкий двор,

У высокого терема послушает.

А у молоды Марины вечеринка была,

А и собраны были душечки красны девицы,

Сидят и молоденьки молодушки,

Все были дочери отецкие,

Все тут были жены молодецкие.

Вшел он, Добрыня, во высок терем, -

Которые девицы приговаривают,

Она, молода Марина, отказывает и прибранивает.

Втапоры Добрыня ни во что положил,

И к ним бы Добрыня в терем не пошел.

А стала его Марина в окошко бранить,

Ему больно пенять.

Завидел Добрыня он Змея Горынчата,

Тут ему за беду стало,

За великую досаду показалося;

Сбежал на крылечка на красная.

А двери у терема железные,

Заперлася Марина Игнатьевна,

А и молоды Добрыня Никитич млад

Ухватит бревно он в охват толщины,

А ударил он во двери железные недоладом,

Из пяты он вышиб вон,

И сбежал он на сени косящаты.

Бросилась Марина Игнатьевна

Бранить Добрыню Никитича:

«Деревенщина ты, детина, засельщина!

Вчерась ты, Добрыня, на двор заходил,

Проломил мою оконницу стекольчатую,

Ты расшиб у меня зеркало стекольчатое».

А бросится Змеища Горынчища,

Чуть его, Добрыню, огнем не спалил,

А и чуть молодца хоботом не ушиб,

А и сам тут Змей почал бранити его,

Больно пеняти:

«Не хочу я звати Добрынею, Не хочу величать Никитичем,

Называю те детиною деревенщиною,

‹Деревенщиною› и засельщиною;

Почто ты, Добрыня, в окошко стрелял,

Проломил ты оконницу стекольчатую,

Расшиб зеркало стекольчатое?»

Ему тута-тко, Добрыне, за беду стало

И за великую досаду показалося;

Вынимал саблю вострую,

Воздымал выше буйны головы своей:

«А и хощешь ли тебе,

Змея, изрублю я В мелкие части пирожные,

Разбросаю далече по чистом полю?»

А и тут Змей Горынич, хвост поджав,

Да и вон побежал;

Взяла его страсть, так зачал…,

Околышки метал, по три пуда…

Бегучи, он, Змей, заклинается:

«Не дай Бог бывать ко Марине в дом,

Есть у нее не один я друг,

Есть лутче меня и повежливее».

А молода Марина Игнатьевна

Она высунулась по пояс в окно,

В одной рубашке без пояса;

А сама она Змея уговаривает:

«Воротись, мил надежа, воротись, друг!

Хошь, я Добрыню обверну клячею водовозною?

Станет-де Добрыня на меня и на тебя воду возить;

А еще хошь, я Добрыню обверну гнедым туром?»

Обвернула его, Добрыню, гнедым туром,

Пустила его далече во чисто поля,

А где-то ходят девять туров,

А девять туров, девять братеников,

Что Добрыня им будет десятый тур,

Всем атаман золотые рога.

Безвестна не стало богатыря,

Молода Добрыни Никитьевича,

Во стольном в городе во Киеве.

А много-де прошло поры, много времени,

А и не было Добрыни шесть месяцев, -

По-нашему-то, сибирскому, слывет полгода.

У великого князя вечеринка была,

А сидели на пиру честные вдовы,

И сидела тут Добрынина матушка,

Честна вдова Афимья Александровна,

А другая честна вдова, молода Анна Ивановна,

Что Добрынина матушка крестовая.

Промежу собою разговоры говорят,

Все были речи прохладные.

Ниоткуль взялась тут Марина Игнатьевна,

Водилася с дитятями княженецкими;

Она больно, Марина, упивалася,

Голова на плечах не держится,

Она больно, Марина, похваляется.

«Гой еси вы, княгини, боярыни!

Во стольном во городе во Киеве

А я нет меня хитрея, мудрея, -

А и я-де обвернула девять молодцов,

Сильных могучих богатырей, гнедыми турами;

А и ноне я-де опустила десятого,

Молодца Добрыню Никитьевича,

Он всем атаман золотые рога».

За то-то слово изымается

Добрынина матушка родимая,

Честна вдова Афимья Александровна,

Наливала она чару зелена вина,

Подносила любимой своей кумушке,

А сама она за чарою заплакала:

«Гой еси ты, любимая кумушка,

Молода Анна Ивановна!

А и выпей чару зелена вина,

Поминай ты любимого крестника,

А и молода Добрыню Никитьевича, -

Извела его Марина Игнатьевна,

А и ноне на пиру похваляется».

Проговорит Анна Ивановна:

«Я-де сама эти речи слышала,

А слышала речи ее похваленые».

A и молода Анна Ивановна

Выпила чару зелена вина,

А Марину она по щеке ударила,

Сшибла она с резвых ног,

А и топчет ее по белым грудям,

Сама она Марину больно бранит:

«А и сука ты,…, еретница…!

Я-де тебе хитрея и мудренея,

Сижу я на пиру, не хвастаю,

А и хошь ли, я тебя сукой обверну?

А станешь ты, сука, по городу ходить,

А станешь ты, Марина, много за собой псов водить».

А и женское дело прелестивое,

Прелестивое, перепадчивое.

Обвернулася Маринка касаточкой,

Полетела далече во чисто поле,

А где-то ходят девять туров, Девять братеников,

Добрыня-то ходит десятый тур;

А села она на Добрыню, на правый рог,

Сама она Добрыню уговаривает:

«Нагулялся ты, Добрыня, во чистом поле,

Тебе чисто поле наскучило

И зыбучие болота напрокучили,

А и хошь ли, Добрыня, женитися?

Возьмешь ли, Никитич, меня за себя?» —

«А право, возьму, ей-богу возьму!

А и дам те, Марина, поученьица,

Как мужья жен своих учат».

Тому она, Марина, не поверила,

Обвернула его добрым молодцем,

По-старому, по-прежнему,

Как бы сильным могучим богатырем,

Сама она обвернулася девицею;

Они в чистом поле женилися,

Круг ракитова куста венчалися.

Повел он ко городу ко Киеву,

А идет за ним Марина раскорякою.

Пришли они ко Марине на высок терем,

Говорил Добрынюшка Никитич млад:

«А и гой еси ты, моя молодая жена,

Молода Марина Игнатьевна!

У тебя в высоких хороших теремах

Нету Спасова образа,

Некому у тя помолитися,

Не за что стенам поклонитися.

А и чай моя вострая сабля заржавела?»

А и стал Добрыня жену свою учить, Он молоду Марину Игнатьевну,

Еретницу,…, безбожницу:

Он первое ученье – ей руку отсек,

Сам приговаривает:

«Эта мне рука не надобна,

Трепала она, рука, Змея Горынчища»;

А второе ученье – ноги ей отсек:

«А и эта-де нога мне не надобна,

Оплеталася со Змеем Горынчищем»;

А третье ученье – губы ей обрезал

И с носом прочь:

«А и эти-де мне губы не надобны,

Целовали они Змея Горынчища»;

Четвертое ученье – голову отсек

И с языком прочь:

«А и эта голова не надобна мне,

И этот язык не надобен,

Знал он дела еретические».

Женитьба Добрыни

Как ехал он, Добрыня, целы суточки,

Как и выехал на дорожку на почтовую.

Как едет Добрынюшка-то почтовоей,

Как едет-то Добрынюшка, посматриват,

Как видит – впереди его проехано,

На коне-то, видит, ехано на богатырскоем.

Как стал-то он коня свого подшевеливать,

Как стал-то он плетью натягивать,

Догнать надь и этого богатыря.

Как ехал-то Добрынюшка скорёшенько,

Как нагнал-то богатыря да чужестранного,

Скричал Добрыня тут да во всю голову:

«Как сказывай топерику, какой земли,

Какой же ты земли да какой орды,

Чьего же ты отца да чьей матери?»

Как говорит богатырь нунеку:

«Если хочется узнать тебе-то топерику,

Дак булатом-то переведаемся».

Как налетел-то Добрынюшка скорёшенько,

Как разгорелось его сердце богатырское,

Как хотел-то еще хлопнуть палицей богатыря,

Как рука у него в плечи застоялася,

Как отвернулся тут Добрыня поскорёшенько,

Как повыехал Добрыня в сторонку,

Поразъехался теперь да на палицы

И ударил палицей стародревний дуб;

Как все тут на куски разлетелося,

И знает, что силушка по-старому;

Как отправился по-старому к богатырю

И кричал-то тут Добрыня во всю голову:

«Как сказывай, дружище, ты какой земли,

Какой земли да какой орды,

Чьего же ты отца да чьей ты матери?» —

«Если хочется тебе узнать, какой земли,

Так булатом переведаем».

Как разгорелося сердце богатыря,

Как хлыстнул Добрынюшка добра коня,

Как занес-то он палицу во сорок пуд,

Как в плечи-то тут рука застоялася,

Как скочил-то тут Добрынюшка с добра коня,

Как прибегал Добрынюшка к богатырю,

Как ставал Добрыня пред богатырем,

Как говорил ему да таково слово:

«Ну сказывай топерику, какой земли,

А сказывай топерику, какой орды,

А сказывай, чьего отца, чьей ты матери?» —

«Послушай-ка топерику, я что скажу:

Земли-то нахожусь я Ханаанскоей,

А я и ведь Настасьюшка Никулична».

Как подходил-то тут Добрынюшка скорёшенько,

Опускал ее с коня тихошенько,

И говорил-то он Настасьюшке Никуличной:

«Рука у мня в плечи да застоялася,

То убил бы я Настасьюшку Никуличну».

Как стал-то он к Настасьюшке похаживать,

Как стал-то он Настасьюшку подсватывать:

«Поди-ка ты, Настасьюшка Никулична,

Поди-ка ты да замуж за меня».

Как садились да тут-то на Добрынина коня,

Как поехали-то они в одну сторону,

Приехали к Добрыне на широкий двор,

Как заходили в терема они в высокие,

Как царю они топерику доложилися:

«Красно солнышко Владимир стольнекиевский!

Как приехал-то Добрынюшка Никитинец,

Как привез-то он невесту из другой земли,

Как хочет-то на ней да женитися,

Приглашает-то да тебя да на почестный пир.

Красно солнышко Владимир стольнекиевский,

Приходи-ка ты ко мни да на почестный пир

Со своей-то дорогой своей Апраксией».

Как тут да у них почестный пир пошел,

Свадьбой провели да и окончили

И все да на пиру напивалися,

И все да на пиру да наедалися.

Добрыня Никитич и Алеша Попович

Добрынюшка-тот матушке говаривал,

Да Никитинич-от матушке наказывал:

«Ты, свет, государыня да родна матушка,

Честна вдова Офимья Александровна!

Ты зачем меня, Добрынюшку, несчастного спородила?

Породила, государыня бы родна матушка,

Ты бы беленьким горючим меня камешком,

Завернула, государыня да родна матушка,

В тонкольняный было белый во рукавчичек,

Да вздынула, государыня да родна матушка,

Ты на высоку на гору сорочинскую

И спустила, государыня да родна матушка,

Меня в Черное бы море, во турецкое, -

Я бы век бы там, Добрыня, во мори лежал,

Я отныне бы лежал да я бы до веку,

Я не ездил бы, Добрыня, по чисту полю.

Я не убивал, Добрыня, неповинных душ,

Не пролил бы крови я напрасная,

Не слезил, Добрыня, отцов, матерей,

Не вдовил бы я, Добрынюшка, молодых жен,

Не спущал бы сиротать да малых детушек».

Ответ держит государыня да родна матушка,

Та честна вдова Офимья Александровна:

«Я бы рада бы тя, дитятко, спородити:

Я талантом-участью в Илью Муромца,

Я бы силой в Святогора да Богатыря,

Я бы смелостью во смелого Алешу во Поповича,

Я походкою тебя щапливою

Во того Чурилу во Пленковича,

Я бы вежеством в Добрыню во Никитича,

Только тыи статьи есть, а других Бог не дал,

Других Бог статьей не дал да не пожаловал».

Скоро-наскоро, Добрыня, он коня седлал,

Садился он скоро на добра коня,

Как он потнички да клал да на потнички,

А на потнички клал войлочки,

Клал на войлочки черкасское седелышко,

Всех подтягивал двенадцать тугих подпругов,

Он тринадцатый-от клал да ради крепости,

Чтобы добрый конь-от с-под седла не выскочил,

Добра молодца в чистом поле не вырушил.

Подпруги были шелковые,

А спеньки у подпруг все булатные,

Пряжи у седла да красна золота.

Тот да шелк не рвется, да булат не трется,

Красно золото не ржавеет.

Молодец-то на кони сидит, да сам не стареет.

Провожала-то Добрыню родна матушка.

Простилася и воротилася,

Домой пошла, сама заплакала.

А у тыя было у стремины у правыя,

Провожала-то Добрыню любима семья,

Молода Настасья дочь Никулична,

Она была взята из земли Политовския,

Сама говорит да таково слово:

«Ты, душка, Добрынюшка Никитинич!

Ты когда, Добрынюшка, домой будешь?

Когда ожидать Добрыню из чиста поля?»

Ответ держит Добрынюшка Никитинич:

«Когда меня ты стала спрашивать,

Так теперича тебе я стану сказывать:

Ожидай меня, Добрынюшку, по три года.

Если в три года не буду, жди по друго три,

А как сполнится то время шесть годов,

Как не буду я, Добрыня, из чиста поля,

Поминай меня, Добрынюшку, убитого.

А тебе-ка-ва, Настасья, воля вольная:

Хоть вдовой живи да хоть замуж поди,

Хоть ты за князя поди, хоть за боярина,

А хоть за русского могучего богатыря,

Столько не ходи за моего за брата за названого,

Ты за смелого Алешу за Поповича».

Его государыня-то родна матушка,

Она учала как по полати-то похаживать,

Она учала как голосом поваживать,

И сама говорит да таково слово:

«Единое ж было да солнце красное,

Нонь тепере за темны леса да закатилося,

Стольки оставлялся млад светел месяц.

Как единое ж было да чадо милое,

Молодой Добрыня сын Никитинич,

Он во далече, далече, во чистом поле,

Судит ли Бог на веку хоть раз видать?»

Еще стольки оставлялась любима семья,

Молода Настасья дочь Никулична,

На роздей тоски великоя кручинушки.

Стали сожидать Добрыню из чиста поля по три года,

А и по три года, еще по три дня,

Сполнилось времени цело три года.

Не бывал Добрыня из чиста поля.

Стали сожидать Добрыню по другое три,

Тут как день за днем да будто дождь дожжит,

А неделя за неделей как трава растет,

Год тот за годом да как река бежит.

Прошло тому времени другое три,

Да как сполнилось времени да целых шесть годов,

Не бывал Добрыня из чиста поля.

Как во тую пору, да во то время

Приезжал Алеша из чиста поля.

Привозил им весточку нерадостну,

Что нет жива Добрынюшки Никитича,

Он убит лежит да на чистом поле:

Буйна голова да испроломана,

Могучи плеча да испрострелены.

Головой лежит да в част ракитов куст.

Как тогда-то государыня да родна матушка

Слезила-то свои да очи ясные,

Скорбила-то свое да лицо белое

По своем рожоноем по дитятке,

А по молодом Добрыне по Никитичу.

Тут стал солнышко Владимир-то похаживать,

Да Настасью-то Никуличну посватывать,

Посватывать да подговаривать;

«Что как тебе жить да молодой вдовой,

А и молодый век да свой коротати,

Ты поди замуж хоть за князя, хоть за боярина,

Хоть за русского могучего богатыря,

Хоть за смелого Алешу за Поповича».

Говорит Настасья дочь Никулична:

«Ах ты, солнышко Владимир стольнокиевский!

Я исполнила заповедь ту мужнюю —

Я ждала Добрыню цело шесть годов,

Я исполню заповедь да свою женскую;

Я прожду Добрынюшку друго шесть лет.

Как исполнится времени двенадцать лет,

Да успею я в те поры замуж пойти».

Опять день за днем да будто дождь дожжит,

А неделя за неделей как трава растет,

Год тот за годом да как река бежит.

А прошло тому времени двенадцать лет,

Не бывал Добрыня из чиста поля.

Тут стал солнышко Владимир тут похаживать,

Он Настасьи-той Никуличной посватывать,

Посватывать да подговаривать:

«Ты эй, молода Настасья дочь Никулична!

Как тебе жить да молодой вдовой,

А молодый век да свой коротати.

Ты поди замуж хоть за князя, хоть за боярина,

Хоть за русского могучего богатыря,

А хоть за смелого Алешу да Поповича».

Не пошла замуж ни за князя, ни за боярина,

Ни за русского могучего богатыря,

А пошла замуж за смелого Алешу за Поповича.

Пир идет у них по третий день,

А сегодня им идти да ко Божьей церкви,

Принимать с Алешей по злату венцу.

В тую ль было пору, а в то время,

А Добрыня-то случился у Царя-града,

У Добрыни конь да подтыкается.

Говорил Добрыня сын Никитинич:

«Ах ты, волчья сыть да ты медвежья шерсть!

Ты чего сегодня подтыкаешься?»

Испровещится как ему добрый конь,

Ему голосом да человеческим:

«Ах ты эй, хозяин мой любимыя!

Над собой невзгодушки не ведаешь:

А твоя Настасья-королевична,

Королевична – она замуж пошла

За смелого Алешу за Поповича.

Как пир идет у них по третий день,

Сегодня им идти да ко Божьей церкви,

Принимать с Алешей по злату венцу».

Тут молодой Добрыня сын Никитинич,

Он бьет бурка промежду уши,

Промежду уши да промежду ноги,

Что стал его бурушка поскакивать,

С горы на горы да с холма на холму,

Он реки и озера перескакивал,

Где широкие раздолья – между ног пущал.

Буде во граде во Киеве,

Как не ясный сокол в перелёт летел,

Добрый молодец да в перегон гонит,

Не воротми ехал он – через стену,

Через тую стену городовую,

Мимо тую башню наугольную,

Ко тому придворью ко вдовиному;

Он на двор заехал безобсылочно,

А в палаты идет да бездокладочно,

Он не спрашивал у ворот да приворотников,

У дверей не спрашивал придверников;

Всех он взашей прочь отталкивал,

Смело проходил в палаты во вдовиные,

Крест кладет да по-писаному,

Он поклон ведет да по-ученому,

На все три, четыре да на стороны,

А честной вдове Офимье Александровне да в особину:

«Здравствуешь, честная вдова, Офимья Александровна!»

Как вслед идут придверники да приворотники,

Вслед идут, всё жалобу творят:

Сами говорят да таково слово:

«Ах ты эй, Офимья Александровна!

Как этот-то удалый добрый молодец,

Он наехал с поля да скорым гонцом,

Да на двор заехал безобсылочно,

В палаты-ты идет да бездокладочно,

Нас не спрашивал у ворот да приворотников,

У дверей не спрашивал придверников,

Да всех взашей прочь отталкивал,

Смело проходил в палаты во вдовиные».

Говорит Офимья Александровна:

«Ты эй, удалый добрый молодец!

Ты зачем же ехал на сиротский двор да безобсылочно,

А в палаты ты идешь да бездокладочно,

Ты не спрашивашь у ворот да приворотников,

У дверей не спрашивашь придверников,

Всех ты взашей прочь отталкиваешь?

Кабы было живо мое чадо милое,

Молодой Добрыня сын Никитинич,

Отрубил бы он тебе-ка буйну голову

За твои поступки неумильные».

Говорил удалый добрый молодец:

«Я вчера с Добрыней поразъехался,

А Добрыня поехал ко Царю-граду,

Я поехал да ко Киеву».

Говорит честна вдова Офимья Александровна:

«Во тую ли было пору, во перво шесть лет

Приезжал Алеша из чиста поля,

Привозил нам весточку нерадостну,

Что нет жива Добрынюшки Никитича,

Он убит лежит да во чистом поле:

Буйна голова его испроломлена,

Могучи плеча да испрострелены,

Головой лежит да в част ракитов куст.

Я жалешенько тогда ведь по нем плакала,

Я слезила-то свои да очи ясные,

Я скорбила-то свое да лицо белое

По своем роженоем по дитятке,

Я по молодом Добрыне по Никитичу».

Говорил удалый добрый молодец:

«Что наказывал мне братец-от названыя,

Молодой Добрыня сын Никитинич,

Спросить про него, про любиму семью,

А про молоду Настасью про Никуличну».

Говорит Офимья Александровна:

«А Добрынина любима семья замуж пошла

За смелого Алешу за Поповича.

Пир идет у них по третий день,

А сегодня им идти да ко Божьей церкви,

Принимать с Алешкой по злату венцу».

Говорил удалой добрый молодец:

«А наказывал мне братец-от названыя,

Молодой Добрыня сын Никитинич:

Если случит Бог быть на пору тебе во Киеве,

То возьми мое платье скоморошское,

Да возьми мои гуселышки яровчаты

В новой горенке да все на стопочке».

Как бежала тут Офимья Александровна,

Подавала ему платье скоморошское,

Да гуселышки ему яровчаты.

Накрутился молодец как скоморошиной,

Да пошел он на хорош почестный пир.

Идет, как он да на княженецкий двор,

Не спрашивал у ворот да приворотников,

У дверей не спрашивал придверников,

Да всех взашей прочь отталкивал,

Смело проходил во палаты княженецкие;

Тут он крест кладёт да по-писаному,

А поклон ведет да по-ученому,

На все три, четыре да на стороны,

Солнышку Владимиру да в особину:

«Здравствуй, солнышко Владимир стольный киевский

С молодой княгиней со Апраксией!»

Вслед идут придверники да приворотники,

Вслед идут, все жалобу творят,

Сами говорят да таково слово:

«Здравствуй, солнышко Владимир стольный киевской!

Как этая удала скоморошина

Наехал из чиста поля скорым гонцом,

А теперича идет да скоморошиной,

Нас не спрашивал у ворот да приворотников,

У дверей он нас не спрашивал, придверников,

Да всех нас взашей прочь отталкивал.

Смело проходил в палаты княженецкие».

Говорил Владимир стольный киевский:

«Ах ты эй, удала скоморошина!

Зачем идешь на княженецкий двор да безобсылочно,

А и в палаты идешь бездокладочно,

Ты не спрашивашь у ворот да приворотников,

У дверей не спрашивашь придверников,

А всех ты взашей прочь отталкивал?»

Скоморошина к речам да не вчуется,

Скоморошина к речам не примется,

Говорит удала скоморошина:

«Солнышко Владимир стольный киевский!

Скажи, где есть наше место скоморошское?»

Говорит Владимир стольнокиевский:

«Что ваше место скоморошское

А на той на печке на муравленой,

На муравленой на печке да на запечке».

Он вскочил скоро на место на показано,

На тую на печку на муравлену.

Он натягивал тетивочки шелковые,

Тыи струночки да золоченые,

Он учал по стрункам похаживать,

Да он учал голосом поваживать

Играет-то он ведь во Киеве,

А на выигрыш берет во Цари-граде.

Он повыиграл во ограде во Киеве,

Он во Киеве да всех поимянно,

Он от старого да всех до малого.

Тут все на пиру игры заслушались,

И все на пиру призамолкнулись,

Самы говорят да таково слово:

«Солнышко Владимир стольнокиевский!

Не быть этой удалой скоморошине,

А какому ни быть надо русскому,

Быть удалому да добру молодцу».

Говорит Владимир стольнокиевский:

«Ах ты эй, удала скоморошина!

За твою игру да за веселую,

Опущайся-ко из печи из-запечка,

А садись-ко с нами да за дубов стол,

А за дубов стол да хлеба кушати.

Теперь дам я ти три места три любимыих:

Перво место сядь подли меня,

Друго место сопротив меня,

Третье место куда сам захошь,

Куда сам захошь, ещё пожалуешь».

Опущалась скоморошина из печи из муравленой,

Да не села скоморошина подле князя,

Да не села скоморошина да сопротив князя,

А садилась на скамеечку Сопротив княгини-то обручныя,

Против молодой Настасьи да Никуличны.

Говорит удала скоморошина:

«Ах ты, солнышко Владимир стольнокиевский!

Бласлови-ко налить чару зелена вина,

Поднести-то эту чару кому я знаю,

Кому я знаю, еще пожалую».

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Ай ты эй, удала скоморошина!

Была дана ти поволька да великая,

Что захочешь, так ты то делай,

Что ты вздумаешь, да ещё и то твори».

Как тая удала скоморошина Наливала чару зелена вина,

Да опустит в чару свой злачен перстень,

Да подносит-то княгине поручёныя,

Сам говорил да таково слово:

«Ты эй, молода Настасья, дочь Никулична!

Прими-ко сию чару единой рукой,

Да ты выпей-ко всю чару единым духом.

Как ты пьешь до дна, так ты ведашь добра,

А не пьешь до дна, так не видашь добра».

Она приняла чару единой рукой,

Да и выпила всю чару единым духом,

Да обсмотрит в чаре свой злачен перстень,

А которыим с Добрыней обручалася,

Сама говорит таково слово: «Вы эй же, вы, князи, да вы, бояра,

Вы все же, князи вы и дворяна!

Ведь не тот мой муж, да кой подли меня,

А тот мой муж, кой супротив меня:

Сидит мой муж да на скамеечке,

Он подносит мне-то чару зелена вина».

Сама выскочит из стола да из-за дубова,

Да и упала Добрыне во резвы ноги,

Сама говорит да таково слово:

«Ты эй, молодой Добрыня сын Никитинич!

Ты прости, прости, Добрынюшка Никитинич,

Что не по-твоему наказу да я сделала,

Я за смелого Алешеньку замуж пошла,

У нас волос долог, да ум короток,

Нас куда ведут, да мы туда идём,

Нас куда везут, да мы туда едем».

Говорил Добрыня сын Никитинич:

«Не дивую разуму я женскому:

Муж-от в лес, жена и замуж пойдет,

У них волос долог, да ум короток.

А дивую я солнышку Владимиру Со своей княгиней со Апраксией,

Что солнышко Владимир тот сватом был,

А княгиня-то Апраксия да была свахою,

Они у жива мужа жону да просватали».

Тут солнышку Владимиру к стыду пришло,

Он повесил свою буйну голову,

Утопил ясны очи во сыру землю.

Говорит Алешенька Левонтьевич:

«Ты прости, прости, братец мои названыя,

Молодой Добрыня сын Никитинич!

Ты в той вине прости меня во глупости,

Что я посидел подли твоей любимой семьи,

Подле молодой Настасии да Никуличной».

Говорил Добрыня сын Никитинич:

«А в той вины, братец, тебя Бог простит,

Что ты посидел подли моей да любимой семьи,

Подле молодой Настасии Никуличны.

А в другой вине, братец, тебя не прощу,

Когда приезжал из чиста поля во перво шесть лет,

Привозил ты весточку нерадостну,

Что нет жива Добрынюшки Никитича;

Убит лежит да на чистом поле.

А тогда-то государыня да моя родна матушка,

А жалешенько она да по мне плакала,

Слезила-то она свои да очи ясные,

А скорбила-то свое да лицо белое, -

Так во этой вине, братец, тебя не прощу».

Как ухватит он Алешу за желты кудри,

Да он выдернет Алешку через дубов стол,

Как он бросит Алешку о кирпичен мост,

Да повыдернет шалыгу подорожную,

Да он учал шалыгищем охаживать,

Что в хлопанье-то охканья не слышно ведь;

Да только-то Алешенька и женат бывал,

Ну столько-то Алешенька с женой сыпал.

Всяк-то, братцы, на веку ведь женится,

И всякому женитьба удавается,

А не дай Бог женитьбы той Алешиной.

Тут он взял свою да любиму семью,

Молоду Настасью да Никуличну,

И пошел к государыне да и родной матушке,

Да он здыял доброе здоровьице.

Тут век про Добрыню старину скажут,

А синему морю на тишину,

А всем добрым людям на послушанье.

Алеша Попович едет в Киев

Во славном было во городе во Ростове,

У того попа Ростовского

Едино было чадо милое,

Удал добрый молодец на возрасте,

По имени Алешенька млад;

И стал Алешенька конем владеть,

И стал Алешенька мечом владеть.

Приходит Алешенька ко своему родителю,

К тому попу Ростовскому,

И падает ему во резвы ноги

И просит у него благословеньица

Ехать да во чисто поле во раздольице,

К тому ли ко синю морю,

На те же тихи заводи -

Стрелять гусей, белых лебедей,

Перистых пушистых серых утицей,

И стрелять во мерочки во польские,

Во то ли вострие ножевое.

И просил он себе у родного батюшки,

У того ли попа Ростовского,

Себе дружинушку хорошую,

Хорошую да хоробрую.

И дал ему Ростовский поп,

Своему чаду милому,

Благословенье с буйной головы до резвых ног.

И пошел же Алешенька на конюшен двор

Со своей дружиною хороброю,

И брали они коней добрыих,

Надевали они на коней седелушка черкальские,

И затягивали подпруги шелковые,

И застегивали костылечки булатные

Во ту ли кость лошадиную,

И сами коню приговаривают:

«Уж ты, конь, ты, конь, лошадь добрая!

Не оставь ты, конь, во чистом поле

Серым волкам на растерзанье,

Черным воронам на возграенье,

А сильным поляницам на восхваленье».

Надевали на коней узду тесмяную,

И сами коню приговаривают:

«То не для-ради басы – ради крепости,

А не для-ради поездки богатырския,

Для-ради выслуги молодецкия».

Надевал Алешенька латы кольчужные,

Застегивал пуговки жемчужные

И нагрудничек булатный

И брал свою сбрую богатырскую:

Во-первых, копье долгомерное,

Во-вторых, саблю острую,

Во-третъих, палицу боевую,

В налушничек тугой лук

Да двенадцать стрелочек каленыих;

Не забыл чинжалище, свой острый нож.

Только видели удала, как в стремена вступил,

А не видели поездки богатырския;

Только видели – в чистом поле курево стоит,

Курево стоит да дым столбом валит.

У рек молодцы не стаивали,

Перевоза молодцы не крикивали.

Они ехали из утра день до вечера

И доехали до расстаньюшка великого

На три дорожечки широкие:

Первая дорожечка во Киев-град,

Друга дорожечка во Чернигов-град,

Третья дорожечка ко синю морю,

Ко тому ко камешку ко серому,

Ко тому ко бережку ко крутому,

На те же тихи вешни заводи.

И говорил тут Алеша Попович млад:

«Уж ты гой еси, дружина добрая!

В котору дорожку наш путь лежит —

В Киев ли ехать, аль в Чернигов,

Аль к тому морю синему?»

И говорит дружина хоробрая:

«Уж ты гой еси, Алеша Попович млад!

Если ехать нам да во Чернигов-град,

Есть во Чернигове вина заморские,

Вина заморские да заборчивые:

По стаканчику выпьем – по другому хочется,

А по третьему выпьешь – душа горит;

Есть там калашницы хорошие:

По калачику съедим – по другому хочется,

По другому съедим – по третьему душа горит.

Есть там девушки хорошие:

Если на девушку взглянешь, так загуляешься,

И пройдет про нас славушка немалая,

Ото востока слава до запада,

До того города до Ростовского,

До того ли попа до Ростовского,

До твоего батюшки-родителя.

Поедем-ка мы, Алешенька, в Киев-град

Божьим церквам помолитися,

Честным монастырям поклонитися».

И поехали они ко городу ко Киеву.

Под тем под городом под Киевом

Сослучилося несчастьице великое:

Обостала его сила неверная

Из той орды да великия,

По имени Василий Прекрасный,

И страшно, грозно подымается,

Нехорошими словами похваляется:

Хочет красен Киев в полон взять,

Святые церкви в огонь спустить,

А силу киевску с собою взять,

А князя Владимира повесить,

Евпраксию Никитичну взамуж взять.

И говорил-то тут Алеша Попович млад:

«Уж ты гой еси, дружинушка хоробрая!

Не поедем-ка мы теперича во Киев-град,

А напустимся на рать-силу великую,

На того ли Василия Прекрасного,

И слободим от беды крашен Киев-град;

Выслуга наша не забудется,

А пройдет про нас слава великая

Про выслугу нашу богатырскую,

И узнат про нас старый казак Илья Муромец,

Илья Муромец сын Иванович,

Не дошедши старик нам поклонится».

И попускал он с дружинушкой хороброю

На ту силу-рать великую,

На того Василия Прекрасного,

И прибили тую силу-рать великую -

Кое сами, кое кони топчут,

И разбежалась рать-сила великая

По тому полю широкому,

По тем кустам ракитовым,

Очистила дорожку прямоезжую.

Заезжали они тогда во красен Киев-град,

Ко тем же ко честным монастырям.

И спросил-то их Владимир-князь:

«И откуль таки вы, добры молодцы,

И коими дорогами, каким путем?» —

«Заехали мы дорожкой прямоезжею».

И не просил их князь на почестен стол,

И садились тут добры молодцы на добрых коней,

И поехали они во чисто поле,

Ко тому ли городу Ростовскому,

Ко тому ли попу Ростовскому.

Прошла славушка немалая

От того ли города Ростовского

До того ли до города до Киева,

До тое ли горы до Черниговки,

До того ли шеломя окатистого,

До тое ли березоньки кудрявыя,

До того ли шатра белополотняного,

До того ли удала добра молодца,

А по имени Ильи Муромца,

Что очистилась дорожка прямоезжая

От того ли Алешеньки Поповича.

И сам же старый да удивляется:

Уж как ездили добры молодцы да по чисту полю,

А не заехали удалы добры молодцы ко старому

Хлеба-соли есть да пива с медом пить.

Садится стар да на добра коня,

Приезжает стар да в красен Киев-град,

Ко тому ли ко столбу точеному,

Ко тому ли колечку ко витому,

Ко тому ли дворцу княжескому,

Ко тому ли крылечику прекрасному.

Не ясен сокол да опускается,

А то стар казак с коня соскакивает,

Оставляет коня не приказана, не привязана;

Забегает стар на красно крыльцо,

И проходит новы сени,

И заходит во светлу гридню,

И приходит старый, Богу молится,

На все стороны поклоняется,

Челом бьет ниже пояса:

«Уж ты здравствуешь, князь стольнокиевский!

Уж ты здравствуешь,

Апраксия-королевична!

Поздравляем вас с победою немалою.

Залетали ль сюда добры молодцы,

По имени и Алешенька Попович млад

Со своей дружинушкой хороброю?»

Отвечает ему князь стольнокиевский:

«Заезжали добры молодцы ко тем честным монастырям,

Уж я их к себе в дом да не принял,

И уехали они во далече чисто поле».

И сказал тут стар казак:

«Собери-тко-ся, князь Владимир, почестен пир,

Позови-тко-ся Алешу Поповича на почестен пир,

Посади-тко-ся Алешу во большо место

И уподчуй-ка-ся Алешу зеленым вином,

Зеленым вином да медом сладкиим,

И подари-тко-ся Алешу подарочком великиим.

И прошла уж славушка немалая

Про того Алешеньку Поповича

До той орды до великия,

До той Литвы до поганыя,

До того Батея Батеевича». -

«Да кого же нам послать за Алешенькой,

Да попросить его на почестен пир?

И послать нам Добрынюшку Никитича».

И поехал Добрынюшка Никитич млад.

Не дошедши, Добрынюшка низко кланялся:

«Уж ты гой еси, Алеша Попович млад!

Поедем-ка-ся во красен Киев-град,

Ко ласкову князю ко Владимиру,

Хлеба-соли есть да пива с медом пить,

И хочет тебя князь пожаловать».

Ответ держит Алеша Попович млад:

«На приезде гостя не употчевал,

На отъезде гостя не употчевать».

Говорит тут Добрынюшка во второй након:

«Поедем, Алешенька, во красен Киев-град

Хлеба-соли есть, пива с медом пить,

И подарит тебя князь подарочком хорошим.

Да еще звал тебя старый казак

Илья Муромец сын Иванович,

Да звал тебя Дунаюшко Иванович,

Да звал тебя Василий Касимеров,

Да звал тебя Потанюшко Хроменький,

Да звал тебя Михайлушко Игнатьевич».

Тогда садился Алеша на добра коня

С той дружинушкой хороброю,

Поехали они во далече чисто поле,

Ко тому ко граду ко Киеву,

И заезжают они не дорожкой, не воротами,

А скакали через стены городовые,

Мимо тое башенки наугольные,

Ко тому же ко двору княженецкому.

Не ясен сокол с воздуху спускается,

А удалы добры молодцы

Со своих коней соскакивают —

У того же столба у точеного,

У того же колечка золоченого;

А оставили коней неприказанных, непривязанных.

Выходил тут на крыльцо старый казак

Со князем со Владимиром, со княгинюшкой

Апраксиею;

По колено-то у Апраксии наряжены ноги в золоте,

А по локоть-то руки в скатном жемчуге,

На груди у Апраксии камень и цены ему нет.

Не дошедши, Апраксия низко поклонилася

И тому же Алешеньке Поповичу:

«Уж многолетно здравствуй, ясен сокол,

А по имени Алешенька Попович млад!

Победил ты немало силы нонь,

И слободил ты наш красен Киев-град

От того ли Василия Прекрасного;

Чем тебя мы станем теперь, Алешу, жаловать?

Пожаловать нам села с приселками,

А города с пригородками!

И тебе будет казна не затворена,

И пожалуй-ка-ся ты к нам на почестен стол».

И брала Алешеньку за белу руку

И вела его в гридни столовые,

Садила за столы дубовые,

За скатерти перчатные,

За кушанья сахарные,

За напитки разналивчатые,

За тую же за матушку белу лебедь.

Да сказал же тут Владимир стольнокиевский:

«Слуги верные, наливайте-ткось зелена вина,

А не малую чарочку – в полтора ведра;

Наливайте-ткось еще меду сладкого,

Наливайте-ткось еще пива пьяного,

А всего четыре ведра с половиною».

И принимает Алешенька одною рукой,

И отдает чело на все четыре стороны,

И выпивал Алешенька чары досуха;

А особенно поклонился старику Илье Муромцу,

И тут-то добры молодцы поназванились:

Назвался старый братом старшиим,

А середниим – Добрынюшка Никитич млад,

А в-третьих – Алешенька Попович млад,

И стали Алешеньку тут жаловать:

Села с приселками, города с пригородками,

А казна-то была ему не закрыта.

И ставал тут Алеша на резвы ноги,

И говорил Алеша таково слово:

«Не надоть мне-ка села с приселками,

Не надоть мне города с пригородками,

Не надоть мне золотой казны,

А дай-ка мне волю по городу Киеву,

И чтобы мне-ка кабаки были не заперты,

А в трактирах чтобы гулять дозволялося».

И брал он тут свою дружинушку хорошую да хоробрую

И своих братьицей названых.

И гуляли они времени немало тут, -

Гуляли неделю, гуляли две,

А на третью неделю просыпалися,

И садилися удалы на добрых коней,

Поехали во далече чисто поле,

В то раздольице широкое.

Алеша Попович и Тугарин Змеевич

Из далече-далече, из чиста поля

Тут едут удалы два молодца,

Едут конь-о-конь да седло-о-седло,

Узду-о-узду да тосмяную,

Да сами меж собой разговаривают:

«Куды нам ведь, братцы, уж как ехать будет?

Нам ехать – не ехать нам в Суздаль град?

Да в Суздале-граде питья много,

Да будет добрым молодцам испропитися, -

Пройдет про нас славушка недобрая.

Да ехать – не ехать в Чернигов-град?

В Чернигове граде девки хороши,

С хорошими девками спознаться будет,

Пройдёт про нас славушка недобрая.

Нам ехать – не ехать во Киев-град?

Да Киеву-городу на оборону,

Да нам, добрым молодцам, на выхвальбу».

Приезжают ко городу ко Киеву,

Ко тому же ко князю ко Владимиру,

Ко той же ко гриденке ко светлоей.

Ставают молодцы да со добрых коней,

Да мецют коней своих невязаных,

Никому-то коней да неприказанных,

Никому-то до коней да, право, дела нет.

Да лазят во гриденку во светлую,

Да крест-от кладут-де по-писаному,

Поклон-от ведут да по-ученому,

Молитву творят да все Исусову.

Они бьют челом на вси четыре стороны,

А князю с княгиней на особинку:

«Ты здравствуй, Владимир стольнокиевской!

Ты здравствуй, княгина мать Апраксия!»

Говорит-то Владимир стольнокиевской:

«Вы здравствуй, удалы добры молодцы!

Вы какой же земли, какого города?

Какого отца да какой матушки?

Как вас молодцов да именём зовут?»

Говорит тут удалой доброй молодец:

«Меня зовую Олёшей нынь Поповицём,

Попа бы Левонтья сын Ростовского,

Да другой-от Еким – Олёшин паробок».

Говорит тут Владимир стольнокиевской:

«Давно про тя весточка прохаживала,

Случилося Олёшу в очи видети.

Да перво те место да подле меня,

Друго тебе место – супротив меня,

Третье тебе место – куды сам ты хошь».

Говорит-то Олёшенька Поповиць-от:

«Не седу я в место подле тебя,

Не седу я в место супротив тебя,

Да седу я в место куды сам хоцю,

Да седу на пецьку на муравленку,

Под красно хорошо под трубно окно».

Немножно поры де миновалося

Да на пяту гриня отпиралася,

Да лазат-то чудо поганоё,

Собака Тугарин был Змеевич-от.

Да Богу собака не молится,

Да князю с княгиней не кланятся,

Князьям и боярам он челом не бьет.

Вышина у собаки ведь уж трех сажон,

Ширина у собаки ведь двух охват,

Промеж ему глаза да калена стрела,

Промеж ему ушей да пядь бумажная.

Садился собака он за дубов стол,

По праву руку князя он Владимира,

По леву руку княгины он Апраксии.

Олёшка на запечье не утерпел:

«Ты ой есь, Владымир стольнокиевской!

Али ты с княгиной не в любе живешь?

Промежу вами чудо сидит поганое,

Собака Тугарин-от Змеевич-от».

Принесли-то на стол да как белу лебедь,

Вынимал-то собака свой булатен нож,

Поддел-то собака он белу лебедь,

Он кинул, собака, ей себе в гортань,

Со щеки-то на щеку перемётыват,

Лебяжье костьё да вон выплюиват.

Олёша на запечье не утерпел:

«У моего у света у батюшка,

У попа у Левонтья Ростовского

Было старо собачишшо дворовоё,

По подстолью собака волочилася,

Лебяжею костью задавилася,

Собаке Тугарину не минуть того, -

Лежать ему во далече в чистом поле».

Принесли-то на стол да пирог столовой.

Вымал-то собака свой булатен нож,

Поддел-то пирог да на булатен нож,

Он кинул, собака, себе в гортань.

Олёша на запечье не утерпел:

«У моего у света у батюшка,

У попа у Левонтья Ростовского

Было старо коровишшо дворовое,

По двору-то корова волочилася,

Дробиной корова задавилася,

Собаке Тугарину не минуть того, -

Лежать ему во далечем чистом поле».

Говорит-то собака нынь Тугарин-от:

«Да што у тя на запечье за смерд сидит,

За смерд-от сидит да за засельщина?»

Говорит-то Владымир стольнокиевской:

«Не смерд-от сидит да не засельщина,

Сидит руськой могучей да богатырь

А по имени Олёшенька Попович-от».

Вымал-то собака свой булатен нож,

Да кинул собака нож на запечьё,

Да кинул в Олёшеньку Поповиця.

У Олёши Екимушко подхватчив был,

Подхватил он ведь ножицёк за черешок;

У ножа были припои нынь серебряны,

По весу-то припои были двенадцать пуд.

Да сами они-де похваляются:

«Здесь у нас дело заезжее,

А хлебы у нас здеся завозныя,

На вине-то пропьём, хоть на калаче проедим».

Пошел-то собака из застолья вон,

Да сам говорил-де таковы речи:

«Ты будь-ко, Олёша, со мной на полё».

Говорит-то Олёша Поповиць-от:

«Да я с тобой, с собакой, хоть топере готов».

Говорит-то Екимушко да паробок:

«Ты ой есь, Олёшенька названой брат!

Да сам ли пойдешь али меня пошлешь?»

Говорит-то Олёша нынь Поповиць-от:

«Да сам я пойду да не тебя пошлю».

Пошел Олёша пеш дорогою,

В руки взял шалыгу подорожную

Да этой шалыгой подпирается.

Он смотрел собаку во чистом поле —

Летает собака по поднебесью,

Да крыльё у коня ноньце бумажноё,

Он в та поры Олёша сын Поповиць-от,

Он молится Спасу Вседержителю,

Чудной Мати Божьей Богородици:

«Уж ты ой еси, Спас да Вседержитель наш!

Чудная есть Мать да Богородиця! Пошли,

Господь, с неба крупна дождя, Подмочи,

Господь, крыльё бумажноё, Опусти,

Господь, Тугарина на сыру землю».

Олёшина мольба Богу доходна была,

Послал Господь с неба крупна дождя,

Подмочилось у Тугарина крылье бумажное,

Опустил Господь собаку на сыру землю.

Да едёт Тугарин по чисту полю,

Кричит он, зычит да во всю голову:

«Да хошь ли, Олёша, я конем стопчу?

Да хошь ли, Олёша, я копьем сколю?

Да хошь ли, Олёша, я живком сглону?»

На то де Олёшенька ведь вёрток был —

Подвернулся под гриву лошадиную.

Да смотрит собака по чисту полю:

«Да где же Олёша нынь стоптан лежит?»

Да в та поры Олёшенька Поповиць-от

Выскакивал из-под гривы лошадиноей,

Он машет шалыгой подорожною

По Тугариновой де по буйной головы.

Покатилась голова да [с] плеч как пуговиця,

Свалилось трупьё да на сыру землю.

Да в та поры Олёша сын Поповиць-от

Имает Тугаринова добра коня,

Левой-то рукой да он коня держит,

Правой-то рукой да он трупьё секет.

Россек-то трупьё да по мелку частью,

Розметал-то трупьё да по чисту полю,

Поддел-то Тугаринову буйну голову,

Поддел-то Олёша на востро копье,

Повез-то ко князю ко Владымиру.

Привез-то ко гриденке ко светлоей,

Да сам говорил де таковы речи:

«Ты ой есь, Владимир стольнокиевской!

Буде нет у тя нынь пивна котла, -

Да вот те Тугаринова буйна голова;

Буде нет у тя дак пивных больших чаш, -

Дак вот те Тугариновы ясны оци;

Буде нет у тя да больших блюдишшов, -

Дак вот те Тугариновы больши ушишша».

Алеша Попович и сестра братьев Петровичей

А во стольном во городе во Киеве,

Вот у ласкова князя да у Владимира,

Туг и было пированье-столованье,

Тут про русских могучих про богатырей,

Вот про думных-то бояр да толстобрюхиих,

Вот про дальних-то купцей-гостей торговыих,

Да про злых-де поляниц да преудалыих,

Да про всех-де хрестьян да православныих,

Да про честных-де жен да про купеческих.

Кабы день-от у нас идет нынче ко вечеру,

Кабы солнышко катится ко западу,

А столы-те стоят у нас полустолом,

Да и пир-от идет у нас полупиром;

Кабы вси ле на пиру да напивалися,

Кабы вси-то на честном да пьяны-веселы,

Да и вси ле на пиру нынь прирасхвастались,

Кабы вси-то-де тут да приразляпались;

Как иной-от-де хвастат своей силою,

А иной-от-де хвастат своей сметкою,

А иной-от-де хвастат золотой казной,

А иной-от-де хвастат чистым серебром,

А иной от-де хвастат скатным жемчугом,

И иной-от-де домом, высоким теремом,

А иной-от-де хвастат нынь добрым конем,

Уж как умной-от хвастат старой матерью,

Как глупой-от хвастат молодой женой.

Кабы князь-от стал по полу похаживать,

Кабы с ножки на ножку переступывать,

А сапог о сапог сам поколачиват,

А гвоздёк о гвоздёк да сам пощалкиват,

А белыми-ти руками да сам размахиват,

А злачными-то перстнеми да принабрякиват,

А буйной головой да сам прикачиват,

А желтыми-то кудрями да принатряхиват,

А ясными-то очами да приразглядыват,

Тихо-смирную речь сам выговариват;

Кабы вси-ту-де тут нонь приумолкнули,

Кабы вси-ту-де тут нонь приудрогнули:

«Ох вы ой есь, два брата родимые,

Вы Лука-де, Матвей, дети Петровичи!

Уж вы что сидите будто не веселы?

Повеся вы держите да буйны головы,

Потупя вы держите да очи ясные,

Потупя вы держите да в мать сыру землю.

Разве пир-от ле для вас да всё нечестен был:

Да подносчички для вас были невежливы,

А невежливы были, да не очестливы?

Уж как винны-то стаканы да не доходили,

Али пивны-то чары да не доносили?

Золота ле казна у вас потратилась?

Али добры-ти кони да приуезжены?»

Говорят два брата, два родимые:

«Ох ты ой еси, солнышко Владимир-князь!

А пир-от для нас право честен был,

А подносчички для нас да были вежливы,

Уж как вежливы были и очестливы,

Кабы винны стаканы да нам доносили,

Кабы пивные-ти чары да к нам доходили,

Золотая казна у нас да не потратилась,

Как и добрых нам коней не заездити,

Как скачен нам жемчуг да все не выслуга,

Кабы чистое серебро – не похвальба,

Кабы есть у нас дума да в ретивом сердце:

Кабы есть у нас сестра да всё родимая,

Кабы та же Анастасья да дочь Петровична,

А никто про нее не знат, право, не ведает,

За семима-те стенами да городовыми,

За семима-ти дверьми да за железными,

За семима-те замками да за немецкими».

А учуло тут ведь ухо да богатырское,

А завидело око да молодецкое,

Тут ставает удалый да добрый молодец

Из того же из угла да из переднего,

Из того же порядку да богатырского,

Из-за того же из-за стола середнего,

Как со той же со лавки, да с дубовой доски,

Молодые Алешенька Попович млад;

Он выходит на середу кирпищат пол,

Становился ко князю да ко Владимиру:

«Ох ты ой еси, солнышко Владимир-князь!

Ты позволь-ко, позволь мне слово вымолвить,

Не позволишь ле за слово ты сказнить меня,

Ты казнить, засудить, да голову сложить,

Голову-де сложить, да ты под меч склонить».

Говорит-то-де тут нынче Владимир-князь:

«Говори ты, Алеша, да не упадывай,

Не единого ты слова да не уранивай».

Говорит тут Алешенька Попович млад:

«Ох вы ой есь, два брата, два родимые!

Вы Лука-де, Матвей, дети Петровичи!

Уж я знаю про вашу сестру родимую, -

А видал я, видал да на руки сыпал,

На руки я сыпал, уста целовывал».

Говорят-то два брата, два родимые:

«Не пустым ли ты, Алеша, да похваляешься?»

Говорит тут Алешенька Попович млад:

«Ох вы ой еси, два брата, два родимые!

Вы бежите-ко нынь да вон на улицу,

Вы бежите-ко скоре да ко свою двору,

Ко свою вы двору, к высоку терему,

Закатайте вы ком да снегу белого,

Уж вы бросьте-ткось в окошечко косящато,

Припадите вы ухом да ко окошечку, -

Уж как чё ваша сестра тут говорить станет».

А на то-де ребята не ослушались,

Побежали они да вон на улицу,

Прибежали они да ко свою двору,

Закатали они ком да снегу белого,

Они бросили Настасье да во окошечко,

Как припали они ухом да ко окошечку,

Говорит тут Настасья да дочь Петровична:

«Ох ты ой еси, Алешенька Попович млад!

Уж ты что рано идешь да с весела пиру?

Разве пир-от ле для те право не честен был?

Разве подносчички тебе были не вежливы?

А невежливы были да не очестливы?»

Кабы тут-де ребятам за беду стало,

За великую досаду показалося,

А хочут они вести ее во чисто поле.

Кабы тут-де Алешеньке за беду стало,

За великую досаду показалося.

«Ох ты ой еси, солнышко Владимир-князь!

Ты позволь мне, позволь сходить посвататься,

Ты позволь мне позвать да стара казака,

Ты позволь мне – Добрынюшку Никитича,

А ребята-ти ведь роду-ту ведь вольного,

Уж как вольного роду-то, смиренного».

Уж позволил им солнышко Владимир-князь,

Побежали тут ребята скоро-наскоро,

Они честным порядком да стали свататься.

Подошли тут и русски да три богатыря,

А заходят во гридню да во столовую,

Они Богу-то молятся по-ученому,

Они крест-от кладут да по-писаному.

Как молитву говорят полну Исусову,

Кабы кланяются да на вси стороны,

А Луки да Матвею на особицу:

«Мы пришли нынь, ребята, к вам посвататься,

Кабы с честным порядком, с весела пиру,

А не можно ле как да дело сделати?

А не можно ле отдать сестра родимая?»

Говорит тут стар казак Илья Муромец:

«Не про нас была пословица положена,

А и нам, молодцам, да пригодилася:

Кабы в первой вины да, быват, Бог простит,

А в другой-то вины да можно вам простить,

А третья-то вина не надлежит еще».

Подавал тут он ведь чару зелена вина,

Не великую, не малу – полтора ведра,

Да припалнивал меду тут да сладкого,

На закуску калач да бел крупищатый;

Подавают они чару да обема рукми,

Поближешенько они к има да придвигаются,

Понижешенько они им да поклоняются,

А берут-то-де чару единой рукой,

А как пьют-ту-де чару к едину духу,

Кабы сами они за чарой выговаривают:

«А оммыло-де наше да ретиво сердцё,

Звеселило у нас да буйну голову».

Веселым-де пирком да они свадебкой

Как повыдали сестру свою родимую

За того же Алешеньку Поповича.

Василий Игнатьевич и Батыга

Как из далеча было из чиста поля,

Из-под белые березки кудревастыи,

Из-под того ли с-под кустичка ракитова,

А и выходила-то турица златорогая,

И выходила то турица со турятами,

А и расходилися туры да во чистом поли,

Во чистом поле туры да со турицею.

А и случилося турам да мимо Киев-град идти,

А и видели над Киевом чудным-чудно,

Видели над Киевом дивным-дивно:

По той по стене по городовыи

Ходит девица-душа красная,

А на руках носит книгу Леванидову,

А не только читае, да вдвои плаче.

А тому чуду туры удивилися,

В чистое поле возвратилися, Сошлися, со турицей поздоровкалися:

«А ты здравствуешь, турица, наша матушка!» —

«Ай здравствуйте, туры да малы детушки!

А где вы, туры, были, что вы видели?» —

«Ай же ты, турица, наша матушка!

А и были мы, туры, да во чистом поли,

А лучилося нам, турам, да мимо Киев-град идти,

А и видели над Киевом чудным-чудно,

А и видели над Киевом дивным-дивно:

А по той стене по городовыи Ходит-то девица-душа красная,

А на руках носит книгу Леванидову,

А не столько читае, да вдвои плаче».

Говорит-то ведь турица, родна матушка:

«Ай же вы, туры да малы детушки!

А и не девица плаче, – да стена плаче,

А и стена та плаче городовая,

А она ведает незгодушку над Киевом,

А и она ведает незгодушку великую».

А из-под той ли страны да с-под восточныя

А наезжал ли Батыга сын Сергеевич,

А он с сыном со Батыгой со Батыговичем,

А он с зятем Тараканчиком Корабликовым,

А он со черным дьячком да со выдумщичком.

А и у Батыги-то силы сорок тысячей,

А у сына у Батыгина силы сорок тысячей,

А у зятя Тараканчика силы сорок тысячей,

А у черного дьячка, дьячка-выдумщичка,

А той ли той да силы счету нет,

А той ли той да силы да ведь смету нет:

Соколу будет лететь да на меженный долгий день,

А малою-то птичике не облететь.

Становилась тая сила во чистом поли.

А по греху ли то тогда да учинилося,

А и богатырей во Киеве не лучилося:

Святополк-богатырь на Святыих на горах,

А и молодой Добрыня во чистом поли,

А Алешка Попович в богомольной стороны,

А Самсон да Илья у синя моря.

А случилася во Киеве голь кабацкая,

А по имени Василий сын Игнатьевич.

А двенадцать годов по кабакам он гулял,

Пропил, промотал все житье-бытье свое,

А и пропил Василий коня доброго,

А с той ли-то уздицей тесмяною,

С тем седлом да со черкасскиим,

А триста он стрелочек в залог отдал.

А со похмелья у Василья головка болит,

С перепою у Василья ретиво сердцо щемит,

И нечим у Василья опохмелиться.

А берет-то Василий да свой тугой лук,

Этот тугой лук, Васильюшко, разрывчатый,

Налагает ведь он стрелочку каленую,

А и выходит-то Василий вон из Киева;

А стрелил-то Василий да по тем шатрам,

А и по тем шатрам Василий по полотняным,

А и убил-то Василий три головушки,

Три головушки Василий, три хорошеньких:

А убил сына Батыгу Батыговича,

А убил зятя Тараканчика Корабликова,

А убил черного дьячка, дьячка-выдумщичка.

И это скоро-то Василий поворот держал

А и во стольный во славный во Киев-град,

А это тут Батыга сын Сергеевич,

А посылает-то Батыга да скорых послов,

Скорых послов Батыга виноватого искать.

А и приходили-то солдаты каравульные,

Находили-то Василья в кабаки на печи,

Проводили-то Василья ко Батыге на лицо.

А и Василий-от Батыге извиняется,

Низко Василий поклоняется:

«Ай прости меня, Батыга, во такой большой вины!

А убил я три головки хорошеньких,

Хорошеньких головки, что ни лучшеньких:

Убил сына Батыгу Батыговича,

Убил зятя Тараканчика Корабликова,

Убил черного дьячка, дьячка-выдумщичка.

А со похмелья у меня теперь головка болит,

А с перепою у меня да ретиво сердцо щемит,

А опохмель-ка меня да чарой винною,

А выкупи-ка мне да коня доброго -

С той ли-то уздицей тесмяною,

А с тем седлом да со черкасскиим,

A триста еще стрелочек каленыих;

Еще дай ка мне-ка силы сорок тысячей,

Пособлю взять-пленить да теперь Киев-град.

А знаю я воротца незаперты,

А незаперты воротца, незаложеные

А во славный во стольный во Киев-трад».

А на те лясы Батыга приукинулся,

А выкупил ему да коня доброго,

А с той ли-то уздицей тесмяною,

А с тем седлом да со черкасскиим,

А триста-то стрелочек каленыих.

А наливает ему чару зелена вина,

А наливает-то другую пива пьяного,

А наливает-то он третью меду сладкого;

А слил-то эти чары в едино место, -

Стала мерой эта чара полтора ведра,

Стала весом эта чара полтора пуда.

А принимал Василий единою рукой,

Выпивает-то Василий на единый дух,

А крутешенько Василий поворачивалсе,

Веселешенько Василий поговариваё:

«Я могу теперь, Батыга, да добрым конем владать,

Я могу теперь, Батыга, во чистом поле гулять,

Я могу теперь, Батыга, вострой сабелькой махать».

И дал ему силы сорок тысящей.

А выезжал Василий во чисто поле,

А за ты-эты за лесушки за темные,

А за ты-эты за горы за высокие,

А это начал он по силушке поезживати,

И это начал ведь он силушку порубливати,

И он прибил, прирубил до единой головы.

Скоро тут Василий поворот держал.

А приезжает тут Василий ко Батыге на лицо,

А и с добра коня Васильюшка спущается,

А низко Василий поклоняется,

Сам же он Батыге извиняется:

«Ай, прости-ко ты, Батыга, во такой большой вины!

Потерял я ведь силы сорок тысящей.

А со похмелья у меня теперь головка болит,

С перепою у меня да ретиво сердцо щемит,

Помутились у меня да очи ясные,

А подрожало у меня да ретиво сердцо.

А опохмель-ка ты меня да чарой винною,

А дай-ка ты силы сорок тысящей,

Пособлю взять-пленить да я Киев-град».

А на ты лясы Батыга приукинулся,

Наливает ведь он чару зелена вина,

Наливает он другую пива пьяного,

Наливает ведь он третью меду сладкого;

Слил эти чары в едино место, -

Стала мерой эта чара полтора ведра,

Стала весом эта чара полтора пуда.

А принимал Василий единою рукой,

А выпивал Василий на единый дух,

А и крутешенько Василий поворачивалсе,

Веселешенько Василий поговаривае:

«Ай же ты, Батыга сын Сергиевич!

Я могу теперь, Батыга, да добрым конем владать,

Я могу теперь, Батыга, во чистом поле гулять,

Я могу теперь, Батыга, острой сабелькой махать».

А дал ему силы сорок тысящей.

А садился Василий на добра коня,

А выезжал Василий во чисто поле,

А за ты-эты за лесушки за темные,

А за ты-эты за горы за высокие,

И это начал он по силушке поезживати,

И это начал ведь он силушки порубливати,

И он прибил, прирубил до единой головы.

А разгорелось у Василья ретиво сердцо,

А и размахалась у Василья ручка правая,

А и приезжает-то Василий ко Батыге на лицо,

И это начал он по силушке поезживати,

И это начал ведь он силушку порубливати,

А он прибил, прирубил до единой головы.

А и тот ли Батыга на уход пошел,

А и бежит-то Батыга, запинается,

Запинается Батыга, заклинается:

«Не дай Боже, не дай Бог да не дай детям моим,

Не дай дитям моим да моим внучатам

А во Киеве бывать да ведь Киева видать!»

Ай чистые поля были ко Опскову,

А широки раздольица ко Киеву,

А высокие-ты горы Сорочинские,

А церковно-то строенье в каменной Москвы,

Колокольный-от звон да в Нове-городе.

А и тертые калачики валдайские,

А и щапливы щеголихи в Ярославе-городи,

А дешёвы поцелуи в Белозерской стороне,

А сладки напитки во Питере.

А мхи-ты, болота ко синю морю,

А щельё-каменьё ко сиверику,

А широки подолы пудожаночки,

А и дублёны сарафаны по Онеге по реки,

Толстобрюхие бабенки лешмозёрочки,

А и пучеглазые бабенки пошозёрочки.

А Дунай, Дунай, Дунай,

Да боле петь вперед не знай.

Михайло Данилович

Во стольном было городе во Киеве,

У ласкова князя у Владимира

Завелося столованьице, почестен пир,

На многих князей, на бояров

И на сильных могучиих богатырей.

Много на пиру есть князей-бояр,

И сильных могучиих богатырей,

И много поляниц удалыих.

Светлый день идет ко вечеру,

Почестен пир идет навеселе,

Красно солнышко катилося ко западу.

Все на пиру наедалися,

Все на честном напивалися,

Все на пиру сидят хвастают;

Иный хвастает золотой казной,

Иный хвастает молодой женой,

Иный хвалится своим добрым конем,

Иный хвалится своей силой богатырскою.

На том на честном пиру

Выставал удалый добрый молодец,

Старый Данила Игнатьевич,

Скидывал с буйной головы своей пухов колпак

И клонил голову князю Владимиру,

Сам говорит таково слово:

«Ай же ты, Владимир-князь стольно киевский!

Благослови меня во старцы постричься

И во схимию посхимиться».

Говорит ему Владимир-князь стольнокиевский:

«Ай же ты, старый Данила Игнатьевич!

Не благословлю тебя в старцы постричься

И во схимию посхимиться:

Как проведают все орды неверные

И все короли нечестивые,

Что на Руси богатыри во старцы постригаются,

Станут на нас они нахалиться».

Говорит ему старый Данила Игнатьевич:

«Ай же ты, Владимир-князь стольнокиевский!

Теперичу есть у меня молодой сын,

Молодой сын Михайла Данильевич,

Михайла Данильевич шести годов;

Ай докуль не проведают короли нечестивые,

Той поры будет девяти годов;

А докуль они снаряжаются,

Той поры будет двенадцати;

Так будет сильнее меня и могутнее».

И благословил его Владимир-князь

В старцы постричься и схимию посхимиться.

Еще прошло времени три года,

И наполнилось времени девять лет;

Докуда снаряжались цари и орды неверные,

Опять прошло времени три года,

И наполнилось всего времени двенадцать лет.

Тут собиралася сила несчетная и несметная

У того короля нечестивого:

Черну ворону в вешний день не облетать,

А серу волку в осенню ночь не обрыскати,

Пятьсот у него полканов-богатырей,

И четыре старосты думныих,

И два палача немилосливых.

Кукуются воры и ликуются:

Они дубья рвут с кореньями,

И мечут высоко под облако,

И подхватывают взад единой рукой.

А сам, собака, похваляется

И на Киев-град вооружается:

Хочет Киев-град со щитом он взять,

А князей бояр всех повырубить,

Владимира-князя хочет под меч склонить, -

Под меч склонить и голову срубить,

А княгиню Апраксию хочет за себя он взять;

И хочет голову князя Владимира

Левой ногой своей попинывать,

А правой ручкой княгиню Апраксию

По белым грудям подрачивать.

Проведал Владимир-князь стольнокиевский,

Собирал он в Киеве почестен пир.

И много на пиру князей еобиралося,

И много сильных могучих богатырей,

И все на пиру пьяны-веселы;

Все на пиру наедалися,

Все на пиру напивалися,

Все на пиру сидят-хвастают:

Иный хвастает золотой казной,

Иный хвастает своей силой богатырскою.

Говорит Владимир-князь стольнокиевский:

«Ай же вы, князи-бояры!

Кто бы ехать мог во чисто поле,

Ко тому ко войску нечестивому,

Переписывать силу, пересметывать

И пометочку привезти мне на золот стол?»

Тут больший туляется за среднего,

А средний туляется за меньшего,

А от меньшего и ответу нет.

А вставал удалый добрый молодец

Из-за стола не из большего и не из меньшего,

Из того стола из окольного,

Молодой Михайла Данильевич;

Скидывал с буйной головы пухов колпак,

Поклонился свету князю Владимиру.

Говорил ему таково слово:

«Ай же ты, Владимир-князь стольнокиевский!

Благослови меня ехать во чисто поле

Ко тому ко войску нечестивому,

Переписывать силу, пересметывать

И пометочку привезти тебе на золот стол».

Говорит Владимир-князь стольнокиевский:

«Ты смолода, глуздырь, не попурхивай,

А есть сильнее тебя и могутнее».

И говорит Владимир второй након:

«Ай же вы, могучие богатыри и поляницы удалые!

Кто у вас может ехать ко войску нечестивому,

Переписывать силу, пересметывать

И пометочку привезти на золот стол ко мне?»

Тут больший туляется за среднего,

А средний туляется за меньшего,

А от меньшего и ответу нет.

Выставал тут удалый добрый молодец,

Молодой Михайла Данильевич,

Говорил он таково слово:

«Благослови меня ехать во чисто поле,

Ко тому ко войску нечестивому,

Переписывать силу, пересметывать

И пометочку привезть к тебе на золот стол».

И благословил его Владимир стольнокиевский

Ко войску нечестивому поехати.

Стал Михайла Данильевич во чисто поле справляться:

Взял из погреба коня батюшкова,

И катал-валял его по три росы вечерниих

И по три росы раноутренниих,

Кормил коня пшеною белояровой,

И поил изварою медвяною,

И стал крутиться во платьице родительско -

Ехать далече во чисто поле;

Надевал он латы родительски, -

Латы ему были тесноваты;

И саблю брал родительску, -

Сабля ему была легковата;

Обседлывал коня он и обуздывал,

И садился он на добра коня,

И поехал он во чисто поле,

Не путями он поехал, не воротами,

А поехал он через стену городовую,

И поехал мимо пустыни родителя,

В которой родитель Богу молится,

Получить благословение родителя

Ехать во чисто поле ко войску нечестивому.

И выходил его родитель из пустыни,

Старый Данила Игнатьевич,

И плечом подымал он под тую грудь,

Под тую грудь лошадиную,

И остановил ее с ходу быстрого.

И говорит ему Михайла Данильевич:

«Свет государь мой батюшко!

Благослови меня поехать во чисто поле,

Ко тому ко войску нечестивому,

Переписывать силу, пересметывать

И пометочку привезти ко князю Владимиру».

И говорил ему Данила Игнатьевич:

«Ты послушай, дорого мое чадо любимое!

Ты послушай наказаньице родителя:

Будешь как у войска нечестивого,

Не давай своему сердцу воли вольныя,

Не заезжай в середку, в матицу,

А руби ты силу с одного края».

Тут поехал Михайла Данильевич

Во чисто поле ко войску нечестивому,

И стал рубить он с одного края,

Сек-рубил силу три дни и три ночи,

Хлеба-соли не едаючи,

Ключевой воды не пиваючи

И себе отдыху не даваючи.

Воспроговорит его добрый конь:

«Мой ты, хозяин любимыий!

Ты отъедь от войска нечестивого,

Затекли мои очи ясные

Поганою кровью татарскою,

И не могу носить тебя, богатыря,

По тому ли по войску нечестивому».

И отъехал Михайла Данильевич

От того ли войска нечестивого под Бугру-гору,

И сам он стал есть и пить,

Насыпал коню пшены белояровой,

И накрошил ему калачиков крупивчатых,

И сам он стал опочев держать,

И заспал Михайла Данильевич во крепкий сон,

И спал Михайла Данильевич

Три дня и три ночи.

А той поры его добрый конь Ходил-скакал на Бугру-гору

И глядел-смотрел на войско нечестивое,

Что поганые татарове делали.

А поганые татарове делали:

Копали три рва, три погреба глубокиих,

И ставили рогатины звериные,

И поверху затягивали полотнами холщовыми,

И засыпали песками рудо-желтыми.

Тут скочил Михайла со крепкого сна,

И стоит его добрый конь прикручинившись:

Уши у него были повешены,

И глаза его были в земь потуплены.

Воспроговорит Михайла Данильевич:

«Ох ты, волчья сыть, травяной мешок!

Ты чего стоишь прикручинившись,

Пшеница у тебя не зобана

И калачики у тебя не едены?»

Говорит ему его добрый конь.

«Молодой Михайла Данильевич!

Недосуг мне было ни есть, ни пить,

Я ходил-скакал на Бугру-гору

И смотрел на войско нечестивое,

Что поганые татарове делали:

Копали они три рва, три погреба глубокиих,

Ставили рогатины звериные,

И затягивали полотнами холщовыми,

И засыпали песками рудо-желтыми,

А ловить станут удалых добрых молодцев

И сильныих могучих богатырей».

Тут у Михайлы сердце разгорелося,

Он оседлывал добра коня и обуздывал,

И вскочил Михайла на добра коня,

И подъехал под войско нечестивое,

И начал он рубить с одного края,

Сам он бьет коня шелковой плетью,

Шелковой плетью по тучным бедрам.

Воспровещится ему его добрый конь:

«Ай ты, молодой Михайла Данильевич!

Ты не бей меня, добра коня, по тучным бедрам,

А и дай волю мне углядывать,

Куда надобно ускакивать».

А той порой Михайла не послушался,

А добрый конь его заупрямился,

Захватил узду его тесмяную,

И понес Михайлу неволею,

И занес его в середку, силу-матицу;

Первый подкоп он перескочил,

И другой подкоп он перескочил,

А на третий подкоп конь обрушился;

По Божьей по милости

И по Михайлиной по участи,

И падал конь меж рогатины.

А тут поганыих татаровей,

Будто черного ворона, слеталося,

И сметали багры они польские,

И поднимали добра молодца из погреба глубокого.

А той поры его добрый конь

Скочил из погреба глубокого,

И пронесся он на Бугру-гору,

И глядел-смотрел он с Бугры-горы,

Что татарове с хозяином его делали.

А поганые татарове делали:

Связали Михайле ручки белые во путыни шелковые,

И сковали ему ножки резвые во железа булатные,

И проводили ко королю неверному.

А неверный царище поганое говорит таково слово:

«Ай же ты, молодой Михайла Данильевич!

Послужи-ко мне верой-правдою,

Как служил ты князю Владимиру:

Награжу тебя золотой казной несчетною». -

«Ай же, царище поганое!

Как была бы у меня сабля вострая,

Так служил бы я на твоей шее татарской

Со своей саблей вострою».

Вскричал тут царище поганое

Своим слугам верныим и палачам немилосливым:

«Сведите вы ко плахе ко липовой,

Отрубите вы голову молодецкую».

Тут взяли Михайлу слуги верные

И повели ко плахе ко липовой.

Тут-то Михайла расплакался

И вздохнул ко Господу Всевышнему:

«Выдал меня, Господи, поганым на поруганье:

Ведь то-то не стоял за веру христианскую,

За церкви Божьи и за вдов и сирот!»

С небес тут Михайле глас гласит:

«Порастяни, Михайла, ручки белые

И порасправь, Михайла, ножки резвые!»

Как расправил Михайла ручки белые,

Поразлопали путыни шелковые,

Порастянул Михайла ножки резвые,

Поразлопали железа булатные.

И хватил Михайла татарина за резвы ноги

И начал татарином помахивать;

Куда махнет Михайла, туда улками,

А назад перемахнет, переулками,

Сам он говорит таково слово:

«Гнется татарин – не сломится,

На жилы, собака, подавается».

И увидал его добрый конь с Бугры-горы,

Прибежал к хозяину любимому;

Вскочил хозяин на добра коня,

Молодой Михайла Данильевич,

И стал сечь силу с одного края;

Сек-рубил силу три дня и три ночи,

Три ночи с половиною,

Переписал всю силу несметную

И повез пометочку на золот стол Владимиру.

Он ехал далече во чисто поле,

Глядел-смотрел во все стороны,

Увидел далече во чистом поле:

Не черный ворон вперед летит,

Не белый кречет вон выпурхивает,

Идет-ступает старый Данила Игнатьевич:

Платье у него черна бархату,

Шляпа у него земли греческой,

И клюка у него сорока пудов,

Той клюкой идет-подпирается;

И под тую грудь лошадиную плечом подпал, -

И на ходу коня он плечом удержал,

Сам говорит таково слово:

«Что же ты, мой любезный сын,

Долго ко мне не являешься?

Я состарился, тебе дожидаючись,

Я пошел уже искать тебя,

Я думал, что доканали татарове неверные,

Я хотел обкровавить свои платьица,

Старческие платьица, пустынные,

И хотел пройти всю землю из края в край,

Хотел вырубить поганых до единого,

Не оставить больше поганых на семена».

Тут приехал Михайла Данильевич

Ко ласкову князю ко Владимиру

И привез пометочку на золотой стол.

Тут Владимир-князь стольнокиевский

Пожаловал его золотой казной,

Золотой казной пожаловал несчетною.

Сухмантий

У ласкова у князя у Владимира

Было пированьице, почестен пир,

На многих князей, на бояр,

На русских могучих богатырей

И на всю поляницу удалую.

Красное солнышко на вечере,

Почестный пир идет на веселе;

Все на пиру пьяны-веселы,

Все на пиру порасхвастались:

Глупый хвастает молодой женой,

Безумный хвастает золотой казной,

А умный хвастает старой матерью,

Сильный хвастает своей силою,

Силою, ухваткой богатырскою.

За тым за столом за дубовыим

Сидит богатырь Сухмантий Одихмантьевич,

Ничем-то он, молодец, не хвастает.

Солнышко Владимир стольнокиевский

По гридне столовой похаживает,

Желтыми кудерьками потряхивает,

Сам говорит таковы слова:

«Ай же ты, Сухмантий Одихмантьевич!

Что же ты ничем не хвастаешь,

Не ешь, не пьешь и не кушаешь,

Белыя лебеди не рушаешь?

Али чара ти шла не рядобная,

Или место было не по отчине,

Али пьяница надсмеялся ти?»

Воспроговорит Сухман Одихматьевич.

«Солнышко Владимир стольно-киевский!

Чара-то мне-ка шла рядобная,

А и место было по отчине,

Да и пьяница не надсмеялся мне.

Похвастать – не похвастать добру молодцу:

Привезу тебе лебедь белую,

Белу лебедь живьем в руках,

Не ранену лебедку, не кровавлену».

Тогда Сухмантий Одихмантьевич

Скоро вставает на резвы ноги,

Приходит из гридни из столовыя

Во тую конюшенку стоялую,

Седлает он своего добра коня,

Взимает палицу воинскую,

Взимает для пути, для дороженьки

Одно свое ножище-кинжалище.

Садился Сухмантий на добра коня,

Уезжал Сухмантий ко синю морю,

Ко тоя ко тихия ко заводи.

Как приехал ко первыя тихия заводи, -

Не плавают ни гуси, ни лебеди,

Ни серые малые утеныши.

Ехал ко другия ко тихия ко заводи, -

У тоя у тихия у заводи

Не плавают ни гуси, ни лебеди,

Ни серые малые утеныши.

Ехал ко третия ко тихия ко заводи, -

У тоя у тихия у заводи

Не плавают ни гуси, ни лебеди,

Ни серые малые утеныши.

Тут-то Сухмантий пораздумался:

«Как поехать мне ко славному городу ко Киеву,

Ко ласкову ко князю ко Владимиру,

Поехать мне – живу не бывать;

А поеду я ко матушке Непры-реке!»

Приезжает ко матушке Непры-реке,

Матушка Непра-река текет не по-старому,

Не по-старому текет, не по-прежнему,

А вода с песком помутилася.

Стал Сухмантьюшка выспрашивати:

«Что же ты, матушка Непра-река,

Что же ты текешь не по-старому,

Не по-старому текешь, не по-прежнему,

А вода с песком помутилася?»

Испроговорит матушка Непра-река:

«Как же мне течи было по-старому,

По-старому течи, по-прежнему,

Как за мной, за матушкой Непрой-рекой,

Стоит сила татарская неверная,

Сорок тысячей татаровей поганыих?

Мостят они мосты калиновы;

Днем мостят, а ночью я повырою, -

Из сил матушка Непра-река повыбилась».

Раздумался Сухмантий Одихмантьевич:

«Не честь-хвала мне молодецкая

Не отведать силы татарския,

Татарския силы, неверныя».

Направил своего добра коня

Через тую матушку Непру-реку;

Его добрый конь перескочил.

Приезжает Сухмантий ко сыру дубу,

Ко сыру дубу крякновисту,

Выдергивал дуб со кореньями,

За вершинку брал, а с комля сок бежал,

И поехал Сухмантьюшка с дубиночкой.

Напустил он своего добра коня

На тую ли на силу на татарскую,

И начал он дубиночкой помахивати,

Начал татар поколачивати:

Махнет Сухмантьюшка – улица,

Отмахнет назад – промежуточек,

И вперед просунет – переулочек.

Убил он всех татар поганыих.

Бежало три татарина поганыих,

Бежали ко матушке Непры-реке,

Садились под кусточки под ракитовы,

Направили стрелочки каленые.

Приехал Сухмантий Одихмантьевич

Ко той ко матушке Непры-реке, -

Пустили три татарина поганыих

Тыя стрелочки каленые Во его в бока во белые;

Тут Сухмантий Одихмантьевич

Стрелочки каленые выдергивал,

Совал в раны кровавые листочики маковы,

А трех татаровей поганыих

Убил своим ножищем-кинжалищем.

Садился Сухмантий на добра коня,

Припустил ко матушке Непры-реке,

Приезжал ко городу ко Киеву,

Ко тому двору княженецкому.

Привязал коня ко столбу ко точеному,

Ко тому кольцу ко золоченому,

Сам бежал во гридню во столовую.

Князь Владимир стольнокиевский

По гридне столовыя похаживает,

Желтыма кудерьками потряхивает,

Сам говорит таковы слова:

«Ай же ты, Сухмантий Одихмантьевич!

Привез ли ты мне лебедь белую,

Белу лебедь живьем в руках,

Не ранену лебедку, не кровавлену?»

Говорит Сухмантий Одихмантьевич:

«Солнышко князь стольнокиевский!

Мне, мол, было не до лебедушки:

А за той за матушкой Непрой-рекой

Стояла сила татарская неверная,

Сорок тысячей татаровей поганыих;

Шла же эта сила во Киев-град,

Мостила мосточки калиновы;

Они днем мосты мостят,

А матушка Непра-река ночью повыроет.

Напустил я своего добра коня

На тую на силу на татарскую,

Побил всех татар поганыих».

Солнышко Владимир стольнокиевский

Приказал своим слугам верныим

Взять Сухмантья за белы руки,

Посадить молодца в глубок погреб,

А послать Добрынюшку Никитинца

За тую за матушку Непру-реку —

Проведать заработки Сухмантьевы.

Седлал Добрыня добра коня,

И поехал молодец во чисто поле.

Приезжает ко матушке Непры-реке

И видит Добрынюшка Никитинец —

Побита сила татарская;

И видит дубиночку-вязиночку,

У тоя реки разбитую на лозиночки.

Привозит дубиночку в Киев-град,

Ко ласкову князю ко Владимиру,

Сам говорит таково слово:

«Правдой хвастал Сухман Одихмантьевич:

За той за матушкой Непрой-рекой

Есть сила татарская побитая,

Сорок тысячей татаровей поганыих;

И привез я дубиночку Сухмантьеву,

На лозиночки дубиночка облочкана».

Потянула дубина девяносто пуд.

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Ай же, слуги мои верные!

Скоро идите в глубок погреб,

Взимайте Сухмантья Одихмантьевича,

Приводите ко мне на ясны очи:

Буду его, молодца, жаловать-миловать,

За его услугу за великую,

Городами его с пригородками,

Али селами со приселками,

Аль бессчетной золотой казной долюби».

Приходят его слуги верные

Ко тому ко погребу глубокому,

Сами говорят таковы слова:

«Ай же ты, Сухмантий Одихмантьевич!

Выходи со погреба со глубокого:

Хочет тебя солнышко жаловать,

Хочет тебя солнышко миловать

За твою услугу великую».

Выходил Сухмантий с погреба глубокого,

Выходил на далече-далече чисто поле,

И говорил молодец таковы слова:

«Не умел меня солнышко миловать,

Не умел меня солнышко жаловать,

А теперь не видать меня во ясны очи!»

Выдергивал листочки маковые

Со тыих с ран со кровавыих,

Сам Сухмантий приговаривал:

«Потеки, Сухман-река,

От моя от крови от горючия,

От горючия крови, от напрасныя!»

Калика-богатырь

А и с-под ельничка, с-под березничка,

Из-под часта молодого орешничка,

Выходила калика перехожая,

Перехожая калика переезжая.

У калики костыль дорог рыбий зуб,

Дорог рыбий зуб да в девяносто пуд,

О костыль калика подпирается,

Высоко калика поднимается,

Как повыше лесу да стоячего,

А пониже облачка ходячего,

Опустилася калика на тыи поля,

На тыи поля на широкие,

На тыи лужка на зеленые,

А и о матушку ль о Почай-реку.

Тут стоит ли силушка несметная,

А несметна сила непомерная,

В три часа серу волку да не обскакати,

В три часу ясну соколу да не облетети,

Посередь-то силы той невернои,

Сидит Турченко да богатырченко.

Он хватил Турку да за желты кудри,

Опустил Турку да о сыру землю.

Говорит калика таково слово:

«Скажи, Турченко да богатырченко!

Много ль вашей силы соскопилося,

Куда эта сила снарядилася?»

Отвечает Турченко да богатырченко:

«Я бы рад сказать, да не могу стерпеть,

Не могу стерпеть, да голова болит,

А и уста мои да запечалились,

Есть сорок царей, сорок царевичев,

Сорок королей да королевичев.

Как у кажного царя, царевича,

А и у короля да королевича,

А и по три тмы силы, по три тысячи,

Снарядилася уж силушка под Киев-град,

Хочут Киев-град да головней катить,

Добрых молодцов ставить ширинками,

А и добрых коней да табунами гнать,

А и живот со града вон телегами».

О костыль калика подпирается,

Высоко ль калика поднимается,

А и повыше лесу стоячего,

А и пониже облачка ходячего.

Прискакала каликушка ко городу,

А и ко славному ко городу ко Киеву,

Она в город шла да не воротами,

Она прямо через стену городовую,

Нечто лучшу башню наугольную,

Становилася калика середь города,

Закричала калика во всю голову,

С теремов вершочики посыпались,

Ай околенки да повалялися,

На столах питья да поплескалися.

Выходил Алешенька поповский сын,

Берет палицу булатную,

Не грузную палицу, да в девяносто пуд,

Он бьет калику по головушке,

Каликушка стоит не стряхнется,

Его жёлты кудри не сворохнутся.

Выходил Добрынюшка Никитинич,

Как берет Добрынюшка черлёный вяз,

Не грузныя вяз, да в девяносто луд.

Он бьет калику по головушке,

Каликушка стоит не стряхнется,

Его жёлты кудри не сворохнутся.

Выходил казак Илья Муромец,

Говорит казак таково слово:

«Уж вы, глупы русские богатыри!

Почто бьете калику по головушке?

Еще наб у калики вистей спрашивать:

Куды шла калика, а что видела?»

Говорит калика таково слово:

«Уж я шла, калика, по тыим полям.

По тыим полям по широкиим,

По тыим лужкам по зелёныим,

А и о матушку ли о Почай-реку.

Уж я видела тут силушку великую

В три часу волку не обскакати,

В три ясну соколу не облетети.

Осерёдке силы великии

Сидит Турченко-богатырченко.

Я хватил Турку за желты кудри,

Опущал Турку о сыру землю:

«Скажи, Турченко-богатырченко:

Много ль вашой силы соскопилося,

Куда эта сила снарядилася? -

„Уж бы рад сказать, да не могу стерпеть,

Не могу стерпеть, да голова болит

Ай уста мои да запечалились"».

Говорит казак таково слово:

«Ай, калика перехожая!

А идешь ли с нами во товарищи,

Ко тыи ли силы ко великии?»

Отвечат калика перехожая

Старому казаку Илью Муромцу:

«Я иду со вами во товарищи».

Садились богатыри на добрых конях:

Во-первых, казак Илья Муромец,

Bo-других, Добрынюшка Никитинич.

Оны с города ехали да не воротами,

Прямо через стену городовую,

Нечто лучшу башню наугольную.

А и каликушка не осталася,

О костыль она да подпиралася,

А скочила стену городовую.

Поезжат казак Илья Муромец

Во тую ли силу в великую,

Во тую ли силу правой рукой,

Добрыня Никитинич левой рукой,

Калика шла серёдочкой.

Стал он своею дубиною помахивать,

Как куды махнул, дак пала улица,

Отмахивал – переулочок,

Прибили всю силу неверному.

Обращались к славному городу,

Ко тому ли городу ко Киеву.

Скакали через стену городовую,

Отдавали честь князю Владимиру:

«Мы прибили силу всю неверную».

Идолище сватает племянницу князя Владимира

Из-за моря-то, моря, братцы, синего,

А из-за синего моря из-за Карского,

Из-за Карского моря, Арапского

А приходило три черненых три-то корабля,

А в тих-то кораблях пришло поганое Идолище

Как ко ласковому князю ко Владимиру.

Он пришел ведь к нему сватом свататься

На любимые всё его племянницы,

Как на душечке все Марфы Дмитревны.

Говорил-то он да таковы речи:

«Уж вы гой еси, мои да три татарина,

Уж вы младые мои всё корабельщички!

Вы подите-ка ко городу ко Киеву,

А ко ласкову-ту князю ко Владимиру,

А как сватайтесь на его любимой на племяннице,

Чтобы с чести он отдал за меня, с радости,

А без драки ведь да кроволития.

А расскажите про меня, про Идолища:

А как руки мои по трех сажон,

А как тулово мое – как сильной бугор,

Голова моя – да как пивной котел,

Глаза-ти у меня – да как пивны чаши.

А как придете ко князю ко Владимиру,

А да станете вы да свататься,

А как будет просить сроку на три годика, -

Не давайте-ка сроку на три годика;

А как будет просить да на три месяца, -

Не давайте сроку на три месяца;

Будет просить да на два месяца, -

Не давайте ему сроку на два месяца;

А как станет просить на три неделечки, -

Не давайте ему на три неделечки;

А как станет просить на три суточки, -

А бессрочного времени на свете нет».

А приходят три-то корабельщичка

Ко князю ко Владимиру да в светлы светлицы,

А не кстят они лица поганого,

Не молятся да чудным образам,

Как бьют они челом Владимиру,

А князьям, боярам не бьют челом, не кланятся:

«Уж ты здравствуй-ка, Владимир стольнокиевский!» —

«Уж вы здравствуйте, дородны добры молодцы,

А да три-то младых вас да корабельщичков!

А ведь разве пришли вы торговать товарами да разноличныма?

Вы торгуйте у мня безданно и беспошлинно».

Говорят тут три татарина:

«Не товарами пошли торговать да разноличныма,

Мы пришли к тебе да сватом свататься

На твоею на любимой на племяннице

За того же за поганого Идолища.

Ты отдай за него да с чести, с радости,

А без драки отдай да кроволитныя.

А ты с чести не отдашь, – мы боём возьмем.

Руки, ноги у Идолища по трех сажон,

А как тулово его – как сильной бугор,

Голова его – да как пивной котел». -

«Уж вы гой еси, млады три да корабельщички!

Уж вы дайте мне-ка сроку на три годика подумати». -

«Не даим-то мы те сроку на три годика,

Не даим-то мы те сроку на два годика,

Не даим тебе сроку на единый год,

Не даим тебе сроку и на три месяца,

Не даим тебе сроку на три неделечки». -

«Ах, отдайте мне-ка сроку на три суточки!»

Говорят тут три татарина да три мурина:

«А бессрочного, братцы, времени на свете нет».

А давали князю сроку на три суточки.

А да как пошли они на черны корабли,

Да приходят они на черны корабли,

Говорит поганое Идолище:

«Уж вы гой еси, мои млады да корабельщички!

А я дам ему-то сроку на три месяца».

А во ту пору, во то время

Собирал-то Владимир-князь почесен пир

А на князей своих, на бояр же.

А как вси на пиру сидят, пьют, едят да проклажаются.

Говорил-то Владимир таковы слова:

«Как ведь вси да князья, бояра!

А пришло ко мне-ка свататься поганое Идолище

На любимой-то моей племяннице,

Как на душечке на Марфы всё да Дмитревны.

Заступите-ка за ней, за мою племянницу».

А как говорили князья, бояра:

«Мы не будем губить народу православного

За твою ту родную племянницу,

А не будем проливать крови по-напрасному».

Как пошел-то Владимир-князь да со честна пиру,

А повесил буйну голову с могучих плеч,

Он пошел прямо к Марфы Дмитревны в светлу светлицу.

А как увидала Марфа Дмитревна —

Как идет ее-то дядюшка не по-старому да не по-прежнему,

Не по-прежнему да не по-досельнему, -

А да как спрошала Марфа Дмитревна:

«Еще что же ты, дядюшка Владимир-князь,

А придешь ты ко мне не по-старому, не по-прежнему,

Ты повесил буйну голову с могучих плеч?» -

«Уж ты гой еси, моя родна любимая племянница!

А как подошло туто поганое Идолище,

А как сватайтся на тебе, всё на Марфы Дмитревны,

А как сам он говорил да таковы речи:

Еще с чести не отдам, дак «мы боём возьмем».

Как его-то руки, ноги – по трех сажон,

А ведь тулово – как сильной бугор,

Голова его – да как пивной котел,

Очи ясны у него – да как пивны чаши,

А как нос его – как палка дровокольная».

Говорит тут Марфа Дмитревна:

«Уж ты гой еси, дядюшка мой родимыя!

Не губи народу по-напрасному,

А не проливай крови горячую,

А отдавай меня да с чести, с радости,

Без драки отдай да кроволитныя.

А только дай придано – три черных три корабля:

А первой-от корабель грузи ты зеленым вином,

А второй-от корабль нагрузи да пивом хмельным же,

А третей-от корабль нагрузи да медом сладким же.

Провожатых дай моих братьев крестовых, все названых же:

А первого-то брата дай Добрынюшку Микитича,

А второго-то брата дай Михайлушка Игнатьева,

А третьего брата Олешеньку Поповича».

А как дават ей князь три черных корабля,

Нагружат напитками разноличныма.

Повелась у князя тут ведь свадьба же.

Посылали звать Добрынюшку с Михайлушком– душой-то красных девицей,

А пошли они-то звать к Марфы Дмитревны на девью плачь.

Они ходят зовут да красных девицей,

А зовут они молодых-то вдов,

А зовут-то они жен ведь мужния:

«Уж вы милости просим, души красны девицы,

К Марфы Дмитревны на девью плачь!

Вас зазвала-то Марфа Дмитревна на девью плачь».

А как тут скоро сбирались красны девицы,

А как белые лебедушки на заводи слеталися.

А как не бела тут на заводи, бела лебедь воскикала,

А как слезно Марфа Дмитревна восплакала.

Тут заплакали да слезно красны девицы,

А да тут пуще заплакали по ней молоды вдовы,

Еще пуще тут заплачут жены мужние.

А да как отплакали тут да красны девицы,

А пошла у Владимира свадьба навеселе.

Как пришел-то тут поганое Идолище,

А садился он за столы да белодубовы,

За питья, за ествы сахарные.

А как ест он, татарин, по-звериному,

А как пьет-то он да по-скотиному.

А как пили, ели, напивалися,

А пошли они, повели Марфушку на черны корабли.

А как провожают ей народ да православныя,

Провожают ей да слезно плачутся.

А как приходила Марфушка на свой чернен корабль,

А заходит она в каюту корабельную,

А при ею тут Добрынюшка Микитич млад.

Потянула поветерь тиха способная,

А пошли тут корабли да во сине море,

Во сине море да во свое село.

А как русская земля да потаилася,

Как поганая земля да заменилася.

А как по Божьей-то былобелыц по милости,

По Марфушкиной было участи, -

А как пала тут ведь тиха тишина,

Не несет-то никуда да черных кораблей.

А как выходила из каюты все ведь

Марфа Дмитревна на палубу,

А сама она ведь говорит да таковы речи:

«Уж ты гой еси, да брат крестовыя!

Постарайся-ка ты изобелыц всих же,

Подорожи моей да буйной головой,

А кричи поганому Идолищу во всю голову,

А чтобы он стянулся всима корабли да во одно место;

Уж вы пойте-ка татаровей всих допьяна,

А я сама пойду поить поганого Идолища».

А да как закричал Добрыня громким голосом:

«Уж ты гой еси, поганое Идолище!

А зовет тебя Марфа-то Дмитревна стягатися

да черныма корабли:

Она хочет сделать пир на радости,

Что своя земля да потаилася,

А как ваша земля да сременилася».

Как услыхал тут поганое Идолище,

А весьма он сделал весьма радостен,

Приказал он во едно место связатися.

Повела ли тут Марфа Дмитревна поганого Идолища

В свою каюту корабельную,

А садила его на стул на ременчат же,

А садила за те ествы за сахарные,

Она стала наливать-то чары зелена вина,

А как стала наливать да чары пива хмельного,

На закуску, на запивку меду сладкого.

А как начал тут

Идолище пить, есть да без опасности.

А он пьет-то вино досуха,

Запиват да пивом хмельныим,

Закусыват да медом сладкиим.

Вдостали зашаталася его да буйна голова,

А валила его на кроваточку тесовую,

На мягку перину на пуховую.

Захватил-то он Марфу в охапочку,

А как заспал он сном да богатырскиим,

А со сна на ней накинул руку правую,

А накинул на ней да ногу правую,

А да чуть под ним жива лежит,

Душа в теле полуднует.

Закричала она громким голосом:

«Уж ты гой еси, ты брат мой крестовыя!

А сойми с меня руку Идолища,

А скинь с меня ногу поганого».

Прибежал Добрынюшка в каюту корабельную,

А как сметыват с ней праву руку,

А как скидыват он с ней все леву ногу.

Как соскакивала Марфа с кроваточки,

А выскакивала она на палубу ту корабельную.

Как хватил Добрыня востру саблю же,

А отсек Идолищу да буйну голову.

Заскакало тут поганое Идолище.

А как он присек его ведь намелко,

А сметали его да во сине море,

Как рубили татаровей да до единого.

Потянула им-то поветерь да все способная

А да как ко городу ко Киеву,

А ко ласкову князю-ту ко Владимиру.

Как приходят они в красен Киев-град,

Услыхал тут всё Владимир-князь да со княгинею,

Как стречали со всего города со Киева,

А как собиралися народа православные.

Тут пошел у князя пир навеселе, на радости.

Победа над войском Тугарина

Как было то к князю ко Володимиру

Князья-бояре собиралися,

Собирались, низко кланялись,

Становились в победный круг,

Речи слушали княженецкие.

Молвил слово Володимир-князь:

«Князья-бояре вы мои верные,

А и головы у вас разумные, -

Изберите вы молодца из-промеж себя,

А я дам ему рать мою сильную;

А кто похочет, тот с ним пойдет,

А кто с ним нейдет – тот останется

Берегчи князя со княгинею».

Князья-бояре слово слушали.

Слово выслушав, поклонилися,

Стали думу думати крепкую.

Надумали, говорили таково слово:

«Гой еси ты, ласков Володимир-князь.

Мы все с тобой, со княгинею,

За тебя мы положим наши головы.

А рать поведет Илья Муромец:

Мы дадим ему наших детушек,

Коней смелыих, сабли острые,

Стрелы меткие со туга лука».

На том дело и порешилося.

Слали гонца к Илье Муромцу:

«Спехом спеши, рать в поле веди

На того ли ворога на Загорского,

На Тугарина на Белевича».

В те поры Ильи Муромца дома не случилося,

Полевал он далече во чистом поле,

Зверя лютого на копье ловил,

Соболей, куниц на низок низал.

Во дворе была токмо Савишна,

Молода жена Ильи Муромца.

Слышит слово молода жена Савишна —

Грозен наказ княжецкой-ат, -

Молодое сердце надорвалося.

«Добро, – молвит, – ты, гонец, назад беги,

А Илья за тобой не замешкает».

Проводила она гонца ласково,

Наказала коня седлать доброго,

Одевалась в платье богатырское,

Не забыла колчан каленых стрел,

Тугой лук, саблю острую;

Как села в седло, только и видели.

И поехала ко городу Киеву,

К великому князю к Володимиру.

Как завидели князья-бояре богатырский скок,

Как заслышали князья-бояре богатырский свист, -

Не дивилися долго скоку, посвисту,

Высылали спешно всю рать могучую,

Сами к ласкову князю воротилися:

«Пошла-де рать с Ильей Муромцем,

А Тугарину-де с ним не сдобровать».

Далеко в чистом поле рати встретились.

У Тугарина рать – туча черная,

Княженецкая рать – молонья светлая.

Как сошлися, не взвиделись.

А и Тугарин не взвидел бела дня

Убежал он в свои улусы Загорские,

Проклинаючи богатыря Илью Муромца.

А богатырь Илья Муромец

Знать не знал, ведать не ведал,

Кто за него бился с Тугарином

(Служил службу царскую, государскую).

Глеб Володьевич

А как падала погодушка да со синя моря,

А со синя морюшка с Корсуньского

А со дожжами-то, с туманами.

А в ту-ту погоду синеморскую

Заносила тут неволя три черненых три-то карабля

Что под тот под славен городок под Корсунь жа,

А во ту-то всё гавань всё в Корсуньскую.

А во том-то городе во Корсуни

Ни царя-то не было, ни царевича,

А ни короля-то не было и ни королевича,

Как ни князя не было и ни княжевича;

Тут жила-была Маринка дочь Кайдаловна,

Она, б…, еретица была, безбожница.

Они как ведь в гавни заходили, брала пошлину,

Паруса ронили – брала пошлину,

Якори-ти бросали – брала пошлину,

Шлюпки на воду спускали – брала пошлину,

А как в шлюпочки садились – брала пошлину,

А к мосту приставали – мостову брала,

А как по мосту шли, да мостову брала,

Как в таможню заходили, не протаможила;

Набирала она дани-пошлины немножко-немало – сорок тысячей.

А да взяла она трои рукавочки,

Что да те трои рукавочки, трои перчаточки;

А как эти перчаточки а не сшиты были, не вязаны,

А вышиваны-то были красным золотом,

А высаживаны дорогим-то скатным жемчугом,

А как всажено было каменье самоцветное;

А как первы-то перчатки во пятьсот рублей,

А други-то перчатки в целу тысячу,

А как третьим перчаткам цены не было.

Везены эти перчатки подареньице

А тому жо ведь князю всё Володьему.

Отбирала эти черны карабли она начисто,

Разгонила она трех младых корабельщичков

А как с тех с черных с трех-то караблей,

Она ставила своих да крепких сторожов.

А как корабельщички ходят по городу по Корсуню,

Они думают-то думушку за единую,

За едину-ту думу промежду собой.

А да что купили они чернил, бумаг,

А писали они да ярлыки-ти скорописчаты

Что тому же князю Глебову Володьему:

«Уж ты гой, ты князь да Глеб ты сын Володьевич!

Уж как падала погодушка со синя моря,

Заметало нас под тот жо городок под Корсунь жо.

А во том жо было городе во Корсуни

Ни царя не было, ни царевича,

Ни короля-то не было и ни королевича,

А ни князя не было, и ни княжевича;

Как княжила Маринка дочь Кайдаловна;

Она, б…, еретица была, безбожница.

А мы как ведь в гавань заходили, брала с нас ведь пошлины,

А ведь как паруса ронили, брала пошлину,

Якори-ти бросали – брала пошлину,

Шлюпки на воду спускали – брала пошлину,

Уж мы в шлюпочки садились – брала с нас ведь пошлину,

А как к плоту приставали, плотово брала,

А ведь как по мосту шли, дак мостово брала,

А в таможню заходили – не протаможила;

Да взяла она дани-пошлины сорок тысячей,

Да взяла у нас трои перчаточки —

Везены были, тебе, князю, в подареньице:

А как первы-то перчатки во пятьсот рублей,

А вторы-то перчатки в целу тысячу,

А третьим перчаткам цены не было».

Они скоро писали, запечатали,

Отослали князю Глебову Володьеву.

А тут скоро пришли ярлыки к ему,

Он их скоро распечатывал, просматривал.

Как его жо сердце было неуступчиво;

Разъярилось его сердце богатырское,

А он скоро брал свою-то золоту трубу разрывчату,

Выходил-то скоро на красно крыльцо косищато,

Он кричал-то, зычал зычным голосом,

Зычным голосом да во всю голову:

«Уж вы гой еси, дружины мои хоробрые!

Уж вы скоро вы седлайте-уздайте добрых коней,

Уж вы скоро-легко скачите на добрых коней,

Выезжайте вы скоро да на чисто поле».

А как услыхала его дружья-братья-товарищи,

Они скоро-то добрых коней да собирали же,

Выседлали-уздали они добрых коней

Да скоро садились на добрых коней,

А из города поехали не воротами,

Не воротами-то ехали, не широкими,

А скакали через стену городовую.

Выезжала-се дружина на чисто поле,

А как съехались дружины тридцать тысячей.

Выезжал-то князь Глеб-сударь Володьевич,

Со своей дружиночками хоробрыми;

Прибирал он дружью-ту, дружины все хоробрые,

Чтобы были всё да одного росту,

А да голос к голосу да волос к волосу;

А из тридцать тысяч только выбрал триста добрых молодцов,

Их-то голос к голосу да волос к волосу.

«Уж вы поедемте, дружина моя хоробрая,

А ко тому-то славну городу ко Корсуню,

А ко той жо ти Марине дочери Кайдаловне,

А ко той Маринке, еретице, б…, все безбожнице».

А как садились они скоро на добрых коней,

А поехали они путем-дорогою.

Как доехали они до города до Корсуня,

Становил-то Глеб своего добра коня:

«Уж вы гой еси, дружина моя хоробрая!

Сходите вы скоро со добрых коней,

Становите вы шатры полотняны,

А да спите-тко, лежите во белых шатрах,

А держите караулы крепкие и строгие;

Уж вы слушайте – неровно-то зазвенит да моя сабля,

Заскрипят да мои плечи богатырские, -

Поезжайте-тко ко городу ко Корсуню,

А скачите вы через стену городовую,

Уж вы бейте-ко по городу старого и малого,

Ни единого не оставляйте вы на семена.

Я как поеду теперече ко городу ко Корсуню,

К той Маринке дочери Кайдаловне».

Подъезжает Глеб под стену ту

Да под ту жа башню наугольную;

Закричал-то он зычным голосом:

«Уж ты гой еси, Маринка дочь Кайдаловна!

А зачем ты обрала у мня да черны карабли,

Ты зачем жа у мня сгонила с караблей моих трех-то корабельщиков,

А на что поставила да своих караульщиков?»

Услыхала Маринка дочь Кайдаловна;

Скоро ей седлали, уздали всё добра коня;

Выезжала она на ту же стену городовую:

«Здравствуй-ко, Глеб, ты князь да сын Володьевич!» —

«Уж ты здравствуй-ко, Маринка дочь Кайдаловна!

А зачем ты у мня взяла мои-то три-то карабля,

А сгонила моих трех-то корабельщичков со караблей?» —

«Уж ты гой еси, ты князь да сын Володьевич!

Я отдам тебе три черненых три-то карабля;

А да только отгани-тко три мои загадки хитромудрые, -

Я отдам тебе-то три черненых карабля». -

«Только загадывай ты загадки хитромудрые;

А как буду я твои загадочки отгадывать». -

«А как перва-та у мня загадка хитромудрая:

Еще что же в лете бело, да в зимы зелено?»

Говорит-то Глеб да таковы речи:

«Не хитра твоя мудра загадка хитромудрая,

А твоей глупе загадки на свете нет:

А как в лете-то бело – Господь хлеб дает,

А в зимы-то зелено – да тут ведь ель цветет». -

«А загану тебе втору загадку хитромудрую:

А что без кореньица растет да без лыж катится?» —

«Без кореньица растут белы снеги,

А без лыж-то катятся быстры ручьи». -

«Загану тебе третью загадку хитромудрую:

А как есть у вас да в каменной Москвы,

В каменной Москвы да есть мясна гора;

А на той на мясной горе да кипарис растет,

А на той парисе-дереве сокол сидит». -

«Уж ты гой еси, Маринка дочь Кайдаловна!

Не хитра твоя загадка хитромудрая,

А твоей загадочки глупе на свете нет:

Как мясна-то гора – да мой ведь добрый конь,

Кипарисово дерево – мое седелышко,

А как соловей сидит – то я, удалой добрый молодец». -

«Я теперече отсыплю от ворот да пески, камешки,

А сама-то я, красна девица, за тебя замуж иду».

Как поехала Маринка с той стены да белокаменной,

Приезжала к себе да на широкий двор,

Наливала чару зелена вина да в полтора ведра,

А да насыпала в чару зелья лютого,

Выезжала на ту жо стену городовую,

Подавала Глебушку она чару зелена вина:

«Уж ты на-тко на приезд-от чару зелена вина!»

А как принимается-то Глеб да единой рукой,

Еще хочет он пить да зелена вина;

А споткнулся его конь на ножечку на правую,

А сплескал-то чару зелена вина

А да за тою да гриву лошадиную.

Загорелась у добра коня да грива лошадиная.

А как тут да Глеб испугался жа,

А бросал-то чару на сыру землю;

Еще как тут мать сыра земля да загорелася.

А как разъярилось его сердце богатырское,

А стегал он добра коня да по крутым бедрам;

Как поскочит его конь во всю-ту прыть да лошадиную

А как скакал с прыти его добрый конь да через стену городовую,

А состиг-то ей, Маринку, середи двора,

А отсек тут ей, Маринке, буйну голову;

А как тут Маринке и смерть пришла.

Смерть пришла ей да середи двора.

Князь Роман и братья Ливики

На Паневе было, на Уланеве,

Жило-было два брата, два Ливика,

Королевскиих два племянника.

Воспроговорят два брата, два Ливика,

Королевскиих два племянника:

«Ах ты, дядюшка наш, Чимбал-король,

Чимбал, король земли Литовския!

Дай-ка нам силы сорока тысячей,

Дай-ка нам казны сто тысячей,

Поедем мы на святую Русь,

Ко князю Роману Митриевичу на почестный пир».

Воспроговорит Чимбал, король земли Литовския:

Ай же вы, два брата, два Ливика,

Королевскиих два племянника!

Не дам я вам силы сорок тысячей

И не дам прощеньица-благословеньица,

Чтобы ехать вам на святую Русь,

Ко князю Роману Митриевичу на почестный пир.

Сколько я на Русь ни езживал,

А счастлив с Руси не выезживал.

Поезжайте вы во землю во Левонскую,

Ко тому ко городу ко Красному,

Ко тому селу-то ко Высокому:

Там молодцы по спальным засыпалися,

А добрые кони по стойлам застоялися,

Цветно платьице по вышкам залежалося,

Золота казна по погребам запасена.

Там получите удалых добрых молодцов,

Там получите добрых коней,

Там получите цветно платьице,

Там получите бессчетну золоту казну».

Тут-то два брата, два Ливика,

Скоро седлали добрых коней,

Скорее того они поезд чинят

Во тую ли землю во Левонскую,

Ко тому ко городу ко Красному,

Ко тому селу-то ко Высокому.

Получили они добрых коней,

Получили они добрых молодцев,

Получили они цветно платьице,

Получили они бессчетну золоту казну.

И выехали два брата, два Ливика,

Во далече-далече чисто поле,

Раздернули шатры полотняные,

Начали есть-пить, веселитися

На той на великой на радости,

Сами говорят таково слово:

«Не честь-хвала молодецкая -

Не съездить нам на святую Русь,

Ко князю Роману Митриевичу на почестный пир».

Тут два брата, два Ливика,

Скоро седлали добрых коней,

Брали свою дружину хоробрую,

Стрельцов удалыих добрых молодцев.

Не доедучисъ до князя Романа Митриевича,

Приехали ко перву селу ко Славскому.

Во том селе было три церкви,

Три церкви было соборныих;

Они то село огнем сожгли,

Разорили те церкви соборные,

Черных мужичков повырубили.

Ехали они ко второму селу Карачаеву.

В том селе было шесть церквей,

Шесть церквей было соборныих;

Они то село огнем сожгли,

Разорили те церкви соборные,

Черных мужичков повырубили.

Ехали они ко третьему селу самолучшему,

Самолучшему селу Переславскому.

Во том селе было девять церквей;

Они то село огнем сожгли,

Разорили те церкви соборные,

Черных мужиков повырубили,

Полонили они полоняночку,

Молоду Настасью Митриевичну,

Со тым со младенцем со двумесячным.

А на той ли на великой на радости

Выезжали во далече-далече чисто поле,

На тое раздольице широкое,

Раздернули шатры полотняные,

Они почали есть-пить, прохлаждатися.

А в те поры было, в то время

Князя Романа Митриевича при доме не случилося:

А был-то князь за утехою,

За утехою был во чистом поле,

Опочивал князь в белом шатре.

Прилетела пташечка со чиста поля.

Она села, пташица, на белой шатер,

На белой шатер полотняненький,

Она почала, пташица, петь-жупеть,

Петь-жупеть, выговаривать:

«Ай же ты, князь Роман Митриевич!

Спишь ты, князь, не пробудишься,

Над собой невзгодушки не ведаешь:

Приехали два брата, два Ливика,

Королевскиих два племянника,

Разорили они твоих три села.

Во первом селе было три церкви, -

Они те церкви огнем сожгли,

Черных мужичков-то повырубили;

В другом селе было шесть церквей, -

Они те церкви огнем сожгли,

Черных мужичков-то повырубили;

Во третьем селе было девять церквей, -

Они те церкви огнем сожгли,

Черных мужичков повырубили,

Полонили они полоняночку,

Молоду Настасью Митриевичну,

Со тым со младенцем со двумесячным.

А на той ли на великой на радости

Выезжали во далече-далече чисто поле,

На тое раздольице широкое,

Раздернули шатры полотняные,

Едят они, пьют-прохлаждаются».

А тут князь Роман Митриевич

Скоро вставал он на резвы ноги,

Хватал он ножище-кинжалище,

Бросал он о дубовый стол,

О дубовый стол, о кирпичен мост,

Сквозь кирпичен мост о сыру землю,

Сам говорил таковы слова:

«Ах ты тварь, ты тварь поганая,

Ты поганая тварь, нечистая!

Вам ли, щенкам, насмехатися?

Я хочу с вами, со щенками, управитися!»

Собирал он силы девять тысячей,

Приходил он ко реке ко Смородины,

Сам говорил таково слово:

«Ай же вы, дружинушка хоробрая!

Делайте дело повеленое,

Режьте жеребья липовы,

Кидайте на реку на Смородину,

Всяк на своем жеребье подписывай».

Делали дело повеленое,

Резали жеребья липовы,

Кидали на реку на Смородину,

Всяк на своем жеребье подписывал.

Которой силы быть убиты, -

Тыя жеребья каменем ко дну;

Которой силы быть зранены, -

Тыя жеребья против быстрины пошли;

Которой силы быть не ранены, -

Тыя жеребья по воды пошли.

Вставал князь Роман Митриевич,

Сам говорил таковы слова:

«Которы жеребья каменем ко дну, -

Тая сила будет убитая;

Которы жеребья против быстрины пошли, -

Тая сила будет поранена;

Которы жеребья по воды пошли, -

Тая сила будет здравая.

Не надобно мне силы девять тысячей,

А надобно столько три тысячи».

Еще Роман силушке наказывал:

«Ай же вы, дружинушка хоробрая!

Как заграю во первый након

На сыром дубу черным вороном, -

Вы седлайте скоро добрых коней;

Как заграю я во второй након

На сыром дубу черным вороном, -

Вы садитесь скоро на добрых коней;

Как заграю я в третий након, -

Вы будьте на месте на порядноем,

Во далече-далече во чистом поле».

Сам князь обвернется серым волком,

Побежал-то князь во чисто поле,

Ко тым ко шатрам полотняныим;

Забежал он в конюшни во стоялые,

У добрых коней глоточки повыхватал,

По чисту полю поразметал;

Забежал он скоро в оружейную,

У оружьицев замочки повывертел,

По чисту полю замочки поразметал,

У тугих луков тетивочки повыкусал,

По чисту полю тетивочки поразметал.

Обвернулся тонким белыим горносталем,

Прибегал он скоро во белой шатер.

Как скоро забегает в белой шатер,

И увидел младенчик двумесячный,

Сам говорил таково слово:

«Ах ты, свет государыня-матушка,

Молода Настасья Митриевична!

Мой-то дядюшка, князь Роман Митриевич,

Он бегает по белу шатру

Тонким белыим горносталем».

Тут-то два брата, два Ливика,

Начали горносталя поганивать

По белу шатру по полотняному,

Соболиной шубой приокидывать.

Тут-то ему не к суду пришло,

Не к суду пришло да не к скорой смерти.

Выскакивал из шубы в тонкой рукав,

В тонкой рукав на окошечко,

Со окошечка да на чисто поле;

Обвернулся горносталь черным вороном,

Садился черный ворон на сырой дуб,

Заграял ворон во первый након.

Тут-то два брата, два Ливика,

Говорят ему таковы слова:

«Ай же ты, ворон черныий,

Черный ворон, усталыий,

Усталый ворон, упалыий!

Скоро возьмем мы туги луки,

Скоро накладем калены стрелы,

Застрелим ти, черного ворона,

Кровь твою прольем по сыру дубу,

Перье твое распустим по чисту полю».

Заграял ворон во второй након.

Воспроговорят два брата, два Ливика:

«Ай же ты, ворон, ворон черныий,

Черный ворон, усталыий,

Усталый ворон, упалыий!

Скоро возьмем мы туги луки,

Скоро накладем калены стрелы,

Застрелим ти, черного ворона,

Кровь твою прольем по сыру дубу,

Перье твое распустим по чисту полю».

Заграял ворон в третий након.

Тут-то два брата, два Ливика,

Скоро скочили они на резвы ноги,

Приходили они в оружейную,

Схватились они за туги луки, -

У тугих луков тетивочки повырублены,

По чисту полю тетивочки разметаны;

Хватились они за оружьица, -

У оружьицев замочки повыверчены,

По чисту полю замочки разметаны;

Хватились они за добрых коней, -

У добрых коней глоточки повыхватаны,

По чисту полю разметаны.

Тут-то два брата, два Ливика,

Выбегали они скоро на чисто поле.

Как наехала силушка Романова, -

Большему брату глаза выкопали,

А меньшему брату ноги выломали,

И посадили меньшего на большего,

И послали к дядюшке,

Чимбал-королю земли Литовския.

Сам же князь-то приговаривал:

«Ты, безглазый, неси безногого,

А ты ему дорогу показывай!»

Королевичи из Крякова

Из того было из города из Крякова,

С того славного села да со Березова,

А со тою ли со улицы Рогатицы,

Из того подворья богатырского

Охоч ездить молодец был за охоткою;

А й стрелял-то да й гусей, лебедей,

Стрелял малых перелетных серых утушек.

То он ездил по раздольицу чисту полю,

Целый день с утра ездил до вечера,

Да и не наехал он ни гуся он, ни лебедя,

Да и ни малого да перелетного утенушка.

Он по другой день ездил с утра до пабедья,

Он подъехал-то ко синему ко морюшку,

Насмотрел две белых две лебедушки:

Да на той ли как на тихоей забереге,

Да на том зеленоем на затресье

Плавают две лебеди, колыблются.

Становил-то он коня да богатырского,

А свой тугой лук разрывчатый отстегивал

От того от правого от стремечка булатного;

Наложил-то он и стрелочку каленую,

Натянул тетивочку шелковеньку,

Хотит подстрелить двух белыих лебедушек.

Воспроговорили белые лебедушки,

Проязычили языком человеческим:

«Ты удаленький дородный добрый молодец,

Ай ты, славныя богатырь святорусскии!

Хоть нас подстрелишь, двух белыих лебедушек,

Не укрятаешь плеча могучего,

Не утешишь сердца молодецкого.

Не две лебеди мы есть да не две белыих,

Есть две девушки да есть две красныих,

Две прекрасныих Настасьи Митриевичны.

Мы летаем-то от пана от поганого,

Мы летаем поры-времени по три году,

Улетели мы за синее за морюшко.

Поезжай-ка ты в раздольице чисто поле,

Да й ко славному ко городу ко Киеву,

Да й ко ласкову князю ко Владимиру:

А й Владимир-князь он ест-то, пьет и проклаждается

И над собой невзгодушки не ведает.

Как поедешь ты раздольицем чистым полем

Да приедешь ты к сыру дубу крякновисту,

Насмотри-тко птицу во сыром дубе;

Сидит птица черный ворон во сыром дубе,

Перьице у ворона черным-черно,

Крыльице у ворона белым-бело,

Перьица распущены до матушки сырой земли».

Молодой Петрой Петрович, королевский сын,

На коне сидит, сам пораздумался:

«Хоть-то подстрелю двух белыих лебедушек,

Да й побью я две головки бесповинныих,

Не укрятаю плеча могучего,

Не утешу сердца молодецкого».

Он сымает эту стрелочку каленую,

Отпустил тетивочку шелковеньку,

А й свой тугой лук разрывчатый пристегивал

А й ко правому ко стремечки булатному,

Да й поехал он раздольицем чистым полем

А й ко славному ко городу ко Киеву.

Подъезжал он ко сыру дубу крякновисту,

Насмотрел он птицу черна ворона:

Сиди птица черный ворон во сыром дубе,

Перьице у ворона черным-черно,

Крыльице у ворона белым-бело,

А й распущены перьица до матушки сырой земли;

Эдакою птицы на свети не видано,

А й на белоем да и не слыхано.

Молодой Петрой Петрович, королевский сын,

Он от правого от стремечки булатного

Отстянул свой тугой лук разрывчатый,

Наложил он стрелочку каленую,

Натянул тетивочку шелковеньку,

Говорил-то молодец да й таковы слова:

«Я подстрелю эту птицу черна ворона,

Его кровь-то расточу да по сыру дубу,

Его тушицу спущу я на сыру землю,

Перьице я распущу да по чисту полю,

Да по тою долинушке широкою».

Воспроговорил-то ворон, птица черная,

Испровещил да языком человеческим:

«Ты удаленький дородный добрый молодец,

Славныя богатырь святорусския!

Ты слыхал ли поговорю на святой Руси:

В келье старца-то убить – так то не спасенье,

Черна ворона подстрелить – то не корысть получить?

Хоть подстрелишь мене, птицу черна ворона,

И порасточишь мою кровь ты по сыру дубу,

Спустишь тушицу на матушку сыру землю, -

Не укрятаешь плеча да ты могучего,

Не утешишь сердца молодецкого.

Поезжай-ка ты во славный стольный Киев-град,

Да й ко славному ко князю ко Владимиру.

А й у славного-то князя у Владимира

Есть почестен пир да й пированьице,

То он ест да пьет да й проклаждается,

Над собою князь невзгодушки не ведает:

То ведь ездит поляничище в чистом поли,

Она кличет, выкликает поединщика,

Супротив себя да й супротивника,

Из чиста поля да что наездника:

«Он не даст ли мне-ка если поединщика,

Супротив меня да и супротивника,

Из чиста поля да что наездника, -

Разорю я славный стольный Киев-град.

А ще чернедь мужичков-то всех повырублю,

Все Божьи церквы-то я на дым спущу,

Самому князю Владимиру я голову срублю

Со Опраксией да королевичной».

Молодой Петрой Петрович, королевский сын,

На добром коне сидит, сам пораздумался:

«То слыхал я поговорю на святой Руси:

В келье старца-то убить – так то не спасенье,

Черна ворона подстрелить – то не корысть получить.

Хоть я подстрелю-то птицу черна ворона,

Расточу-то его кровь да по сыру дубу,

Его тушицу спущу да й на сыру землю,

Распущу-то его перьице да й по чисту полю,

Да по тою по долинушке широкою, -

Не укрятаю плеча-то я могучего

И не утешу сердца молодецкого».

Он сымает эту стрелочку каленую,

Отпустил тетивочку шелковую,

А свой тугой лук разрывчатый пристегивал

А й ко правому ко стремечки к булатному,

На кони сидит да й пораздумался:

«Прямоезжею дороженькой поехать в стольный Киев-град, -

То не честь мне-ка хвала да й от богатырей,

А й не выслуга от князя от Владимира;

А поехать мне дорожкой во чисто поле,

А й ко тою поляничищу удалою, -

А й убьет-то поляница во чистом поле,

Не бывать-то мне да на святой Руси,

А и не видать-то молодцу мне свету белого».

Он спустил коня да й богатырского,

Он поехал по раздольицу чисту полю,

Он подъехал к полянице ко удалою.

Они съехалися, добры молодцы, да й поздоровкались,

Они делали сговор да й промежду собой:

«Как друг у друга нам силушки отведати?

Нам разъехаться с раздольица чиста поля

На своих на конях богатырскиих,

Приударить надо в палицы булатные —

Тут мы силушки у друг друга отведаем».

Поразъехались они да на добрых конях

По славному раздольицу чисту полю,

Они съехались с раздольица чиста поля

На своих на добрых конях богатырскиих,

Приударили во палицы булатные,

Они друг друга-то били не жалухою,

Со всей силушки да богатырскии,

Били палицми булатныма да по белым грудям.

И у них палицы в руках да погибалися,

А й по маковкам да й отломилися;

А й под нима как доспехи были крепкие,

Они друг друга не сшибли со добрых коней,

Да й не били они друг друга, не ранили,

Никоторого местечка не кровавили.

Становили молодцы они добрых коней,

И они делали сговор да промежду собой —

Поразъехаться с раздольица чиста поля

На своих на добрых конях богатырскиих,

Приударить надо в копья муржамецкие,

Надо силушки у друг друга отведати.

Поразъехались с раздольица чиста поля

На своих на добрых конях богатырскиих,

Приударили во копья муржамецкие;

Они друг друга-то били не жалухою,

Не жалухою-то били по белым грудям.

У них копья-то в руках да погибалися,

А й по маковкам да й отломилися;

А й под нима как доспехи были крепкие,

Они друг друга не сшибли со добрых коней,

То не били они друг друга, не ранили,

Никоторого местечка не кровавили.

Становили добрых коней богатырскиих,

Говорили молодцы-то промежду собой:

«Опуститься надо со добрых коней

А й на матушку да й на сыру землю,

Надо биться-то нам боем-рукопашкою,

Тут у друг друга мы силушку отведаем».

Выходили молодцы они с добрых коней,

Становилися на матушку сыру землю

Да й пошли-то биться боем-рукопашкою.

Молодой Петрой Петрович, королевский сын,

Он весьма был обучен бороться об одной ручке.

Подошел он к поляничищу удалою,

Да й схватил он поляницу на косу бедру,

Да й спустил на матушку сыру землю,

Вынимал-то свой он нож булатную,

Заносил свою да ручку правую,

Заносил он ручку выше головы,

Да й спустить хотел ю ниже пояса, -

Права ручушка в плечах да застоялася,

В ясных очушках да й помутился свет.

То он стал у поляницы повыспрашивать:

«Ты скажи-тко, поляница, мне проведай-ка,

Ты с коей Литвы да ты с коей земли,

Тебе как-то, поляничку, именем зовут

И удалую звеличают по отечеству?»

Говорила поляница й горько плакала:

«Ай ты, старая базыка новодревная!

Тоби просто надо мною насмехатися,

Как стоишь ты на моей белой груди,

И в руках ты держишь свой булатный нож,

Ты хотишь пластать мои да груди белые,

Доставать хотишь мое сердцо со печеней.

Есть стояла я бы на твоей белой груди,

Да пластала бы твои я груди белые,

Доставала бы твое да сердце с печеней,

Не спросила б я отца твоего, матери,

А ни твоего ни роду я, ни племени».

Разгорелось сердце у богатыря,

А у молода Петроя у Петровича.

Он занес свою да ручку правую,

Ручку правую занес он выше головы,

Опустить ю хочет ниже пояса, -

Права ручушка в плечи да застоялася,

В ясных очушках да помутился свет.

То он стал у поляницы повыспрашивать:

«Ты скажи-тко, поляница, мне проведай-тко,

Ты коей земли да ты коей Литвы,

Тобя как-то, поляничку, именем зовут,

Тобя как-то величают по отечеству?»

Говорила поляница таковы слова:

«Ай ты, славныя богатырь святорусския!

А й ты когда стал у меня выспрашивать,

Я стану про то тобе высказывать:

Родом есть из города из Крякова,

Из того села да со Березова,

А й со тою ли со улицы Рогатицы,

Со того подворья богатырского,

Молодой Лука Петрович, королевский сын.

Увезен был маленьким ребеночком,

Увезли меня татара-то поганые

Да й во ту во славну в хоробру Литву,

То возростили до полного до возрасту;

Во плечах стал я иметь-то силушку великую,

Избрал коня соби я богатырского,

Я повыехал на матушку святую Русь —

Поискать собе я отца, матушки,

Поотведать своего да роду-племени».

Молодой Петрой Петрович, королевский сын,

Он скорешенько соскочит со белой груди,

То й берет его за ручушки за белые,

За его берет за перстни за злаченые,

То вздымал его со матушки сырой земли,

Становил он молодца да й на резвы ноги,

На резвы ноги да и супротив собя,

Целовал его в уста он во сахарные,

Называл-то братцем себе родныим.

Они сели на добрых коней, поехали

Ко тому ко городу ко Крякову,

Ко тому селу да ко Березову,

Да ко тою улицы Рогатицы,

К тому славному к подворью богатырскому.

Приезжали-то они да й на широкий двор,

Как сходили молодцы они с добрых коней,

Молодой Петрой Петрович, королевский сын,

Он бежал скоро в палату белокаменну;

Молодой Лука Петрович, королевский сын,

А й стал по двору Лука похаживать,

За собою стал добра коня поваживать.

Молодой Петрой Петрович, королевский сын,

Он скоренько шел палатой белокаменной,

Проходил он во столову свою горенку,

Ко своей ко родной пришел матушке:

«Ай ты, свет моя да й родна матушка!

Как-то был я во раздольице в чистом поли,

Да й наехал я в чистом поли татарина,

А кормил я его ествушкой сахарною,

Да й поил я его питьицем медвяныим».

Говорит ему тут родна матушка:

«Ай же свет мое чадо любимое,

Молодой Петрой Петрович, королевский сын!

Как наехал ты в чистом поли татарина,

То не ествушкой кормил бы ты сахарною,

То не питьицем поил бы ты медвяныим,

А й то бил бы его палицей булатною,

Да й колол бы ты его да копьем вострыим.

Увезли у тебя братца они родного,

Увезли-то они малыим ребеночком,

Увезли его татары-то поганые!»

Говорил Петрой Петрович таковы слова:

«Ай ты, свет моя да родна матушка!

Не татарина наехал я в чистом поле,

А й наехал братца себе родного,

Молодца Луку да я Петровича.

А й Лука Петрович по двору похаживат,

За собой добра коня поваживат».

То честна вдова Настасья-то Васильевна

Как скорешенько бежала на широкий двор,

Да й в одной тонкой рубашечке без пояса,

В одних тонкиих чулочиках без чоботов,

Приходила к своему да к сыну родному,

К молоду Луки да й ко Петровичу,

Она брала-то за ручушки за беленьки,

За его-то перстни за злаченые,

Целовала во уста его в сахарные,

Называла-то соби да сыном родныим;

Да й вела его в палату белокаменну,

Да вела в столову свою горенку,

Да и садила-то за столики дубовые,

Их кормила ествушкой сахарною,

Да й поила-то их питьицем медвяныим.

Они стали жить-быть, век коротати.

Царь Саул Леванидович и его сын

Царь Саул Леванидович

Поехал за море синее,

В дальну Орду, в Полувецку землю,

Брать дани и невыплаты.

А царица его проводила

От первого стану до второго,

От второго стану до третьего,

От третьего стану воротилася,

А сама она царю поклонилася:

«Гой еси ты есми, царь Саул,

Царь Саул Леванидович!

А кому мене, царицу, приказываешь,

А кому мене, царицу, наказываешь?

Я остаюсь, царица, черевоста,

Черевоста осталась на тех порах».

А и только царь слово выговорил,

Царь Саул Леванидович:

«А и гой еси, царица Азвяковна,

Молода Елена Александровна!

Никому я тебе, царицу, не приказываю,

Не приказываю и не наказываю;

А токо ли тебе Господи сына даст, -

Вспои, вскорми и за мной его пошли;

А токо ли тебе Господи дочеря даст, -

Вспои, вскорми, замуж отдай,

А любимого зятя за мной пошли;

Поеду я на двенадцать лет».

Вскоре после него царице Бог сына даст,

Поп приходил со молитвою,

Имя дает Костентинушком Сауловичем.

А и царское дитя не по годам растет,

А и царское дитя не по месяцам, -

А который ребенок двадцати годов,

Он, Костентинушка, семи годков.

Присадила его матушка грамоте учиться, -

Скоро ему грамота далася и писать научился.

Будет он, Костентинушка, десяти годов,

Стал-то по улицам похаживати,

Стал с ребятами шутку шутить,

С усатыми, с бородатыми,

А которые ребята двадцати годов

И которые во полу-тридцати,

А все ведь дети княженецкие,

А все-то ведь дети боярские,

И все-то ведь дети дворянские,

Еще ли дети купецкие.

Он шутку шутят не по-ребячью,

А творки творил не по-маленьким:

Которого возьмет за руку, -

Из плеча тому руку выломит,

И которого заденет за ногу, -

По гузна ногу оторвет прочь;

И которого хватит поперек хребта, -

Тот кричит-ревет, окарачь ползет,

Без головы домой придет.

Князи, бояра дивуются

И все купцы богатые:

«А что это у нас за урод растет,

Что это у нас за выблядочек?»

Доносили они жалобу великую

Как бы той царице Азвяковне,

Молоды Елены Александровны.

Втапоры скоро завела его матушка во теремы свои,

Того ли млада Костентинушка Сауловича,

Стала его журить-бранить,

А журить-бранить, на ум учить,

На ум учить смиренно жить.

А млад Костентин сын Саулович

Только у матушки выспросил:

«Гой еси, матушка

Молоды Елена Александровна!

Есть ли у мене на роду батюшка?»

Говорила царица Азвяковна,

Молоды Елена Александровна:

«Гой еси, мое чадо милое,

А и ты младой Костентинушка Саулович!

Есть у тебе на роду батюшка,

Царь Саул Леванидович;

Поехал он за море синее,

В дальну Орду, в Полувецку землю,

Брать дани, невыплаты,

А поехал он на двенадцать лет;

Я осталася черевоста,

А черевоста осталась на тех порах.

Только ему, царю, слово выговорила:

«А кому мене, царицу, приказываешь и наказываешь?»

Только лишь царь слово выговорил:

«Никому я тебе, царицу, не приказываю и не наказываю;

А токо ли тебе Господь сына даст, -

Ты-де вспои, вскорми, Сына за мной пошли;

А токо ли тебе Господь дочеря даст, -

Вспои, вскорми, замуж отдай,

А любимого зятя за мной пошли».

Много царевич не спрашивает,

Выходил на крылечко на красное:

«Конюхи, приспешники!

Оседлайте скоро мне добра коня

Под то седелечко черкесское,

А в задней слуке и в передней слуке

По тирону по каменю,

По дорогу по самоцветному,

А не для-ради мене, молодца, басы, -

Для-ради богатырские крепости,

Для-ради пути, для дороженьки,

Для-ради темной ночи осеннеи,

Чтобы видеть при пути-дороженьки

Темна ночь до бела света».

А и только ведь матушка видела, -

Ставал во стремя вальящетое,

Садился во седелечко черкесское;

Только он в ворота выехал, -

В чистом поле дым столбом;

А и только с собою ружье везет,

А везет он палицу тяжкую,

А и медну литу в триста пуд.

И наехал часовню, зашел Богу молитися,

А от той часовни три дороги лежат.

А и перва дорога написана,

А написана дорога вправо:

Кто этой дорогой поедет,

Конь будет сыт – самому смерть;

А другою крайнею дорогою левою:

Кто этой дорогой поедет,

Молодец сам будет сыт – конь голоден;

А середнею дорогою поедет, -

Убит будет смертью напрасною.

Втапоры богатырское сердце разъярилося,

Могучи плечи расходилися,

Молоды Костентинушка Саулович

Поехал он дорогою среднею.

Доезжат до реки Смородины,

А втапоры Кунгур-царь перевозится

Со темя ли татары погаными.

Тут Костентинушка Саулович

Зачал татаров с краю бить

Тою палицею тяжкою.

Он бьется-дерется целый день,

Не пиваючи, не едаючи,

Ни на малый час отдыхаючи.

День к вечеру вечеряется,

Уж красное солнце закатается,

Молодой Костентинушка Саулович

Отъехал он от татар прочь.

Где бы молодцу опочив держать,

Опочив держать и коня кормить?

А ко утру заря занимается,

Ай младой Костентинушка Саулович

Он, молодец, это сна подымается,

Утренней росой умывается,

Белым полотном утирается,

На восток он Богу молится.

Скоро-де садился на добра коня,

Поехал он ко Смородины-реки.

А и тута татары догадалися,

Они к Кунгуру-царю пометалися:

«Гой еси ты, Кунгур-царь,

Кунгур-царь Самородович!

Как нам будет детину ловить,

Силы мало осталося у нас?»

А и Кунгур-царь Самородович:

Научил тех ли татар поганыих:

Копати ровы глубокие:

«Заплетайте вы туры высокие,

А ставьте поторчины дубовые,

Колотите вы надолбы железные».

А и тут татары поганые

И копали они ровы глубокие,

Заплетали туры высокие,

Ставили поторчины дубовые,

Колотили надолбы железные.

А поутру рано-ранешенько,

На светлой заре, рано утренней,

На всходе красного солнышка,

Выезжал удалой добрый молодец,

Млады Костентинушка Саулович.

А и бегает-скачет с одной стороны

И завернется на другу сторону,

Усмотрел их татарские вымыслы,

Тамо татара просто стоят;

И которых вислоухих всех прибил,

И которых висячих всех оборвал.

И приехал к шатру, к Кунгуру-царю,

Разбил его в крохи говенные,

А достальных татар домой опустил.

И поехал Костентинушка ко городу Угличу;

Он бегает-скачет по чисту полю,

Хоботы метал по темным лесам,

Спрашивает себе сопротивника,

Сильна могуча богатыря,

С кем побиться, подраться и поратиться.

А углицки мужики были лукавые,

Город Углич крепко заперли

И ‹в›збегали на стену белокаменну,

Сами они его обманывают:

«Гой еси, удалой добрый молодец!

Поезжай ты под стену белокаменну,

А и нету у нас царя в Орде, короля в Литве,

Мы тебе поставим царем в Орду, королем в Литву».

У Костентинушка умок молодешенек,

Молодешенек умок, зеленешенек,

И сдавался на их слова прелестные,

Подъезжал под стену белокаменну;

Они крюки, багры заметывали,

Подымали его на стену высокую

Со его добрым конем.

Мало время замешкавши,

И связали ему руки белые

В крепки чембуры шелковые

И сковали ему ноги резвые

В те ли железа немецкие;

Взяли у него добра коня

И взяли палицу медную,

А и тяжку литу в триста пуд;

Сняли с него платье царское цветное

И надевали на него платье опальное,

Будто тюремное;

Повели его в погребы глубокие,

‹В›место темной темницы.

Только его посадили, молодца,

Запирали дверями железными

И засыпали хрящом – пески мелкими, -

Тут десятники засовалися,

Бегают они по Угличу,

Спрашивают подводы под царя Саула Леванидовича,

И которые под царя пригодилися.

И проехал тут он, царь Саул,

Во свое царство в Алыберское.

Царица его, царя, стретила

А и молоды Елена Александровна.

За первом поклоном царь поздравствовал:

«Здравствуй ты, царица Азвяковна,

А и ты, молода Елена Александровна!

Ты осталася черевоста,

Что после мене тебе Бог дал?»

Втапоры царица заплакала,

Скрозь слезы едва слово выговорила:

«Гой еси, царь Саул Леванидович!

Вскоре после тебе Бог сына дал,

Поп приходил со молитвою,

Имя давал Костентинушком».

Царь Саул Леванидович

Много ли царицу не спрашивает,

А и только он слово выговорил:

«Конюхи вы мои, приспешники!

Седлайте скоро мне добра коня,

Который жеребец стоит тридцать лет».

Скоро тут конюхи металися,

Оседлали ему того добра коня,

И берет он, царь, свою сбрую богатырскую,

Берег он сабельку вострую и копье морзамецкое,

Поехал он скоро ко городу Угличу.

А те же мужики-угличи, извозчики,

С ним ехавши, рассказывают,

Какого молодца посадили в погребы глубокие,

И сказывают, каковы коня приметы

И каков был молодец сам.

Втапоры царь Саул догадается,

Сам говорил таково слово:

«Глупы вы, мужики, неразумные!

Не спросили удала добра молодца

Его дядины-вотчины,

Что он прежде того

Немало у Кунгура-царя силы порубил.

Можно за то вам его благодарити и пожаловати,

А вы его назвали вором-разбойником,

И оборвали с него платье цветное,

И посадили в погреба глубокие,

‹В›место темной темницы».

И мало время поизойдучи,

Подъезжал он, царь, ко городу Угличу,

Просил у мужиков-угличов,

Чтобы выдали такого удала добра молодца,

Который сидит в погребах глубокиих.

А и тут мужики-угличи

С ним, со царем, заздорили,

Не пущают его во Углич-град

И не сказывают про того удала добра молодца:

«Что-де у нас нет такого и не бывало».

Старики тут вместе соходилися,

Они думали думу единую,

Выводили тут удала добра молодца

Из того ли погреба глубокого

И сымали железа с резвых ног,

Развязали чембуры шелковые,

Приводили ему добра коня,

А и отдали палицу тяжкую,

А медну литу в триста пуд,

И его платьице царское цветное.

Наряжался он, младой Костентинушка Саулович,

В тое свое платье царское цветное;

Подошел Костентинушка Саулович

Ко царю Саулу Леванидовичу,

Стал свою родину рассказывати.

А и царь Саул спохватается,

А берет его за руку за правую

И целует его во уста сахарные:

«Здравствуй, мое чадо милое,

Младой Костентинушка Саулович!»

А и втапоры царь Саул Леванидович

Спрашивает мужиков-угличов:

«Есть ли у вас мастер заплечный с подмастерьями?»

И тут скоро таковых сыскали

И ко царю привели.

Царь Саул Леванидович

Приказал казнить и вешати,

Которые мужики были главные во Угличе.

И садилися тут на свои добры кони,

Поехали во свое царство в Алыберское.

И будет он, царь Саул Леванидович,

Во своем царстве в Алыберском,

Со своим сыном младом Костенушком Сауловичем,

И съехалися со царицею, обрадовалися

Не пива у царя варить, не вина курить,

Пир пошел на радостях,

А и пили да ели, потешалися.

А и день к вечеру вечеряется,

Красное солнце закатается,

И гости от царя разъехалися.

Тем старина и кончилася.

Михайло Казаренин

Как из далеча было, из Галичья,

Из Волынца города, из Галичья,

Как ясен сокол вон вылетывал,

Как бы белой кречет вон выпархивал -

Выезжал удача добрый молодец,

Молоды Михайла Казаренин.

А и как конь под ним, как бы лютый зверь,

Он сам на коне, как ясен сокол,

Крепки доспехи на могучих плечах,

Куяк и панцирь – чиста серебра,

А кольчуга на нем – красна золота,

А куяку и панцирю цена стоит на сто тысячей;

А кольчуга на нем – красна золота,

Кольчуге цена сорок тысячей;

Шелом на буйной голове замычется,

Шелому цена три тысячи;

Копье в руках мурзамецкая, как свеча горит,

Ко левой бедре припоясана сабля вострая,

В долину сабля сажень печатная,

В ширину сабля осьми вершков;

Еще с ним тугой лук разрывчатый,

А цена тому луку три тысячи;

Потому цена луку три тысячи, -

Полосы были булатные,

А жилы – слоны сохатныя,

И рога красна золота,

А тетивочка шелковая,

Белого шелку шемаханского;

И колчан с ним каленых стрел,

А во колчане было полтораста стрел,

Всякая стрела по пяти рублев;

А конь под ним – как лютый зверь,

Цены коню – сметы нет;

Почему коню цены сметы нет?

Потому ему цены сметы нет, -

За реку броду не спрашивает;

Он скачет, конь, с берегу на берег,

Котора река шириною пятнадцать верст.

А и едет ко городу Киеву,

Что ко ласкову князю Владимиру,

Чудотворцам в Киеве молитися

И Владимиру-князю поклонитися,

Послужить верою и правдою,

Позаочью князю, не изменою.

Как и будет он в городе Киеве,

Середи двора княженецкого,

Скочил Казаренин со добра коня,

Привязал коня к дубову столбу,

К дубову столбу, к кольцу булатному;

Походил во гридню во светлую,

Ко великому князю Владимиру,

Молился Спасу со Пречистою,

Поклонился князю со княгинею

И на все четыре стороны.

Говорил ему ласковый Владимир-князь:

«Гой еси, удача добрый молодец!

Откуль приехал, откуль тебе Бог принес?

Еще как тебе, молодца, именем зовут?

А по именю тебе можно место дать,

По изотчеству можно пожаловати».

И сказал удалой добрый молодец:

«А зовут мене Михайлою Казаренин,

А Казаренин душа Петрович млад».

А втапоры стольный Владимир-князь

Не имел у себя стольников и чашников,

Наливал сам чару зелена вина,

Не велика мера – в полтора ведра,

И проведывает могучего богатыря,

Чтобы выпил чару зелена вина

И турий рог меду сладкого в полтретья ведра.

Принимает Казаренин единой рукой,

А и выпил единым духом,

И турий рог меду сладкого;

Говорил ему ласковый Владимир-князь:

«Гой еси ты, молоды Михайла Казаренин!

Сослужи ты мне службу заочную,

Съезди ко морю синему,

Настреляй гусей, белых лебедей,

Перелетных серых малых уточек

Ко моему столу княженецкому, -

Долюби я молодца пожалую!»

Молоды Михайла Казаренин

Великого князя не ослушался,

Помолился Богу, сам и вон пошел.

И садился он на добра коня

И поехал ко морю синему,

Что на теплы, тихи заводи.

Как и будет у моря синего,

На его щаски великие

Привалила птица к берегу;

Настрелял он гусей, лебедей,

Перелетных серых малых уточек

Ко его столу княженецкому,

Обвязал он своего добра коня

По могучим плечам до сырой земли

И поехал от моря от синего

Ко стольному городу Киеву,

Ко ласкову князю Владимиру.

Наехал в поле сыр крековистый дуб,

На дубу сидит тут черны ворон,

С ноги на ногу переступывает,

Он правильна перушка поправливает,

А и ноги, нос – что огонь горят.

А и тут Казаренину за беду стало,

За великую досаду показалося;

Он, Казаренин, дивуется,

Говорил таково слово:

«Сколько по полю я езживал,

По его государевой вотчине,

Такого чуда не наезживал

И наехал – ныне черна ворона!»

Втапоры Казаренин

Вынимал из налучна свой тугой лук,

Из колчана калену стрелу,

Хочет застрелить черна ворона

А и тугой лук свой потягивает,

Калену стрелу поправливает;

И потянул свой тугой лук за ухо,

Калену стрелу семи четвертей.

И завыли рога у туга лука,

Заскрипели полосы булатные;

Чуть было спустит калену стрелу, -

Провещится ему черны ворон:

«Гой еси ты, удача добрый молодец!

Не стреляй мене ты, черна ворона,

Моей крови тебе не пить будет,

Моего мяса не есть будет,

Надо мною сердце не изнести!

Скажу я тебе добычу богатырскую:

Поезжай на гору высокою,

Посмотри в раздолья широкая

И увидишь в поле три бела шатра,

И стоит беседа – дорог рыбий зуб,

На беседе сидят три татарина,

Как бы три собаки наездники,

Перед ними ходит красна девица,

Русская девица полоняночка,

Молода Марфа Петровична».

И за то слово Казарин спохватывается,

Не стрелял на дубу черна ворона,

Поехал на гору высокую,

Смотрил раздолья широкие —

И увидел в поле три бела шатра;

Стоит беседа – дорог рыбий зуб,

На беседе сидят три татарина,

Три собаки наездники,

Перед ними ходит красна девица,

Русская девица полоняночка,

Молода Марфа Петровична,

Во слезах не может слово молвити,

Добре жалобно причитаючи:

«О злочастная моя буйна голова,

Горе горькая, моя руса коса!

А вечор тебе матушка расчесывала,

Расчесала матушка, заплетала,

Я сама, девица, знаю, ведаю,

Расплетать будет моя руса коса

Трем татарам-наездникам».

Они те-то речи, татара, договаривают,

А первой татарин проговорит:

«Не плачь, девица, душа красная,

Не скорби, девица, лица белого;

А с делу татарину достанешься,

Не продам тебе, девицу, дешево,

Отдам за сына за любимого,

За мирного сына в Золотой Орде».

Со тыя горы со высокия,

Как ясен сокол напущается

На синем море на гуси и лебеди,

Во чистом поле напущается

Молоды Михайла Казаренин,

А Казаренин душа Петрович млад;

Приправил он своего добра коня,

Принастегивал богатырского,

И в руке копье морзамецкое:

Первого татарина копьем сколол,

Другого собаку конем стоптал,

Третьего о сыру землю.

Скочил Казаренин с добра коня,

Сохватал девицу за белы ручки,

Русску девицу полоняночку,

Повел девицу во бел шатер.

Как чуть с девицею ему грех творить,

А грех творить, с нею блуд блудить,

Расплачется красная девица:

«А не честь твоя молодецкая, богатырская,

Не спросил ни дядины, ни вотчины,

Княженецкая ль дочь и боярская.

Была я дочи гостиная,

Из Волынца города, из Галичья,

Молода Марфа Петровична».

И за то слово Казаренин спохватается:

«Гой еси, душа красная девица,

Молода Марфа Петровична!

А ты по роду мне родна сестра;

И ты как татарам досталася,

Ты как трем собакам наездникам?»

Говорит ему родная сестра:

«Я вечор гуляла в зеленом саду

Со своей сударынею-матушкою,

Как издалеча, из чиста поля,

Как черны вороны налетывали,

Набегали тут три татарина-наездники,

Полонили мене, красну девицу,

Повезли мене во чисто поле;

А я так татарам досталася,

Трем собакам наездникам».

Молоды Михайла Казаренин

Собирает в шатрах злата, серебра,

Он кладет во те сумы переметные,

Переметные, сыромятные,

И берет беседу – дорог рыбий зуб.

Посадил девицу на добра коня,

На русского, богатырского,

Сам садился на татарского,

Как бы двух коней в поводу повел —

И поехал к городу Киеву.

Въезжает в стольный Киев-град,

А и стольники, приворотники Доложили князю Владимиру,

Что приехал Михайла Казаренин.

Поколь Михайла снял со добра коня Свою сестрицу родимую

И привязал четырех коней к дубову столбу,

Идут послы от князя Владимира,

Велят идтить Михайле во светлу гридню.

Приходил Казаренин во светлу гридню

Со своею сестрицею родимою,

Молится Спасову образу,

Кланяется князю Владимиру

И княгине Апраксевне:

«Здравствуй ты, ласковый сударь Владимир-князь

Со душею княгинею Апраксевною!

Куда ты мене послал, то сослужил:

Настрелял гусей, белых лебедей

И перелетных серых малых уточек,

А и сам в добыче богатырския:

Убил в поле трех татаринов,

Трех собак наездников,

И сестру родную у них выручил,

Молоду Марфу Петровичну».

Владимир-князь стольный киевский

Стал о том светел-радошен;

Наливал чару зелена вина в полтора ведра

И турий рог меду сладкого в полтретья ведра,

Подносил Михайле Казарину.

Принимает он, Михайла, единой рукой

И выпил единым духом.

Втапоры пошли они на широкий двор,

Пошел князь и со княгинею,

Смотрел его добрых коней,

Добрых коней татарскиих.

Велел тут князь со добра коня птиц обрать,

И велел снимать сумы сыромятные,

Относить во светлы гридни;

Берет беседу – дорог рыбий зуб,

А и коней поставить велел по стойлам своим.

Говорил тут ласковый Владимир-князь:

«Гой еси ты, удача добрый молодец,

Молоды Михайла Казаренин,

А Казаренин-душа Петрович млад!

У мене есть триста жеребцов

И три любимы жеребца,

А нет такого единого жеребца.

Исполать тебе, добру молодцу,

Что служишь князю верою и правдою!»

Данило Ловчанин

У князя было у Владимира,

У киевского солнышка Сеславича

Было пированьице почестное,

Честно и хвально, больно радышно

На многи князья и бояра, На сильных могучих богатырей.

В полсыта бояра наедалися,

В полпьяна бояра напивалися,

Промеж себя бояра похвалялися:

Сильн-ат хвалится силою,

Богатый хвалится богатеством;

Купцы-те хвалятся товарами,

Товарами хвалятся заморскими;

Бояра-та хвалятся поместьями,

Они хвалятся вотчинами.

Один только не хвалится Данила Денисьевич,

Тут возговорит сам Володимир-князь:

«Ой ты гой еси, Данилушка Денисьевич!

Еще что ты у меня ничем не хвалишься?

Али нечем те похвалитися?

Али нету у тебя золотой казны?

Али нету у тебя молодой жены?

Али нету у тебя платья светного?»

Ответ держит Данила Денисьевич:

«Уж ты батюшка наш, Володимир-князь!

Есть у меня золота казна,

Еще есть у меня молода жена,

Еще есть у меня и платье светное;

Нешто так я это призадумался».

Тут пошел Данила с широка двора.

Тут возговорит сам Володимир-князь:

«Ох вы гой есте, мои князья-бояра!

Уж вы все у меня переженены,

Только я один холост хожу,

Вы ищите мне невестушку хорошую,

Вы хорошую и пригожую,

Чтоб лицом красна и умом сверстна:

Чтоб умела русскую грамоту

И четью-петью церковному,

Чтобы было кого назвать вам матушкой,

Величать бы государыней».

Из-за левой было из-за сторонушки

Тут возговорит Мишатычка Путятин сын:

«Уж ты батюшка, Володимир-князь!

Много я езжал по иным землям,

Много видал я королевишен,

Много видал и из ума пытал:

Котора лицом красна – умом не сверстна,

Котора умом сверстна – лицом не красна.

Не нахаживал я такой красавицы,

Не видывал я эдакой пригожицы.

У того ли у Данилы у Денисьича,

Еще та ли Василиса Никулична:

И лицом она красна, и умом сверстна,

И русскую умеет больно грамоту;

И четью-петью горазда церковному;

Еще было бы кого назвать нам матушкой,

Величать нам государыней!»

Это слово больно князю не показалося,

Володимиру словечко не полюбилося.

Тут возговорит сам батюшка Володимир-князь:

«Еще где это видано, где слыхано:

От живого мужа жену отнять!»

Приказал Мишатычку казнить-вешати.

А Мишатычка Путятин приметлив был,

На иную на сторону перекинулся:

«Уж ты батюшка, Володимир-князь!

Погоди меня скоро казнить-вешати,

Прикажи, государь, слово молвити».

Приказал ему Володимир слово молвити:

«Мы Данилушку пошлем во чисто поле,

Во те ли луга Леванидовы,

Мы ко ключику пошлем ко гремячему.

Велим пымать птичку белогорлицу,

Принести ее к обеду княженецкому;

Что еще убить ему льва лютого,

Принести его к обеду княженецкому».

Это слово князю больно показалося,

Володимиру словечко полюбилося.

Тут возговорит старой казак,

Старой казак Илья Муромец:

«Уж ты батюшка, Володимир-князь!

Изведешь ты ясного сокола —

Не пымать тебе белой лебеди!»

Это слово князю не показалося,

Посадил Илью Муромца во погреб.

Садился сам во золот стул,

Он писал ярлыки скорописные,

Посылал их с Мишатычкой в Чернигов-град.

Тут поехал Мишатычка в Чернигов-град

Прямо ко двору ко Данилину и ко терему Василисину,

На двор-ат въезжает безопасочно,

Во палатушку входит безобсылочно.

Тут возговорит Василиса Никулична:

«Ты невежа, ты невежа, неотецкий сын!

Для чего ты, невежа, эдак делаешь:

Ты на двор-ат въезжаешь безопасочно,

В палатушку входишь безобсылочно?»

Ответ держит Мишатычка Путятин сын:

«Ох ты гой еси, Василиса Никулична!

Не своей я волей к вам в гости зашел,

Прислал меня сам батюшка Володимир-князь

Со теми ярлыками скорописными».

Положил ярлычки, сам вон пошел.

Стала Василиса ярлыки пересматривать:

Заливалася она горючими слезьми.

Скидывала с себя платье светное,

Надевает на себя платье молодецкое,

Села на добра коня, поехала во чисто поле

Искать мила дружка своего Данилушка.

Нашла она Данилу свет Денисьича;

Возговорит ему таково слово:

«Ты надежинька, надежа, мой сердечный друг,

Да уж молодой Данила Денисьевич!

Что останное нам с тобой свиданьице!

Поедем-ка с тобою к широку двору».

Тут возговорит Данила Денисьевич:

«Ох ты гой еси, Василисушка Никулична!

Погуляем-ка в остатки по чисту полю,

Побьем с тобой гуськов да лебедушек!»

Погулямши, поехали к широку двору.

Возговорит Данила свет Денисьевич:

«Внеси-ка мне малой колчан каленых стрел».

Несет она большой колчан каленых стрел,

Возговорит Данилушка Денисьевич:

«Ты невежа, ты невежа, неотецка дочь!

Чего ради, ты, невежа, ослушаешься?

Аль не чаешь над собою большего?»

Василисушка на это не прогневалась,

И возговорит ему таково слово:

«Ты надежинька, мой сердечный друг,

Да уж молодой Данилушка Денисьевич!

Лишняя стрелочка тебе пригодится

Пойдет она ни по князе, ни по барине,

А по свым брате богатыре».

Поехал Данила во чисто поле,

Что во те луга Леванидовы,

Что ко ключику ко гремячему,

И к колодезю приехал ко студеному.

Берет Данила трубоньку подзорную

Глядит ко городу ко Киеву:

Не белы снеги забелелися,

Не черные грязи зачернелися.

Забелелася, зачернелася сила русская

На того ли на Данилу на Денисьича.

Тут заплакал Данила горючьми слезьми,

Возговорит он таково слово:

«Знать, гораздо я князю стал ненадобен,

Знать, Володимиру не слуга я был!»

Берет Данила саблю боёвую,

Прирубил Денисьич силу русскую.

Погодя того времечко манешенько,

Берет Данила трубочку подзорную,

Глядит ко городу ко Киеву:

Не два слона в чистым поле слонятся,

Не два сыры дуба шатаются:

Слонятся-шатаются два богатыря

На того ли на Данилу на Денисьича:

Его родной брат Никита Денисьевич

И названый брат Добрыня Никитинич.

Тут заплакал Данила горючьми слезьми:

«Уж и в правду, знать, на меня Господь прогневался,

Володимир-князь на удалого осердился!»

Тут возговорит Данила Денисьевич:

«Еще где это слыхано, где видано:

Брат на брата со боём идет?»

Берет Данила сво востро копье,

Тупым концом втыкат во сыру землю,

А на острый конец сам упал;

Спорол себе Данила груди белыя,

Покрыл себе Денисьич очи ясныя.

Подъезжали к нему два богатыря,

Заплакали об нем горючьми слезьми.

Поплакамши, назад воротилися,

Сказали князю Володимиру:

«Не стало Данилы,

Что того ли удалого Денисьича!»

Тут собирает Володимир поезд-ат,

Садился в колясочку во золоту,

Поехали ко городу Чернигову.

Приехали ко двору ко Данилину;

Восходят во терем Василисин-ат.

Целовал ее Володимир во сахарные уста.

Возговорит Василиса Никулична:

«Уж ты батюшка, Володимир-князь,

Не целуй меня в уста во кровавы,

Без мово друга Данилы Денисьича».

Тут возговорит Володимир-князь:

«Ох ты гой еси, Василиса Никулична!

Наряжайся ты в платье светное,

В платье светное, подвенечное».

Наряжалась она в платье светное,

Взяла с собой булатный нож.

Поехали ко городу ко Киеву.

Поверсталися супротив лугов Леванидовых;

Тут возговорит Василиса Никулична:

«Уж ты батюшка, Володимир-князь!

Пусти меня проститься с милым дружком,

Со тем ли Данилой Денисьичем».

Посылал он с ней двух богатырей.

Подходила Василиса ко милу дружку,

Поклонилась она Даниле Денисьичу:

Поклонилась она, да восклонилася,

Возговорит она двум богатырям:

«Ох вы гой есте, мои вы два богатыря!

Вы подите, скажите князю Володимиру,

Чтобы не дал нам валяться по чисту полю,

По чисту полю со милым дружком,

Со тем ли Данилой Денисьичем».

Берет Василиса свой булатный нож,

Спорола себе Василисушка груди белые,

Покрыла себе Василиса очи ясные.

Заплакали по ней два богатыря.

Пошли они ко князю Володимиру:

«Уж ты батюшка, Володимир-князь!

Не стало нашей матушки Василисы Никуличны,

Перед смертью она нам промолвила:

„Ох вы гой есте, мои два богатыря!

Вы подите, скажите князю Володимиру,

Чтобы не дал нам валяться по чисту полю,

По чисту полю со милым дружком,

Со тем ли Данилой Денисьичем"».

Приехал Володимир во Киев-град,

Выпущал Илью Муромца из погреба,

Целовал его в головку, во темечко:

«Правду сказал ты, старой казак,

Старой казак Илья Муромец!»

Жаловал его шубой соболиною,

А Мишатке пожаловал смолы котел.

Иван Гостиный сын

В стольном городе во Киеве

У славного князя Владимира

Было пированье – почестный пир,

Было столованье – почестный стол

На многи князи, бояра,

И на русские могучие богатыри,

И ‹на› гости богатые.

Будет день в половина дня,

Будет пир во полупире;

Владимир-князь распотешился,

По светлой гридне похаживает,

Таковы слова поговаривает:

«Гой еси, князи и бояра

И все русские могучие богатыри!

Есть ли в Киеве таков человек,

Кто б похвалился на триста жеребцов,

На триста жеребцов и на три жеребца похваленые:

Сив жеребец, да кологрив жеребец,

И который полонян Воронко во Большой орде, -

Полонил Илья Муромец сын Иванович

Как у молода Тугарина Змеевича;

Из Киева бежать до Чернигова

Два девяноста-то мерных верст,

Промеж обедней и заутренею?»

Как бы большой за меньшого хоронится,

От меньшого ему тут, князю, ответу нету.

Из того стола княженецкого,

Из той скамьи богатырския

Выступается Иван Гостиный сын;

И скочил на свое место богатырское,

Да кричит он, Иван, зычным голосом:

«Гой еси ты, сударь ласковый Владимир-князь!

Нет у тебя в Киеве охотников

А и быть перед князем невольником!

Я похвалюсь на триста жеребцов

И на три жеребца похваленые:

А сив жеребец, да кологрив жеребец,

Да третей жеребец полонян Воронко,

Да который полонян во Большой орде, -

Полонил Илья Муромец сын Иванович

Как у молода Тугарина Змеевича;

Ехать дорога не ближняя,

И скакать из Киева до Чернигова

Два девяноста-то мерных верст,

Промежу обедни и заутрени,

Ускоки давать кониные,

Что выметывать раздолья широкие;

А бьюсь я, Иван, о велик заклад,

Не о сте рублях, не о тысячу, -

О своей буйной голове».

За князя Владимира держат поруки крепкие

Все тут князи и бояра, тута-де гости корабельщики,

Закладу они за князя кладут на сто тысячей;

А никто-де тут за Ивана поруки не держит.

Пригодился тут владыка Черниговский,

А и он-то за Ивана поруки держит.

Те он поруки крепкие,

Крепкие на сто тысячей.

Подписался молоды Иван Гостиный сын,

Он выпил чару зелена вина в полтора ведра,

Походил он на конюшню белодубову,

Ко своему доброму коню,

К Бурочку-косматочку, троелеточку,

Падал ему в правое копытечко.

Плачет Иван, что река течет:

«Гой еси ты, мой добрый конь,

Бурочко косматочко, троелеточко!

Про то ты ведь не знаешь, не ведаешь, -

А пробил я, Иван, буйну голову свою

Со тобою, добрым конем;

Бился с князем о велик заклад,

А не о сте рублях, не о тысячу —

Бился с ним о сте тысячей,

Захвастался на триста жеребцов,

А на три жеребца похваленые:

Сив жеребец, да кологрив жеребец,

И третей жеребец полонян Воронко;

Бегати-скакать на добрых на конях,

Из Киева скакать до Чернигова

Промежу обедни-заутрени,

Ускоки давать кониные,

Что выметывать раздолья широкие».

Провещится ему добрый конь,

Бурочко-косматочко, троелеточко,

Человеческим русским языком:

«Гой еси, хозяин ласковый мой!

Ни о чем ты, Иван, не печалуйся;

Сива жеребца того не боюсь,

Кологрива жеребца того не блюдусь.

В задор войду – у Воронка уйду.

Только меня води по три зори,

Медвяною сытою пои

И сорочинским пшеном корми.

И пройдут те дни срочные,

И ‹пройдут› те часы урочные,

Придет от князя грозен посол

По тебя-то, Ивана Гостиного,

Чтобы бегати-скакати на добрых на конях;

Не седлай ты меня, Иван, добра коня,

Только берись за шелков поводок,

Поведешь по двору княженецкому,

Вздень на себя шубу соболиную, -

Да котора шуба в три тысячи,

Пуговки в пять тысячей;

Поведешь по двору княженецкому,

А стану-де я, Бурка, передом ходить,

Копытами за шубу посапывати

И по черному соболю выхватывати,

На все стороны побрасывати;

Князи, бояра подивуются,

И ты будешь жив – шубу наживешь,

А не будешь жив – будто нашивал».

По-сказанному и по-писаному:

От великого князя посол пришел,

А зовет-то Ивана на княженецкий двор.

Скоро-де Иван наряжается,

И вздевал на себя шубу соболиную,

Которой шубе цена три тысячи,

А пуговки вальящатые в пять тысячей;

И повел он коня за шелков поводок.

Он будет-де, Иван, середи двора княженецкого,

Стал его Бурко передом ходить,

И копытами он за шубу посапывати,

И по черному соболю выхватывати,

Он на все стороны побрасывати;

Князи и бояра дивуются,

Купецкие люди засмотрелися.

Зрявкает Бурко по-туриному,

Он шип пустил по-змеиному,

Триста жеребцов испужалися,

С княженецкого двора разбежалися.

Сив жеребец две ноги изломил,

Кологрив жеребец тот и голову сломил,

Полонян Воронко в Золоту Орду бежит,

Он, хвост подняв, сам всхрапывает.

А князи-то и бояра испужалися,

Все тут люди купецкие,

Окарачь они по двору наползалися;

А Владимир-князь со княгинею печален стал,

По подполью наползалися;

Кричит сам в окошечко косящатое:

«Гой еси ты, Иван Гостиный сын!

Уведи ты уродья со двора долой;

Просты поруки крепкие,

Записи все изодранные!»

Втапоры владыка Черниговский

У великого князя на почестном пиру

Велел захватить три корабля на быстром Непру,

Велел похватить корабли

С теми товары заморскими, -

«А князи-де и бояра никуда от нас не уйдут».

Ставр Годинович

Во стольном было городе во Киеве

У ласкова князя у Владимира

Как было пирование – почестный пир

На многие князи, на бояры,

На всех тех гостей званых-браныих,

Званых-браных гостей, приходящиих.

Все на пиру наедалися,

Все на честном напивалися,

Все на пиру порасхвастались:

Инный хвалится добрым конем,

Инный хвалится шелковым портом,

Инный хвалится селами со приселками,

Инный хвалится городами с пригородками,

Инный хвалится родной матушкой,

А безумный хвастает молодой женой.

Из тоя из земли Ляховицкия

Сидел молодой Ставер сын Годинович,

Он сидит за столом – да сам не хвастает.

Испроговорил Владимир стольнокиевский:

«Ай же ты, Ставер сын Годинович!

Ты что сидишь – сам да не хвастаешь?

Аль нет у тебя села со приселками,

Аль нет городов с пригородками,

Аль нет у тебя добрых комоней,

Аль не славна твоя родна матушка,

Аль не хороша твоя молода жена?»

Говорит Ставер сын Годинович:

«Хотя есть у меня села со приселками,

Хотя есть города с пригородками,

– Да то мне, молодцу, не похвальба;

Хотя есть у меня добрых комоней,

Добры комони стоят – всё не ездятся, -

Да то мне, молодцу, не похвальба;

Хоть славна моя родна матушка, -

Да и то мне, молодцу, не похвальба;

Хоть хороша моя молода жена, -

Так и то мне, молодцу, не похвальба:

Она всех князей, бояр да всех повыманит,

Тебя, солнышка Владимира, с ума сведет».

Все на пиру призамолкнули,

Сами говорят таково слово:

«Ты солнышко Владимир стольнокиевский!

Засадим-ка Ставра в погреба глубокие:

Так пущай-ка Ставрова молода жена

Нас, князей, бояр, всех повыманит,

Тебя, солнышка Владимира, с ума сведет,

А Ставра она из погреба повыручит!»

А был у Ставра тут свой человек.

Садился на Ставрова на добра коня,

Уезжал во землю Ляховицкую

Ко той Василисты Микуличной:

«Ах ты ей, Василиста дочь Микулична!

Сидишь ты – пьешь да прохлаждаешься,

Над собой невзгодушки не ведаешь:

Как твой Ставер да сын Годинович

Посажен в погреба глубокие;

Похвастал он тобой, молодой женой,

Что князей, бояр всех повыманит,

А солнышка Владимира с ума сведет».

Говорит Василиста дочь Микулична:

«Мне-ка деньгами выкупать Ставра – не выкупить,

Мне-ка силой выручать Ставра – не выручить,

Я могу ли, нет Ставра повыручить

Своею догадочкою женскою!»

Скорешенько бежала она к фельдшерам,

Подрубила волоса по-молодецки-де,

Накрутилася Васильем Микуличем,

Брала дружинушки хоробрыя,

Сорок молодцов удалых стрельцов,

Сорок молодцов удалых борцов,

Поехала ко-о граду ко Киеву.

Не доедучи до-о града до Киева,

Пораздернула она хорош бел шатер,

Оставила дружину у бела шатра,

Сама поехала ко солнышку Владимиру.

Бьет челом, поклоняется:

«Здравствуй, солнышко Владимир стольнокиевский

С молодой княгиней со Опраксией!»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Ты откудашный, удалый добрый молодец,

Ты коей орды, ты коей земли,

Как тебя именем зовут,

Нарекают тебя по отечеству?»

Отвечал удалый добрый молодец:

«Что я есть из земли Ляховицкия,

Того короля сын Ляховицкого,

Молодой Василий Микулич-де;

Я приехал к вам о добром деле – о сватовстве

На твоей любимыя на дочери».

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу – со дочерью подумаю».

Приходит он ко дочери возлюбленной:

«Ах ты ей же, дочь моя возлюбленна!

Приехал к нам посол из земли Ляховицкия,

Того короля сын Ляховицкого,

Молодой Василий Микулич-де,

Об добром деле – об сватовстве

На тебе, любимыя на дочери;

Что же мне с послом будет делати?»

Говорила дочь ему возлюбленна:

«Ты ей, государь родной батюшко!

Что у тебя теперь на разуме:

Выдаешь девчину сам за женщину!

Речь-поговоря – всё по-женскому;

Перески тоненьки – всё по-женскому;

Где жуковинья были – тут место знать;

Стегна жмет – всё добра бережет».

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу посла да поотведаю».

Приходит к послу земли Ляховицкия,

Молоду Василью Микуличу:

«Уж ты, молодой Василий сын Микулич-де!

Не угодно ли с пути, со дороженьки

Сходить тебе во парную во баенку?»

Говорил Василий Микулич-де:

«Это с дороги не худо бы!»

Стопили ему парну баенку;

Покуда Владимир снаряжается,

Посол той поры во баенке испарился,

С байны идет – ему честь отдает:

«Благодарствуй на парной на баенке!»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Что же меня в баенку не подождал?

Я бы в байну пришел – тебе жару поддал,

Я бы жару поддал и тебя обдал?»

Говорил Василий Микулич-де:

«Что ваше дело домашнее,

Домашнее дело, княженецкое;

А наше дело посольское, -

Недосуг-то долго нам чваниться,

Во баенке долго нам париться;

Я приехал об добром деле – об сватовстве

На твоей любимыя на дочери».

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу – с дочерью подумаю».

Приходит он ко дочери возлюбленной:

«Ты ей же, дочь моя возлюбленна!

Приехал есть посол земли Ляховицкия

Об добром деле – об сватовстве

На тебе, любимыя на дочери;

Что же мне с послом будет делати?»

Говорит как дочь ему возлюбленна:

«Ты ей, государь мой родной батюшко!

Что у тебя теперь на разуме:

Выдаешь девчину за женщину!

Речь-поговоря – всё по-женскому;

Перески тоненьки – всё по-женскому;

Где жуковинья были – тут место знать».

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу посла да поотведаю!»

Приходит ко Василию Микуличу,

Сам говорил таково слово:

«Молодой Василий Микулич-де!

Не угодно ль после парной тебе баенки

Отдохнуть во ложне во теплыя?» —

«Это после байны не худо бы!»

Как шел он во ложню во теплую,

Ложился на кровать на тесовую,

Головой-то ложился где ногами быть,

А ногами ложился на подушечку.

Как шел туда Владимир стольнокиевский,

Посмотрел во ложню во теплую:

Есть широкие плеча богатырские.

Говорит посол земли Ляховицкия,

Молодой Василий Микулич-де:

Я приехал о добром деле – об сватовстве

На твоей любимыя на дочери;

Что же ты со мной будешь делати?»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я пойду – с дочерью подумаю».

Приходит ко дочери возлюбленной:

«Ай же дочь моя возлюбленна!

Приехал посол земли Ляховицкия,

Молодой Василий Микулич-де,

За добрым делом – за сватовством

На тебе, любимыя на дочери;

Что же мне с послом будет делати?

Говорила дочь ему возлюбленна:

«Ты ей, государь родной батюшко!

Что у тебя теперь на разуме:

Выдаешь девчину сам за женщину!»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу посла да поотведаю:

«Ах ты, молодой Василий Микулич-де!

Не угодно ли с моими дворянами потешиться,

Сходить с ними на широкий двор,

Стрелять в колечко золоченое,

Во тоя в острии ножевые,

Расколоть-то стрелочка надвое,

Чтоб были мерою равненьки и весом равны».

Стал стрелять стрелок перво князевый:

Первой раз стрелил – он недострелил,

Другой раз стрелил – он перестрелил,

Третий раз стрелил – он не попал.

Как стал стрелять Василий Микулич-де,

Натягивал скоренько свой тугий лук,

Налагает стрелочку каленую,

Стрелял в колечко золоченое, Во тоя острея во ножевая, -

Расколол он стрелочку надвое,

Они мерою равненьки и весом равны,

Сам говорит таково слово:

«Солнышко Владимир стольнокиевский!

Я приехал об добром деле – об сватовстве

На твоей на любимыя на дочери:

Что же ты со мной будешь делати?»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Я схожу-пойду – с дочерью подумаю».

Приходит к дочери возлюбленной:

«Ай же ты, дочь моя возлюбленна!

Приехал есть посол земли Ляховицкия,

Молодой Василий Микулич-де,

Об добром деле – об сватовстве

На тебе, любимыя на дочери;

Что же мне с послом будет делати?»

Говорила дочь ему возлюбленна:

«Что у тебя, батюшко, на разуме:

Выдаваешь ты девчину за женщину!

Речь-поговоря – всё по-женскому;

Перески тоненьки – всё по женскому;

Где жуковинья были – тут место знать». -

«Я схожу посла поотведаю».

Он приходит к Василью Микуличу,

Сам говорил таково слово: «Молодой Василий Микулич-де,

Не угодно ли тебе с моими боярами потешиться,

На широком дворе поборотися?»

Как вышли они на широкий двор,

Как молодой Василий Микулич-де

Того схватил в руку, того в другую, третьего склеснет в середочку,

По трою за раз он на зень ложил,

Которых положит – тыи с места не стают.

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Ты молодой Василий Микулич-де!

Укроти-ка свое сердце богатырское,

Оставь людей хоть нам на семена!»

Говорил Василий Микулич-де;

«Я приехал о добром деле – об сватовстве

На твоей любимыя на дочери;

Буде с чести не дашь – возьму не с чести,

А не с чести возьму – тебе бок набью!»

Не пошел больше к дочери спрашивать,

Стал он дочь свою просватывать.

Пир идет у них по третий день,

Сего дни им идти к Божьей церкви;

Закручинился Василий, запечалился.

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Что же ты, Василий, не весел есть?»

Говорит Василий Микулич-де:

«Что буде на разуме не весело —

Либо батюшко мой помер есть,

Либо матушка моя померла.

Нет ли у тебя загусельщичков,

Поиграть во гуселышка яровчаты?»

Как повыпустили они загусельщиков,

Все они играют, – всё не весело.

«Нет ли у тя молодых затюремщичков?»

Повыпустили младых затюремщичков,

Все они играют, – всё не весело.

Говорит Василий Микулич-де:

«Я слыхал от родителя от батюшка,

Что посажен наш Ставер сын Годинович

У тебя во погреба глубокие:

Он горазд играть в гуселышки яровчаты».

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Мне повыпустить Ставра, -

Мне не видеть Ставра; А не выпустить Ставра, -

Так разгневить посла!»

А не смет посла он поразгневати, -

Повыпустил Ставра он из погреба.

Он стал играть в гуселышка яровчаты, -

Развеселился Василий Микулич-де,

Сам говорил таково слово:

«Помнишь, Ставер, памятуешь ли,

Как мы маленьки на улицу похаживали,

Мы с тобой сваечкой поигрывали:

Твоя-то была сваечка серебряная,

А мое было колечко позолоченное?

Я-то попадывал тогда-всегда,

А ты-то попадывал всегда-всегда?»

Говорит Ставер сын Годинович:

«Что я с тобой сваечкой не игрывал!»

Говорит Василий Микулич-де:

«Ты помнишь ли, Ставер, да памятуешь ли,

Мы ведь вместе с тобой в грамоты училися:

Моя была чернильница серебряная,

А твое было перо позолочено?

А я-то помакивал тогда-всегда,

А ты-то помакивал всегда-всегда?»

Говорит Ставер сын Годинович:

«Что я с тобой в грамоты не учивался!»

Говорил Василий Микулич-де:

«Солнышко Владимир стольнокиевский!

Спусти-ка Ставра съездить до бела шатра,

Посмотреть дружинушки хоробрыя?»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Мне спустить Ставра – не видать Ставра,

Не спустить Ставра – разгневить посла!»

А не смеет он посла да поразгневати:

Он спустил Ставра съездить до бела шатра,

Посмотреть дружинушки хоробрыя.

Приехали они ко белу шатру,

Зашел Василий в хорош бел шатер,

Снимал с себя платье молодецкое,

Одел на себя платье женское,

Сам говорил таково слово:

«Тепереча, Ставер, меня знаешь ли?»

Говорит Ставер сын Годинович:

«Молода Василиста дочь Микулична!

Уедем мы во землю Политовскую!»

Говорит Василиста дочь Микулична:

«Не есть хвала добру молодцу

Тебе воровски из Киева уехати:

Поедем-ка свадьбы доигрывать!»

Приехали ко солнышку Владимиру,

Сели за столы за дубовые.

Говорил Василий Микулич-де:

«Солнышко Владимир стольнокиевский!

За что был засажен Ставёр сын Годинович

У тебя во погреба глубокие?»

Говорил Владимир стольнокиевский:

«Похвастал он своей молодой женой,

Что князей, бояр всех повыманит,

Меня, солнышка Владимира, с ума сведет». -

«Ай ты ей, Владимир стольнокиевский!

А нынче что у тебя теперь на разуме:

Выдаешь девчину сам за женщину,

За меня, Василисту за Микуличну?»

Тут солнышку Владимиру к стыду пришло,

Повесил свою буйну голову,

Сам говорил таково слово:

«Молодой Ставер сын Годинович!

За твою великую за похвальбу

Торгуй во нашем городе во Киеве,

Во Киеве во граде век беспошлинно!»

Поехали во землю Ляховицкую

Ко тому королю Ляховицкому.

Тут век про Ставра старину поют,

Синему морю на тишину,

Вам всем, добрым людям, на послушанье.

Иван Годинович

Во стольном во городе во Киеве

У ласкова осударь князя Владимира

Вечеренка была,

На пиру у него сидели честные вдовы.

Пригодился тут Иван Годинович,

И проговорит ему Стольнокиевский

Владимир-князь: «Гой еси, Иван ты Годинович!

А зачем ты, Иванушка, не женишься?»

Отвечает Иван сын Годинович:

«Рад бы, осударь, женился, да негде взять;

Где охота брать – за меня не дают,

А где-то подают – ту я сам не беру».

А проговорит ласковый Владимир-князь.

«Гой еси, Иван сын Годинович!

А садися ты, Иван, на ременчат стул,

Пиши ерлыки скорописчаты».

А садился тотчас Иван на ременчат стул,

Написал ерлык скорописчатый

А о добром деле – о сватанье,

К славному городу Чернигову,

К Дмитрию, гостю богатому.

Написал он ерлык скорописчатый,

А Владимир-князь ему руку приложил:

«А не ты, Иван, поедешь свататься,

Сватаюсь я-де, Владимир-князь».

А скоро-де Иван снаряжается,

А скоря того поездку чинит

Ко ‹славному› городу Чернигову.

Два девяноста-то мерных верст

Переехал Иванушка в два часа.

Стал он, Иван, на гостином дворе,

Скочил он, Иван, со добра коня.

Привязавши коня к дубову столбу,

Походил во гридню во светлую,

Спасову образу молится,

Он Дмитрию-гостю кланяется,

Положил ерлык скорописчатый на круглый стол.

Дмитрий-гость распечатывает,

‹Распечатывает› и рассматривает,

Просматривает и прочитывает:

«Глупый Иван, неразумный Иван!

Где ты, Иванушка, перво был?

Ноне Настасья просватана,

Душа Дмитревна запоручена

В дальну землю Загорскую,

За царя Афромея Афромеевича.

За царя отдать – ей царицею слыть,

Панове все поклонятся,

Пановя и улановя,

А немецких языков счету нет;

За тебя, Иван, отдать – холопкой слыть,

Избы мести, заходы скрести».

Тут Иванушку за беду стало,

Схватя ерлык, Иван да и вон побежал.

Садился Иван на добра коня,

Побежал он ко городу Киеву.

Скоро Иван на двор прибежал,

И приходит он во светлу гридню,

Ко великому князю Владимиру,

Спасову образу молится,

А Владимиру-князю кланяется.

Вельми он, Иван, закручинился,

Стал его Владимир-князь спрашивати,

А стал Иван рассказывати:

«Был я у Митрия во дому,

Положил ерлык на круглый стол,

Дмитрий-гость не задерживал меня в том,

Скоро ерлыки прочитывал

И говорил таковы слова:

«Глупый ты-де Иван, неразумный Иван!

Где ты, Иванушка, перво был?

Ноне Настасья просватана

В дальну землю Загорскую,

За царя Афромея Афромеевича.

За царя-де ее отдать – царицею слыть,

Панове все поклонятся,

Панове все и улановья,

А немецких языков счету нет;

За тебя-де, Иван, отдать – холопкой слыть,

Избы мести да заходы скрести».

Тут ему, князю, за беду стало,

Рвет на главе черны кудри свои,

Бросает их о кирпичет пол:

«Гой еси, Иван Годинович!

Возьми ты у меня, князя, сто человек

Русских могучих богатырей,

У княгини ты бери другое сто,

У себя, Иван, третье сто,

Поезжай ты о добром деле – о сватанье;

Честью не даст, – ты и силою бери!»

Скоро молодцы те собираются,

А скоря того поездку чинят.

Поехали к городу Чернигову;

А и только переехали быстрого Непра —

Выпала пороха снегу белого.

По той по порохе, по белу снегу,

И лежат три следа звериные:

Первой след гнедого тура,

А другой след лютого зверя,

А третей след дикого вепря.

Стал он, Иван, разъясачивати:

Послал он за гнедым туром сто человек

И велел поймать его бережно,

Без той раны кровавыя;

И за лютым зверем послал другое сто

И велел изымать его бережно,

Без той раны кровавыя;

И за диким вепрем послал третье сто,

А велел изымать его бережно,

Без тоя раны кровавыя,

И привесть их во стольный Киев-град

Ко великому князю Владимиру.

А сам он, Иван, поехал единой во Чернигов-град,

И будет Иван во Чернигове,

А у Дмитрия, гостя богатого,

Скачет Иван середи двора,

Привязал коня к дубову столбу,

Походил он во гридню светлую,

К Дмитрию, гостю богатому;

Спасову образу молится,

Дмитрию-гостю не кланяется;

Походил за занавесу белую

Он к душке Настасье Дмитревне.

А тут у Дмитрия, гостя богатого,

Сидят мурзы-улановья,

По-нашему, сибирскому, – дружки слывут.

Привезли они платьице цветное,

Что на душку Настасью Дмитревну,

Платья того на сто тысячей,

От царя Афромея Афромевича;

А сам царь Афромей Афромеевич

Он от Чернигова в трех верстах стоит,

А силы с ним три тысячи.

Молоды Иванушка Годинович

Он из-за занавесу белого

Душку Настасью Дмитревну

Взял за руку за белую,

Потащил он Настасью, лишь туфли звенят.

Что взговорит ему Дмитрий-гость:

«Гой еси ты, Иванушка Годинович!

Суженое пересуживаешь,

Ряженое переряживаешь;

Можно тебе взять не гордостью, -

Веселым пирком-свадебкой!»

Только Иван слово выговорил:

«Гой еси ты, славный Дмитрий-гость!

Добром мы у тебя сваталися,

А сватался Владимир-князь;

Не мог ты честью мне отдать,

Ноне беру – и не кланяюсь!»

Вытащил ее середи двора,

Посадил на добра коня

И сам метался в седелечко черкесское.

Некому бежать во Чернигов-град

За молодым Иванушком Годиновичем;

Переехал он, Иван, девяносто верст,

Поставил он, Иван, тут свой бел шатер,

Развернул ковры сорочинские,

Постлал потнички бумажные,

Изволил он, Иван, с Настасьею опочив держать.

Донеслась скоро вестка нерадошна

Царю Афромею Афромевичу;

А приехали мурзы-улановья,

Телячьим языком рассказывают:

«Из славного-де города из Киева

Прибежал удал молодец,

Увез твою противницу Настасью Дмитревну».

Царь Афромей Афромеевич

Скоро он вражбу чинил:

Обвернется гнедым туром,

Чистые поля туром перескакал,

Темные лесы соболем пробежал,

Быстрые реки соколом перлетал,

Скоро он стал у бела шатра.

А и тут царь Афромей Афромеевич

Закричал-заревел зычным голосом:

«Гой еси, Иванушка Годинович!

А и ты суженое пересуживаешь,

Ряженое переряживаешь;

Почто увез ты Настасью Дмитревну?»

А скоро Иван выходит из бела шатра,

Говорил тут Иванушка Годинович:

«Гой еси, царь Афромей Афромеевич!

Станем мы с тобою боротися о большине,

Что кому наша Настасья достанется».

И схватилися они тут боротися;

Что-де ему, царю, делати

Со молодым Иваном Годиновичем!

Согнет он царя корчагою,

Опустил он о сыру землю;

Царь Афромей Афромеевич

Лежит на земли, свету не видит.

Молоды Иван Годинович

Он ушел за кустик мочитися,

Царь Афромей едва пропищал:

«Думай ты, Настасья, не продумайся!

За царем, за мною, быть – царицею слыть,

Панове все поклонятся, Пановя все, улановя,

А немецких языков счету нет;

За Иваном быть – холопкой слыть,

А избы мести, заходы скрести».

Приходит Иван ко белу шатру,

Напустился с ним опять боротися,

Схватилися они руками боротися, -

Душка Настасья Дмитревна

Изымала Ивана Годиновича за ноги,

Тут его двое и осилили.

Царь Афромей на грудях сидит,

Говорит таково слово: «А и нет чингалища булатного,

Нечем пороть груди белые».

Только лишь царь слово выговорил:

«Гой еси ты, Настасья Дмитревна!

Подай чембур от добра коня».

И связали Ивана руки белые,

Привязали его ко сыру дубу.

Царь Афромей в шатер пошел,

Стал с Настасьею поигрывати,

А назолу дает ему, молоду Ивану Годиновичу.

По его было талану добра молодца,

А и молода Ивана Годиновича,

Первая высылка из Киева бежит —

Ровно сто человек;

Прибежали ко тому белу шатру,

Будто зайца в кусте изъехали:

Спиря скочил – тот поспиривает,

Сема прибежал – тот посемывает;

Которы молодцы они поглавнея,

Срезали чомбуры шелковые,

Молода Ивана Годиновича опростовали.

Говорил тут Иванушка Годинович:

«А и гой вы еси, дружина хоробрая!

Их-то, царей, не бьют, не казнят,

Не бьют, не казнят и не вешают!

Повозите его ко городу ко Киеву,

Ко великому князю Владимиру».

А и тут три высылки все сбиралися,

Нарядили царя в платье цветное,

Повезли его до князя Владимира.

И будут в городе Киеве,

Рассказали тут удалы добры молодцы

Великому князю Владимиру

Про царя Афромея Афромеевича.

И Владимир-князь со княгинею

Встречает его честно, хвально и радошно,

Посадил его за столы дубовые.

Тут у князя стол пошел

Для царя Афромея Афромеевича.

Молоды Иванушка Годинович

Остался он во белом шатре,

Стал он, Иван, жену свою учить,

Он душку Настасью Дмитревну:

Он перво ученье-то – руку ей отсек,

Сам приговаривает: «Эта мне рука не надобна,

– Трепала она, рука, Афромея-царя»;

А второе ученье – ноги ей отсек:

«А и та-де нога мне не надобна, -

Оплеталася со царем Афромеем неверныим»;

А третье ученье – губы ей обрезал

И с носом прочь: «А и эти губы мне не надобны, -

Целовали они царя неверного»;

Четверто ученье – голову ей отсек

И с языком прочь: «Эта голова мне не надобна,

И этот язык мне не надобен, -

Говорил со царем неверныим

И сдавался на его слова прелестные!»

Втапоры Иван Годинович

Поехал ко стольному городу Киеву,

Ко ласкову князю Владимиру.

И будет в городе Киеве,

Благодарит князя Владимира

За велику милость, что женил его

На душке Настасье Дмитревне.

Втапоры его князь спрашивал:

«Где же твоя молодая жена?»

Втапоры Иван о жене своей сказал,

что хотела с Вахрамеем-царем в шатре его убить,

за что ей поученье дал, голову срубил.

Втапоры князь весел стал, что отпускал Вахрамея-царя,

своего подданника, в его землю Загорскую.

Только его увидели, что обвернется гнедым туром,

поскакал далече во чисто поле к силе своей.

Михайло Потык

А и старый казак он, Илья Муромец,

А говорит Ильюша таково слово:

«Да ай же, мои братьица крестовые,

Крестовые-то братьица названые,

А молодой Михайло Потык сын Иванович,

Молодой Добрынюшка Никитинич.

А едь-ко ты, Добрыня, за синё морё,

Кори-тко ты языки там неверные,

Прибавляй земельки святорусские.

А ты-то едь еще, Михайлушка,

Ко тыи ко корбы ко темныи,

Ко тыи ко грязи ко черныи,

Кори ты там языки всё неверные,

Прибавляй земельки святорусские.

А я-то ведь, старик, да постарше вас,

Поеду я во далечо ещё во чисто поле,

Корить-то я языки там неверные,

Стану прибавлять земельки святорусские».

Как тут-то молодцы да поразъехались.

Добрынюшка уехал за сине море,

Михайло, он уехал ко корбы ко темныи,

А ко тыи ко грязи ко черныи,

К царю он к Вахрамею к Вахрамееву.

Ильюшенька уехал во чисто поле

Корить-то там языки всё неверные,

А прибавлять земельки святорусские.

Приехал тут Михайло, сын Иванов он,

А на тоё на далечо на чисто полё,

Раздернул тут Михайлушка свой бел шатер,

А бел шатер ещё белополотняный.

Тут-то он, Михайлушка, раздумался:

«Не честь-то мне хвала молодецкая

Ехать молодцу мне-ка томному,

А томному молодцу мне, голодному;

А лучше, молодец, я поем-попью».

Как тут-то ведь Михайло сын Иванович

Поел, попил Михайлушка, покушал он,

Сам он, молодец, тут да спать-то лег.

Как у того царя Вахрамея Вахрамеева

А была-жила там да любезна дочь,

А тая-эта Марья – лебедь белая.

Взимала она трубоньку подзорную,

Выходит что на выходы высокие,

А смотрит как во трубоньку подзорную

Во далече она во чисто поле;

Углядела-усмотрела во чистом поли:

Стоит-то там шатер белополотняный,

Стоит там шатер, еще смахнется,

Стоит шатер там, еще размахнется,

Стоит шатер, ещё ведь уж сойдется,

Стоит шатер, там еще разойдется.

Как смотрит эта Марья – лебедь белая,

А смотрит что она, ещё думу думает:

«А это есте зде да русский богатырь же».

Как бросила тут трубоньку подзорную,

Приходит тут ко родному ко батюшку:

«Да ай же ты, да мой родной батюшка,

А царь ты, Вахрамей Вахрамеевич!

А дал ты мне прощенья-благословленьица

Летать-то мне по тихиим заводям,

А по тым по зеленыим по затресьям

А белой лебедью три году.

А там я налеталась, нагулялася,

Еще ведь я наволевалася

По тыим по тихиим по заводям,

А по тым по зеленыим по затресьям.

А нунчу ведь ты да позволь-ка мне,

А друго ты мне-ка три году,

Ходить-гулять-то во далечем мни во чистом поли,

А красной мне гулять ещё девушкой».

Как он опять на то ей ответ держит:

«Да ах же ты, да Марья – лебедь белая,

Ай же ты, да дочка та царская мудреная!

Когда плавала по тихиим по заводям,

По тым по зеленыим по затресьям,

А белой ты лебедушкой три году,

Ходи же ты, гуляй красной девушкой

А друго-то ещё три да три году,

А тожно тут я тебя замуж отдам».

Как тут она ещё поворотилася,

Батюшке она да поклонилася.

Как батюшка да давает ей нянек-мамок тых,

Ах тых ли, этих верных служаночек.

Как тут она пошла, красна девушка,

Во далече она во чисто поле

Скорым-скоро, скоро да скорешенько;

Не могут за ней там гнаться няньки ты,

Не могут за ней гнаться служаночки.

Как смотрит тут она, красна девушка,

А няньки эты все да оставаются,

Как говорит она тут таково слово:

«Да ай же вы, мои ли вы нянюшки!

А вы назад теперь воротитесь-ко,

Не нагоняться вам со мной, красной девушкой».

Как нянюшки ведь ёй поклонилися,

Назад оны обратно воротилися.

Как этая тут Марья – лебедь белая,

Выходит она ко белу шатру.

Как у того шатра белополотняна

Стоит-то тут увидел ю добрый конь,

Как начал ржать да еще копьём-то мять

Во матушку-ту во сыру землю,

А стала мать-землюшка продрагивать.

Как это сну богатырь пробуждается,

На улицу он сам пометается,

Выскакал он в тонкиих белых чулочках без чоботов,

В тонкой белой рубашке без пояса.

Смотрит тут Михайло на вси стороны,

А никого он не наглядел тут был.

Как говорит коню таково слово:

«Да эй ты, волчья сыть, травяной мешок!

А что же ржешь ты да копьем-то мнешь

А вот тую во матушку сыру землю.

Тревожишь ты русийского богатыря?»

Как взглянет на другую шатра еще другу сторону,

Ажно там-то ведь стоит красна девушка.

Как тут-то он, Михайлушка, подскакивал,

А хочет целовать, миловать-то ю,

Как тут она ему воспроговорит:

«Ай же ты, удалый добрый молодец!

Не знаю я теби да ни имени,

Не знаю я теби ни изотчины.

А царь ли ты есте, ли царевич был,

Король ли ты, да королевич есть?

Только знаю, да ты русский-то богатырь здесь.

А не целуй меня, красной девушки:

А у меня уста были поганые,

А есть-то ведь уж веры я не вашии,

Не вашей-то ведь веры есть, поганая.

А лучше-то возьми ты меня к себе еще,

Ты возьми, сади на добра коня,

А ты вези меня да во Киев-град,

А проведи во веру во крещеную,

А тожно ты возьми-тко меня за себя замуж».

Как тут-то ведь Михайло сын Иванов был;

Садил он-то к себе на добра коня,

Повез-то ведь уж ю тут во Киев-град.

А привозил Михайлушка во Киев-град,

А проводил во веру во крещеную,

А приняли оны тут златы венцы.

Как клали оны заповедь великую:

Который-то у их да наперед умрет,

Тому идти во матушку сыру землю на три году

С тыим со телом со мертвыим.

Ино оны ведь стали жить-то быть,

Жить-то быть да семью сводить,

Как стали-то они детей наживать.

Да тут затым князь тот стольнокиевский,

Как сделал он, задернул свой почестный пир

Для князей, бояр да для киевских,

А для русийских всих могучиих богатырей.

Как вси-то оны на пир собираются,

А вси тут на пиру наедаются,

А вси тут на пиру напиваются,

Стали вси оны там пьянешеньки,

А стали вси оны веселешеньки;

Стало красно солнышко при вечере,

Да почестный пир, братцы, при веселе.

Как тут-то ведь не ясные соколы

Во чистом поле ещё разлеталися,

Так русийские могучие богатыри

В одно место съезжалися

А на тот-то на почестный пир.

Ильюшенька приехал из чиста поля,

Хвастает Ильюшенька, спроговорит:

«А был-то я ещё во чистом поли,

Корил-то я языки всё неверные,

А прибавлял земельки святорусские».

Как хвастает-то тут Добрынюшка:

«А был-то я за славным за синим морем,

Корил там я языки всё неверные,

А прибавлял земельки святорусские».

Как ино что Михайлушке да чим будет повыхвастать?

Сидит-то тут Михайло, думу думает:

«Как я, у меня, у молодца

Получена стольки есть молода жена.

Безумный-от как хвастат молодой женой,

А умный-от как хвастат старой матушкой».

Как тут-то он, Михайлушка, повыдумал:

«Как был-то я у корбы у темныи,

А у тыи у грязи я у черныи,

А у того царя я Вахрамея Вахрамеева.

Корил-то я языкушки неверные,

А прибавлял земельки святорусские.

Еще-то я с царем там во другиих,

Играл-то я во доски там во шахматны,

А в дороги тавлеи золоченые;

Как я у его ещё там повыиграл

Бессчетной-то еще-то золотой казны,

А сорок-то телег я ордынскиих;

Повез-то я казну да во Киев-град,

Как отвозил я то на чисто поле,

Как оси-ты тележные железны подломилися;

Копал-то тут я погребы глубокие,

Спустил казну во погребы глубокие».

На ту пору еще, на то времячко

Из Киева тут дань попросилася

К царю тут к Вахрамею к Вахрамееву,

За двенадцать лет, за прошлые годы, что за нунешний.

Как князи тут-то киевски, все бояра,

А тот ли этот князь стольнокиевский

Как говорит-промолвит таково слово:

«Да ей же вы, бояра вы мои всё киевски,

Русийски всё могучие богатыри!

Когда нунь у Михайлушки казна ещё повыиграна

С царя с Вахрамея Вахрамеева, -

Да нунечку ещё да теперечку

Из Киева нунь дань поспросилася

Царю тут Вахрамею Вахрамееву, -

Пошлем-то мы его да туды-ка-ва

Отдать назад бессчетна золота казна,

А за двенадцать лет за прошлые годы, что за нунешний».

Накинули тут службу великую

А на того Михайлу на Потыка

Вси князи тут, бояра киевски,

Все российские могучие богатыри.

Как тут-то ведь Михайло отряжается,

Как тут-то он, Михайло, снаряжается

Опять назад ко корбы ко темныи,

А ко тыи ко грязи ко черныи,

К царю он к Вахрамею Вахрамееву.

А ехал он туды да три месяца.

Как приезжал он тут во царство то,

К царю он к Вахрамею Вахрамееву;

А заезжал на его да на широк двор,

А становил он добра коня ведь середь широка двора

К тому столбу ко точеному,

А привязал к кольцу к золоченому,

Насыпал коню он пшены белояровой.

Сам он шел тут по новым сеням,

А заходил в палату во царскую

К царю он к Вахрамею Вахрамееву.

Как скоро он, Михайлушка, доклад держал,

Клонится Михайло на вси стороны,

А клонится на четыре сторонушки,

Царю да Вахрамею в особину:

«Здравствуй, царь ты, Вахрамей Вахрамеевич!» -

«Ах, здравствуй-ко, удалый добрый молодец!

Не знаю я тебе да ни имени,

Не знаю я тебе ни изотчины.

А царь ли ты ведь есть, ли царевич зде,

Ай король, ли ты королевич есть,

Али с тиха Дону ты донской казак,

Аль грозный есть посол ляховитскии,

Аль старый казак ты Илья Муромец?»

Как говорит Михайло таково слово:

«Не царь-то ведь уж я, не царевич есть,

А не король-то я, не королевич есть,

Не из тиха Дону не донской казак,

Не грозный я посол ляховитский был,

Не старый я казак Илья Муромец, -

А есть-то я из города из Киева

Молодой Михайло Потык сын Иванович». -

«Зачим же ты, Михайло, заезжал сюда?» —

«Зашел-то я сюда, заезжал к тебе,

А царь ты, Вахрамей Вахрамеевич,

А я слыхал – скажут, ты охвоч играть

Да в доски-ты шахматны,

А в дороги тавлеи золоченыя,

А я-то ведь ещё уж также бы.

Поиграем-ка во доски мы шахматны,

В дороги тавлеи золоченые.

Да ах же ты, царь Вахрамей Вахрамеевич!

Насыпь-ко ты да бессчетной золотой казны

А сорок-то телег да ордынскиих».

Как ино тут Михайлушка спроговорит:

«Ах ты, царь же Вахрамей Вахрамеевич!

А бью я о головке молодецкии:

Как я теби буду служить да слугою верною

А сорок-то годов тебе с годичком

За сорок-то телег за ордынскиих».

Как этот-то царь Вахрамей Вахрамеев был

Охвоч играть во доски-ты шахматны,

А в дороги тавлеи золоченыя,

Всякого-то ведь он да поиграл,

Как тут-то себе да ведь думает:

А наб мне молодца да повыиграть.

Как тут они наставили дощечку ту шахматну,

Начали они по дощечке ходить-гулять.

А тут Михайлушка ступень ступил – не доступил,

А другой как ступил, сам призаступил,

А третий что ступил, его поиграл,

А выиграл бессчетну золоту казну -

А сорок-то телег тых ордынскиих.

Говорит-промолвит таково слово:

«Да ах ты, царь Вахрамей Вахрамеевич!

Теперечку еще было нунечку

Дань из города из Киева спросилася;

Тебе-то ведь нунь она назад пойдет,

Как эта бессчетна золота казна,

А за двенадцать год – за прошлые что годы, что

за нунешний, Назад то ведь тут дань поворотилася».

Как тут-то ведь царю да Вахрамею Вахрамееву

A стало зарко есть, раззадорило,

Стало жаль бессчетной золотой казны.

Как говорит Михайле таково слово:

«А молодой Михайло Потык сын Иванович!

А поиграем ещё со мной ты другой-от раз.

Насыплю я бессчетной золотой казны,

А сорок я телег да ордынскиих,

А ты-то мне служить да слугой будь верною

А сорок-то годов еще с годичком».

Как бьет опять Михайлушка о своей головке молодецкии.

Наставили тут доску-то шахматну,

Как начали они тут ходить-гулять

По той дощечке по шахматной.

Как тут Михайлушка ступень ступил – не доступил,

А другой ступил, сам призаступил,

А третий-то ступил, его и поиграл,

Как выиграл бессчетной золотой казны -

Сорок-то телег да ордынскиих.

Как тут-то ведь царь Вахрамей Вахрамеевич,

Воспроговорит опять он таково слово:

«Молодой Михайле Потык сын Иванович!

Сыграем-ко мы ещё остатний раз

В тыи во дощечки во шахматные.

Как я-то ведь уж, царь Вахрамей Вахрамеевич,

Я бью с тобой, Михайло сын Иванович,

А о тоем, о том велик залог:

А буду я платить дань во Киев-град,

А за тыих двенадцать лет – за прошлые что годы, что за нунешний,

А сорок я телег да ордынскиих;

А ты бей-ко головки молодецкии:

Служить-то мне слугой да верною,

А будь ты мне служить да до смерти-то».

Как тут-то он, Михайлушка,

А бьет-то он о головке молодецкии,

Служить-то царю до смерти-то.

Остатний раз наставили дощечку тут шахматну.

А и тут Михайлушка ступень ступил – не доступил,

А другой-то ступил, сам призаступил,

А третий как ступил, его и поиграл,

Выиграл бессчетну золоту казну:

А дань платить во Киев-град великую.

На ту пору было, на то времячко

А налетел тут голубь на окошечко,

Садился-то тут голубь со голубкою,

Начал по окошечку похаживать,

А начал он затым выговаривать

А тым, а тым языком человеческим:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Ты играешь, молодец, прохлаждаешься,

А над собой незгодушки не ведаешь:

Твоя-то есть ведь молода жена,

А тая-то ведь Марья – лебедь белая, преставилась».

Скочил тут как Михайло на резвы ноги,

Хватил он эту доску тут шахматну,

Как бросил эту доску о кирпичный мост

А во палаты тут во царские.

А терема вси тут пошаталися,

Хрустальные оконницы посыпались,

Да князи тут, бояра все мертвы лежат,

А царь тот Вахрамей Вахрамеевич,

А ходит-то ведь он раскорякою.

Как сам он говорит таково слово:

«А молодой Михайло Потык сын Иванович!

Оставь ты мне бояр хоть на семена,

Не стукай-ко доской ты во кирпичный мост».

Как говорит Михайло таково слово:

«Ах же ты царь, Вахрамей Вахрамеевич был!

А скоро же ты вези-тко бессчетну золоту казну

Во стольнёй-от город да во Киев-град».

Как скоро сам бежал на широкий двор,

Как ино ведь седлает он своего добра коня,

Седлат, сам приговариват:

«Да ах же ты, мой-то ведь уж добрый конь!

А нёс-то ты сюды меня три месяца,

Неси-тко нунь домой меня во три часу».

Приправливал Михайлушка добра коня.

Пошел он, поскакал его добрый конь

Реки-то, озера перескакивать,

А темный-от лес промеж ног пустил;

Пришел он, прискакал да во Киев-град,

Пришел он, прискакал ведь уж в три часу.

Расседлывал коня тут, разуздывал,

А насыпал пшены белояровой,

А скоро сам бежал он на выходы высокие,

Закричал Михайло во всю голову:

«Да ай же мои братьица крестовые,

Крестовые вы братьица, названые,

Ай старый казак ты, Илья Муромец,

А молодой Добрынюшка Никитинич!

А подьте-ко вы к брату крестовому

А на тую на думушку великую».

Как тут-то ведь уж братьица справлялися,

Тут-то оны удалы снаряжалися,

Приходят оны к брату крестовому,

К молоду Михайле да к Потыку:

«Ай же брат крестовый, наш названыи!

А ты чего же кричишь, нас тревожишь ты,

Русийских могучих нас богатырёв?»

Как он на то ведь им ответ держит:

«Да ай же, мои братьица крестовые,

Крестовые вы братьица, названые!

Стройте вы колоду белодубову:

Идти-то мне во матушку во сыру землю

А со тыим со телом со мертвыим,

Идти-то мне туды да на три году, -

Чтобы можно класть-то хлеба-соли, воды да туда-ка-ва,

Чтобы было там мни на три году запасу-то».

Как этыи тут братьица крестовые

Скорым-скоро, скоро да скорешенько

Как строили колоду белодубову.

Как тот-этот Михайло сын Иванов был,

Как скоро сам бежал он во кузницу,

Сковал там он трои-ты клеща-ты,

А трои прутья еще да железные,

А трои еще прутья оловянные,

А третьи напослед еще медные.

Как заходил в колоду белодубову

А со тыим со телом со мертвыим.

Как братьица крестовы тут названые,

Да набили они обручи железные

На тую колоду белодубову.

А это тут ведь дело не деется

А во тую во субботу во христовскую;

Как тут это старый казак и да Илья Муромец

Молодой Добрынюшка Никитинич,

А братья что крестовые, названые,

Копали погреб тут оны глубокии,

Спустили их во матушку во сыру землю,

Зарыли-то их в желты пески.

Как там была змея подземельная,

Ходила там змея по подземелью.

Приходит ко той колоде белодубовой;

Как раз она, змея, тут да дернула,

А обручи на колоде тут лопнули;

Другой-то раз ещё она и дернула,

А ряд-то она тесу тут сдернула

А со тыи колоды белодубовой.

Как тут-то ведь Михайле не дойдет сидеть,

А скоро как скочил он тут на ноги,

Хватил-то он тут клещи железные.

Как этая змея тут подземельная,

Третий еще раз она дернула,

Остатний-то ряд она сдернула.

Как тут Михайло с женой споказалися,

Да тут тая змея зрадовалася:

«А буду-то я нунчу сытая,

Сытая змея, не голодная!

Одно есте тело да мертвое,

Друга жива головка человеческа».

Как скоро тут Михайло сын Иванович

Захватил змею ю во клещи-то,

Хватил он тут-то прутья железные,

А почал бить поганую ю в одноконечную.

Как молится змея тут, поклоняется;

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Не бей-ко ты змеи, не кровавь меня,

А принесу я ти живу воду да в три году».

Как бьет-то змею в одноконечную.

Как молится змея тут, поклоняется:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Не бей-ко ты змеи, не кровавь меня,

А я принесу я-то живу воду да в два году». -

«Да нет мне, окаянна, всё так долго ждать».

Как бьет-то он змею в одноконечную.

Как молится змея тут, поклоняется:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Не бей-ко ты змеи, не кровавь меня,

Принесу-то я тебе живу воду в один-то год».

А расхлыстал он прутья-то железные

О тую змею о проклятую,

Хватил он тут-то прутья оловянные,

А бьет-то он змею в одноконечную.

Как молится змея тут, поклоняется:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Не бей-ко ты змеи, не кровавь меня,

Принесу тебе живу воду я в полгоду». -

«А нет мне, окаянна, всё так долго ждать».

А бьет-то он змею в одноконечную.

Как молится змея тут, поклоняется:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Не бей-ко ты змеи, не кровавь меня,

А принесу живу воду в три месяца». -

«А нет-то мне, поганая, всё долго ждать».

А бьет-то он змею в одноконечную.

Как молится змея тут, поклоняется:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Не бей-ко ты змеи, не кровавь меня,

А принесу живу воду в два месяца». -

«А нет-то мне, поганая, всё долго ждать».

А бьет-то он змею в одноконечную.

А расхлыстал он прутья оловянные,

Хватил-то он прутья да медные,

А бьет-то он змею в одноконечную.

Как молится змея тут, поклоняется:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Не бей-ко ты змеи, не кровавь меня,

А принесу я ти живу воду а в месяц-то». -

«А нет мне, окаянна, всё так долго ждать».

А бьет-то он змею в одноконечную.

Как молится змея тут, поклоняется:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Не бей-ко ты змеи, не кровавь меня,

Принесу я ти живу воду в неделю-то». -

«А нет мне, окаянна, всё так долго ждать».

А бьет-то он змею в одноконечную.

Молится змея тут, поклоняется:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

А принесу я те живу воду в три-то дни». -

«А нет, мне, окаянна, всё так долго ждать».

А бьет-то он змею в одноконечную.

Молится змея тут, поклоняется:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Принесу я ти живу воду в два-то дни». -

«А нет мне, окаянна, всё так долго ждать».

А бьет-то он змею в одноконечную.

Молится змея тут, поклоняется,

А говорит змея да таково слово:

«А принесу живу воду в один-то день». -

«А нет, мне, окаянна, всё так долго ждать».

Как бьет-то он змею в одноконечную.

А молится змея тут, поклоняется:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Не бей больше змеи, не кровавь меня,

Принесу я те живу воду в три часу».

Как отпускал Михайло сын Иванов был,

Как эту змею он поганую,

Как взял в заклад себи змеенышов,

Не пустил их со змеей со поганою.

Полетела та змея по подземелью,

Принесла она живу воду в три часу.

Как скоро тут Михайло сын Иванов был,

Взял он тут да ведь змееныша:

Ступил-то он змеенышу на ногу,

А как раздернул-то змееныша надвое,

Приклал-то ведь по-старому в одно место,

Помазал-то живой водой змееныша,

Как сросся-то змееныш, стал по-старому;

А в другиих помазал – шевелился он,

А в третьих-то сбрызнул – побежал-то как,

Как говорит Михайло таково слово:

«Ай же ты, змея да поганая!

Клади же ты да заповедь великую,

Чтобы те не ходить по подземелью,

А не съедать-то бы тел ти мертвыих».

Как клала она заповедь, поганая, великую:

А не ходить больше по подземелью,

А не съедать бы тел да ведь мертвыих.

Спустил-то он поганую, не ранил ли.

Как скоро тут Михайло сын Иванов был,

Сбрызнул эту Марью – лебедь белую

Живой водой да ю да ведь этою,

Как тут она еще да ведь вздрогнула;

Как другой раз сбрызнул, она сидя села-то;

А в третьих-то он сбрызнул, она повыстала;

А дал воды-то в рот, она заговорила-то:

«Ах молодой Михайло Потык сын Иванович!

А долго-то я нунечу спала-то». -

«Кабы не я, так ты ведь век бы спала-то,

А ты ведь да Марья – лебедь белая».

Как тут-то ведь Михайлушка раздумался,

А как бы им повыйти со сырой земли.

Как думал-то Михайлушка, удумал он,

А закричал Михайло во всю голову.

Как этое дело-то ведь деется,

Выходит что народ тут от заутренки христосския

На тую на буевку да на ту сырую землю.

Как ино ведь народ еще приуслыхались

А что это за чудо за диво есть,

Мертвые в земле закричали все?

Как этыи тут братьица крестовые,

Старыи казак да Илья Муромец,

Молодой Добрынюшка Никитинич,

В одно место оны сходилися,

Сами тут оны ведь уж думу думают:

«А видно, наш есть братец был крестовыи,

А стало душно-то ему во матушке сырой земли,

А со тыим со телом со мертвыим,

А он кричит ведь там громким голосом».

Как скоро взимали лопаты железные,

Бежали тут оны да на яму ту,

Разрыли как оны тут желты пески, -

Ажно там оны да обы живы.

Как тут выходил Михайло из матушки сырой земли,

Скоро он тут с братцами христоскался.

Как начал тут Михайлушка жить да быть,

Тут пошла ведь славушка великая

По всёй орды, по всёй земли, по всёй да селенныи,

Как есть-то есте Марья – лебедь белая,

Лебедушка там белая, дочь царская,

А царская там дочка мудреная,

Мудрена она дочка, бессмертная.

Как на эту на славушку великую

Приезжает тут этот прекрасный царь

Иван Окульевич А со своей со силою великою

А на тот-то да на Киев-град,

Как на ту пору было, на то времячко

Богатырей тут дома не случилося,

Стольки тут дома да случился

Молодой Михайло Потык сын Иванович.

Как тут-то ведь Михайлушка сряжается,

А тут-то ведь Михайло снаряжается

Во далече еще во чисто поле

А драться с той со силою великою.

Подъехал тут Михайло сын Иванов был,

Прибил он эту и силу всю в три часу,

Воротился тут, Михайлушка, домой он во Киев-град,

Да тут-то ведь, Михайлушка, он спать-то лег.

Как спит он, молодец, прохлаждается,

А над собой незгодушки не ведает.

Опять-то приезжает тот прекрасный царь

Иван Окульевич,

Больше того он со силой с войском был,

А во тот-то, во тот да во Киев-град.

А начал он тут Марьюшку подсватывать,

А начал он тут Марью подговаривать:

«Да ай же ты, да Марья – лебедь белая!

А ты поди-ка, Марья, за меня замуж,

А за царя ты за Ивана за Окульева».

Как начал улещать ю, уговаривать:

«А ты поди, поди за меня замуж,

А будешь слыть за мной ты царицею,

А за Михайлом будешь слыть не царицею,

А будешь-станешь слыть портомойница

У стольного у князя у Владимира».

Как тут она еще да подумала:

«А что-то мне-ка слыть портомойница?

Лучше буде слыть мне царицею

А за тем за Иваном за Окульевым».

Как ино тут она ещё на то укидалася,

Позвалась, пошла за его замуж.

Как спит-то тут Михайло прохлаждается,

А ничего Михайлушка не ведает.

А тут-то есть его молода жена,

А тая-то ведь было любима семья,

А еще она, Марья – лебедь белая,

Замуж пошла за прекрасного царя-то за Окульева,

Поехал тут-то царь в свою сторону.

Как это сну богатырь пробуждается,

Молодой Михайло Потык сын Иванович,

Как тут-то его братьица приехали,

Старый казак да Илья Муромец,

А молодой Добрынюшка Никитинич.

Как начал он у их тут доспрашивать,

Начал он у их тут доведывать:

«Да ай же мои братьица крестовые,

Крестовые вы братьица названые!

А где-то есть моя молода жена,

А тая-то ведь Марья – лебедь белая?»

Как тут ему оны воспроговорят:

«Как слышали от князя от Владимира,

Твоя-то там есте молода жена,

Она была ведь нынечку замуж пошла

А за царя-то за Ивана за Окульева».

Как он на то ведь им ответ держит:

«Ай же мои братьица крестовые!

Пойдемте мы, братьица, за им след с угоною».

Говорят ему таково слово:

«Да ай же ты, наш братец крестовый был!

Не честь-то нам хвала, молодцам,

А ехать за чужой женой ещё след с угоною.

Кабы ехать нам-то ведь уж след тебя,

Дак ехали бы мы след с угоною.

А едь-ко ты один, добрый молодец,

А едь-ко, ничего да не спрашивай;

А застанешь ты ведь их на чистом поли,

А отсеки ты там царю да головушку».

Поехал тут Михайло след с угоною,

Застал-то ведь уж их на чистом поли.

Как этая тут Марья – лебедь белая

Увидала тут Михайлушка Потыка,

Как тут скоро наливала питей она,

А питей наливала да сонныих.

Подходит тут к Михайле да к Потыку:

«Ах молод-то ты, Михайло Потык сын Иванович!

Меня силом везет да прекрасный царь

Иван Окульевич,

Как выпей-ко ты чару зелена вина

С тоски-досады со великии».

Как тут этот Михайло сын Иванович,

Выпивал он чару зелена вина,

А по другой да тут душа горит;

Другую-то он выпил, да ведь третью вслед.

Напился тут, Михайло, он допьяна,

Пал-то на матушку на сыру землю.

Как этая тут Марья – лебедь белая

А говорит Ивану таково слово:

«Прекрасный ты царь Иван Окульевич!

А отсеки Михайле ты головушку».

Как говорит Иван тут таково слово:

«Да ай же ты, да Марья – лебедь белая!

Не честь-то мне хвала молодецкая

А сонного-то бить, что мне мертвого.

А лучше он проспится, протверезится,

Дак буду я бить-то его силою,

Силою, я войском великим:

А будет молодцу мне честь-хвала».

Как тут она ещё да скорым-скоро,

Приказала-то слугам она верныим

А выкопать что яму глубокую.

Как слуги ей тут да верные,

Копали они яму глубокую,

Взимала тут Михайлу под пазухи,

Как бросила Михайла во сыру землю,

А приказала-то зарыть его в песочки желтые.

Как ино тут вперед оны поехали,

Оставался тут Михайло на чистом поли.

Как тут-то у Михайлы ведь добрый конь

А побежал ко городу ко Киеву,

А прибегал тут конь да во Киев-град,

А начал он тут бегать да по Киеву.

Увидали-то как братья тут крестовые,

Молодой Добрынюшка Никитинич

А старый казак тут Илья Муромец,

Сами как говорят промежду собой:

«А нет жива-то братца же крестового,

Крестового-то братца, названого,

Молода Михайлушки Потыка».

Садились тут оны на добрых коней,

Поехали они след с угоною.

А едут тут оны по чисту поли,

Михайлин еще конь наперед бежит.

А прибегал на яму на глубокую,

Как начал тут он ржать да копьем-то мять

Во матушку во ту во сыру землю.

Как смотрят эти братьица крестовые:

«А видно этта братец наш крестовый был,

А молодой Михайло Потык сын Иванович»,

Как тут-то ведь они да скорым-скоро

Копали эту яму глубокую.

А он-то там проспался, прохмелился, протверезился,

Скочил-то тут Михайло на резвы ноги,

Как говорит Михайло таково слово:

«Ай же мои братьица крестовые!

А где-то есте Марья – лебедь белая?»

Говорят тут братья таково слово:

«А тая-та ведь Марья – лебедь белая,

Она-то ведь уж нунечку замуж пошла

А за прекрасного царя да за Окульева». -

«Поедемте мы, братьица, с угоною».

Как говорят оны тут таково слово:

«Не честь-то нам хвала молодецкая

А ехать нам за бабой след с угоною,

А стыдно нам будет да похабно е.

А едь-ко ты один, добрый молодец,

Застанешь-то ведь их ты на чистом поли,

А ничего больше ты не следуй-ко,

А отсеки царю ты буйну голову,

Возьми к себе ты Марью – лебедь белую».

Как тут-то он, Михайлушка, справляется,

Как скоро след с угоной снаряжается,

Застал-то их опять на чистом поли,

А у тых расстанок у крестовскиих,

А у того креста Леванидова.

Увидала тая Марья – лебедь белая Молода Михайлу тут Потыка,

Как говорит она таково слово:

«Ай же ты, прекрасный царь, Иван Окульев ты!

А не отсек Михайле буйной головы,

А отсекет Михайло ти головушку».

Как тут она опять скорым-скоро

А налила питей ещё сонныих,

Подносит-то Михайлушке Потыку,

Подносит, сама уговариват:

«А как меженный день не может жив-то быть,

Не может жив-то быть да без красного солнышка,

А так я без тебя, молодой Михайло Потык сын Иванович,

А не могу-то я ни есть, ни пить,

Ни есть, ни пить, не могу больше жива быть

А без тебя, молодой Михайло Потык сын Иванович!

А выпей-ка с тоски, нунь с кручинушки,

А выпей-ка ты чару зелена вина».

Как тут-то ведь Михайлушка на то да укидается,

А выпил-то он чару зелена вина,

А выпил – по другой душа горит;

А третью-то он выпил, сам пьян-то стал,

А пал на матушку на сыру землю.

Как тая-эта Марья – лебедь белая

А говорит-промолвит таково слово:

«Прекрасный ты царь Иван Окульевич!

А отсеки Михайле буйну голову:

Полно тут Михайле след гонятися».

А говорит тут он таково слово:

«Ай же ты, Марья – лебедь белая!

А сонного-то бить, что мне мертвого.

А пусть-ко он проспится, прохмелится, протверезится,

А буду ведь я его бить войском-то,

А рат-то я ведь силушкой великою».

Она ему на то ответ держит:

«Прибьет-то ведь силу-ту великую».

Опять-то царь на то не слагается,

А поезжат-то царь да вперед опять.

Как этая тут Марья – лебедь белая

Взимала тут Михайлушку Потыка,

Как бросила Михайлу через плечо,

А бросила, сама выговаривать:

«А где-то был удалый добрый молодец,

А стань-то бел горючий камешек,

А этот камешек пролежи да на верх земли три году,

А через три году пройди-ка он скрозь матушку, скрозь сыру землю».

Поехали оны тут вперед опять,

А приезжали в эту землю Сарацинскую.

Как познали тут братьица крестовые,

Старый казак тут Илья Муромец

А молодой Добрынюшка Никитинич,

А не видать что братца есть крестового,

Молода Михайлы Потыка Иванова,

Сами тут говорят промежу собой:

«А наб искать-то братца нам крестового,

А молода Михайлу Потыка Иванова»,

Как справились они тут каликами,

Идут они путем да дорожкою.

Выходит старичок со сторонушки:

«А здравствуйте-тко, братцы, добры молодцы,

А старыи казак ты Илья Муромец,

А молодой Добрынюшка Никитинич!»

А он-то их знает, да оны не знают, кто:

«А здравствуй-ка ты еще, дедушка». -

«А Бог вам на пути, добрым молодцам.

А возьте-ка вы, братцы, во товарищи,

Во товарищи вы возьте, в атаманы вы».

Как тут-то оны ведь думу думают,

Сами-то говорят промежу собой:

«Какой-то есть товарищ ещё нам-то был,

А где ему да гнаться за нами-то!..

А рады мы ведь, дедушка, товарищу».

Пошел рядом с нима тут дедушка,

Пошел рядом, еще наперед-то их.

А стали как оны оставляться бы,

Едва-то старичка на виду его держат-то.

Как тут пришли в землю Сарацинскую,

К прекрасному к царю да к Ивану Окульеву,

Ко тыи ко Марье Вахрамеевной,

Как стали тут оны да рядом еще,

Закричали тут оны во всю голову:

«Ах же ты, да Марья – лебедь белая,

Прекрасный ты царь Иван Окульев был!

А дайте нам злату милостыню спасеную.

Как тут-то в земли Сарацинскии

Теремы во царствии пошаталися,

Хрустальные оконницы посыпались

А от того от крику от каличьего.

Как тут она в окошко по поясу бросалася,

А этая-то Марья – лебедь белая,

А смотреть-то калик что перехожиих.

А смотрит, что сама воспроговорит:

«Прекрасный ты царь Иван Окульевич!

А это не калики, есте русские богатыри:

Старый казак Илья Муромец,

А молодой Добрынюшка Никитич-он,

А третий, я не знаю, какой-то е.

Возьми калик к себи, ты корми, пои».

Взимали тут калик да к себе оны

А во тую палату во царскую,

Кормили-то, поили калик оны досыта.

А досыта кормили их да допьяна,

А надали им злата тут, серебра,

Насыпали-то им да по подсумку.

Как тут оны пошли назад еще, добры молодцы,

К стольному ко городу ко Киеву.

А отошли от царства ровно три версты,

Забыли они братца что крестового,

А молода Михайлу Потыка Иванова.

Как пошли они, затым вспомнили:

«Зачим-то мы пошли, а не то сделали,

Забыли-то мы братца-то крестового,

Молода Михайлу Потыка Иванова».

Как тут скоро назад ворочалися,

Сами тут говорят таково слово:

«Ай же ты, да Марья – лебедь белая!

Куда девала ты да братца-то крестового,

А молода Михайлушку Потыка?»

Как тут она по поясу в окошко-то бросалася,

Отвечат-то им таково слово

«А ваш-то есте братец крестовыи -

Лежит он у расстанок у крестовскиих,

А у того креста Леванидова,

А белыим горючиим камешком».

Как тут оны поклонились, воротилися,

Как тут пошли путем да дорогою;

Смотрят, ищут братца-то крестового,

Проходят оны братца тут крестового;

Как этая калика перехожая

А говорит тут им таково слово:

«Ай же вы, да братья всё крестовые!

Прошли да вы что братца есть крестового,

А молода Михайлу Потыка Иванова».

Как тут-то воротился старичок тот был,

Приводит этих братьицев крестовыих

К тому горючему ко камешку,

Да говорит тут старичок таково слово;

«А скидывайте-ка вы, братцы, с плеч подсумки,

А кладьте вы еще на сыру землю,

А высыпайте вы да злато-серебро,

А сыпьте-тко все вы в одно место».

Как высыпали злато они, серебро

А со тыих, со тых да со подсумков,

А сыпали оны тут в одно место.

Как начал старичок тут живота делить:

Делит он на четыре на части бы.

Как тут-то говорят они таково слово:

«Ай же ты, да дедушко древний был!

А что же ты живот делишь не ладно бы,

А на четыре-то части не ровно-то бы?»

Как говорит старик тут таково слово:

«А кто-то этот здынет да камешек,

А кинет этот камень через плечо,

Тому две кучи да злата, серебра».

А посылат Ильюшенька Добрынюшку

А приздынуть тут камешек горючии.

Скочил-то тут Добрынюшка Никитич-он,

Хватил он этот камень, здынул его,

Здынул-то столько до колен-то он,

А больше-то Добрынюшка не мог здынуть,

А бросил этот камень на сыру землю.

Подскакивал ведь тут Илья Муромец,

Здынул он этот камень до пояса,

Как больше-то Ильюшенька не мог здынуть.

Как этот старичок тут подхаживал,

А этот-то он камешек покатывал,

А сам он камешку выговаривал:

«А где-то был горючий белый камешек,

А стань-ко тут удалый добрый молодец,

А молодой Михайло Потык сын Иванович.

Подлегчись-то, Михайлушка, легким-легко!»

Взимал-то он да кинул через плечо,

А назади там стал удалый добрый молодец,

Молодой Михайло Потык сын Иванович.

Как тут-то старичок им спроговорит:

«Ай же вы, богатыри русские!

А я-то есть Никола Можайскии,

А я вам пособлю за веру-отечество,

А я-то вам есть русскиим богатырям».

Да столько они видели старичка тут бы.

Как строили оны тут часовенку,

Тому оны Николе Можайскому.

Как тут этот Михайло сын Иванович

А говорит-то им таково слово:

«Ах же мои братьица крестовые!

А где-то есть моя молода жена,

А тая-то ведь Марья – лебедь белая?»

Как говорят оны таково слово:

«Твоя-та еще есть молода жена

Замуж пошла за царя за Ивана за Окульева».

Как говорит он им таково слово:

«Поедемте-ко мы, братцы, след с угоною».

Как говорят оны таково слово:

«Не честь-то нам хвала молодецкая

Идти нам за чужой-то женой, ведь за бабою.

Как мы-то за тобой, добрый молодец,

Идем-то мы да след-то с угоною.

Поди-тка ты один, добрый молодец,

А ничего не следуй-ко, не спрашивай,

А отсеки царю ты буйну голову,

Тут возьми ты Марью – лебедь белую».

Как скоро шел Михайло, он Потык тот,

А приходил в землю Сарацинскую;

Идет-то он к палаты ко царскии.

Увидла тая Марья – лебедь белая,

Как налила питей она сонныих

А тую эту чару зелена вина,

Сама тут говорит таково слово:

«Прекрасный ты царь Иван Окульев был!

А не отсек Михайле буйной головы,

А он-то нонь, Михайлушка, живой-то стал».

Как тут она подходит близешенько,

А клонится Михайле понизешенько:

«А ты, молодой Михайла Потык сын Иванович!

Силом увез прекрасный царь Иван Окульевич,

Как нунечку ещё было теперечку

Меженный день не может жив-то быть

А без того без красного без солнышка,

А так я без тебя, молодой Михайло Потык сын Иванович,

А не могу-то я да ведь жива быть,

А жива быть, не могу-то есть, ни пить,

Теперь твои уста были печальные,

А ты-то ведь в великой во кручинушке.

А выпей-ко с тоски ты, со досадушки

А нынечку как чару зелена вина».

Как выпил-то он чару, по другой душа горит,

А другу выпил, еще третью след.

Напился тут Михайлушка допьяна,

Пал он тут на матушку на сыру землю.

Как этая тут Марья – лебедь белая

А говорит-промолвит таково слово:

«Прекрасный ты царь Иван Окульевич!

А отсеки Михайле буйну голову».

А говорит-то царь таково слово:

«Да ай же ты, да Марья – лебедь белая!

Не честь-то мне хвала молодецкая

А бить-то мне-ка сонного, что мертвого,

А лучше пусть проспится, прохмелится,

протверезится,

А буду бить его я ведь войском тым,

А силушкой своёй я великою.

Как я его побью, а мне-ка будет тут честь-хвала

По всей орды ещё да селенныи».

Как тут-то эта Марья – лебедь белая

Бежала ведь как скоро в кузницу,

Сковала тут она да ведь пять гвоздов,

Взимала она молот три пуда тут,

Хватила тут Михайлу как под пазухи,

Стащила что к стены-то городовыи,

Распялила Михайлу она на стену,

Забила ему в ногу да гвоздь она,

А в другую забила другой она,

А в руку-то забила она, в другу так,

А пятой-от гвоздь она оборонила-то.

Как тут она ещё да Михайлушку

Ударила ведь молотом в бело лицо,

Облился-то он кровью тут горючею.

Как ино тут у того прекрасного царя Ивана да Окульева

А была-то сестрица да родная,

А та эта Настасья Окульевна;

Пошла она гулять по городу,

Приходит ко стене к городовыи,

А смотрит тут задернута черная завеса:

Завешан тут Михайлушко Потык-он,

Как тут она ведь завесы отдернула,

А смотрит на Михайлушку Потыка.

Как тут он прохмелился, добрый молодец,

Как тут она ему воспроговорит:

«Молодой Михайло Потык сын Иванович!

Возьмешь ли ты меня за себя замуж?

А я бы-то тебя да избавила

А от тыи от смерти безнапрасныи». -

«Да ай же ты, Настасья Окульевна!

А я тебя возьму за себя замуж».

А клал-то он тут заповедь великую.

Как этая Настасья тут Окульевна

Скорым-скоро бежала в кузницу,

Взимала она клещи там железные,

Отдирала от стены городовыи

А молода Михайлушку Потыка,

Взимала там она с тюрьмы грешника,

На место да прибила на стену городовую,

Где висел Михайлушка Потык тот,

А утащила тут Михайлушку Потыка

В особой-то покой да в потайныи.

Как взяла она снадобей здравыих,

Скорым-скоро излечила тут Михайлушку.

Сама тут говорит таково слово:

«Ай же ты, Михайло сын Иванов был!

А наб-то теби латы и кольчуги нунь,

А наб-то теби сабля-то вострая,

А палица ещё богатырская,

А наб-то теби да добра коня?» —

«Ай же ты, Настасья Окульевна!

А надо, нужно, мне-ка-ва надо ведь».

Как тут она да скорым-скоро-скорешенько

Приходит да ко родному братцу-то:

«Ай же ты, мой братец родимыи,

Прекрасныи ты царь Иван Окульевич!

А я-то, красна девушка, нездрава е.

Ночесь мне во сне-виденье казалось ли,

Как дал ты уж мне бы добра коня,

А латы-ты уж мне-ка, кольчуги-ты,

А палицу еще богатырскую,

аблю да, во-третьиих, вострую,

Да здрава-то бы стала красна девушка».

Как он ей давал латы еще да кольчуги-ты,

А палицу ещё богатырскую,

Давает, в-третьиих, саблю-ту вострую,

Давал он ей еще тут добра коня.

Доброго коня богатырского.

Как тут она сокрутилась, обладилась,

Обседлала коня богатырского,

Как отъезжала тут она на чисто поле,

Говорила-то Михайлушке Потыку,

Как говорила там она ему в потай еще:

«Приди-ко ты, Михайло, на чисто поле,

А дам я теби тут добра коня,

А дам я теби латы, кольчуги вси,

А палицу еще богатырскую,

А саблю ещё дам я ти вострую».

А отходил Михайло на чисто поле,

А приезжат Настасья-то Окульевна

На тое, на то на чисто поле

А ко тому Михайлушке к Потыку,

А подават скоро ему тут добра коня,

Палицу свою богатырскую,

А латы-ты, кольчуги богатырские,

А саблю-ту ещё она вострую

Сокрутился тут Михайлушка богатырем.

Как тут эта Настасья Окульевна,

Бежала-то она назад домой скорым-скоро,

Приходит-то ко родному брату-то:

«Благодарим-те тебя, братец мой родимыи!

А дал-то ведь как ты мне добра коня,

А палицу ты мни богатырскую,

А саблю ты мне-ка да вострую,

А съездила я ведь, прогуляласе,

Стала здрава я ведь нунчу, красна девушка».

Сама она подвыстала на печку тут.

Как едет молодой Михайло Потык сын Иванович

Как на тоем на том добром кони.

Увидала тая Марья – лебедь белая,

Как ино ту подъезжат Михайло сын Иванович

Ко тыи палате ко царскии,

Как говорит-то Марья – лебедь белая:

«Прекрасныи ты царь Иван Окульевич!

Сгубила нас сестра твоя родная,

А та-эта Настасья Окульевна!»

Как тут эта Настасья Окульевна,

Скоро она с печки опущалася.

Как тая-эта Марья – лебедь белая

А налила питей опять сонныих,

А налила она тут, подходит-то

А ко тому Михайлушке Потыку:

«Ах молодой Михайло Потык сын Иванович!

Теперь-то нунчу, нунчу теперичку,

Не может-то меженный день а жить-то-быть,

А жить-то-быть без красного без солнышка,

А так я без тебя, а молодой Михайло сын Иванович,

Не могу-то я ведь жива быть,

Ни есть, ни пить, ни жива быть.

Как теперь твои уста нунь печальные,

Печальные уста да кручинные:

А выпей-ко ты чару зелена вина

Со тыи тоски, со досадушки,

А со досады с той со великии».

А просит-то она во слезах его,

А во тых во слезах во великиих.

Как тут-то ведь Михайлушка Потык-он

Занес-то он праву руку за чару-то,

Как тут эта Настасья Окульевна,

А толкнула она его под руку, -

Улетела тая чара далечохонько

Как тут молодой Михайло Потык сын Иванович

Наперед отсек-то Марье буйну голову,

Потом отсек царю да прекрасному Ивану Окульеву.

А только-то ведь им тут славы поют:

А придал-то он им да горькую смерть.

Как скоро взял Настасью Окульевну,

А взял он ведь ю за себя замуж;

Пошли оны во церковь во Божию,

Как приняли оны тут златы венцы.

Придался тут Михайлушко на царство-то,

А стал-то тут Михайлушко царить-то-жить

А лучше-то он старого да лучше прежнего.

Царь Соломан и Василий Окулович

Во славном то было Царе-граде

У царя ли у Василья у Окулова

Да заведен был да и почестный пир

Да на многи на князя, на бояра,

На многих на татаровей, на улановей.

И белой-от день идет ко вечеру,

Хорошо-басо да царь да распотешился,

Да выходит царь, проговариват:

«Да многи, многи вы, князья, вы, бояра,

Да вы, сильные могучие богатыри,

Да все вы, татарове да уланове,

Да все у меня в Царе-граде споженены,

Да девицы, вдовицы замуж выданы,

Да прекрасный Василий в холостых хожу.

Не знаете ли мне супротивницы,

Супротивницы да супротив меня?

Да телом ли была как лебедино крыло,

Да походка была бы златорогая,

Да у ней лицо-то – будто белый снег,

Да у ней брови черна соболя,

У ней очи – дак ясного сокола, -

Не была бы друга така на сём свети».

Да все на пиру да призамолкли сидят.

Да и старый карон сидит за середнего,

Да и средний карон сидит да за младшего,

А и от младшего царю ответу нет.

Да из-за того стола из-за окольного

Вставал Таракашка да Заморянин,

Да и сам говорит таково царю:

«Да ты, прекрасный Василь да Окулович!

Да я далече бывал за синим морем,

Я видал там царицу Соломаниду,

Что телом-то она да лебедино крыло,

Да походка-то была златорогая,

У ней личи-то – дак будто белый свет,

У ней очи – дак ясна сокола,

У ней брови – дак черна соболя, -

Не была бы друга така на сем свети». -

«Ты глуп, Таракашка Заморянин,

Ты как от живого мужа жену возьмешь?» -

«Да я знаю ведь, как от жива мужа жену отнять.

Ты построй-ка три корабля черненые,

Да и носы, кормы взводи-ка по-змеиному,

Да бока-то взводи по-звериному,

Да поставь-ка по древу кипарисному,

На древа посади птицы райские,

Чтобы сами там пели, тонцы вели,

Да тонцы вели на Еросалима,

Да утеха-то была да Царя-града,

Да утеха-то была б все царская,

Отбивала бы разум да в буйной голове.

Да еще ты, сударь, сделай повелённое:

Поставь-ка по древу кипарисному,

За очи место ты зращивай

По целой лисице по пещерскоей

Да по целому кобелю сибирскому,

Да еще ты, сударь, да сделай повелённое:

Навари-ка ты водки всё дворянские,

Навари-ка питья всё забудущего,

Да и дай мне писарёв-переписчиков,

Да и дай мне работников, не хороводников,

В поездку ту во Царь-града.

Привезу я царицу Соломаниду».

Да скоро-то Таракашка забирается,

Да в синее море попускается.

Да и будут да поблизи Ерусалима,

Поезжает Соломан-от во чисто поле,

Что пришел он к царице попроститися,

Говорит тут царица таково слово:

«Уж ты, премудрый царь Соломан да Ватасеевич!

Как мне ночесь мало спалось еще,

Да во снях-то мне много виделось:

Да из твоего из саду из зеленого

Да увезли-то лебедь белую.

Да еще ночесь да и мало спалось,

Да и мало спалось, да много во снях виделось:

Покатилась бочка новгородская,

Да посередь избы да рассыпалась».

Да умеет Соломан сам ведь сон судить:

«Хороша ты царица Соломанида!

Сама ты спала, ещё сон видела».

Да и простился, поехал во чисто поле.

Да и взял Таракашка честны даровья,

Да пришел он к царице, поклоняется:

«Хороша ты царица Соломанида!

Да примай от меня да честны даровья.

Дай писарёв мне, переписчиков,

Торговать мне нонь в Ерусалиме».

Да дала писарёв да переписчиков,

Проводил Таракашка на первый корабль,

Подносил всё питья всё забудущего.

Подводил Таракашка на другой корабль,

Подносил всё водки всё дворянские.

Да тут писаря да упивалися.

Да пришел ко царице, порасплакался:

«Хороша ты царица Соломанида!

Да не писарев мне дала, не переписчиков,

Да дала ты мне голь кабацкую,

Будто все не пивали зелена вина,

Да лежат, как скотинка крестьянская».

Да сама ли царица подымалася,

Да и брала ли силы до пяти ли сот.

Да приводил Таракашка на первой корабль,

Подносил ей водки всё дворянские.

Проводил Таракашка на другой корабль,

Подносил ей питья забудущего,

Да и тут ведь царица упивалася,

Да сама говорила таково слово:

«Да и где твоя кроватка слоновых костей,

Где твои-то перинушки пуховые?»

Проводил Таракашка на третий корабль,

Во ту ли во ложню-то во темную,

Да и тут ли царица засыпала-то.

Закричал Таракашка зычным голосом:

«Уж вы, братцы мои, работнички,

Поднимайте паруса полотняны

Да вы скоро побегайте во сине море».

Подымали нонь паруса полотняны,

Да и скоро побегали во сине море.

Да и будут ведь поблизи Царя-града,

Да и царица тут просыпалася,

Да и сама говорит таково слово:

«Ты ведь глуп, Таракашка гость Заморянин,

Ты сам про себя[13] везешь – так я и нейду,

Так если про друга везешь, – так я и пойду». -

«Хороша ты царица Соломанида,

Не про себя я везу, а про друга,

Про царя ли про Василия про Окулова.

Да и наша-то вера лучше вашего,

Да и в середу и в пятницу скором кушают».

Да и вера эта ей прилюбилася.

Затянули во гавань корабельную,

Встречает Василий-царь да Окулович,

Да берет ведь царицу за белы руки,

Да целует в уста ей сахарные,

Проводили ведь их-то да во Божью церковь,

Да и брали они венец по-своему,

Да и стали ведь жить-быть да век коротати.

Да и приехал ведь царь Соломан из чиста поля, -

Да и не стала царица Соломанида.

Да и брал ведь силы он сорок тысячей,

Да иных сорок тысяч да всё кольчужныих,

Да поехал тут царь да круг синя моря.

Оставляет он силу всё под рощами,

Да и силе ведь всё наказ дават:

«Да и вы, братцы вы мои, воины,

Да и буду у смерти я у скорые,

Слободите меня да смерти скорые,

Я и первый раз сыграю во турий рог, -

Да вы скоро седлайте добрых коней.

А другой раз я сыграю во турий рог, -

Да и вы скоро садитесь на добрых коней.

А и третий раз я сыграю во турий рог, -

Дак вы будьте у рели у дубовые».

Попрощался царь, приехал да во Царь-город,

Приходит он к царице, поклоняется:

«Хороша ты царица Соломанида,

Да подай-ка ты мне милостыню!»

Говорит тут царица таково слово:

«Да я вижу, не калика ты не перехожая,

Я вижу, ты премудрый Соломан-царь да Ватасеевич.

Да пожалуй-ка ко мне да во высок терем,

Напою да накормлю да хлебом-солию».

Да заходит Соломан да во высок терем,

Да поит, да кормит, много чествует.

Приехал Василий со чиста поля,

Застучал во кольцо во серебряно,

Говорит тут Соломан таково слово:

«Хороша ты царица Соломанида,

Куда-ка мне нонь да подеватися?»

Отмыкала замки-то двудорожные,

Запущала Соломана премудрого,

Замыкала-то замки двудорожные,

Да садилась сама на новый ларец,

Да сама говорила таково слово:

«Да прекрасный Василий-царь Окулович!

Да сказали, Соломан он хитёр-мудёр,

А теперь Соломана глупее нет,

Да сидит он под… под женскою». -

«Хороша ты царица Соломанида,

Да покажь-ка Соломана премудрого».

Сама говорит да таково слово:

«Да ты, премудрый Василий-царь да Окулович!

Да Соломан ещё ведь да хитёр-мудёр,

Да подай-ка смерть ты ему скорую».

Да говорит тут Соломан таково слово:

«Да прекрасный Василий-царь Окулович!

Да не казни-ка меня по-собачьему,

Да казни-ка меня да ты по-царскому,

Да устрой-ка мне в поле дубовую рель,

Да повесь три петли шелковые.

Да перву петлю шелку черного,

Да вторую петлю шелку белого,

Да третью ту петлю шелку красного.

В перву положи да буйну голову,

Да в другую положи да руку правую,

Да и в третью положи да руку левую, -

Да и так казнят царей по-царскому».

Устроили в поле дубовую рель.

Сели они в карету, поехали.

Говорит тут Соломан таково слово:

«Да и первы колеса уже конь везет,

Да и задни колеса зачем черт несет?»

Да и никто ведь этому не догадается.

Да приехали ко рели да дубовое,

Да выходит Таракашка гость Заморянин,

Да выходит Василий-царь Окулович,

Да выходит царица Соломанида,

Да выходит да Соломан Ватасеевич

Да сам говорит да таково слово:

«Ты прекрасный Василий-царь Окулович,

Дай мне сыграть раз во турий рог».

Да и все тут у рели усмехнулися,

Да сказали: «Соломан хитёр-мудёр,

А и теперь у Соломана смерть пришла,

А и хочет у смерти наигратися».

Да и в первый раз сыграл ведь он во турий рог,

– Да ведь сила-то вся да сколыбалася,

Да и мать-то земля да пошаталася,

Да и убоялся Василий, всполохался:

«Да ты премудрый царь Соломан Ватасеевич,

Да и что это в поле стучит-бренчит?» —

«Да не бойся, Василий, не полошайся,

Да у меня ведь из саду из зеленого

Полетела ведь птица во темный лес,

Крыльями бьет крыло о темный лес».

Да другой раз сыграл он во турий рог, -

Да и сила-то вся ведь всколыбалася,

Да ведь и вся мать земля вся пошаталася.

Говорит Василий тут царь Окулович таково слово:

«Премудрый Соломан-царь Ватасеевич,

Да и что в чистом поле конь стучит-бренчит?» -

«Да не бойся, Василий, не полошайся,

Да у меня ведь кони, кони пошли со стояла,

Да и только бьют копытом о сыру землю».

Да и в третий раз сыграл он во турий рог, -

Да и сила-то вся обрыскала,

Будто серые волки обскакали,

Да и снимали Соломана премудрого

Да и со той ли петли, с рели со дубовые,

Да и положили ведь Василья нонь Окулова;

Во ту ли во петлю шелку красного

Да положили ведь царицу Соломаниду,

Да во ту во петлю шелку черного

Да положили Таракашку Заморянина.

Князь Роман и Марья Юрьевна

Жил князь Роман Васильевич.

И стават-то по утру-ту по раннему,

Он пошел во чисто поле гулятися,

Он со Марьей-то со Юрьевной.

Как во ту пору да и во то время

Подхватил Возьяк да Котобрульевич,

Подхватил он Марью ту дочь Юрьевну,

Он увез-увел да во свою землю,

Во свою землю да во Литовскую,

Во Литовскую да во Ножовскую.

Он привез ко матушки Оруды Бородуковны:

«Уж ты ой еси, матушка Оруда Бородуковна!

Я слугу привел тебе, работницу,

Я работницу тебе, пособницу».

Говорит тут матушка Оруда Бородуковна:

«Не слугу привел мне, не работницу,

Ты привел себе да сопротивницу:

Она сидять будет у тя во горнице

Сопротив твоего лица белого».

Тому Возьяк да не ослышался.

Он заходит во гринюшку столовую,

Он берет ей за белы руки,

Еще хочет целовать да в сахарны уста.

Говорит тут Марья та дочь Юрьевна:

«Уж ты ой еси, Возьяк да Котобрульевич!

Не бери меня да за белы руки,

Не целуй меня да в сахарны уста.

Еще греет ле у вас да по два солнышка,

Еще светит ле у вас да по два месяца,

Еще есть ле у одной жены по два мужа?

Ты сходи-съезди ты во ту землю,

Ты во ту землю да во Литовскую,

Во Литовскую да во Ножовскую;

Ты не увидишь ле там князя Романа Васильевича?

Ты ссеки у него да буйну голову,

Я тогда тебе буду молода жена».

Тому Возьяк да не ослышался,

Он ушел во ту землю да во Литовскую,

Во Литовскую да во Ножовскую.

Как во ту пору да и во время

Вздумала Оруда себе бал собрать.

Наварила она да пива пьяного,

Накурила она да зелена вина,

Назвала себе татарочек-углавночек,

Посадила татарочек тут всех за стол

И тут садила Марью ту дочь Юрьевну.

Еще все на пиру да напивалися,

Еще все на честном да наедалися,

Еще все на пиру да пьяны-веселы,

Как одна сидит Марья та невесела,

Буйну голову сидит повесила.

«Уж ты ой еси, Марья ты дочь Юрьевна!

Уж ты что сидишь, наша, невесела,

Буйну голову сидишь повесила?

Еще рюмою ле те обнесла,

Еще чарою ле те обделила?» —

«Ты ни рюмою меня не обнесла,

Ты ни чарою ты не обделила;

Еще нет у вас да зеленых садов,

Еще негде мне да прогулятися».

Говорит тут матушка Оруда Бородуковна:

«Уж ты ой еси ты, Марья дочь Юрьевна!

Еще есть у нас да зелены сады;

Ты поди гуляй да сколько хочется,

Сколько хочется да сколько можется,

Сколько можется да докуль я велю».

Тут брала ведь Марья золоты ключи,

Отмыкала тут Марья золоты замки,

Вынимала перлышка жемчужные,

Рассыпала эфти перлышка ти по полу.

Тут ведь стали татарочки сбиратися;

Котора посбирает, та и ослепнет,

Тут ведь все татарочки ти ослепли.

Тут и стала Марья думу думати,

Еще как попасть да на святую Русь.

И пошла тут Марья дочь Юрьевна,

Дошла до лесов да до дремучиих;

От земли стоят лесы ти ведь до неба;

Не можно Марье умом подумати,

А не то попасть да на святую Русь.

Поклонилась лесам она низешенько:

«Уж вы ой оси, лесы дремучие!

Разодвиньтесь вы, лесы ти, надвое,

Пропустите меня да на святую Русь,

Еще за труды ти я вам заплачу».

Говорят тут лесы ти дремучие:

«Уж ты ой еси, Марья ты дочь Юрьевна!

Ты стояла, Марья, за закон Божий,

Не сронила ты с главы да златых венцей».

Разодвинулись лесы ти ведь надвое.

Тут прошла Марья та дочь Юрьевна,

Положила шапочку ту золоту,

И поклонилась лесам она низешенъко:

«Уж вы ой еси, лесы дремучие!

Вы задвиньтесь, лесы, пуще старого,

Пуще старого да пуще прежнего,

Чтобы не прошел Возьяк да Котобрульевич».

И пошла тут Марья дочь Юрьевна,

Дошла до гор да до высокиих;

От земли тут стоят горы ти до неба;

Не можно Марьи умом подумати,

А и не то попасть да на святую Русь.

Поклонилась горам она низешенько:

«Уж вы ой еси, горы вы высокие!

Разодвиньтесь вы, горы ти, надвое,

Пропустите вы меня да на святую Русь;

Еще за труды ти я вам заплачу».

Говорят тут горы ти высокие:

«Уж ты ой еси, Марья та дочь Юрьевна!

Ты стояла, Марья, за закон Божий,

Не сронила ты с главы да золоты венцы».

Пропустили тут Марью ту дочь Юрьевну.

Она положила тут платьице им за труды,

Поклонилася горам она низешенько:

«Уж вы ой еси, горы вы высокие!

Вы задвиньтесь, горы, пуще старого

И пуще старого да пуще прежнего,

Чтобы не прошел Возьяк да Котобрульевич».

Тут пошла тут Марья та дочь Юрьевна,

Она дошла до матушки Бузынь-реки,

Течет матушка Бузынь-река,

Круты бережка да урываются,

А желты пески да унываются,

Со дна каменье да поворачиват;

Не можно Марьи умом подумати,

Не то попасть да на святую Русь.

Поклонилась тут Марья та дочь Юрьевна:

«Уж ты ой еси, Бузынь-река!

Становись ты, матушка Бузынь-река,

Переходами-ти частыма,

Перебродами-ти мелкима,

Пропусти меня да на святую Русь;

Еще за труды ти те заплачу».

Говорит тут матушка Бузынь-река:

«Уж ты ой еси, Марья ты дочь Юрьевна!

Ты стояла, Марья, за закон Божий,

Не сронила ты с главы да золотых венцей».

И становилась матушка Бузынь-река

Переходами-ти она частыма,

Перебродами-ти она мелкима.

Тут прошла ведь Марья та дочь Юрьевна;

Поклонилась она матушке Бузынь-реки:

«Ты теки-теки, матушка Бузынь-река,

Пуще старого да пуще прежнего:

Круты бережки да урываются,

А желты пески да унываются,

Со дна каменье да поворачиват».

Она скинула рубашечку бумажную.

Тут пошла ведь Марья та дочь Юрьевна,

Она дошла до батюшка синя моря, -

На синем-то море плават тут колодинка.

«Уж ты ой еси, гнила колодинка!

Приплыви ко мне да ты ко бережку,

Перевези меня да на ту сторону».

Как приплыла гнила колодинка,

Она села, Марья-то дочь Юрьевна,

Она села тут да на колодинку.

Перевезла да ей колодинка

На свою да ей ведь тут на сторону.

Как по утречку тут по раннему

Тут стават ведь князь Роман Васильевич,

Умывается да ключевой водой,

Утирается да полотенышком;

Говорит тут ведь нянюшкам ведь,

Он ведь верным-то своим служаночкам:

«Уж вы ой еси вы, нянюшки, вы, манюшки,

Уж вы верные мои служаночки!

Я поймал будто оленя златорогого,

Златорогого да златошерстного».

Говорят ему нянюшки ти, манюшки,

Еще верны ти его служаночки:

«Уж ты ой еси, князь Роман Васильевич!

Не придет ле у нас Марья-то дочь Юрьевна?»

Он пошел тут, князь Роман Васильевич,

Во чисто поле да за охотами.

Он приходит тут ко батюшку синю морю, -

На синем тут море плават ведь колодинка,

На колодинке сидит ведь Марья-то дочь Юрьевна.

Тут берет ведь князь Роман Васильевич,

Он берет ведь ей да за белы руки,

Еще хочет целовать да в сахарны уста.

Говорит тут Марья-то дочь Юрьевна:

«Не бери меня да за белы руки,

Не целуй меня да в сахарны уста:

Я была во той земли да во проклятоей,

Во проклятой и… безбожноей,

Еще всякой-то я погани наелася,

Я поганого-то духу нахваталася.

Уж ты ой еси, князь Роман Васильевич!

Если я тебе да во люби пришла, -

Ты неси ты платьице тригневное,

Ты тригневное, необновленное.

Если я тебе да не в люби пришла, -

Принеси ты платьице мне черное».

Тому ведь князь Роман Васильевич,

Он тому да не ослышался,

Он пошел ведь к нянюшкам, тут к манюшкам,

Он принес тут платьице тригневное,

Он тригневное, необновленное.

«Ты своди меня да во Божью церкву,

Я тогда тебе буду молода жена».

Соловей Будимирович

Высота ли, высота поднебесная,

Глубота, глубота акиян-море,

Широко раздолье по всей земли,

Глубоки омоты днепровския.

Из-за моря, моря синева,

Из глухоморья зеленова,

От славного города Леденца,

От того де царя ведь заморскаго

Выбегали-выгребали тридцать кораблей,

Тридцать кораблей, един корабль

Славнова гостя богатова,

Молода Соловья сына Будимеровича.

Хорошо корабли изукрашены,

Один корабль полутче всех:

У того было сокола у карабля

Вместо очей было вставлено

По дорогу каменю по яхонту,

Вместо бровей было прибивано

По черному соболю якутскому,

И якутскому ведь сибирскому,

Вместо уса было воткнуто

Два острыя ножика булатныя;

Вместо ушей было воткнуто

Два востра копья мурзамецкия,

И два горносталя повешены,

И два горносталя, два зимния.

У тово было сокола у карабля

Вместо гривы прибивано

Две лисицы бурнастыя;

Вместо хвоста повешено

На том было соколе-корабле

Два медведя белыя заморския.

Нос, корма – по-туриному,

Бока взведены по-звериному.

Бегут ко городу Киеву,

К ласкову князю Владимеру.

На том соколе-корабле

Сделан муравлен чердак,

В чердаке была беседа дорог рыбей зуб,

Подернута беседа рытым бархотом.

На беседе-то сидел купав молодец,

Молодой Соловей сын Будимерович.

Говорил Соловей таково слово:

«Гой еси, вы, гости-карабельщики

И все целовальники любимыя!

Как буду я в городе Киеве

У ласкова князя Владимера,

Чем мне-ка будет князя дарить,

Чем света жаловати?»

Отвечают гости-карабельщики

И все целовальники любимыя:

«Ты славной, богатой гость,

Молодой Соловей сын Будимерович!

Есть, сударь, у вас золота казна,

Сорок сороков черных соболей,

Вторая сорок бурнастых лисиц;

Есть, сударь, дорога камка,

Что не дорога камочка – узор хитер:

Хитрости были Царя-града

А и мудрости Иерусалима,

Замыслы Соловья Будимеровича;

На злате, на серебре – не погнется».

Прибежали карабли под славной

Киев-град,

Якори метали в Непр-реку,

Сходни бросали на крут бережек,

Товарную пошлину в таможне платили

Со всех кораблей семь тысячей.

Со всех кораблей, со всего живота.

Брал Соловей свою золоту казну,

Сорок сороков черных соболей,

Второе сорок бурнастых лисиц,

Пошел он ко ласкову князю Владимеру.

Идет во гридю во светлую

Как бы на пету двери отворялися,

Идет во гридню купав молодец,

Молодой Соловей сын Будимерович,

Спасову образу молится,

Владимеру-князю кланеется,

Княгине Апраксевной на особицу

И подносит князю свое дороги подарочки:

Сорок сороков черных соболей,

Второе сорок бурнастых лисиц;

Княгине поднес камку белохрущетую,

Не дорога камочка – узор хитер:

Хитрости Царя-града,

Мудрости Иерусалима,

Замыслы Соловья сына Будимеровича;

На злате и серебре – не погнется.

Князю дары полюбилися,

А княгине наипаче того.

Говорил ласковый Владимер-князь:

«Гой еси ты, богатой гость,

Соловей сын Будимерович!

Займуй дворы княженецкия,

Займуй ты боярския,

Займуй дворы и дворянския».

Отвечает Соловей сын Будимерович:

«Не надо мне дворы княженецкия,

И не надо дворы боярския,

И не надо дворы дворянския.

Только ты дай мне загон земли,

Непаханыя и неараныя,

У своей, асударь, княженецкой племяннице,

У молоды Запавы Путятичной,

В ее, сударь, зеленом саду,

В вишенье, в орешенье

Построить мне, Соловью, снаряден двор».

Говорит сударь, ласковой Владимер-князь:

«На то тебе с княгинею подумаю».

А подумавши, отдавал Соловью

Загон земли непаханыя и неараныя.

Походил Соловей на свой червлен корабль,

Говорил Соловей сын Будимерович:

«Гой еси, вы мои люди работныя!

Берите вы тапорики булатныя,

Подите к Запаве в зеленой сад,

Постройте мне снаряден двор

В вишенье, в орешенье».

С вечера поздым-поздо,

Будто дятлы в дерево пощолкивали,

Работали ево дружина хорабрая.

Ко полуноче и двор поспел:

Три терема златоверховаты,

Да трои сени косящетыя,

Да трои сени решетчетыя.

Хорошо в теремах изукрашено:

На небе солнце – в тереме солнце,

На небе месяц – в тереме месяц,

На небе звезды – в тереме звезды,

На небе заря – в тереме заря

И вся красота поднебесная.

Рано зазвонили к заутрени,

Ото сна-та Запава пробужалася,

Посмотрела сама в окошечко косящетое,

В вишенья, в орешенья,

Во свой ведь хорошой во зеленой сад.

Чудо Запаве показалося

В ее хорошом зеленом саду,

Что стоят три терема златоверховаты.

Говорила Запава Путятишна:

«Гой еси, нянюшки и мамушки,

Красныя сенныя девушки!

Подьте-тка, посмотрите-тка,

Что мне за чудо показалося

В вишенье, в орешенье».

Отвечают нянюшки-мамушки

И сенныя красныя девушки:

«Матушка Запава Путятишна,

Изволь-ко сама посмотреть —

Счастье твое на двор к тебе пришло!»

Скоро-де Запава нарежается,

Надевала шубу соболиную,

Цена-та шуби три тысячи,

А пуговки в семь тысячей.

Пошла она в вишенье, в орешенье,

Во свой во хорош во зеленой сад.

У первова терема послушела -

Тут в терему щелчит-молчит:

Лежит Соловьева золота казна;

Во втором терему послушела -

Тут в терему потихоньку говорят,

Помаленьку говорят, всё молитву творят:

Молится Соловьева матушка

Со вдовы честны многоразумными.

У третьева терема послушела -

Тут в терему музыка гремит.

Входила Запава в сени косящетые,

Отворила двери на пяту, -

Больно Запава испугалася,

Резвы ноги подломилися.

Чудо в тереме показалося:

На небе солнце – в тереме солнце,

На небе месяц – в тереме месяц,

На небе звезды – в тереме звезды.

На небе заря – в тереме заря

И вся красота поднебесная.

Подломились ее ноженьки резвыя,

Втапоры Соловей он догадлив был:

Бросил свои звончеты гусли,

Подхватывал девицу за белы ручки,

Клал на кровать слоновых костей

Да на те ли перины пуховыя.

«Чево-де ты, Запава, испужалася,

Мы-де оба на возрасте». -

«А и я-де, девица, на выдонье,

Пришла-де сама за тебя свататься».

Тут оне и помолвили,

Целовалися оне, миловалися,

Золотыми перстнями поменялися.

Проведала ево, Соловьева, матушка

Честна вдова Амелфа Тимофеевна,

Свадьбу кончати посрочила:

«Съезди-де за моря синия,

И когда-де там расторгуешься,

Тогда и на Запаве женишься».

Отъезжал Соловей за моря синея.

Втапоры поехал и голой щап Давыд Попов.

Скоро за морями исторгуется,

А скоре тово назад в Киев прибежал;

Приходил ко ласкову князю с подарками:

Принес сукно смурое

Да крашенину печатную.

Втапоры князь стал спрашивати:

«Гой еси ты, голой щап Давыд Попов!

Где ты слыхал, где видывал

Про гостя богатова,

По молода Соловья сына Будимеровича?»

Отвечал ему голой щап:

«Я-де об нем слышел

Да и сам подлинно видел -

В городе Леденце у тово царя заморскаго

Соловей у царя в пратоможье попал,

И за то посажен в тюрьму.

А корабли его отобраны

На его ж царское величество».

Тут ласковой Владимер-князь закручинился,

скоро вздумал о свадьбе, что отдать Запаву

за голова щапа Давыда Попова.

Тысецкой – ласковой Владимер-князь,

Свашела княгина Апраксевна,

В поезду – князи и бояра,

Поезжали ко церкви Божии.

Втапоры в Киев флот пришел богатова

гостя, молодца Соловья сына Будимеровича, ко городу ко Киеву.

Якори метали во быстрой Днепр,

Сходни бросали на крут красен бережек,

Выходил Соловей со дружиною,

Из сокола-корабля с каликами,

Во белом платье сорок калик со каликою.

Походили оне ко честной вдове Омелфе Тимофевне,

Правят челобитье от сына ея, гостя богатова,

От молода Соловья Будимеровича,

Что прибыл флот в девяносте караблях

И стоит на быстром Непре, Под городом Киевым.

А оттуда пошли ко ласкову князю Владимеру

на княженецкий двор.

И стали во единой круг.

Втапоры следовал со свадьбою Владимер-князь

в дом свой,

И вошли во гридни светлыя,

Садилися за столы белодубовыя,

За ества сахарныя,

И позвали на свадьбу сорок калик со каликою,

Тогда ласковой Владимер-князь

Велел подносить вина им заморския и меда сладкия.

Тот час по поступкам Соловья опазновали,

Приводили ево ко княженецкому столу.

Сперва говорила Запава Путятишна:

«Гой еси, мой сударь дядюшка,

Ласковой сударь Владимер-князь!

Тот-то мой прежней обрученной жених,

Молоды Соловей сын Будимерович.

Прямо, сударь, скачу – обесчестю столы».

Говорил ей ласковой Владимер-князь:

«А ты гой еси, Запава Путятишна!

А ты прямо не скачи, не бесчести столы!»

Выпускали ее из-за дубовых столов,

Пришла она к Соловью, поздаровалась,

Взела ево за рученьку белую

И пошла за столы белодубовы,

И сели оне за ества сахарныя,

На большо место.

Говорила Запава таково слово

Голому щапу Давыду Попову:

«Здравствуй женимши, да не с ким спать!»

Втапоры ласковой Владимер-князь весел стал,

А княгиня наипаче того,

Поднимали пирушку великую.

Хотен Блудович

Во стольном-то городе во Киеве

У ласкова князя у Владимира

Ёго было пированье, был почестен пир.

Да и было на пиру у его две вдовы:

Да одна была Офимья Чусова жена,

А друга была Авдотья Блудова жена.

Еще в ту пору Авдотья Блудова жена

Наливала чару зелена вина,

Подносила Офимьи Чусовой жены,

А сама говорила таково слово:

«Уж ты ой еси, Офимья Чусова жена!

Ты прими у мня чару зелена вина

Да выпей чарочку всю досуха.

У меня есть Хотенушко сын Блудович,

У тебя есть Чейна прекрасная.

Ты дашь ли, не дашь, или откажешь-то?»

Еще в ту пору Офимья Чусова жена

Приняла у ей чару зелена вина,

Сама вылила ей да на белы груди,

Облила у ей портище во пятьсот рублей,

А сама говорила таково слово:

«Уж ты ой еси, Авдотья Блудова жена!

А муж-то был да у тя Блудище,

Да и сын-от родился уродище,

Он уродище, куря подслепое:

На коей день гренёт, дак зерна найдет,

А на тот-де день да куря сыт живет;

На коей день не гренет, зерна не найдет,

А на тот-де день да куря голодно».

Еще в ту пору Авдотье за беду стало,

За велику досаду показалося.

Пошла Авдотья со честна пиру,

Со честна пиру да княженецкого,

И повеся идет да буйну голову,

Потопя идет да очи ясные

И во мамушку и во сыру землю.

А настрету ей Хотенушко сын Блудович,

Он и сам говорит да таково слово:

«Уж ты мать, моя мать и государыня!

Ты что идешь со честна пиру не весела,

Со честна пиру да княженецкого?

Ты повеся идешь да буйну голову,

Потопя идешь да очи ясные

И во матушку да во сыру землю?

Али место тебе было от князя не по вотчины?

Али стольники до тебя не ласковы,

Али чашники да не приятливы?

Али пивным стаканом тя обносили,

Али чары с зеленым вином да не в доход дошли?

Али пьяница да надсмеялася,

И безумница ле навалилася,

Ле невежа нашла да небылым словом?»

Говорит ему Авдотья Блудова жена:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Мне-ка место от князя всё было по вотчины;

Меня пивным стаканом не обносили,

И чары с зеленым вином да всё в доход дошли;

И не пьяница и не надсмеялася,

Ни безумница не навалилася,

Ни невежа не нашла и небылым словом.

Нас было на пиру да только две вдовы:

Я одна была Авдотья Блудова жена,

А друга была Офимья Чусова жена.

Наливала я чару зелена вина,

Подносила Офимьи Чусовой жены;

Я сама говорила таково слово:

«Уж ты ой еси, Офимья Чусова жена!

Ты прими у мня чару зелена вина,

Да ты выпей чарочку всю досуха.

У меня есть Хотенушко сын Блудович,

У тебя есть Чейна прекрасная.

Ты уж дашь, ле не дашь, или откажешь-то?»

Еще в та поре Офимья Чусова жена

Приняла у мня чару зелена вина,

Сама вылила мне да на белы груди,

А облила у мня портище во пятьсот рублей;

Да сама говорила таково слово:

„Уж ты ой еси, Авдотья Блудова жена!

Да муж-от был да у тя Блудище,

Да и сын-от родилося уродище,

Уродище, куря подслепое.

На коей день гренёт, дак зерна найдет,

А на тот-де день да куря сыт живет,

На коей день не гренёт, зерна не найдет,

А на тот-де день да куря голодно"».

Еще в ту пору Хотенушко сын Блудович,

Воротя-де он своя добра коня,

Он поехал по стольному по городу.

Он доехал до терема Чусовьина.

Он ткнул копьем да в широки ворота,

На копьи вынес ворота середи двора, -

Тут столбики да помитусились,

Часты мелки перила приосыпались.

Тут выглядывала Чейна прекрасная

И выглядывала да за окошечко,

А сама говорила таково слово:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Отец-от был да у тя Блудище,

Да и ты родился уродище,

Ты уродище, куря подслепоё:

Ты уж ездишь по стольному-ту городу,

Ты уж ездишь по городу, уродуешь,

Ты уродуешь домы-ти вдовиные;

На коей день гренёшь, дак зерна найдешь,

Ты на тот-де день да, куря, сыт живешь;

На коей день не гренёшь, зерна не найдешь,

А на тот де день, да, куря, голодно».

Он и шиб как палицей в высок терем, -

Он и сшиб терем да по окошкам здолой,

два чуть она за лавку увалилася.

Еще в та поре Офимья Чусова жена,

Идет Офимья со честна пиру,

Со честна пиру да княженецкого,

А сама говорит да таково слово:

«Кажись, не было ни бури, ни падёры,

Мой домишко всё да развоёвано».

Как стречат ей Чейна прекрасная,

А сама говорит да таково слово:

«Уж ты мать, моя мать и восударыня!

Наезжало этта Хотенушко сын Блудович;

Он ткнул копьем да в широки ворота,

На копьи вынес ворота середи двора, -

Тут столбики да помитусились,

Часты мелки перила да приосыпались.

Я выглядывала да за окошечко

И сама говорила да таково слово:

„Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Отец-от был да у тя Блудище,

И ты родилось уродище,

Ты уродище, куря подслепое:

Ты уж уж ездишь по стольному-ту городу,

Ты уж ездишь по городу, уродуешь,

Ты уродуешь домы-ти вдовиные".

Он и шиб как палицей в высок терем, -

Он сшиб терем да по окошкам здолой,

Едва чуть я за лавку увалилося».

Еще тут Офимьи за беду стало,

За велику досаду показалося.

Ушла Офимья ко князю ко Владимиру,

Сама говорила таково слово:

«Государь князь Владимир стольнокиевский!

Уж ты дай мне суправы на Хотенушка,

На Хотенушка да сына Блудова».

Говорит князь Владимир стольнокиевский:

«Уж ты ой еси, Офимья Чусова Жена!

Ты, хошь, и тысячу бери, да хошь, и две бери:

А сверх-де того да сколько надобно.

Отшибите у Хотенка буйну голову:

По Хотенки отыску не будет же».

Еще в ту пору Офимья Чусова жена

Пошла-понесла силы три тысячи,

Посылать трех сынов да воеводами.

Поезжают дети, сами плачут-то,

Они сами говорят да таково слово:

«Уж ты мать, наша мать и восударыня!

Не побить нам Хотенка на чистом поли

Потерять нам свои да буйны головы.

Ведь когда был обсажен да стольный Киев-град

И той неволею великою,

И злыми погаными татарами, -

Он повыкупил да и повыручил Из той из неволи из великое,

Из злых из поганых из татаровей».

Пошла тут сила-та Чусовина,

Пошла тут сила на чисто полё;

Поехали дети, сами плачут-то.

Еще в та поре Хотенушко сын Блудович,

Он завидел силу на чистом поли,

Он поехал к силе сам и спрашиват:

«Уж вы ой еси, сила вся Чусовина!

Вы охвоча сила, ли невольная?»

Отвечат тут сила вся Чусовина:

«Мы охвоча сила вся наемная».

Он и учал тут по силе как поезживать:

Он куда приворотит, улицей валит;

Назад отмахнет, так целой площадью.

Он прибил тут всю силу до едного,

Он и трех-то братей тех живьем схватал,

Живьем схватал да волосами связал,

Волосами-то связал да через конь сметал,

Через конь сметал и ко шатру привез.

Ждала Офимья силу из чиста поля,

Не могла она силы дождатися.

Пошла наняла опять силы три тысячи,

Посылат трех сынов да воеводами.

Поезжают дети, сами плачут-то:

«Уж ты мать, наша мать и восударыня!

Не побить нам Хотенка на чистом поли,

Потерять нам свои да буйны головы».

Говорит тут Офимья Чусова жена:

«Уж вы дети, мои дети всё роженые!

Я бы лучше вас родила девять каменей,

Снесла каменье во быстру реку, -

То бы мелким судам да ходу не было,

Больши суда да всё разбивало»,

Поехали дети на чисто поле.

Завидел Хотенушко сын Блудович,

Поехал к силе он к Чусовиной,

Он у силы-то да и сам спрашиват:

«Вы охвоча сила, ли невольная?»

Отвечат тут сила всё Чусовина:

«Мы охвоча сила всё наемная».

Он и учал тут по силе-то поезживать:

Он куда приворотит, улицей валит,

А назад отмахнет, дак целой площадью,

Он прибил тут всю силу до едного;

Он трех-то братей тех живьем схватал,

Живьем-то схватал да волосами связал,

Волосами-то связал и через конь сметал,

Через конь сметал и ко шатру привез.

Ждала Офимья силу из чиста поля,

Не могла опять силы дождатися.

Опеть пошла наняла силы три тысячи,

Посылат трех сынов да воеводами.

Поезжают дети, сами плачут-то:

«Уж ты мать, наша мать и восударыня!

Не побить нам Хотенка и на чистом поли,

Потерять нам свои да буйны головы.

Ведь когда был обсажен да стольный Киев-град

И той неволею великою,

И злыми погаными татарами, -

Он повыкупил да и повыручил

Из той из неволи из великое,

Из злых из поганых из татаровей». -

«Уж вы дети, мои дети роженые!

Я бы лучше вас родила девять каменей,

Снесла каменье во быстру реку, -

То бы мелким судам да ходу не было,

Больши-ти суда да всё разбивало».

Пошла тут сила всё Чусовина,

Поехали дети, сами плачут-то.

Еще в та поре Хотенушко сын Блудович

Завидел силу на чистом поли,

Он приехал к силе-то к Чусовиной,

Он у силы-то да и сам спрашиват:

«Вы охвоча сила или невольная?»

Говорит тут сила всё Чусовина:

«Мы охвоча сила всё наемная».

Он и учал тут по силе-то поезживать:

Он куда приворотит, улицей валит,

Назад отмахнет, дак целой площадью.

Он прибил тут всю силу до единого,

Он и трех-то братей тех живьем схватал,

Живьем схватал да волосами связал,

Волосами-та связал да через конь сметал,

Через конь сметал да ко шатру привез.

Ждала Офимья силу из чиста поля,

Не могла она силы дождатися.

Пошла она к Хотенку сыну Блудову,

А сама говорит да таково слово:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Ты возьми мою Чейну прекрасную,

Ты отдай мне девять сынов на выкуп всех».

Говорит тут Хотенушко сын Блудович:

«Уж ты ой еси, Офимья Чусова жена!

Мне не нать твоя Чейна прекрасная.

Ты обсыпь мое востро копье,

Ты обсыпь возьми да златом-серебром —

Долможано его ратовище семи сажен

От насадочек до присадочек,

Ты обсыпь возьми да златом-серебром,

Златом-серебром да скатным жемчугом.

Я отдам те девять сынов на выкуп всех».

Еще в та поре Офимья Чусова жена

Покатила чисто серебро телегами,

Красно золото да то ордынскою,

Обсыпала она у ёго востро копье,

Обсыпала она да златом-серебром,

Златом-серебром да скатным жемчугом, -

Не хватило у ей да одной четверти.

Говорит тут Офимья Чусова жена:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Ты возьми мою Чейну прекрасную,

Ты отдай мне девять сынов на выкуп всех».

Говорит тут Хотенушко сын Блудович:

«Мне не нать твоя Чейна прекрасная,

Уж ты всё обсыпь да златом серебром,

Златом-серебром да скатным жемчугом,

Я отдам те девять сынов на выкуп всех».

Говорит князь Владимир стольнокиевский:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Ты возьми у ей Чейну прекрасную».

Говорит тут Хотенушко сын Блудович:

«Я возьму у ей Чейну прекрасную,

Я возьму ею не за себя замуж,

Я за своего да слугу верного

А за того же за Мишку всё за паробка».

Говорит князь Владимир стольнокиевский:

«Уж ты ой еси, Хотенушко сын Блудович!

Ты возьми ею да за себя замуж:

Еще, право, она да не худых родов,

Она ведь уж да роду царского».

Тут и взял Хотенко за себя взамуж,

Ей отдал девять сынов на выкуп всех.

Затем-то Хотенушку славы поют,

Славы поют да старину скажут.

Чурило Пленкович у князя Владимира

В стольном городе во Киеве

У ласкова князя у Владимира

Хороший заведен был почестный пир

На многие на князи да на бояра,

Да на сильны могучие богатыри.

Белый день иде ко вечеру,

Да почестный-от пир идет навеселе.

Хорошо государь распотешился

Да выходил на крылечко переное,

Зрел-смотрел во чисто поле.

Да из далеча-далеча поля чистого

Толпа мужиков да появлялася, -

Да идут мужики да всё киевляна,

Да бьют они князю, жалобу кладут:

«Да солнышко Владимир-князь!

Дай, государь, свой праведные суд,

Да дай-ка на Чурила сына Плёнковича:

Да сегодня у нас на Сароге на реки

Да неведомые люди появилися,

Да наехала дружина та Чурилова;

Шелковы неводы заметывали,

Да тетивки были семи шелков,

Да плутивца у сеток-то серебряные,

Камешки позолоченные.

А рыбу сарогу повыловили;

Нам, государь-свет, улову нет,

Тебе, государь, свежа куса нет,

Да нам от тебя нету жалованья.

Скажутся, называются

Всё они дружиною Чуриловою».

Та толпа на двор прошла,

Новая из поля появилася, -

Да идут мужики да всё киевляна,

Да бьют они челом, жалобу кладут:

«Да солнышко да наш Владимир-князь!

Дай, государь, свой праведные суд,

Дай-ка на Чурила сына Плёнковича:

Сегодня у нас на тихих заводях

Да неведомые люди появлялися,

Гуся да лебедя да повыстреляли,

Серу пернату малу утицу;

Нам, государь-свет, улову нет,

Тебе, государь, свежа куса нет,

Нам от тебя да нету жалованья.

Скажутся, а называются

Всё они дружиною Чуриловою».

Та толпа на двор прошла,

Новая из поля появилася,

– Идут мужики да все киевляна,

Бьют они челом, жалобу кладут:

«Солнышко да наш Владимир-князь!

Дай, государь, свой праведные суд,

Дай на Чурила сына Пленковича:

Да сегодня у нас во темных во лесах

Неведомые люди появилися,

Шелковы тенета заметывали,

Кунок да лисок повыловили,

Черного сибирского соболя;

Нам, государь-свет, улову нет,

Да тебе, государь-свет, корысти нет,

Нам от тебя да нету жалованья.

Скажутся, а называются

Всё они дружиною Чуриловою».

Та толпа на двор прошла,

Новая из поля появилася, -

А иде молодцов до пяти их сот,

Молодцы на конях одноличные,

Кони под нима да однокарие были,

Жеребцы всё латынские,

Узды, повода у них а сорочинские,

Седелышка были на золоте,

Сапожки на ножках зелен сафьян,

Зелена сафьяну-то турецкого,

Славного покрою-то немецкого,

Да крепкого шитья-де ярославского.

Скобы, гвоздьё-де были на золоте.

Да кожаны на молодых лосиные,

Да кафтаны на молодцах голуб скурлат,

Да источниками подпоясанося,

Колпачки – золотые верхи.

Да молодцы на конях быв свечи-де горят,

А кони под нима быв соколы-де летят.

Доехали-приехали во Киев-град,

Да стали по Киеву уродствовати,

Да лук, чеснок весь повырвали,

Белую капусту повыломали,

Да старых-то старух обезвичили,

Молодых молодиц в соромы-де довели,

Красных девиц а опозорили.

Да бьют челом князю всем Киевом,

Да князи те просят со княгинями,

Да бояра те просят со боярынями,

Да все мужики-огородники:

«Да дай, государь, свой праведные суд,

Да дай-ка на Чурила сына Плёнковича:

Да сегодня у нас во городе во Киеве

Да неведомые люди появилися,

Да наехала дружина та Чурилова,

Да лук, чеснок весь повырвали,

Да белую капусту повыломали,

Да старых-то старух обезвичили,

Молодых молодиц в соромы-де довели,

Красных девиц а опозорили».

Да говорил туто солнышко Владимир-князь:

«Да глупые вы князи да бояра,

Неразумные гости торговые!

Да я не знаю Чуриловой поселичи,

Да я не знаю, Чурило где двором стоит».

Да говорят ему князи и бояра:

«Свет государь ты Владимир-князь!

Да мы знаем Чурилову поселичу,

Да мы знаем, Чурило где двором стоит.

Да двор у Чурила ведь не в Киеве стоит,

Да двор у Чурилы не за Киевом стоит,

Двор у Чурила на Потай на реки,

У чудна креста-де Мендалидова,

У святых мощей а у Борисовых,

Да около двора да всё булатный тын,

Да вереи были всё точеные».

Да поднялся князь на Почай на реку,

Да со князьями-то поехал, со боярами,

Со купцами, со гостями со торговыми.

Да будет князь на Почай на реки,

У чудна креста-де Мендалидова,

У святых мощей да у Борисовых,

Да головой-то кача, сам приговариват:

«Да, право, мне не пролгали мне».

Да двор у Чурила на Почай на реки,

Да у чудна креста-де Мендалидова,

У святых мощей да у Борисовых;

Да около двора все булатный тын,

Да вереи те были всё точеные,

Воротика те всё были всё стекольчатые,

Подворотенки да дорог рыбий зуб.

Да на том дворе-де на Чуриловом

Да стояло теремов до семи до десяти.

Да во которых теремах Чурил сам живет, -

Да трои сени у Чурила-де косивчатые,

Трои сени у Чурила-де решетчатые,

Да трои сени у Чурила-де стекольчатые.

Да из тех-де из высоких из теремов

На ту ли на улицу падовую

Да выходил туто старыи матерый человек.

На старом шуба-то соболья была

Да под дорогим под зеленым под стаметом,

Да пугвицы были вальячные,

Да вальяк-от литый красна золота.

Да кланяется, поклоняется

Да сам говорит и таково слово:

«Да свет государь ты Владимир-князь!

Да пожалуй-ка, Владимир, во высок терем,

Во высок терем хлеба кушати».

Да говорил Владимир таково слово:

«Да скажи-ка мне, старыи матёрый человек,

Да как тебя да именем зовут,

Хотя знал, у кого бы хлеба кушати?» —

«Да я Пленко да гость Сарожанин,

Да я ведь Чурилов-от есть батюшко».

Да пошел-де Владимир во высок терем,

Да в терем-от идет да все дивуется,

Да хорошо-де теремы да изукрашены были:

Пол-середа одного серебра,

Печки те были всё муравленые,

Да потики те были всё серебряные,

Да потолок у Чурила из черных соболей,

На стены сукна навиваны,

На сукна те стекла набиваны.

Да всё в терему-де по-небесному,

Да вся небесная луна-де принаведена была,

Ино всякие утехи несказанные.

Да пир-от идет о полупиру,

Да стол-от идет о полустоле;

Владимир-князь распотешился,

Да вскрыл он окошечка немножечко,

Да поглядел-де во далече чисто поле:

Да из далеча-далеча из чиста поля

Да толпа молодцов появилася,

Да еде молодцов а боле тысячи,

Да середи-то силы ездит купав молодец,

Да на молодце шуба-то соболья была,

Под дорогим под зеленым под стаметом,

Пугвицы были вальячные,

Да вальяк-от литый красна золота,

Да по дорогу яблоку свирскому.

Да еде молодец, да и сам тешится,

Да с коня-де на коня перескакивает,

Из седла в седло перемахивает,

Через третьего да на четвертого,

Да вверх копье побрасывает,

Из ручки в ручку подхватывает.

Да ехали-приехали на Почай на реку,

Да сила та ушла-де по своим теремам.

Да сказали Чурилы про незнаемых гостей,

Да брал-де Чурило золоты ключи,

Да ходил в амбары мугазенные,

Да брал он сорок сороков черных соболев,

Да и многие пары лисиц да куниц,

Подарил-де он князю Владимиру.

Да говорит-де Владимир таково слово:

«Да хоша много было на Чурила жалобщиков

Да побольше того-де челобитчиков, -

Да я теперь на Чурила да суда-де не дам».

Да говорил-де Владимир таково слово.

«Да ты, премладыи Чурилушко сын Плёнкович!

Да хошь ли идти ко мне во стольники,

Да во стольники ко мне, во чашники?»

Да иной от беды дак откупается,

А Чурило на беду и нарывается.

Да пошел ко Владимиру во стольники,

Да во стольники к нему, во чашники.

Приехали они ужо во Киев-град,

Да свет государь да Владимир-князь

На хороша да нового на стольника

Да завел государь-де почестный пир.

Да премладыи Чурило-то сын Плёнкович

Да ходит-де ставит дубовы столы,

Да желтыми кудрями сам потряхивает,

Да желтые кудри рассыпаются,

А быв скачен жемчуг раскатается.

Прекрасная княгиня та Апраксия

Да рушала мясо лебединое;

Смотрячись-де на красоту Чурилову,

Обрезала да руку белу правую,

Сама говорила таково слово:

«Да не дивуйте-ка вы, жены господские,

Да что обрезала я руку белу правую:

Да помешался у мня разум во буйной голове,

Да помутилися у мня-де очи ясные,

Да смотрячись-де на красоту Чурилову,

Да на его-то на кудри на желтые,

Да на его-де на перстни злаченые.

Помешался у мня разум во буйной голове,

Да помутились у меня да очи ясные».

Да сама говорила таково слово:

«Свет государь ты Владимир-князь!

Да премладому Чурилу сыну Плёнковичу

Не на этой а ему службы быть, -

Да быть ему-де во постельниках,

Да стлати ковры да под нас мягкие».

Говорил Владимир таково слово:

«Да суди те Бог, княгиня, что в любовь ты мне пришла.

Да кабы ты, княгиня, не в любовь пришла, -

Да я срубил бы те по плеч да буйну голову,

Что при всех ты господах обесчестила».

Да снял-де Чурилу с этой большины

Да поставил на большину на иную,

Да во ласковые зазыватели, -

Да ходить-де по городу по Киеву,

Да зазывати гостей во почестный пир.

Да премладыи Чурило-то сын Плёнкович

Да улицми идет да переулками,

Да желтыми кудрями потряхивает,

А желтые те кудри рассыпаются.

Да смотрячись-де на красоту Чурилову,

Да старицы по кельям онати они дерут,

А молодые молодицы в голенища

Красные девки отселья дерут.

Да смотрячись-де на красоту Чурилову,

Да прекрасная княгиня та Апраксия

Да еще говорила таково слово:

«Свет государь ты Владимир-князь!

Да тебе-де не любить, а пришло мне говорить.

Да премладому Чурилу сыну Плёнковичу

Да ‹не› на этой а ему службы быть, -

Да быти ему во постельниках,

Да стлати ковры под нас мягкие».

Да видит Владимир, что беда пришла,

Да говорил-де Чурилу таково слово:

«Да премладыи Чурило ты сын Плёнкович!

Да больше в дом ты мне не надобно.

Да хоша в Киеве живи, да хоть домой поди».

Да поклон отдал Чурила, да и вон пошел.

Да вышел Чурило-то на Киев-град,

Да нанял Чурило там извозчика,

Да уехал Чурило на Почай на реку,

Да и стал жить-быть а век коротати.

Да мы со той поры Чурила в старинах скажем,

Да отныне сказать а будем до веку.

А й диди, диди, Дунай, боле вперед не знай!

Дюк Степанович и Чурило Пленкович

Как из той Индеюшки богатоей,

Да из той Галичии с проклятоей,

Из того со славна й Волын-города

Да й справляется, да й снаряжается

А на тую ль матушку святую Русь

Молодой боярин Дюк Степанович -

Посмотреть на славный стольный Киев-град,

А на ласкового на князя на Владимира,

А на сильныих могучиих богатырей

Да й на славных поляниц-то й разудалыих,

Говорит тут Дюку й родная матушка:

«Ай же свет мое ты чадо милое,

Молодой боярин Дюк Степанович —

Хоть справляешься ты, снаряжаешься

А на тую ль матушку святую Русь, -

Не бывать тебе да й на святой Руси,

Не видать тебе да й града Киева,

Не видать тебе князя Владимира,

Сильныих могучиих богатырей,

Да и славных поляниц-то й разудалыих».

Молодой боярин Дюк Степанович

Родной матушки своей не слушался,

Одевал свою одежу й драгоценную,

А манишечки, рубашечки шелковые,

А сапоженьки на ноженьки сафьянные —

Окол носу-носу яйцо кати,

Окол пяту-пяту воробей лети;

Одел шапку на головку й соболиную,

На себя надел кунью й шубоньку,

Да й берет свой тугой лук разрывчатый,

А набрал он много й стрелочек каленыих,

Да й берет свою он саблю вострую,

Свое й острое копье да й муржамецкое.

Выходил молодец тут на широкий двор,

Заходил в конюшню во стоялую;

Да й берет тут молодец добра коня,

Он берет коня за поводы шелковые,

Выводил коня да й на широкий двор,

Становил коня да й посреди двора,

Стал добра коня молодец заседлывать;

Он заседлывал коня да й закольчуживал.

Говорит тут Дюку родная й матушка:

«Ай же свет мое ты чадо милое,

Молодой боярин Дюк Степанович!

Как поедешь ты в раздольице чистом поле,

А на тую ль матушку святую Русь,

Да й во славноем раздольице чистом поле

Есть три заставы там три великие:

Первая застава – ведь змеи поклевучие,

Друга застава – львы-звери поедучие,

Третья застава – есть горушки толкучие;

Они сходятся вместо й расходятся.

Ты подъедешь к этим заставам великиим,

Ты бери-ка в руки плеточку шелковую,

А ты бей коня да й по крутой бедры,

Ты давай удары всё тяжелые;

Первый раз ты бей коня между ушей,

Другой раз ты между ноги, между задние,

Чтобы добрый конь твой богатырскии

По чисту полю-раздольицу поскакивал.

Ты проедешь эти заставы великие,

А ты выедешь на матушку святую Русь,

А ты будешь во городе во Киеве

Да й у ласкового князя й у Владимира,

Так охоч ты упиваться в зелено вино,

Так не хвастай-ка ты своим художеством

Ты супротив князя-то й Владимира,

Супротив сильных могучиих богатырей,

Супротив поляниц-то и разудалыих».

Молодой боярин Дюк Степанович

Да й садился молодец тут на добра коня;

Столько видели сядучись,

Со двора его й не видели поедучись;

Со двора он ехал не воротами,

А он с города ехал не дорогою —

Его добрый конь да й богатырскии

Проскакал он через стены городовые,

Через башни проскакал он трехугольные.

А не молния в чистом поле промолвила —

Так проехал боярин Дюк Степанович.

Выезжал он в раздольице чисто поле,

Подъезжал он к этим заставам великиим,

А ко тым змеям поклевучиим,

А ко львам-зверям да поедучиим,

А ведь к этим горушкам толкучиим;

Он берет тут в руки плеточку й шелковую,

А он бил коня да й по тучной бедры,

Он давал удары всё тяжелые;

Первый раз он бил коня между ушей,

Другой раз он между ноги между задние;

Его добрый конь тут богатырскии

По чисту полю-раздолью стал поскакивать.

Он проехал эти заставы великие,

Он тут выехал в раздольице в чисто поле,

А на тую ль матушку святую Русь;

Приезжал во славный стольный Киев-град,

Заезжал ко князю й на широкий двор,

Становил коня да й богатырского,

Выходил на матушку й сыру землю.

А Владимира дома не случилося —

Он ушел во матушку й Божью церковь,

А он Господу Богу помолитися,

Ко чудным крестам да й приложитися.

Молодой боярин Дюк Степанович

Он пошел во матушку й Божью церковь.

Приходил во матушку й Божью церковь,

Он снимает кивер со головушки,

А он крест кладет да й по-писаному,

А поклоны ведет да й по-ученому,

На две, три, четыре сторонки поклоняется,

А он князю Владимиру й в особинно,

Его всем князьям да й подколенныим.

По праву руку князь Владимира

А стоял Добрынюшка Микитинец,

По леву руку князя Владимира

А стоял Чурилушка-то Плёнкович.

Говорит тут князь Владимир таковы слова:

«Ты откулешный, дородный добрый молодец,

Из коёй земли да из коёй орды,

Ты какого же есть роду-племени,

Ты какого отца да ты есть матери,

Как же тебя да именем зовут,

Удалого величают по отечеству?»

Говорил боярин Дюк Степанович:

«Ты Владимир-князь да и стольнекиевский!

А ведь есть я с Индеюшки богатоей,

А и с той Галичии с проклятоей,

И с того ль со славна Волын-города,

Молодой боярин Дюк Степанович».

Говорил Чурилушка тут Плёнкович:

«Ты Владимир-князь да й стольнекиевский!

Поговорушки тут есть не Дюковы,

Поворотушки тут есть не Дюковы,

Тут должна быть холопина й дворянская».

Это й дело Дюку не слюбилося,

Не слюбилося да й не в любви пришло.

Они Господу тут Богу помолилися,

Ко чудным крестам да й приложилися,

Да й пошли в палаты белокаменны,

А ко ласковому князю й ко Владимиру.

Они шли мосточиком кирпичныим;

Молодой боярин Дюк Степанович

Стал Владимиру й загадочек отгадывать,

Говорил тут он да й таковы слова:

«Ты Владимир-князь да стольнекиевский!

Что же в Киеве у вас все не по-нашему:

У вас построены й мосточики кирпичные,

А ведь столбики поставлены еловые,

А порученьки положены сосновые;

У вас медное гвоздьё да й приущиплется,

А ведь цветное платье призабрызжется.

Как в моей Индеюшке богатоей

У моей родителя у матушки

А построены мосточики калиновы,

А ведь столбики поставлены серебряны,

А ведь грядочки положены орленые,

А ведь настланы сукна гармузинные;

А ведь медное гвоздье да й не ущиплется,

А ведь цветно платье не забрызжется».

Тут Владимир к этой речи да й не примется.

Приходили в палату белокаменну,

Проходили во горенку столовую,

Да й садилися за столички дубовые,

Да й за тыя ль скамеечки окольные.

Принесли ему калачиков тут пшенныих;

Молодой боярин Дюк Степанович

Он берет калачик во белы руки;

А он корочку ту всё на круг кусал,

А середочку да й кобелям бросал,

Все й Владимиру загадочки отгадывал,

Говорил боярин таковы слова:

«Ты Владимир-князь стольнекиевский!

Что ж в Киеве у вас всё й не по-нашему:

У вас сделаны бочечки сосновые,

А обручики набиваны еловые,

А мешалочки положены сосновые,

У вас налита студена ключева вода,

Да и тут у вас и калачи месят;

А у вас печеньки построены кирпичные,

У вас дровца топятся еловые,

А помялушки повязаны сосновые,

Да и тут у вас да й калачи пекут,

А калачики да й ваши призадохнулись.

Как в моей Индеюшке богатоей

У моей родителя у матушки

А построены ведь бочечки серебряны,

А обручики набиты золоченые,

А мешалочки положены дубовые,

Да ведь налита студена ключева вода,

А ведь тут у нас и калачи месят;

Да й построены печки муравленые,

У нас дровца топятся дубовые,

А помялушки повязаны шелковые,

Да ведь настлана бумага – листы гербовые,

Да ведь тут у нас и калачи пекут,

А калачики у нас и не задохнутся,

А калачик съешь – по другоем душа горит».

Он Владимиру загадочки отгадывал,

Подносили ему тут зелена вина.

Молодой боярин Дюк Степанович

Он берет-то й чарочку во белы руки,

Он всю чарочку й по горенке повыплескал,

Сам Владимиру загадочки отгадывал,

Говорит боярин таковы слова:

«Ты Владимир-князь да стольнекиевский!

Что же в Киеве у вас всё не по-нашему:

У вас построены бочечки дубовые,

А обручики набиваны железные,

А положено туда да й зелено вино,

А положено й на погребы глубокие,

Ваша й водочка-винцо ведь призадохнулось.

Как в моей Индеюшке богатоей

У моей родителя у матушки

А построены бочечки серебряны,

А обручики набиты золоченые,

Да й положено туда да й зелено вино,

А повешено на цепи-то й на медные,

А на тыя на погребы глубокие;

Наша водочка-винцо да й не задохнется,

А ведь чарку выпьешь – по другой душа горит».

Он Владимиру загадочки отгадывал.

Говорил тут Чурилушка-то Плёнкович;

«Ай же ты, холопина дворянская!

Что расхвастал ты имением-богачеством?

А ударим-ка со мной ты во велик заклад,

Во велик заклад да ты не в малыи,

Чтоб проездить нам на конях богатырскиих, -

Немало поры-времени – по три году,

А сменять нам одежицу драгоценную

Каждый день да й с нова наново,

С нова наново да чтоб не лучшую».

Говорит тут боярин Дюк Степанович:

«Ай же ты, Чурилушка-то Плёнкович!

Тебе просто со мной биться во велик заклад, -

Ты живешь во городе во Киеве,

У того ль у князя у Владимира

Кладовые те есть да цветна платьица».

Молодой тут боярин Дюк Степанович

А садился он да на ременчат стул,

А писал он письма й скорописчаты

А своей ли да й родной матушке,

А писал он в письмах скорописчатых:

«Ай же свет моя ты родна й матушка!

А ты выручи меня с беды великоей,

А пошли-ка ты одежу драгоценноей,

Что хватило бы одежу мне на три году

Одевать одежу драгоценную

Каждый день да й с нова наново».

Запечатал письма й скорописчаты,

Скоро шел по горенке столовоей,

Выходил тут молодец да на широкий двор,

Положил он письма под седелышко,

Говорил коню он таковы слова:

«Ты беги, мой конь, в Индеюшку богатую,

А к моей родителю ко матушке,

Привези ты мне одежу драгоценную».

Он берет коня за поводы шелковые,

Выводил коня он за широкий двор,

Да й спускал коня во чисто поле.

Его добрый конь да й богатырскии

Побежал в Индеюшку й богатую;

Пробежал он по раздольицу чисту полю,

Через эти все заставы великие,

Прибежал в Индеюшку богатую,

Забегал он на славный на широкий двор.

Увидали тут коня да й слуги верные,

Они бежат в палаты белокаменпы,

Да й во тую ль горницу столовую,

Да й ко той ко Дюковой ко матушке,

Говорят они да й таковы слова:

«Ай же свет честна вдова Настасья да Васильевна!

Прибежал ведь Дюков конь да из чиста поля,

Из чиста поля на наш широкий двор».

Так тут свет честна вдова заплакала

Женским голосом да й во всю й голову:

«Ай же свет мое ты чадо милое,

Молодой боярин Дюк Степанович!

Ты сложил там, наверно, буйну головушку,

А на той ли матушке святой Руси».

Поскореньку выходила на широкий двор,

Приказала добра коня расседлывать.

Они стали добра коня расседлывать,

Они сняли седлышко й черкальское,

Оттуль выпали письма скорописчаты.

Свет честна вдова Настасья да й Васильевна

А брала она письма й во белы руки,

А брала она письма й распечатала,

Прочитала письма скорописчаты;

Да й брала она тут золоты ключи,

Она шла на погребы глубокие

А брала одежу й драгоценную,

Не на мало поры-времени – на три году;

Приносила она к тому добру коню,

Положила й на седелышко черкальское,

Выводила коня да й за широкий двор,

Да й спускала в раздольице чисто поле.

Побежал тут добрый конь да й по чисту полю,

Пробегал он к этим заставам великиим,

Пробежал он заставы великие

На славну на матушку да на святую Русь;

Прибежал во славный стольне Киев-град,

Забежал ко князю на широкий двор.

Молодой боярин Дюк Степанович

Он стретал тут своего добра коня,

Он берет свою одежу драгоценную;

Он тут бился со Чурилушкой в велик заклад,

А в велик заклад ещё й не в малыи,

Не на мало поры-времени – на три году,

А проездить на конях богатырскиих,

А сменять одежу с нова наново.

Молодой боярин Дюк Степанович

Они с тем Чурилой Плёнковым

Они ездят по городу по Киеву

Каждый день с утра до вечера,

А проездили молодцы по год поры,

А проездили молодцы й по два году,

Да й проездили молодцы й по три году.

Теперь надоть им идти да й во Божью церкву,

Одевать одежу драгоценную

А ко той христовскоей заутреной.

Молодой Чурилушка тут Плёнкович

Одевал свою одежу драгоценную,

А сапоженьки на ноженьки сафьянные,

На себя одел он кунью й шубоньку;

Перва строчка рочена красным золотом,

Друга строчка рочена чистым серебром,

Третья строчка рочена скатным жемчугом;

А ведь в тыя петелки шелковые

Было вплетено по красноей по девушке,

А во тыи пуговки серебряны

Было влито по доброму по молодцу;

Как застёгнутся – они обоймутся,

А расстегнутся – дак поцелуются;

На головку шапка й соболиная.

Молодой боярин Дюк Степанович

Одевал свою одежу й драгоценную,

А сапоженьки на ноженьки сафьянные,

На себя одел он кунью й шубоньку;

Перва строчка й строчена красна золота,

Друга строчка й строчена чиста серебра,

Третья строчка й строчена скатна жемчугу;

А во тыи ль петелки шелковые

Было вплетено по красноей по девушке,

А во тыи пуговки серебряны

Было влито по доброму по молодцу;

Как застегнутся – они обоймутся,

А расстегнутся – дак поцелуются;

На головку одел шапочка семи шелков,

Во лбу введен был светел месяц,

По косицам были звезды частые,

На головушке шелом как будто жар горит.

Тут удалые дородны добры молодцы

А пошли молодцы да й во Божью церковь

А ко той христовской ко заутреной.

Приходили молодцы да й во Божью церковь,

По праву руку князя Владимира

Становился Чурилушка тут Плёнкович,

По леву руку князя Владимира

Становился боярин Дюк Степанович.

Тут Владимир-князь да стольнекиевский

Посмотрел на правую сторонушку,

Увидал Чурилушку он Плёнкова,

Говорил он таковы слова:

«Молодой боярин Дюк Степанович

Прозакладал буйную головушку».

Говорил Спермеч тут сын Иванович:

«Ты Владимир-князь да стольнекиевский!

Посмотри-ка на леву ты сторонушку:

Молодой Чурилушка ведь Плёнкович

Прозакладал свою буйную й головушку».

Молодой Чурилушка тут Плёнкович

Стал он плеточкой по пуговкам поваживать —

Так тут стали пуговки посвистывать.

Молодой боярин Дюк Степанович

Стал тут плеточкой по пуговкам поваживать —

Засвистали пуговки по-соловьиному,

Заревели пуговки да й по-звериному.

Чернедь-народ тут все й попадали.

Говорит тут князь Владимир стольнекиевский:

«Ай же ты, боярин Дюк Степанович!

Перестань ты водить плеткой по белой груди,

Полно валить-то тебе чернеди».

Тут удалые дородны добры молодцы

Они Господу й Богу помолилися,

Ко чудным крестам да й приложилися,

Да й пошли в палаты белокаменны,

А ко ласковому князю й ко Владимиру.

Приходили в палату белокаменну,

Да й во тую ль горницу столовую,

Да й садились всё за столики дубовые,

Да за тыи за скамеечки окольные.

Они ели ествушка сахарные,

Они пили питьица й медвяные.

Говорил Чурилушка тут Плёнкович:

«Ай же ты, холопина дворянская!

А ударим-ка со мной-то в велик заклад,

В велик заклад еще й не в малыи:

Нам разъехаться на конях богатырскиих,

А скочить через славную Пучай-реку».

Говорит боярин Дюк Степанович:

«Ай же ты, Чурилушка ты Плёнкович!

Тебе просто со мной биться во велик заклад,

А велик заклад да и не в малыи, -

Твой-то добрый конь ведь богатырскии

А стоит во городе во Киеве,

Он ведь зоблет пшеницу белоярову;

А моя-то кляченка заезжена,

А й заезжена да и дорожная».

Молодой боярин Дюк Степанович

Он скоренько ставал тут на резвы ноги

Да й прошел по горенке столовоей

Через ту й палату белокаменну;

Выходил молодец да на широкий двор,

Заходил он к своему добру коню,

Он тут пал на бедра й лошадиные,

Говорил коню да й таковы слова:

«Ты мой сивушко да й ты мой бурушко,

Ты мой маленький да й ты косматенький!

А ты выручь-ка меня с беды великоей:

Мне-ка биться с Чурилой во велик заклад,

А в велик заклад ещё й не в малыи, -

Нам разъехаться на конях богатырскиих

Да й скочить через славную й Пучай-реку».

Его добрый конь да и богатырскии

Взлепетал языком человеческим:

«Молодой боярин Дюк Степанович!

А ведь конь казака Ильи Муромца —

Тот ведь конь да мне-ка старший брат,

А Чурилин конь да мне-ка меньший брат.

Какова пора, какое ль времечко,

Не поддамся я ведь брату большему,

А не то поддамся брату меньшему».

Молодой боярин Дюк Степанович

Скоро й шел в палату белокаменну,

Проходил он во горницу столовую,

Он тут бился со Чурилушкой в велик заклад,

А в велик заклад, да и не в малыи, -

Что й разъехаться на конях богатырскиих,

Да й скочить через славную Пучай-реку.

Тут удалые дородны добры молодцы

Выходили молодцы тут на широкий двор,

А садились да на коней богатырскиих,

Да й поехали ко славноей Пучай-реки;

А за нима едут могучие богатыри -

Посмотреть на замашки богатырские.

Тут удалые дородны добры молодцы

Припустили своих коней богатырскиих

Да й скочили через славную й Пучай-реку.

Молодой боярин Дюк Степанович

Он скочил через славную Пучай-реку,

Молодой Чурилушка-то Плёнкович

Посреди реки с конем обрушился.

Молодой боярин Дюк Степанович

Посмотрел, что нет его й товарища,

Поскореньку молодец тут поворот держал,

Да й скочил через славную Пучай-реку,

Да й схватил Чурилу за златы кудри;

Он тут вытащил Чурилу на крут на берег,

Говорил Чурилы таковы слова:

«Ай же ты, Чурилушка да й Плёнкович!

А не надо тебе биться во велик заклад,

Во велик заклад, да и не в малыи,

А ходил бы ты по Киеву за…».

Тут удалые дородны добры молодцы

Приезжали ко князю й ко Владимиру,

Говорит тут Чурилушка-то Плёнкович:

«Ты Владимир-князь да стольнекиевский!

А пошли-ка ты еще й оценщиков

А в тую ль Индеюшку богатую

А описывать Дюково имение,

А имение его да все богачество».

Говорит боярин Дюк Степанович:

«Ты Владимир-князь да стольнекиевский!

А пошли ты могучиих богатырей

А описывать имение й богачество

И мою бессчетну й золоту казну;

Не посылай-ка богатыря Олешеньки,

А того ль Олеши Поповича:

Он роду есть ведь-то поповского,

А поповского роду он задорного;

Он увидит бессчетну золоту казну,

Так ведь там ему да й голова сложить».

Тут Владимир-князь стольнекиевский

Снаряжал туда ещё й оценщиков,

Да й двенадцать могучиих богатырей.

Тут удалые дородны добры молодцы

Да й садились на коней богатырскиих

Да й поехали в Индеюшку богатую.

Они едут раздольицем чистым полем,

Они въехали на гору на высокую,

Посмотрели на Индеюшку богатую.

Говорит старый казак да Илья Муромец:

«Ай же ты, боярин Дюк Степанович!

Прозакладал свою буйную й головушку,

А горит твоя Индеюшка й богатая».

Говорит боярин Дюк Степанович:

«Ай же старый казак ты Илья Муромец!

Не горит моя Индеюшка богатая,

А в моей Индеюшке богатоей

А ведь крыши все дома да й золоченые».

Тут удалые й дородны добры молодцы

Приезжали в Индеюшку богатую,

Заезжали к Дюку й на широкий двор,

Становили добрых коней богатырскиих,

Выходили на матушку сыру землю.

У того ль у Дюка у Степанова

А на том на славном широком дворе

А ведь постланы все сукна гармазинные.

Тут удалые дородны добры молодцы

А пошли они в палаты белокаменны,

Проходили во горенку столовую;

Они крест кладут да й по-писаному,

А поклон ведут да й по-ученому,

На две, три, четыре сторонки поклоняются,

Говорят молодцы да й таковы слова:

«Здравствуй, свет честна вдова Настасья да й Васильевна,

Дюковая еще й матушка!»

Говорит она им таковы слова:

«А не Дюкова я есть ведь матушка,

А я Дюкова есть поломойница».

Проходили тут дородны добры молодцы

А во другую во горенку столовую,

Низко бьют челом да поклоняются:

«Здравствуй, свет честна вдова Настасья ты Васильевна,

Дюковая еще й матушка!»

Говорит она им таковы слова:

«Я не Дюковая еще й матушка,

А Дюкова да й судомойница».

Тут удалые дородны добры молодцы

Проходили молодцы да й в третью горенку,

Они бьют челом да й поклоняются:

«Здравствуй, свет честна вдова Настасья ты Васильевна,

Еще й Дюковая ты ведь матушка!»

Говорит боярин Дюк Степанович:

«Здравствуй, свет честна вдова Настасья ты Васильевна,

Этая моя да родна й матушка!

Вот приехали могучие богатыри

Из того ль из города из Киева,

А от ласкового князя от Владимира,

А описывать наше имение й богачество,

А бессчетну нашу й золоту казну.

А бери-ка ты да золоты ключи,

Ты сходи на погребы глубокие,

Отопри-ка погребы глубокие,

Покажи дородным добрым молодцам

А наше имение й богачество,

А ведь нашу бессчетну золоту казну».

Тут брала она да й золоты ключи,

Отмыкала она погребы глубокие.

Тут удалые дородны добры молодцы

А смотрели имение й богачество

Да и всю бессчетну золоту казну.

Говорит Дунаюшка Иванович:

«Ай же мои братьицы крестовые,

Вы богатыри да святорусские!

Вы пишемте-ка й письма скорописчаты

А тому ли князю да Владимиру -

Пусть ведь Киев-град продаст да й на бумагу-то,

А Чернигов-град продаст да й на чернила-то,

А пускай тогда описывает Дюково имение».

Тут удалые дородны добры молодцы

Проходили й в горенку й столовую,

Да й садились за столички дубовые,

Да й за тыя скамеечки окольные;

Они ели ествушки сахарные,

Они пили питьица медвяные:

А ведь чарочку повыпьешь – и по другой-то душа горит,

А ведь другу й выпьешь – третьей хочется.

Тут удалые дородны добры й молодцы

Наедалися да й они досыти,

Напивалися да й они допьяна.

Да й тым былиночка й покончилась.

Чурило и Катерина

Накануне было праздника Христова дни,

Канун-де честного Благовещенья,

Выпадала порошица-де, снег а молодой.

По той-де порохе, по белому по снежку,

Да не белый горносталь следы прометывал. -

Ходил-де, гулял ужо купав молодец,

Да на имя Чурило сын Плёнкович,

Да ронил он гвоздочики серебряные,

Скобочки позолоченные.

Да вслед ходя, малые ребятушка

Да собирали гвоздочики серебряные,

Да тем-де ребята головы кормят.

Да загулял-де Чурило ко Бермяты ко высоку терему.

Да Бермяты во дому да не случилося,

Да одна Катерина прилучилася.

Отворялось окошечко косивчатое,

Не белая лебедушка прокычала, -

Говорила Катерина таково слово:

«Да удалый дородный добрый молодец,

Да премладыи Чурила ты сын Плёнкович!

Пожалуй ко мне во высок терем».

Пришел-де Чурило во высок терем,

Крест кладет по-писаному,

Да ноклон-от ведет по-ученому,

Кланяется да поклоняется

На все четыре на сторонушки,

Катерины Чурило и в особину.

Да брала Катерина та доску хрустальную,

Шахматы брала серебряные,

Да начали играть а с ним во шахматы.

Говорит Катерина та Микулична:

«Да премладыи Чурила ты сын Плёнкович!

Да я тя поиграю – тебя Бог простит,

А ты меня поиграешь – тебе сто рублей».

Да первый раз играл Чурило – ею мат давал,

Да взял с Катерины денег сто рублей.

На другой-де раз играл – да ей другой-де мат давал,

Да взял с Катерины денег двести рублей.

Да третей-де раз играл – да ей третей-де мат давал,

Да взял с Катерины денег триста рублей.

Да бросала-де Катерина доску хрустальную,

Да шахматы бросила-де серебряные,

Да брала-де Чурила за руки за белые,

Да сама говорила таково слово:

«Да ты, премладыи Чурилушко сын Плёнкович!

Да я не знаю – играть ‹ли› с тобою во шахматы,

Да я не знаю – глядеть на твою красоту,

Да на твои-то на кудри на желтые,

На твои-то на перстни злаченые.

Да помешался у мня разум во буйной голове,

Да помутились у меня-де очи ясные,

Смотрячись-де, Чурило, на твою на красоту».

Да вела его во ложню во теплую,

Да ложились спати во ложни теплые,

Да на мягку перину на пуховую,

Да начали с Чурилом забавлятися.

Да была у Бермяты-де девка-чернавка его,

Да ходит она по терему, шурчит да бурчит:

«Хороша ты Катерина дочь Микулична!

Еще я пойду к Бермяты, накучу да намучу».

Да того Катерина не пытаючи,

Да во ложне с Чурилом забавляется.

Да пошла-де девка во Божью церковь.

Приходит-де девка во Божью церковь,

Крест-от кладет и по-писаному,

Да поклон-от ведет по-ученому,

На все стороны девка поклоняется,

Да хозяину Бермяты-де в особину:

«Ласковый мой хозяйнушко,

Да старыи Бермята сын Васильевич!

Да стоишь ты во церкви Богу молишься,

Над собой ты невзгоды-то не ведаешь.

Да у тебя в терему есть ужо гость гостит,

Да незваный-де гость а не приказыванный,

Да с твоею-то женою забавляется».

Да говорил-де Бермята таково слово:

«Да правду говоришь, девка, – пожалую,

А нет, – тебе, дуры, срублю голову».

Говорила-де девка таково слово:

«Да мне, сударь, не веришь, – поди сам а досмотри».

Да пошел-де Бермята из Божьей церквы,

Да пришел ко высокому ко терему,

Да застучал во кольцо-де во серебряное.

Спит Катерина. не пробудится.

Да застучал-де Бермята во второй након.

Да спит Катерина, не пробудится.

Да застучал-де Бермята во третей након,

а изо всей могуты-де богатырские;

Теремы ты все да пошаталися, Маковки поломалися.

Услышала Катерина та Микулична,

Да выбегала в одной тоненькой рубашечке без пояса,

В одних тоненьких чулочиках без чоботов,

Отпирала Катерина широкие ворота,

Запущала Бермяту Васильевича.

Говорил-де Бермята таково слово:

«Что, Катерина, не снарядна идешь?

Сегодня у нас ведь честной праздничек,

Честное Христово Благовещенье».

Да умее Катерина, как ответ держать:

«Да ласковый мой хозяйнушко,

Да старый Бермята сын Васильевич!

Да болит у мня буйная голова,

Опущалась болесница ниже пупа и до пояса,

Да во те ли во нижние черева,

Не могу хорошо я обрядитися».

Да пришел-де Бермята во высок терем,

Да увидел-де платье всё Чурилово,

Да шапка, сапоги, да всё Чурилово.

Говорил-де Бермята таково слово:

«Да хороша ты Катерина дочь Микулична!

Да я этое платье на Чуриле все видал».

Да умее Катерина, как ответ держать:

«Ласковый мой хозяйнушко,

Старыи Бермята сын Васильевич!

Да у моего родимого у брателка

Да конями с Чурилом-то поменянося,

Да цветным-то платьем побратанося».

Да того-де Бермята не пытаючи,

Да берет-де со стопки саблю вострую,

Да идет-де Бермята в ложню теплую.

Да увидел Чурила на кровати слоновых костей,

На мягкой перины на пуховые.

Да не лучная зорюшка просветила,

Да вострая сабелька промахнула,

Да не крущатая жемчужина скатилася, -

Да Чурилова головушка свалилася,

Да белые горох а расстилается,

Да Чурилова кровь и проливается,

Да по той-де по середы кирпичные

Да Чуриловы кудри валяются.

Да услышала Катерина та Микулична,

Да брала два ножа она, два вострые,

Становила ножи черенем во сыру землю,

Да разбегалась на ножики на вострые

Да своею она грудью белою.

Да подрезала жилие ходячее,

Да выпустила кровь и ту горячую.

Да погинуло две головушки,

Да что хорошие головы, не лучшие.

Да старые Бермята сын Васильевич

Да дождался Христова воскресенья,

Да пропустил-де он неделю ту он светлую,

Старую девку-чернавушку

Да берет ею за правую за рученьку,

Да сводил-де девку во Божью церковь,

Да принял с девкой золотые венцы,

Да стал жить-быть да век коротати.

Да мы с той поры Бермяту в старинах скажем,

Да премладого Чурилу сына Плёнковича.

Сорок калик

А из пустыни было Ефимьевы,

Из монастыря из Боголюбова

Начинали калики наряжатися

Ко святому граду Иерусалиму, -

Сорок калик их со каликою.

Становилися во единый круг,

Они думали думушку единую,

А едину думушку крепкую:

Выбирали большего атамана,

Молоды Касьяна сына Михайлыча.

А и молоды Касьян сын Михайлович

Кладет он заповедь великую

На всех тех дородных молодцев:

«А идтить нам, братцы, дорога неближняя,

Идти будет ко городу Иерусалиму,

Святой святыне помолитися,

Господню гробу приложитися,

Во Ердань-реке искупатися,

Нетленною ризой утеретися;

Идти селами и деревнями,

Городами теми с пригородками.

А в том-то ведь заповедь положена:

Кто украдет, или кто солжет,

Али кто пустится на женский блуд,

Не скажет большему атаману,

Атаман про то дело проведает, -

Едина оставить во чистом поле

И окопать по плеча во сыру землю».

И в том-то заповедь подписана,

Белые рученьки исприложены:

Атаман – Касьян сын Михайлович,

Податаманья – брат его родной,

Молоды Михайла Михайлович.

Пошли калики во Ерусалим-град,

А идут неделю уже споряду,

Идут уже время немалое,

Подходят уже они под Киев-град,

Сверх тое реки Череги,

На его потешных на островах,

У великого князя Владимира.

А и вышли они из раменья,

Встречу им-то Владимир-князь,

Ездит он за охотою,

Стреляет гусей, белых лебедей,

Перелетных малых уточек,

Лисиц, зайцев всех поганивает.

Пригодилося ему ехати поблизости,

Завидели его калики тут перехожие,

Становилися во единый круг,

Клюки-посохи в землю потыкали,

А и сумочки исповесили,

Скричат калики зычным голосом.

Дрогнет матушка сыра земля,

С дерев вершины попадали,

Под князем конь окарачился,

А богатыри с коней попадали,

А Спиря стал постыривать,

Сема стал пересемывать.

Едва пробудится Владимир-князь,

Рассмотрил удалых добрых молодцев;

Они-то ему поклонилися,

Великому князю Владимиру,

Прошают у него святую милостыню,

А и чем бы молодцам душа спасти.

Отвечает им ласковый Владимир-князь:

«Гой вы еси, калики перехожие!

Хлебы с нами завозные,

А и денег со мною не годилося,

А и езжу я, князь, за охотою,

За зайцами и за лисицами,

За соболи и за куницами,

И стреляю гусей, белых лебедей,

Перелетных малых уточек.

Изволите вы идти во Киев-град,

Ко душе княгине Апраксевне,

Честна роду дочь, королевична,

Напоит, накормит вас, добрых молодцов,

Наделит вам в дорогу злата, серебра».

Недолго калики думу думали,

Пошли ко городу ко Киеву.

А и будут в городе Киеве,

Середи двора княженецкого, -

Клюки-посохи в землю потыкали,

А и сумочки исподвесили,

Подсумочья рыта бархата,

Скричат калики зычным голосом.

С теремов верхи повалялися,

А с горниц охлупья попадали,

В погребах питья сколыбалися.

Становилися во единый круг,

Прошают святую милостыню

У молоды княгини Апраксевны.

Молода княгиня испужалася,

А и больно она передрогнула;

Посылает стольников и чашников

Звать калик во светлу гридню

Пришли тут стольники и чашники,

Бьют челом, поклоняются

Молоду Касьяну Михайлову

Со своими его товарищами —

Хлеба есть во светлу гридню,

К молодой княгине Апраксевне.

А и тут Касьян не ослушался,

Походил во гридню во светлую;

Спасову образу молятся,

Молодой княгине поклоняются.

Молода княгиня Апраксевна,

Поджав ручки, будто турчаночки, -

Со своими нянюшки и мамушки,

С красными сенными деушки.

Молоды Касьян сын Михайлович

Садился в место большее

От лица его молодецкого,

Как бы от солнучка от красного

Лучи стоят великие.

Убирались тут всё добры молодцы,

А и те калики перехожие,

За те столы убраные

А и стольники, чашники

Поворачивают, пошевеливают

Своих они приспешников,

Понесли-то ества сахарные,

Понесли питья медвяные

А и то калики перехожие

Сидят за столами убраными,

Убирают ества сахарные,

А и те ведь пьют питья медяные.

И сидят они время – час, другой,

Во третьем часу подымалися,

Подымавши, они Богу молятся,

За хлеб, за соль бьют челом

Молодой княгине Апраксевне

И всем стольникам и чашникам;

И того они еще ожидаючи

У молодой княгиня Апраксевны, -

Наделила б на дорогу златом, серебром,

Сходить бы во град Иерусалим

А у молодой княгини Апраксевны

Не то в уме, не то в разуме:

Пошлет Алешеньку Поповича

Атамана их уговаривати

И всех калик перехожиих,

Чтоб не идти бы им сего дня и сего числа.

И стал Алеша уговаривати

Молода Касьяна Михайловича,

Зовет к княгине Апраксевне

На долгие вечеры посидети,

Забавные речи побаити,

А сидеть бы наедине во спальне с ней.

Молоды Касьян сын Михайлович, -

Замутилось его сердце молодецкое, -

Отказал он Алеше Поповичу,

Не идет на долгие вечеры

К молодой княгине Апраксевне

Забавные речи баити.

На то княгиня осердилася,

Посылает Алешеньку Поповича

Прорезать бы его суму рыта бархата,

Запихать бы чарочку серебряну,

Которой чарочкой князь на приезде пьет.

Алеша-то догадлив был,

Распорол суму рыта бархата,

Запихал чарочку серебряну

И зашивал ее гладехонько,

Что познать было не можно то.

С тем калики и в путь пошли,

Калики с широка двора;

С молодой княгиней не прощаются,

А идут калики – не оглянутся.

И верст десяток отошли они

От стольного города Киева, -

Молода княгиня Апраксевна

Посылает Алешу во погон за ним.

Молоды Алеша Попович млад

Настиг калик во чистом поле,

У Алеши вежство нерожденое,

Он стал с каликами здорити,

Обличает ворами, разбойниками:

«Вы-то, калики, бродите по миру по крещеному,

Кого окрадете, своим зовете;

Покрали княгиню Апраксевну,

Унесли вы чарочку серебряну,

Которой чарочкой князь на приезде пьет!»

А в том калики не даются ему,

Молоду Алеше Поповичу,

Не давались ему на обыск себе.

Поворчал Алешенька Попович млад,

Поехал ко городу Киеву,

И так приехал во стольный Киев-град.

Во то же время и во тот же час Приехал князь из чиста поля,

И с ним Добрынюшка Никитич млад.

Молода княгиня Апраксевна

Позовет Добрынюшку Никитича,

Посылает за каликами,

За Касьяном Михайловичем,

Втапоры Добрынюшка не ослушался,

Скоро доехал во чисто поле.

У Добрыни вежство рожденое и ученое;

Настиг он калик во чистом поле,

Скочил с коня, сам бьет челом:

«Гой еси, Касьян Михайлович!

Не наведи на гнев князя Владимира,

Прикажи обыскать калики перехожие,

Нет ли промежу вас глупого».

Молоды Касьян сын Михайлович

Становил калик во единый круг,

И велел он друг друга обыскивать

От малого до старого,

От старого и до больша лица,

До себя, млада Касьяна Михайловича.

Нигде-то чарочка не явилася,

У млада Касьяна пригодилася.

Брат его, молоды Михайла Михайлович,

Принимался за заповедь великую:

Закопали атамана по плеча,

‹Закопали› во сыру землю,

Едина оставили во чистом поле

Молода Касьяна Михайловича.

Отдавали чарочку серебряну

Молоду Добрынюшке Микитичу,

И с ним написан виноватый тут,

Молоды Касьян Михайлович.

Добрыня поехал он во Киев-град,

А и те калики в Ерусалим-град;

Молоды Касьян сын Михайлович

С ними, калики, прощается.

И будет Добрынюшка в Киеве

У млады княгини Апраксевны,

Привез он чарочку серебряну,

Виноватого назначено,

Молода Касьяна сына Михайлова.

А с того время-часу захворала она,

‹Захворала› скорбью недоброю,

Слегла княгиня в великое во огноище.

Ходили калики в Ерусалим-град,

Вперед шли три месяца.

А и будут в граде Ерусалиме,

Святой святыне помолилися,

Господню гробу приложилися,

Во Ердане-реке искупалися,

Нетленною ризою утиралися.

А всё-то молодцы отправили:

Служили обедни с молебнами

За свое здравие молодецкое,

По поклону положили за Касьяна Михайловича.

А и тут калики не замешкались,

Пошли ко городу Киеву,

И ко ласкову князю Владимиру.

А идут назад ужо месяца два,

На то место не угодили они,

Обошли маленькой сторонкою его.

Молода Касьяна Михайловича

Голосок наносит помалехоньку.

А и тут калики остоялися,

А и место стали опознавать;

Подалися малехонько и увидели

Молода Касьяна сын Михайлович‹а›, -

Он ручкой машет, голосом кричит.

Подошли удалы добры молодцы,

Вначале атаман, родной брат его,

Михайла Михайлович;

Пришли все они, поклонилися,

Стали здравствовать.

Подает он, Касьян, ручку правую,

А они-то к ручке приложилися,

С ним поцеловалися,

И все к нему переходили.

Молоды Касьян сын Михайлович

Выскакивал из сырой земли,

Как ясен сокол из тепла гнезда;

А все они, молодцы, дивуются

На его лицо молодецкое,

Не могут зрить добры молодцы;

А и кудри на нем молодецкие

До самого пояса.

И стоял Касьян немало число,

Стоял в земле шесть месяцев,

А шесть месяцев будет полгода.

Втапоры пошли калики ко городу Киеву,

Ко ласкову князю Владимиру;

Дошли они до чудна креста Леванидова,

Становилися во единый круг,

Клюки-посохи в землю потыкали,

И стоят калики потихохоньку.

Молоды Михайла Михайлович

Атаманом еще правил у них.

Посылает легкого молодчика

Доложиться князю Владимиру:

«Прикажет ли идти нам пообедати?»

Владимир-князь пригодился в доме,

Посылал он своих клюшников, ларешников

Побить челом и поклонитися им-то, каликам,

Каликам пообедати,

И молоду Касьяну на особицу.

И тут клюшники, ларешники

Пришли они к каликам, поклонилися,

Бьют челом к князю пообедати.

Пришли калики на широкий двор,

Середи двора княженецкого.

Поздравствовал ему Владимир-князь,

Молоду Касьяну Михайловичу,

Взял его за белы руки,

Повел во светлу гридню.

А втапоры молодой Касьян Михайлович:

Спросил князя Владимира

Про молоду княгиню Апраксевну:

«Гой еси, сударь Владимир-князь!

Здравствует ли твоя княгиня Апраксевна?»

Владимир-князь едва речи выговорил:

«Мы-де уже неделю другу не ходим к ней!»

Молоды Касьян тому не брезгует,

Пошел со князем во спальну к ней;

А и князь идет, свой нос зажал,

Молоды Касьяну-то ничто ему,

Никакого духу он не верует.

Отворяли двери у светлы гридни,

Раскрывали окошечки косящетые.

Втапоры княгиня прощалася,

Что нанесла речь напрасную.

Молоды Касьян сын Михайлович

А и дунул духом святым своим

На младу княгиню Апраксевну;

Не стало у ней того духу пропасти, -

Оградил ее святой рукой,

Прощает ее плоть женскую:

Захотелось ей – и пострада‹ла› она,

Лежала в сраму полгода.

Молоды Касьян сын Михайлович

Пошел ко князю Владимиру во светлу гридню,

Помолилися Спасову образу

Со своими каликами перехожими.

И сажалися за убраны столы,

Стали пить, есть, потешатися.

Как будет день в половина дня,

А и то калики напивалися,

Напивалися и наедалися.

Владимир-князь убивается,

А калики-то в путь наряжаются.

Просит их тут Владимир-князь

Пожить-побыть тот денек у себе.

Молода княгиня Апраксевна

Вышла из кожуха, как из пропасти;

Скоро она убиралася,

Убиралася и наряжалася,

Тут же к ним к столу пришла —

С няньками, с мамками

И с сенными красными девицами.

Молоду Касьяну поклоняется

Без стыда, без сорому,

А грех свой на уме держит.

Молоды Касьян сын Михайлович

Тою рученькой правою размахивает

По тем ествам сахарныем,

Крестом огражает, благословляет;

Пьют, едят, потешаются.

Втапоры молоды Касьян сын Михайлович

Вынимал из сумы книжку свою,

Посмотрил и число показал:

«Что много мы, братцы, пьем, едим, прохлажаемся,

Уже третий день в доходе идет,

И пора нам, молодцы, в путь идти».

Вставали калики на резвы ноги,

Спасову образу молятся

И бьют челом князю Владимиру

С молодой княгиней Апраксевной

За хлеб за соль его.

И прощаются калики с князем Владимиром

И с молодою княгинею Апраксевною.

Собрались они и в путь пошли —

До своего монастыря Боголюбова

И до пустыни Ефимьевы.

То старина, то и деянье.

Вавило и скоморохи

У честной вдовы да у Ненилы

А у ней было чадо Вавило.

А поехал Вавилушко на ниву,

Он ведь нивушку свою орати,

Еще белую пшеницу засевати,

Родну матушку хочё кормити.

А ко той вдовы да ко Ненилы

Пришли люди к ней веселые,

Веселые люди не простые,

Не простые люди, скоморохи.

«Уж ты здравствуешь, честна вдова Ненила!

У тя где чадо да нынь Вавило?» —

«А уехал Вавилушко на ниву,

Он ведь нивушку свою орати,

Еще белую пшеницу засевати,

Родну матушку хочё кормити».

Говорят как те ведь скоморохи:

«Мы пойдем к Вавилушку на ниву,

Он не идет ле с нами скоморошить?»,

А пошли к Вавилушку на ниву:

«Уж ты здравствуешь, чадо Вавило,

Тебе нивушка да те орати,

Еще белая пшеница засевати,

Родна матушка тебе кормити!» —

«Вам спасибо, люди веселые,

Веселые люди, скоморохи;

Вы куда пошли да по дороге?» —

«Мы пошли ведь тут да скоморошить;

Мы пошли на инищое царство

Переигрывать царя Собаку,

Еще сына его да Перегуду,

Еще зятя его да Пересвета,

Еще дочь его да Перекрасу.

Ты пойдем, Вавило, с нами скоморошить».

Говорило то чадо Вавило:

«Я ведь песен петь да не умею,

Я в гудок играть да не горазен».

Говорил Кузьма да со Демьяном:

«Заиграй, Вавило, во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособит».

Заиграл Вавило во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособил.

У того ведь чада у Вавила

А было в руках-то понюгальце, -

А и стало тут погудальце;

Еще были в руках у него да тут ведь вожжи, -

Еще стали шелковые струнки.

Еще то чадо да тут Вавило

Видит, люди тут да не простые,

Не простые люди те, святые;

Он походит с нима да скоморошить.

Он повел их да ведь домой же.

Еще тух честна вдова да тут Ненила

Еще стала тут да их кормити.

Понесла она хлебы те ржаные, -

А и стали хлебы те пшеные;

Понесла она куру ту варёну, -

Еще кура тут да ведь взлетела.

На печной столб села да запела.

Еще та вдова да тут Ненила

Еще видит, люди тут да не простые,

Но простые люди те, святые,

И спускат Вавила скоморошить.

А идут скоморохи по дороги.

На гумни мужик горох молотит.

«Тебе Бог помощь, да ведь крестьянин,

На бело горох да молотити!»

«Вам спасибо, люди веселые,

Веселые люди, скоморохи,

Вы куда пошли да по дороге?» —

«Мы пошли на инищое царство

Переигрывать царя Собаку,

Еще сына его да Перегуду,

Еще зятя его да Пересвета,

Еще дочь его да Перекрасу».

Говорил да тот да ведь крестьянин:

«У того царя да у Собаки

А окол двора да тын железный,

А на кажной тут да на тычинке

По человечьей-то сидит головке,

А на трех ведь на тычинках

Еще нету человечьих-то тут головок;

Тут и вашим-то да быть головкам». -

«Уж ты ой еси, да ты крестьянин!

Ты не мог добра нам ведь ‹и› сдумать,

Еще лиха ты бы нам не сказывал.

Заиграй, Вавило, во гудочек,

А во звончатый во переладец;

А Кузьма с Демьяном припособят».

Заиграл Вавило во гудочек,

А Кузьма с Демьяном припособил:

Полетели голубята ти стадами,

А стадами тут да табунами,

Они стали у мужика горох клевати.

Он ведь стал их тут кичигами шибати;

Зашибал, он думат, голубят-то, -

Зашибал да всех своих ребят-то.

«Я ведь тяжко тут да согрешил ведь:

Эта люди шли да не простые,

Не простые люди те, святые, -

Еще я ведь им да не молился».

А идут скоморохи по дороге,

А навстречу им иде мужик горшками торговати.

«Тебе Бог помощь да то, крестьянин,

А й тебе горшками торговати!» —

«Вам спасибо, люди веселые,

Веселые люди, скоморохи;

Вы куда пошли да по дороге?» —

«Мы пошли на инищое царство

Переигрывать царя Собаку,

Еще сына его да Перегуду,

Еще зятя его да Пересвету,

Еще дочь его да Перекрасу».

Говорил да тот да ведь крестьянин:

«У того царя да у Собаки

А окол двора да тын железный,

А на каждой тут да на тычинке

По человечьей-то сидит головке,

А на трех-то ведь на тычинках

Нет человечьих да тут головок;

Тут вашим да быть головкам». -

«Уж ты ой еси, да ты крестьянин!

Ты не мог добра да нам ведь сдумать,

Еще лиха ты бы нам не сказывал.

Заиграй, Вавило, во гудочек,

А во звончатый во переладец;

А Кузьма с Демьяном припособит».

Заиграл Вавило во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособил:

Полетели куропки с ребами,

Полетели пеструхи с чухарями,

Полетели марьюхи с косачами;

Еще стали мужику-то по оглоблям-то садиться.

Он ведь стал тут их да бити

А во свой ведь воз да класти,

А поехал мужик да в городочек,

Становился он да во рядочек,

Развязал да он да свой возочек —

Полетели куропки с ребами,

Полетели пеструхи с чухарями

Полетели марьюхи с косачами.

Посмотрел во своем-то он возочку, -

Еще тут у него одни да черепочки.

«Ой, я тяжко тут да согрешил ведь:

Это люди шли да не простые,

Не простые люди ти, святые, -

Еще я ведь им год не молился».

А идут скоморохи по дороге.

Еще красная да тут девица,

А она белье да полоскала.

«Уж ты здравствуешь, красна девица,

На бело холсты да полоскати!» —

«Вам спасибо, люди веселые,

Веселые люди, скоморохи;

Вы куды пошли да по дороге?» —

«Мы пошли на инищое царство

Переигрывать царя Собаку,

Еще сына его да Перегуду,

Еще зятя его да Пересвета,

Еще дочь его да Перекрасу».

Говорила красная девица:

«Пособи вам Бог переиграти

И того царя да вам Собаку,

Еще сына его да Перегуду,

Еще зятя его да Пересвета,

А и дочь его да Перекрасу». -

«Заиграй, Вавило, во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособит».

Заиграл Вавило во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособил.

А у той у красной у девицы

А были у ней холсты ти ведь холщовы, -

Еще стали шелковы да атласны.

Говорит как красная девица:

«Тут люди шли да не простые,

Не простые люди те, святые, -

Еще я ведь им да не молилась».

А идут скоморохи по дороге,

А идут на инищое царство.

Заиграл да тут да царь Собака,

Заиграл Собака во гудочек,

А во звончатый во переладец, -

Еще стала вода да прибывати:

Еще хоче водой их потопити.

«Заиграй, Вавило, во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособит».

Заиграл Вавило во гудочек,

И во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособил:

И пошли быки те тут стадами

А стадами тут да табунами,

Еще стали воду да упивати,

Еще стада вода да убывати.

«Заиграй, Вавило, во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособят».

Заиграл Вавило во гудочек,

А во звончатый во переладец,

А Кузьма с Демьяном припособил:

Загорелось инищое царство

И сгорело с краю и до краю.

Посадили тут Вавилушка на царство.

Он привез ведь тут да свою матерь.

Садко

А как ведь во славноем в Нове-граде

А и как был Садко да гусельщик-от,

А и как не было много несчетной золотой казны,

А и как только он ходил по честным пирам,

Спотешал как он да купцей, бояр,

Веселил как он их на честных пирах.

А и как тут над Садком топерь да случилосе:

Не зовут Садка уж целый день да на почестен пир,

А и не зовут как другой день на почестен пир,

А и как третий день не зовут да на почестен пир.

А и как Садку теперь да соскучилось,

А и пошел Садко да ко Ильмень он ко озеру,

А и садился он на синь на горюч камень,

А и как начал играть он во гусли яровчаты,

А играл с утра как день топерь до вечера.

А и по вечеру как по поздному

А и волна уж в озере как сходиласе,

А как ведь вода с песком топерь смутиласе;

А и устрашился Садко топеречку да сидети он.

Одолел как Садка страх топерь великии,

А и пошел вон Садко да от озера,

А и пошел Садко как во Нов-город.

А опять как прошла топерь темна ночь,

А и опять как на другой день

Не зовут Садка да на почестен пир,

А другой-то да не зовут его на почестен пир,

А и как третий-то день не зовут на почестен пир.

А и как опять Садку топерь да соскучилось,

А пошел Садко ко Ильмень да он ко озеру,

А и садился он опять на синь да на горюч камень,

У Ильмень да он у озера.

А и как начал играть он опять во гусли во яровчаты,

А играл уж как с утра день до вечера.

А и как по вечеру опять как по поздному

А и волна как в озере сходиласе,

А и как вода с песком теперь смутиласе;

А и устрашился опять Садко да новгородскии,

Одолел Садка уж как страх теперь великии.

А как пошел опять как от Ильмень да от озера,

А как он пошел во свой да он во Нов-город.

А и как тут опять над ним да случилосе:

Не зовут Садка да на почестен пир,

А и как тут опять другой день не зовут Садка да на почестен пир,

А и как третий день не зовут Садка да на почестен пир.

А и опять Садку теперь да соскучилось,

А и пошел Садко ко Ильмень да ко озеру,

А и как он садился на синь горюч камень

да об озеро, А и как начал играть во гусли во яровчаты,

А и как ведь опять играл он с утра до вечера,

А волна уж как в озере сходиласе,

А вода ли с песком да смутиласе;

А тут осмелился как Садко да новгородскии,

А сидеть играть как он об озеро.

А и как тут вышел царь водяной топерь со озера,

А и как сам говорит царь водяной да таковы слова:

«Благодарим-ка, Садко да новгородскии!

А спотешил нас топерь да ты во озери:

А у мня было да как во озери,

А и как у мня столованье да почестен пир,

А и как всех развеселил у мня да на честном пиру

А и любезных да гостей моих.

А и как я не знаю топерь, Садка, тебя да чем пожаловать:

А ступай, Садко, топеря да во свой во Нов-город;

А и как завтра позовут тебя да на почестен пир,

А и как будет у купца столованье почестен пир,

А и как много будет купцей на пиру, много новгородскиих;

А и как будут все на пиру да напиватисе,

Будут всё на пиру да наедатисе,

А и как будут всё похвальбами теперь да похвалятисе,

А и кто чим будет теперь да хвастати,

А и кто чим будет теперь да похвалятисе:

А иной как будет хвастати да несчетной золотой казной,

А как иной будет хвастать добрым конем,

Иной буде хвастать силой, удачей молодецкою,

А иной буде хвастать молодый молодечеством,

А как умной-разумной да буде хвастати

Старым батюшкой, старой матушкой,

А и безумный дурак да буде хвастати,

А й своей он как молодой женой.

А ты, Садко, да похвастай-ко:

«А я знаю, что во Ильмень да во озери

А что есте рыба-то – перья золотые ведь».

А как будут купцы да богатыи

А с тобой да будут споровать,

А что нету рыбы такою ведь

А что топерь да золотые ведь;

А ты с ними бей о залог топерь великии;

Залагай свою буйну да голову,

А как с них выряжай топерь

А как лавки-во ряду да во гостиноем

С дорогими да товарамы.

А потом свяжите невод да шелковой,

Приезжайте вы ловить да во Ильмень во озеро,

А закиньте три тони во Ильмень да во озери,

А я кажну тоню дам топерь по рыбины,

Уж как перья золотые ведь.

А и получишь лавки во ряду да во гостиноём

С дорогима ведь товарамы.

А и потом будешь ты, купец, Садко, как новгородскии,

А купец будешь богатыи».

А и пошел Садко во свой да как во Нов-город.

А и как ведь да на другой день

А как позвали Садка да на почестен пир

А и к купцу да богатому.

А и как тут да много собиралосе

А и к купцу да на почестен пир

А купцей как богатыих новгородскиих;

А и как все теперь на пиру напивалися,

А и как все на пиру да наедалисе,

А и похвальбами всё похвалялисе.

А кто чем уж как теперь да хвастает,

А кто чем на пиру да похваляется:

А иной хвастае как несчетной золотой казной,

А иной хвастае да добрым конем,

А иной хвастае силой, удачей молодецкою;

А и как умной топерь уж как хвастает

А и старым батюшком, старой матушкой,

А и безумный дурак уж как хвастает,

А и как хвастае да как своей молодой женой.

А сидит Садко, как ничем да он не хвастает,

А сидит Садко, как ничем он не похваляется;

А и как тут сидят купцы богатые новгородскии,

А и как говорят Садку таковы слова:

«А что же, Садко, сидишь, ничем же ты не хвастаешь,

Что ничем, Садко, да ты не похваляешься?»

А и говорит Садко таковы слова:

«Ай же вы, купцы богатые новгородскии

А и как чем мне, Садку, топерь хвастати,

А как чем-то, Садку, похвалятися?

А нету у мня много несчетной золотой казны,

А нету у мня как прекрасной молодой жены,

А как мне, Садку, только есть одным да мне похвастати:

Во Ильмень да как во озери

A есте рыба как перья золотые ведь».

А и как тут купцы богатые новгородскии,

А и начали с ним да оны споровать:

Во Ильмень да что во озери

А нету рыбы такою что,

Чтобы были перья золотые ведь.

А и как говорил Садко новгородскии:

«Дак заложу я свою буйную головушку,

Боле заложить да у мня нечего».

А оны говоря: «Мы заложим в ряду да во гостиноем

Шесть купцей, шесть богатыих».

А залагали ведь как по лавочке,

С дорогима да с товарамы.

А и тут после этого А связали невод шелковой,

А и поехали ловить как в Ильмень да как во озеро,

А и закидывали тоню во Ильмень да ведь во озери,

А рыбу уж как добыли – перья золотые ведь;

А и закинули другу тоню во Ильмень да ведь во озери,

А и как добыли другую рыбину – перья золотые ведь;

А и закинули третью тоню во Ильмень да ведь во озери,

А и как добыли уж как рыбинку – перья золотые ведь.

А теперь как купцы да новгородские богатыи

А и как видят, делать да нечего,

А и как вышло правильно, как говорил Садко да новгородскии,

А и как отперлись оны да от лавочек,

А в ряду да во гостиноем,

А и с дорогима ведь с товарамы.

А и как тут получил Садко да новгородскии,

А и в ряду во гостиноём

А шесть уж как лавочек с дорогима он товарамы,

А и записался Садко в купцы да в новгородскии,

А и как стал топерь Садко купец богатыи.

А как стал торговать Садко да топеричку, В своем да он во городи,

А и как стал ездить Садко торговать да по всем местам,

А и по прочим городам да он по дальниим,

А и как стал получать барыши да он великии.

А и как тут да после этого

А женился как Садко купец новгородскии богатыи,

А еще как, Садко, после этого,

А и как выстроил он палаты белокаменны,

А и как сделал, Садко, да в своих он палатушках,

А и как обделал в теремах всё да по-небесному

А и как на небе пекет да красное уж солнышко, -

В теремах у его пекет да красно солнышко;

А и как на небе светит млад да светел месяц, -

У его в теремах да млад светёл месяц;

А и как на небе пекут да звезды частыи, -

А у его в теремах пекут да звезды частыи;

А и как всем изукрасил Садко свои палаты белокаменны.

А и топерь как ведь после этого

А и собирал Садко столованье до почестен пир,

А и как всех своих купцей богатыих новгородскиих,

А и как всех-то господ он своих новгородскиих,

А и как он ещё настоятелей своих да новгородскиих;

А и как были настоятели новгородские,

А и Лука Зиновьев ведь да Фома да Назарьев ведь;

А ещё как сбирал-то он всих мужиков новгородскиих,

А и как повел Садко столованье – почестен пир богатый,

А топерь как все у Садка на честном пиру,

А и как все у Садка да напивалисе,

А и как все у Садка теперь да наедалисе,

А и похвальбами-то все да похвалялисе.

А и кто чем на пиру уж как хвастает,

А и кто чим на пиру похваляется:

А иной как хвастае несчетной золотой казной,

А иной хвастае как добрым конем,

А иной хвастае силой могучею богатырскою,

А иной хвастае славным отечеством,

А иной хвастат молодым да молодечеством;

А как умной-разумной как хвастает

Старым батюшкой да старой матушкой,

А и безумный дурак уж как хвастает

А и своей да молодой женой.

А и как ведь Садко по палатушкам он похаживат,

А и Садко ли-то сам да выговариват:

«Ай же вы, купцы новгородские, вы богатыи,

Ай же все господа новгородскии,

Ай же все настоятели новгородскии,

Мужики как вы да новгородскии!

А у меня как вси вы на честном пиру,

А вси вы у меня как пьяны, веселы,

А как вси на пиру напивалисе,

А и как все на пиру да наедалисе,

А и похвальбами все вы похвалялисе.

А и кто чим у вас теперь хвастает:

А иной хвастае как былицею,

А иной хвастае у вас да небылицею.

А как чем буде мне, Садку, теперь похвастати?

А и у мня, у Садка новгородского,

А золота казна у мня топерь не тощится,

А цветное платьице у мня топерь не держится,

А и дружинушка хоробрая не изменяется;

А столько мне, Садку, буде похвастати

А и своей мне несчетной золотой казной:

А и на свою я несчетну золоту казну,

А и повыкуплю я как всё товары новгородскии,

А и как всё худы товары я, добрые,

А что не буде боле товаров в продаже во городи».

А и как ставали тут настоятели ведь новгородскии

А и Фома да Назарьев ведь,

А Лука да Зиновьев ведь,

А и как тут вставали да на резвы ноги

А и как говорили сами ведь да таковы слова:

«Ай же ты, Садко, купец богатый новгородскии!

А о чем ли о многом бьешь с нами о велик заклад,

Ежели выкупишь товары новгородскии,

А и худы товары все, добрыи,

Чтобы не было в продаже товаров да во городи?»

А и говорит Садко им наместо таковы слова:

«Ай же вы, настоятели новгородски!

А сколько угодно у мня хватит заложить бессчетной золотой казны».

А и говоря настоятели наместо новгородскии:

«Ай же ты, Садко да новгородскии!

А хоть ударь с намы ты о тридцати о тысячах».

А ударил Садко о тридцати да ведь о тысячах.

А и как всё со честного пиру разьезжалисе,

А и как всё со честного пиру разбиралисе,

А и как по своим домам, по своим местам.

А и как тут Садко, купец богатый новгородскиий,

А и как он на другой день вставал по утру да по раному,

А и как ведь будил он свою дружинушку хоробрую,

А и давал как он да дружинушки,

А и как долюби он бессчетныи золоты казны;

А как спущал он по улицам торговыим,

А и как сам прямо шел во гостиной ряд,

А и как тут повыкупил он товары новгородскии,

А и худы товары все, добрые.

А и ставал как на другой день

Садко, купец богатый новгородскиий,

А и как он будил дружинушку хоробрую,

А и давал уж как долюби бессчетныи золоты казны,

А и как сам прямо шел во гостиный ряд, -

А и как тут много товаров принавезено,

А и как много товаров принаполнено

А и на ту на славу великую новгородскую.

Он повыкупил ещё товары новгородскии,

А и худы товары все, добрыи.

А и на третий день вставал Садко, купец богатый новгородскиий,

А и будил как он да дружинушку хоробрую,

А и давал уж как долюби дружинушки

А и как много несчетной золотой казны,

А и как распущал он дружинушку по улицам торговыим,

А и как сам он прямо шел во гостиный ряд, -

А и как тут на славу великую новгородскую

А и подоспели как товары ведь московскии,

А и как тут принаполнился как гостиной ряд

А и дорогими товарамы ведь московскима.

А и как тут Садко топерь да пораздумался:

«А и как я повыкуплю ещё товары всё московскии,

А и на тую на славу великую новгородскую,

А и подоспеют ведь как товары заморскии:

А и как ведь топерь уж как мне, Садку,

А и не выкупить как товаров ведь

Со всего да со бела свету.

А и как лучше пусть не я да богатее,

Садко купец да новгородскиий,

А и как пусть побогатее меня славный Нов-город,

Что не мог-де я да повыкупить

А и товаров новгородскиих,

Чтобы не было продажи да во городи;

А лучше отдам я денежок тридцать тысячей,

Залог свой великиий!»

А отдавал уж как денежок тридцать тысячей,

Отпирался от залогу да великого.

А потом как построил тридцать караблей,

Тридцать караблей, тридцать черныих,

А и как ведь свалил он товары новгородскии

А и на черные на карабли,

А и поехал торговать купец богатый новгородскиий

А и как на своих на черных на караблях.

А поехал он да по Волхову,

А и со Волхова он во Ладожско,

А со Ладожского выплывал да во Неву-реку,

А и как со Невы-реки как выехал на синё морё.

А и как ехал он по синю морю,

А и как тут воротил он в Золоту Орду.

А и как там продавал он товары да ведь новгородскии,

А и получал он барыши топерь великии,

А и как насыпал он бочки ведь сороковки-ты

А и как красного золота;

А и насыпал он много бочек да чистого серебра,

А ещё насыпал он много бочек мелкого, он крупного скатняго жемчугу.

А как потом поехал он из-за Золотой Орды,

А и как выехал топеричку опять да на сине море.

А и как на синем море устоялисе да черны карабли,

А и как волной-то бьет и паруса-то рвет,

А и как ломат черны карабли,

А все с места нейдут черны карабли.

А и воспроговорил Садко, купец богатый новгородскиий,

А и ко своей он дружинушки хоробрыи:

«Ай же ты, дружина хоробрая!

А и как сколько ни по морю ездили,

А мы морскому царю дани да не плачивали.

А топерь-то дани требует морской-то царь в сине море».

А и тут говорит Садко, купец богатый новгородскиий:

«Ай же ты, дружина хоробрая!

А и возьмите-тко вы, мечи-тко в сине море

А и как бочку-сороковку красного золота».

А и как тут дружина да хоробрая

А и как брали бочку-сороковку красного золота,

А метали бочку в сине море.

А и как все волной-то бьет, паруса-то рвет,

А и ломат черны карабли да на синём мори, -

Всё нейдут с места карабли да на синем мори.

А и опять воспроговорил Садко, купец богатый новгородскиий

А и своей как дружинушки хоробрыи:

«Ай же ты, дружинушка моя ты хоробрая!

А видно мало этой дани царю морскому в сине море:

А и возьмите-тко вы, мечи-тко в сине море

А и как другую ведь бочку чистого серебра».

А и как тут дружинушка хоробрая

А кидали как другую бочку в сине море

А как чистого да серебра.

А и как все волной-то бьет, паруса-то рвет,

А и ломат черны карабли да на синем мори,

А всё нейдут с места карабли да на синем мори.

А и как тут говорил Садко, купец богатый новгородскиий,

А и как своей он дружинушке хоробрыи:

«Ай же ты, дружина хоробрая!

А видно, этой мало как дани в сине море:

А берите-тко третью бочку да крупного, мелкого скатного жемчугу,

А кидайте-тко бочку в сине море».

А как тут дружина хоробрая

А и как брали бочку крупного, мелкого скатного жемчугу,

А кидали бочку в сине море.

А и как всё на синем море стоят да черны карабли.

А волной-то бьет, паруса-то рвет,

А и как все ломат черны карабли, -

А и всё с места нейдут да черны карабли.

А и как тут говорил Садко, купец богатый новгородскиий

А своей как дружинушке он хоробрыи:

«Ай же ты, любезная как дружинушка да хоробрая!

А видно, морской-то царь требуе как живой головы у нас в сине море.

Ай же ты, дружина хоробрая!

А и возьмите-тко, уж как делайте

А и да жеребья да себе волжаны;

А и как всяк свои имена вы пишите на жеребьи,

А спущайте жеребья на сине море;

А я сделаю себе-то жеребий на красное-то на золото.

А и как спустим жеребья топерь мы на сине море:

А а как чей у нас жеребий топерь да ко дну пойдет,

А тому идти как у нас да в сине море».

А у всёй как у дружины хоробрыи

А и жеребья топерь гоголём плывут,

А и у Садка купца, гостя богатого, да ключом на дно.

Ай говорит Садко таковы слова:

«А и как эти жеребьи есть неправильни;

А и вы сделайте жеребьи как на красное да золото,

А я сделаю жеребий да дубовыи.

А и как вы пишите всяк свои имена да на жеребьи,

А и спущайте-тко жеребьи на сине море:

А и как чей у нас жеребий да ко дну пойдет,

А тому как у нас идти да в сине море».

А и как вся тут дружинушка хоробрая

А и спущали жеребья на сине море,

А и у всей как у дружинушки хоробрыи

А и как всё жеребья как теперь да гоголем плывут,

А Садков как жеребий да теперь ключом на дно.

А и опять говорил Садко да таковы слова:

«А как эти жеребьи есть неправильни.

Ай же ты, дружина хоробрая!

А и как делайте вы как жеребьи дубовыи,

А и как сделаю я жеребий липовой,

А как будем писать мы имена всё на жеребьи,

А спущать уж как будем жеребья мы на сине море,

А топерь как в остатниих:

Как чей топерь жеребий ко дну пойдет,

А и тому как идти у нас да в сине море».

А и как тут вся дружина хоробрая

А и как делали жеребьи все дубовые,

А он делал уж как жеребий себе липовой,

А и как всяк свои имена да писали на жеребьи,

А и спущали жеребья на сине море.

А у всей дружинушки ведь хоробрыей

А и жеребья теперь гоголем плывут да на синем мори,

А и у Садка, купца богатого новгородского, ключом на дно.

А как тут говорил Садко таковы слова:

«А и как видно, Садку да делать топерь нечего,

А и самого Садка требует царь морской да в сине море.

Ай же ты, дружинушка моя да хоробрая, любезная!

А и возьмите-тко вы, несите-тко

А и мою как чернильницу вы вальячную,

А и неси-тко как перо лебединоё,

А и несите-тко вы бумаги топерь вы мне гербовыи».

А и как тут как дружинушка ведь хоробрая

А несли ему как чернильницу да вальячную,

А и несли как перо лебединоё,

А и несли как лист-бумагу как гербовую.

А и как тут Садко, купец богатый новгородскиий,

А садился он на ременчат стул

А к тому он к столику ко дубовому,

А и как начал он именьица своего да он отписывать:

А как отписывал он именья по Божьим церквам,

А и как много отписывал он именья нищей братии,

А как ино именьицо он отписывал да молодой жены,

А и достальнёё именье отписывал дружине он хоробрыей.

А и как сам потом заплакал он,

Говорил он как дружинушке хоробрыей:

«Ай же ты, дружина хоробрая да любезная!

А и полагайте вы доску дубовую на сине море,

А что мне свалиться, Садку, мне-ка на доску,

А не то как страшно мне принять смерть во синем мори».

А и как тут он ещё взимал с собой свои гусёлка яровчаты,

А и заплакал горько, прощался он с дружинушкой хороброю,

А и прощался он теперичку со всим да со белым светом,

А и как он теперичку прощался ведь

А со своим он со Новым со городом.

А потом свалился на доску он на дубовую,

А и понесло как Садка на доски да по синю морю.

А и как тут побежали черны-ты карабли,

А и как будто полетели черны вороны,

А и как тут остался теперь Садко да на синем мори.

А и как ведь со страху великого

А заснул Садко на той доске на дубовыи.

А как ведь проснулся Садко, купец богатый новгородскиий,

А и в Окиян-мори да на самом дни,

А увидел – сквозь воду пекет красно солнышко,

А как ведь очутилась возле палата белокаменна.

А заходил как он в палату белокаменну:

А и сидит теперь как во палатушках

А и как царь-то морской теперь на стуле ведь.

А и говорит царь-то морской таковы слова:

«А и как здравствуйте, купец богатыи,

Садко да новгородский!

А и как сколько ни по морю ездил ты,

А и как морскому царю дани не плачивал в сине море,

А и теперь уж сам весь пришел ко мне да во подарочках.

Ах, скажут, ты мастер играть во гусли во яровчаты:

А поиграй-ко мне как в гусли во яровчаты».

А как тут Садко видит, в синем море делать нечего:

Принужон он играть как во гусли во яровчаты.

А и как начал играть Садко как во гусли во яровчаты,

А как начал плясать царь морской теперь в синем мори,

А от него сколебалосе все сине море,

А сходилася волна да на синем мори,

А и как стал он разбивать много черных караблей да на синем мори,

А и как много стало ведь тонуть народу да в сине море

А и как много стало гинуть именьица да в сине море,

А как теперь на синем мори многи люди добрыи,

А и как многи ведь да люди православные

От желаньица как молятся Николы да Можайскому,

А и чтоб повынес Николай их угодник из синя моря.

А как тут Садка новгородского как чёснуло в плечо да во правое

А и как обвернулся назад Садко, купец богатый новгородскиий —

А стоит как топерь старичок да назади уж как белыи, седатыи,

А и как говорил да старичок таковы слова:

«А и как полно те играть, Садко, во гусли во яровчаты в синем мори!»

А и говорит Садко как наместо таковы слова:

«А и топерь у меня не своя воля да в синем мори,

Заставлят как играть меня царь морской».

А и говорил опять старичок наместо таковы слова:

«А и как ты, Садко, купец богатый новгородскиий!

А и как ты струночки повырви-ко,

Как шпенёчики повыломай,

А и как ты скажи теперь царю морскому ведь:

А и у мня струн не случилосе,

Шпенечиков у мня не пригодилосе,

А и как боле играть у мня не во что.

А тебе скажет как царь морской:

„А и не угодно ли тебе, Садко, женитися

в синем мори А и на душечке как на красной девушке?"

А и как ты скажи ему топерь да в синем мори,

А и скажи: царь морской, как воля твоя топерь в синем мори,

А и как что ты знашь, то и делай-ко.

А и как он скажет тебе да топеречку:

„А и заутра ты приготовляйся-тко,

А и Садко, купец богатый новгородскиий,

А и выбирай, как скажет, ты девицу себе по уму, по разуму".

Так ты смотри, перво три ста девиц ты стадо пропусти,

А ты другое три ста девиц ты стадо пропусти,

А как третье три ста девиц ты стадо пропусти,

А в том стаде на конци на остатнием

А и идет как девица-красавица,

А по фамилии как Чернава-то:

Так ты эту Чернаву-то бери в замужество,

А и тогда ты, Садко, да счастлив будешь.

А и как лягешь спать первой ночи ведь,

А смотри, не твори, блуда никакого-то

С той девицей со Чернавою.

Как проснешься тут ты в синем мори,

Так будешь в Нове-граде на крутом кряжу,

А о ту о реченку о Чернаву-то.

А ежели сотворишь как блуд ты в синем мори,

Так ты останешься навеки да в синем мори.

А когда ты будешь ведь на святой Руси,

Да во своем да ты да во городи,

А и тогда построй ты церковь соборную

Да Николы да Можайскому,

А и как есть я Никола Можайскиий».

А как тут потерялся топерь старичок да седатыи.

Ай как тут Садко, купец богатый новгородский, в синем мори,

А и как струночки он повырывал,

Шпенечики у гуселышек повыломал,

А не стал ведь он боле играти во гусли во яровчаты.

А и остоялся как царь морской,

Не стал плясать он топерь в синем мори,

А и как сам говорил уж царь таковы слова:

«А что же не играшь, Садко, купец богатый новгородскиий,

А и во гусли ведь да во яровчаты?»

А и говорил Садко таковы слова:

«А и топерь струночки как я повырывал,

Шпенечики я повыломал,

А у меня боле с собой ничего да не случилосе»,

А и как говорил царь морской:

«Не угодно ли тебе жениться, Садко, в синем мори,

А и как ведь на душечке на красной да на девушке?»

А и как он наместо говорил ему:

«А и теперь как волюшка твоя надо мной в синем мори».

А и как тут говорил уж царь морской:

«Ай же ты, Садко, купец богатый новгородскиий!

А и заутра выбирай себе девицу да красавицу

По уму себе да по разуму».

А и как дошло дело до утра ведь до ранняго,

А и как стал Садко, купец богатый новгородскиий,

А и как пошел выбирать себе девицы-красавицы,

А и посмотрит, стоит уж как царь морской.

А и как три ста девиц повели мимо их-то ведь,

А он-то перво три ста девиц да стадо пропустил,

А друго он три ста девиц да стадо пропустил,

А и третье он три ста девиц да стадо пропустил.

А посмотрит, позади идет девица-красавица,

А и по фамилии что как зовут Чернавою.

А он ту Чернаву любовал, брал за себя во замужество

А и как тут говорил царь морской таковы слова:

«А и как ты умел да женитися, Садко, в синем мори».

А теперь как пошло у них столованье да почестен пир в синем мори,

А и как тут прошло у них столованье да почестен пир,

А и как тут ложился спать Садко, купец богатый новгородскиий,

А в синём мори он с девицею с красавицей,

А во спальней он да во теплоей;

А и не творил с ней блуда никакого, да заснул в сон во крепкии.

А и как он проснулся, Садко, купец богатый новгородскиий,

Ажно очутился Садко во своем да во городи,

О реку о Чернаву на крутом кряжу.

А и как тут увидел – бежат по Волхову

А свои да черные да карабли,

А как ведь дружинушка как хоробрая

А поминают ведь Садка в синем мори,

А и Садка, купца богатого, да жена его

А поминат Садка со своей дружиною хороброю.

А как тут увидала дружинушка,

Что стоит Садко на крутом кряжу да о Волхово,

А и как тут дружинушка вся она расчудоваласе,

А и как тому чуду ведь сдивоваласе,

Что оставили мы Садка да на синем мори,

А Садко впереди нас да во своем во городи.

А и как встретил ведь Садко дружинушку хоробрую,

Все черные тут карабли.

А как теперь поздоровкались,

Пошли во палаты Садка, купца богатого.

А как он топеречку здоровался со своей с молодой женой.

А и теперь как он после этого

А и повыгрузил он со караблей

А как все свое да он именьицо,

А и повыкатил как он всю свою да несчетну золоту казну,

А и теперь как на свою он несчетну золоту казну

А и как сделал церковь соборную Николы да Можайскому,

А и как другую церковь сделал Пресвятыи Богородицы.

А и топерь как ведь да после этого

А и как начал Господу Богу он да молитися,

А и о своих грехах да он прощатися.

А как боле не стал выезжать да на сине море,

А и как стал проживать во своем да он во городи.

А и теперь как ведь да после этого А и тому да всему да славы поют.

Бой Василия Буслаева с новгородцами

Жил Буславьюшка – не старился,

Живучись, Буславьюшка преставился.

Оставалось у Буслава чадо милое,

Милое чадо рожоное,

Молодой Васильюшка Буславьевич.

Стал Васенька на улочку похаживать,

Не легкие шуточки пошучивать:

За руку возьмет – рука прочь,

За ногу возьмет – нога прочь,

А которого ударит по горбу -

Тот пойдет, сам сутулится.

И говорят мужики новгородские:

«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!

Тебе с этою удачей молодецкою

Наквасити река будет Волхова».

Идет Василий в широкие улочки,

Не весел домой идет, не радошен,

И стречает его желанная матушка,

Честна вдова Авдотья Васильевна:

«Ай же ты, мое чадо милое,

Милое чадо рожоное,

Молодой Васильюшка Буславьевич!

Что идешь не весел, не радошен?

Кто же ти на улушке приобидел?» —

«А никто меня на улушке не обидел.

Я кого возьму за руку – рука прочь,

За ногу кого возьму – нога прочь,

А которого ударю по горбу -

Тот пойдет, сам сутулится.

А говорили мужики новгородские,

Что мне с эстою удачей молодецкою

Наквасити река будет Волхова».

И говорит мать таковы слова:

«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!

Прибирай-ка себе дружину хоробрую,

Чтоб никто ти в Новеграде не обидел».

И налил Василий чашу зелена вина,

Мерой чашу полтора ведра,

Становил чашу середи двора

И сам ко чаше приговаривал:

«Кто эту чашу примет одной рукой

И выпьет эту чашу за единый дух,

Тот моя будет дружина хоробрая!»

И садился на ременчат стул,

Писал скорописчатые ярлыки,

В ярлыках Васенька прописывал:

«Зовет-жалует на почестен пир»;

Ярлычки привязывал ко стрелочкам

И стрелочки стрелял по Новуграду.

И пошли мужики новгородские

Из тоя из церквы из соборныя,

Стали стрелочки нахаживать,

Господа стали стрелочки просматривать:

«Зовет-жалует Василий на почестен пир».

И собиралися мужики новгородские увалами,

Увалами собиралися, перевалами,

И пошли к Василью на почестен пир.

И будут у Василья на широком на дворе,

И сами говорят таковы слова:

«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!

Мы теперь стали на твоем дворе,

Всю мы у тя еству выедим

И все напиточки у тя выпьем,

Цветно платьице повыносим,

Красно золото повытащим».

Этыя речи ему не слюбилися.

Выскочил Василий на широкий двор,

Хватал-то Василий червленый вяз,

И зачал Василий по двору похаживати,

И зачал он вязом помахивати:

Куда махнет – туда улочка,

Перемахнет – переулочек;

И лежат-то мужики увалами,

Увалами лежат, перевалами,

Набило мужиков, как погодою.

И зашел Василий в терема златоверхие:

Мало тот идет, мало новой идет

Ко Васильюшке на широкий двор,

Идет-то Костя Новоторжанин

Ко той ко чаре зелена вина

И брал-то чару одной рукой,

Выпил эту чару за единый дух.

Как выскочит Василий со новых сеней,

Хватал-то Василий червленый вяз,

Как ударил Костю-то по горбу.

Стоит-то Костя – не крянется,

На буйной голове кудри не ворохнутся.

«Ай же ты, Костя Новоторжанин!

Будь моя дружина хоробрая,

Поди в мои палаты белокаменны».

Мало тот идет, мало новой идет,

Идет-то Потанюшка Хроменький

Ко Василью на широкий двор,

Ко той ко чаре зелена вина,

Брал-то чару одной рукой

И выпил чару за единый дух.

Как выскочит Василий со новых сеней,

Хватал-то Василий червленый вяз,

Ударит Потанюшку по хромым ногам:

Стоит Потанюшка – не крянется,

На буйной голове кудри не ворохнутся.

«Ай же Потанюшка Хроменький!

Будь моя дружина хоробрая,

Поди в мои палаты белокаменны».

Мало тот идет, мало новой идет,

Идет-то Хомушка Горбатенький

Ко той ко чаре зелена вина,

Брал-то чару одной рукой

И выпил чару за единый дух.

Того и бить не шел со новых сеней:

«Ступай-ка в палаты белокаменны

Пить нам напитки сладкие,

Ества-то есть сахарные,

А бояться нам в Новеграде некого!»

И прибрал Василий три дружины в Новеграде.

И завелся у князя новгородского почестен пир

На многих князей, на бояр,

На сильных могучиих богатырей.

А молодца Василья не почествовали.

Говорит матери таковы слова:

«Ай же ты, государыня матушка,

Честна вдова Авдотья Васильевна!

Я пойду к князьям на почестен пир».

Возговорит Авдотья Васильевна:

«Ай же ты, мое чадо милое,

Милое чадо рожоное!

Званому гостю место есть,

А незваному гостю места нет».

Он, Василий, матери не слушался,

А взял свою дружину хоробрую

И пошел к князю на почестен пир.

У ворот не спрашивал приворотников,

У дверей не спрашивал придверников,

Прямо шел во гридню столовую.

Он левой ногой во гридню столовую,

А правой ногой за дубовый стол,

За дубовый стол, в большой угол,

И тронулся на лавочку к пестно-углу,

И попихнул Василий правой рукой,

Правой рукой и правой ногой:

Все стали гости в пестно-углу;

И тронулся на лавочку к верно-углу,

И попихнул левой рукой, левой ногой:

Все стали гости на новых сенях.

Другие гости перепалися,

От страху по домам разбежалися.

И зашел Василий за дубовый стол

Со своей дружиною хороброю.

Опять все на пир собиралися,

Все на пиру наедалися,

Все на почестном напивалися,

И все на пиру порасхвастались.

Возговорил Костя Новоторжанин:

«А нечем мне-ка, Косте, похвастати;

Я остался от батюшки малешенек,

Малешенек остался и зеленешенек.

Разве тым мне, Косте, похвастати:

Ударить с вами о велик заклад

О буйной головы на весь на Новгород,

Окроме трех монастырей – Спаса преображения,

Матушки Пресвятой Богородицы,

Да ещё монастыря Смоленского».

Ударили они о велик заклад,

И записи написали,

И руки приложили,

И головы приклонили:

«Идти Василью с утра через Волхов мост;

Хоть свалят Василья до мосту,

– Вести на казень на смертную,

Отрубить ему буйну голову;

Хоть свалят Василья у моста, -

Вести на казень на смертную,

Отрубить ему буйну голову;

Хоть свалят Василья посередь моста, -

Вести на казень на смертную,

Отрубить ему буйну голову.

А уж как пройдет третью заставу,

Тожно больше делать нечего».

И пошел Василий со пира домой,

е весел идет домой, не радошен.

И стречает его желанная матушка,

Честна вдова Авдотья Васильевна:

«Ай же ты, мое чадо милое,

Милое чадо рожоное!

Что идешь не весел, не радошен?»

Говорит Васильюшка Буславьевич:

«Я ударил с мужиками о велик заклад:

Идти с утра на Волхов мост;

Хоть свалят меня до моста,

Хоть свалят меня у моста,

Хоть свалят меня посередь моста, -

Вести меня на казень на смертную,

Отрубить мне буйну голову.

А уж как пройду третью заставу,

Тожно больше делать нечего».

Как услышала Авдотья Васильевна,

Запирала в клеточку железную,

Подперла двери железные

Тым ли вязом червленыим.

И налила чашу красна золота,

Другую чашу чиста серебра,

Третью чашу скатна жемчуга,

И понесла в даровья князю новгородскому,

Чтобы простил сына любимого.

Говорит князь новгородский:

«Тожно прощу, когда голову срублю!»

Пошла домой Авдотья Васильевна,

Закручинилась пошла, запечалилась,

Рассеяла красно золото, и чисто серебро,

И скатен жемчуг по чисту полю,

Сама говорила таковы слова:

«Не дорого мне ни золото, ни серебро, ни скатен жемчуг.

А дорога мне буйная головушка

Своего сына любимого,

Молода Васильюшка Буслаева».

И спит Василий, не пробудится.

Как собирались мужики увалами,

Увалами собирались, перевалами,

С тыми шалыгами подорожными;

Кричат они во всю голову:

Ступай-ка, Василий, через Волхов мост,

Рушай-ка заветы великие!

И выскочил Хомушка Горбатенький,

Убил-то он силы за цело сто,

И убил-то он силы за другое сто,

Убил-то он силы за третье сто,

Убил-то он силы до пяти сот.

На смену выскочил Потанюшка Хроменький

И выскочил Костя Новоторжанин.

И мыла служанка, Васильева портомойница,

Платьица на реке на Волхове;

И стало у девушки коромыселко поскакивать,

Стало коромыселко помахивать,

Убило силы-то за цело сто,

Убило силы-то за другое сто,

Убило силы-то за третье сто,

Убило силы-то до пяти сот.

И прискочила ко клеточке железные,

Сама говорит таковы слова:

«Ай же ты, Васильюшка Буславьевич!

Ты спишь, Василий, не пробудишься,

А твоя-то дружина хоробрая

Во крови ходит, по колен бродит».

Со сна Василий пробуждается,

А сам говорит таковы слова:

«Ай же ты, любезная моя служаночка!

Отопри-ка дверцы железные».

Как отперла ему двери железные,

Хватал Василий свой червленый вяз

И пришел к мосту ко Волховскому,

Сам говорит таковы слова:

«Ай же любезная моя дружина хоробрая!

Поди-тко теперь опочив держать,

А я теперь стану с ребятами поигрывать».

И зачал Василий по мосту похаживать,

И зачал он вязом помахивать:

Куда махнет – туда улица,

Перемахнет – переулочек;

И лежат-то мужики увалами,

Увалами лежат, перевалами,

Набило мужиков, как погодою.

И встрету идет крестовый брат,

Во руках несет шалыгу девяноста пуд,

А сам говорит таковы слова:

«Ай же ты, мой крестовый брателко,

Молодой курень, не попархивай,

На своего крестового брата не наскакивай!

Помнишь, как учились мы с тобой в грамоты:

Я над тобой был в то поры больший брат,

И нынь-то я над тобой буду больший брат».

Говорит Василий таковы слова:

«Ай же ты, мой крестовый брателко!

Тебя ля черт несет навстрету мне?

А у нас-то ведь дело деется, -

Головами, братец, играемся».

И ладит крестовый его брателко

Шалыгой хватить Василья в буйну голову.

Василий хватил шалыгу правой рукой,

И бил-то брателка левой рукой,

И пинал-то он левой ногой, -

Давно у брата и души нет;

И сам говорил таковы слова:

«Нет на друга на старого,

На того ли на брата крестового, -

Как брат пришел, по плечу ружье принес».

И пошел Василий по мосту с шалыгою.

И навстрету Васильюшку Буслаеву

Идет крестовый батюшка, старичище-пилигримище:

На буйной голове колокол пудов во тысячу,

Во правой руке язык во пятьсот пудов.

Говорит старичище-пилигримище:

«Ай же ты, мое чадолко крестовое,

Молодой курень, не попархивай,

На своего крестового батюшка не наскакивай!»

И возговорит Василий Буславьевич:

«Ай же ты, мой крестовый батюшка!

Тебя ли черт несет во той поры

На своего на любимого крестничка?

А у нас-то ведь дело деется, -

Головами, батюшка, играемся».

И здынул шалыгу девяноста пуд,

Как хлыстнул своего батюшка в буйну голову,

Так рассыпался колокол на ножевые черенья:

Стоит крестный – не крянется,

Желтые кудри не ворохнутся.

Он скочил батюшку против очей его

И хлыстнул-то крестного батюшка

В буйну голову промеж ясны очи -

И выскочили ясны очи, как пивны чаши.

И напустился тут Василий на домы на каменные.

И вышла Мать Пресвятая Богородица

С того монастыря Смоленского:

«Ай же ты, Авдотья Васильевна!

Закличь своего чада милого,

Милого чада рожоного,

Молода Васильюшка Буслаева,

Хоть бы оставил народу на семена».

Выходила Авдотья Васильевна со новых сеней,

Закликала своего чада милого.

Смерть Василия Буслаева

Под славным великим Новым-городом,

По славному озеру по Ильменю

Плавает-поплавает сер селезнь,

Как бы ярой гоголь доныривает, -

А плавает-поплавает червлен карабль

Как бы молода Василья Буслаевича,

А и молода Василья со его дружиною хоробраю,

Тридцать удалых молодцов:

Костя Никитин корму держит,

Маленький Потаня на носу стоит,

А Василе-ет по кораблю похаживает,

Таковы слова поговаривает:

«Свет моя дружина хоробрая,

Тридцать удалых добрых молодцов!

Ставьте карабль поперек Ильменя,

Приставайте молодцы ко Нову-городу!»

А и тычками к берегу притыкалися,

Сходни бросали на крутой бережок.

Походил тут Василей

Ко своему он двору дворянскому,

И за ним идут дружинушка хоробрая,

Только караулы оставили.

Приходит Василей Буслаевич

Ко своему двору дворянскому,

Ко своей сударыне матушке,

Матерой вдове Амелфе Тимофеевне.

Как вьюн, около ее увивается,

Просит благословение великое:

«А свет ты, моя сударыня матушка,

Матера вдова Амелфа Тимофеевна!

Дай мне благословение великое -

Идти мне, Василью, в Ерусалим-град

Со своею дружиною хоробраю,

Мне-ка Господу помолитися,

Святой святыни приложитися,

Во Ердане-реке искупатися».

Что взговорит матера Амелфа Тимофеевна:

«Гой еси ты, мое чадо милая,

Молоды Василей Буслаевич!

То коли ты пойдешь на добрыя дела,

Тебе дам благословение великое;

То коли ты, дитя, на разбой пойдешь,

И не дам благословения великова,

А и не носи Василья сыра земля!»

Камень от огня разгорается,

А булат от жару растопляется, -

Материна сердце распущается,

И дает она много свинцу-пороху,

И дает Василью запасы хлебныя,

И дает оружье долгомерное.

«Побереги ты, Василей, буйну голову свою!»

Скоро молодцы собираются

И с матерой вдовой прощаются.

Походили оне на червлен карабль,

Подымали тонки парусы полотняныя,

Побежали по озеру Ильменю.

Бегут оне уж сутки-другия,

А бегут уже неделю-другую,

Встречу им гости-карабельщики:

«Здравствуй, Василей Буслаевич!

Куда, молодец, поизволил погулять?»

Отвечает Василей Буслаевич:

«Гой еси вы, гости-карабельщики!

А мое-та ведь гулянье неохотное:

Смолода бита, много граблена,

Под старость надо душа спасти.

А скажите вы, молодцы, мне прямова путя

Ко святому граду Иерусалиму».

Отвечают ему гости-карабельщики:

«А и гой еси, Василей Буслаевич!

Прямым путем в Ерусалим-град

Бежать семь недель,

А окольной дорогой – полтора года:

На славном море Каспицкием,

На том острову на Куминскием

Стоит застава крепкая,

Стоят атаманы казачия,

Не много, не мало их – три тысячи;

Грабят бусы-галеры,

Разбивают червлены карабли».

Говорит тут Василей Буслаевич:

«А не верую я, Васюнька, ни в сон ни в чох,

А и верую в свой червленой вяз.

А беги-ка-тя, ребята, вы прямым путем!»

И завидел Василей гору высокую,

Приставал скоро ко круту берегу,

Походил-су Василей сын Буслаевич

На ту ли гору Сорочинскую,

А за ним летят дружина хоробрая.

Будет Василей в полугоре,

Тут лежит пуста голова,

Пуста голова – человечья кость.

Пнул Василей тое голову с дороги прочь,

Просвещится пуста голова человеческая:

«Гой еси ты, Василей Буславьевич!

Ты к чему меня, голову побрасоваешь?

Я, молодец, не хуже тебя был,

Умею, я, молодец, валятися

А на той горе Сорочинския.

Где лежит пуста голова,

Пуста голова молодецкая,

И лежать будет голове Васильевой!»

Плюнул Василей, прочь пошел.

«Али, голова, в тебе враг говорит

Или нечистой дух!»

Пошел на гору высокую,

На самой сопки тут камень стоит,

В вышину три сажени печатныя,

А и через ево только топор подать,

В долину три аршина с четвертью.

И в том-та подпись подписана:

«А кто-де станет у каменя тешиться,

А и тешиться-забавлятися,

Вдоль скакать по каменю, -

Сломить будет буйну голову».

Василей тому не верует,

Приходил со дружиною хороброю,

А и тешиться-забавлятися,

Поперек тово каменю поскакивати,

А вдоль-та ево не смеют скакать.

Пошли со горы Сорочинския,

Сходят оне на червлен карабль,

Подымали тонки парусы полотняные,

Побежали по морю Каспицкому,

На ту на заставу карабельную,

Где-та стоят казаки-разбойники,

А стары атаманы казачия.

На пристани их стоят сто человек

А и молоды Василей на пристань стань,

Сходни бросали на крут бережок,

И скочил-та Буслай на крут бережок,

Червленым вязом попирается.

Тут караульщики, удалы добры молодцы,

Все на карауле испужалися,

Много его не дожидаются,

Побежали с пристани карабельныя

К тем атаманам казачиям.

Атаманы сидят не дивуются,

Сами говорят таково слово:

«Стоим мы на острову тридцать лет,

Не видали страху великова,

Это-де идет Василей Буславьевич:

Знать-де полетка соколиная,

Видеть-де поступка молодецкая!»

Пошагал-та Василей со дружиною,

Где стоят атаманы казачия.

Пришли оне, стали во единой круг,

Тут Василей им поклоняется,

Сам говорит таково слово:

«Вздравствуйте, атаманы казачия!

А скажите вы мне прямова путя

Ко святому граду Иерусалиму».

Говорят атаманы казачия:

«Гой еси, Василей Буслаевич!

Милости тебе просим за единой стол хлеба кушати!»

Втапоры Василей не ослушался,

Садился с ними за единой стол.

Наливали ему чару зелена вина в полтора ведра,

Принимает Василей единой рукой

И выпил чару единым духом

И только атаманы тому дивуются,

А сами не могут и по полуведру пить.

И хлеба с солью откушали,

Собирается Василей Буслаевич

На свой червлен карабль.

Дают ему атаманы казачия подарки свои:

Первую мису чиста серебра

И другую – красна золота,

Третью – скатнова жемчуга.

За то Василей благодарит и кланеется,

Просит у них до Ерусалима провожатова.

Тут атаманы Василью не отказовали,

Дали ему молодца провожатова,

И сами с ним прощалися.

Собирался Василей на свой червлен корабль

Со своею дружиною хоробраю,

Подымали тонки парусы полотняныя,

Побежали по морю Каспицкому.

Будут оне во Ердан-реке,

Бросали якори крепкия,

Сходни бросали на крут бережок.

Походил тут Василей Буслаевич

Со своею дружиною хороброю в Ерусалим-град.

Пришел во церкву соборную,

Служил обедни за здравие матушки

И за себя, Василья Буслаевича,

И обедню с панафидою служил

По родимом своем батюшке

И по всему роду своему.

На другой день служил обедни с молебнами

Про удалых добрых молодцов,

Что смолоду бито, много граблено.

И ко святой святыне приложился он,

И в Ердане-реке искупался.

И расплатился Василей с попами и с дьяконами,

И которыя старцы при церкви живут, -

Дает золотой казны не считаючи.

И походит Василей ко дружине из Ерусалима

На свой червлен карабль.

Втапоры ево дружина хоробрая

Купалися во Ердане-реке,

Приходила к ним баба залесная,

Говорила таково слово:

«Почто вы купаетесь во Ердан-реке?

А некому купатися, опричь Василья Буславьевича,

Во Ердане-реке крестился

Сам Господь Иисус Христос;

Потерять ево вам будет,

Большова атамана Василья Буславьевича».

И оне говорят таково слово:

«Наш Василей тому не верует,

Ни в сон, ни в чох».

И мало время поизойдучи,

Пришел Василей ко дружине своей,

Приказал выводить карабль из устья Ердань реки.

Подняли тонкие парусы полотняны,

Побежали по морю Каспицкому,

Приставали у острова Куминскова,

Приходили тут атаманы казачия

И стоят все на пристани карабельныя.

А и выскочил Василей Буслаевич

Из своего червленаго карабля.

Поклонились ему атаманы казачия:

«Здравствуй, Василей Буслаевич!

Здорово ли съездил в Ерусалим-град?»

Много Василей не баит с ними,

Подал письмо в руку им,

Что много трудов за их положил:

Служил обедни с молебнами за их, молодцов.

Втапоры атаманы казачия звали Василья обедати,

И он не пошел к ним,

Прощался со всеми теми атаманы казачьими,

Подымали тонкие парусы полотняныя,

Побежали по морю Каспицкому к Нову-городу

А и едут неделю споряду, А и едут уже другую,

И завидел Василей гору высокую Сорочинскую,

Захотелось Василью на горе побывать

Приставали к той Сорочинской горе,

Сходни бросали на ту гору,

Пошел Василей со дружиною

И будет он в полгоры,

И на пути лежит пуста голова, человечья кость,

Пнул Василей тое голову с дороги прочь,

Провещится пуста голова:

«Гой еси ты, Василей Буслаевич!

К чему меня, голову, попиноваешь

И к чему побрасоваешь?

Я, молодец, не хуже тебя был,

Да умею валятися на той горе Сорочинские

Где лежит пуста голова,

Лежать будет и Васильевой голове!»

Плюнул Василей, прочь пошел

Взошел на гору высокую,

На ту гору Сорочинскую,

Где стоит высокой камень,

В вышину три сажени печатныя,

А через ево только топором подать,

В долину – три аршина с четвертью

И в том та подпись подписана:

«А кто де у камня станет тешиться,

А и тешиться-забавлятися,

Вдоль скакать по каменю, -

Сломить будет буйну голову».

Василей тому не верует,

Стал со дружиною тешиться и забавлятися,

Поперек каменю поскаковати.

Захотелось Василью вдоль скакать,

Разбежался, скочил вдоль по каменю -

И не доскочил только четверти

И тут убился под каменем.

Где лежит пуста голова,

Там Василья схоронили.

Побежали дружина с той Сорочинской горы

На свой червлен карабль

Подымали тонки парусы полотняныя,

Побежали ко Нову-городу

И будут у Нова-города,

Бросали с носу якорь и с кормы другой,

Чтобы крепко стоял и не шатался он.

Пошли к матерой вдове,

к Амелфе Тимофеевне,

Пришли и поклонилися все,

Письмо в руки подали.

Прочитала письмо матера вдова, сама заплакала,

Говорила таковы слова

«Гой вы еси, удалы добры молодцы!

У меня ныне вам делать нечево

Подите в подвалы глубокия,

Берите золотой казны не считаючи».

Повела их девушка-чернавушка

К тем подвалам глубокиим,

Брали они казны по малу числу,

Пришли оне к матерой вдове,

Взговорили таковы слова:

«Спасиба, матушка Амелфа Тимофеевна,

Что поила-кормила,

Обувала и одевала добрых молодцов!»

Втапоры матера вдова Амелфа Тимофеевна

Приказала наливать по чаре зелена вина,

Подносит девушка-чернавушка

Тем удалым добрым молодцам,

А и выпили оне, сами поклонилися,

И пошли добры молодцы, кому куды захотелося.

Молодец и Горе

Жил-был у батюшки, у матушки единый сын,

Захотелося на чужую на дальнюю сторонушку погуляти.

Отдавает ему отец, матушка

На ножки сапожки турец сафьян,

И пошили ему шубоньку дорогую,

И дали шапоньку ему черных соболей,

И давают ему денег пятьдесят рублей со полтиною.

Говорят ему, наказывают

Таковые словеса разумные:

«Чадо наше милое,

Чаделко наше любимое!

И будешь ты на чужей на дальней на сторонушке,

И прошла-пролегла дорожка

Мимо тот царев кабак:

И не ходи-тко ты на царев кабак,

Не пей чарочки зелена вина.

Как выпьешь ты чарочку зелена вина,

Возьмут твою шапоньку черных соболей,

И возьмут твою шубоньку дорогую,

И возьмут сапожки турец сафьян,

И бросят тебе лапотки липовые,

Подержаны, поношены да брошены.

И бросят тебе рогоженку липовую,

Подержану, поношену да брошену;

И возьмут денег пятьдесят рублей со полтиною».

Еще говорят ему, наказывают:

«Будешь ты как, хмельная головушка,

И будешь на почестном на большом пиру,

Не садись во место во большее:

Буде стоишь места большего,

Так посадят тебя во место во большее;

А буде не стоишь места большего,

Так осмеются люди добрые

И удалые дородны добры молодцы».

Еще говорят ему, наказывают

Таковые словеса разумные: «Не водись со женщиной кабацкою».

И пошел дородный добрый молодец

Путем, широкою дорогою.

Прошла-пролегла дорожка мимо царев кабак

И мимо кружало государево.

Выходила женщина кабацкая:

Личушко у ней – будто белый снег,

Глазушки – будто ясна сокола,

Бровушки – будто черна соболя.

Говорит ему словеса приличные:

«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!

Зайди, зайди на царев кабак,

Выпей винца не со множечко,

Облей-обкати свое ретивое сердечушко,

Развесели свою младую головушку,

Ходючись-бродючись по той чужой по дальней сторонушке».

Не послушал наказа отца-матерня,

И взяла она под рученьку под правую,

И ведет она на царев кабак,

И говорит словеса приличные:

«Как будешь ухмельная головушка,

Так провожу я тебя до своего до подворьица

И до своего до поместьица,

И тут я с тобою спать лягу».

И приходил он на царев кабак,

Крест кладет по-писаному,

Поклон ведет по-ученому,

На все на три, на четыре на сторонушки.

Все глядят удалы дородны добры молодцы.

Един удалый дородный добрый молодец

Выходит за столика дубового,

И наливал чару зелена вина,

И подносил упаву добру молодцу:

«Выпей, выпей винца не со множечко,

Облей-обкати свое ретивое сердечушко

И развесели свою младую головушку».

Он взял чарочку зелена вина

И повыглядел, высмотрел чарочку:

Во той во чарочке от края ключом кипит,

А посереди чарочки дым столбом стоит,

А в руках тая чарочка как огонь горит.

И выпил чарочку зелена вина,

И тут добрый молодец и спать залег.

Сняли его шубоньку дорогую,

Взяли шапоньку черных соболей,

Сняли сапожки турец сафьян

И взяли денег пятьдесят рублей со полтиною.

И бросили лапотки ему липовые,

Подержаны, поношены да брошены,

И бросили ему рогоженку липову,

Подержану, поношену да брошену.

И спит молодец, просыпается,

Просыпается и пробуждается:

Лег молодец – как маков цвет,

А стал молодец – как мать родила.

И сел на брусову белу лавочку,

Закручинился молодец, запечалился:

«Не послушался я наказа отца-матерня!»

Повыскочит Горюшко из запечья,

Стало Горюшко по кабаку поскакивати,

Поскакивает да поплясывает,

Поплясывает да выговаривает:

«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!

Не кручинься-ка ты, не печалуйся,

Учись горемычного прштевочке:

„В горе жить – не кручинну быть!"» —

«Умей меня, Горюшко, кормить-поить,

Кормить-поить, хорошо водить,

Учись горемычного припевочке».

Все пошли добры молодцы на почестен пир

И взяли, взяли в руки по калачику;

А ему было идти не во чем,

А взять калачика не во что.

Проговорит Горюшко серое:

«Надевай ты тулупец рогозенный,

Опоясывай по подольчику опоясочкой,

Обувай лапотки липовы

И учись ходить за…».

Надевал он тулупец рогозенный,

Опоясывал по подольчику опоясочкой,

И лапотки обувает липовы,

И пошел на почестен пир.

Он крест кладет по-писаному,

Поклон ведет по-ученому,

На все на три, на четыре сторонушки.

И все глядят многи добрые людюшки:

По кресту дородный добрый молодец

Ученого он отца, матери,

И по поклончикам дородный добрый молодец

Разумного роду-племени;

Посадить его во место во меньшее, -

Так быть ему кусочек поданный,

А пить чарочка ожурёная;

А посадить его во место во большее, -

Так осмеются многи добры людюшки.

Посадили его осеред стола.

И ел молодец досыта,

И пил молодец долюби,

И тут молодец и спать залег за золот стол.

И спит молодец, просыпается,

Просыпается, пробуждается.

Проговорят многи добрые людюшки:

«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!

Поди задайся ко купцу ко богатому на двенадцать лет:

Наживешь ты денег пятьдесят рублей,

Наживешь ты шубоньку дорогую,

Наживешь сапожки турец сафьян

И шапоньку черных соболей».

И пошел дородный добрый молодец,

Задался ко купцу ко богатому на двенадцать лет:

И день по день, и неделя по неделе, и год по год,

Быв как трава растет:

Прошло времечка двенадцать лет.

И нажил он себе денег шестьдесят рублей со полтиною,

И нажил шубоньку дорогую,

И нажил сапожки турец сафьян

И шапоньку черных соболей.

Скажут ему добрые людюшки:

«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!

Не ходи на почестный пир,

А поженись-ка ты, удаленький добрый молодец,

Возьми ты душку, душку девушку».

Проговорит Горюшко серое:

«Не слушай ты чужих умов-разумов,

Не женись, не бери душки, душки девушки;

Поди ты на царев кабак

И пей вина кабацкого

И закусывай медами стоялыма,

Стоялыма медами, сладкима».

И ушел упав на царев кабак,

И пил винца кабацкого

И закусывал медами стоялыма,

Стоялыма медами, сладкима,

И пропивал денег шестьдесят рублей со полтиною,

Пропивал шубоньку дорогую,

И сапожки турец сафьян,

И шапоньку черных соболей.

Пошел дородный добрый молодец

Ко черной реке ко Смородине,

И приходил ко черной реке ко Смородине,

Закричал добрый молодец громким голосом:

«Перевозчики вы, перевозчики!

Перевезите меня на тую на сторону».

Все проговорят перевозчики:

«Есть ли у тебя дать перевозного?» —

«Перевозного дать нечего». -

«А без перевозного мы не перевезем».

И сел он на камешек,

Закручинился, запечалился,

Пораздумался и порасплакался,

Повесил буйную голову,

Утупил ясные очи во сыру землю,

Хочет, хочет добрый молодец

Посягнуться на свои руки белые

Во тую черну реку Смородину.

А проговорят перевозчики:

«Перевезем мы на тую на сторону

Удалого дородна добра молодца».

Перевезли его как на тую на сторону,

Повернулся добрый молодец ясным соколом,

Подкладывал крыльица бумажные,

Поднимался выше леса под самую под облаку.

Он летит ясным соколом,

А Горюшко вслед черным вороном

И кричит громким голосом:

«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!

Хочешь улететь – да не улететь:

Не на час я к тебе, Горе, привязалося».

Падет добрый молодец на сыру землю,

Повернулся добрый молодец серым волком;

Стал добрый молодец серым волком поскакивать,

Горюшко вслед собакою,

Само бежит, кричит громким голосом:

«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!

Хочешь ускочить – да не ускочишь:

Не на час я к тебе, Горе, привязалося».

Хочет, хочет добрый молодец

Завернуться на боярский двор,

Задаться ко боярину на двенадцать лет,

И проговорит Горюшко серое:

«Ай же ты, упав дородный добрый молодец!

Не слушай ты чужих умов-разумов,

Не ходи ты на боярский двор,

Не корми чужого отца, матери».

Велит Горюшко идти во честные во монастыри,

Велит Горюшко постричься и посхимиться.

И шел добрый молодец во честные во монастыри,

Постригся добрый молодец и посхимился.

И прошло тому времечка ровно три года,

И тут ему, добру молодцу, и смерть пришла.

Рахта Рагнозерский

Как во той ли губернии во Олонецкой,

Ай во том уезде во Пудожском,

В глухой деревне в Рагнозере,

Во той ли семье у Прокина

Как родился удалый добрый молодец.

Росту он был аршинного,

А весу был пудового,

Именем его назвали Иванушкой,

Неизвестный был его батюшка.

А стал тут молодец растеть-матереть,

И занялся он промыслом крестьянскиим.

И была у него сила необыкновенная:

Для двенадцати дровень приправы принашивал,

И на лыжах зимой к дому он прихаживал,

Он правой рукой дом поднимал,

А левой лыжи под угол совал.

И много он рыбы налавливал,

И рыбы мужикам он раздаивал.

А те мужики рагнозерские

Отправлялись они с рыбой в Каргополь;

В Каргополе их рыбы не приняли,

И поехали они тогда на Вологду;

А и в Вологде у них рыбы не приняли,

И поехали они в каменну Москву,

И приезжали они к каменну Москву.

А в те поры да в тое времечко

Во тую ли каменну Москву

Приезжал борец неверный,

И говорит он князю московскому:

«Уж ты ладь мне, князь, поединщика,

Чтобы мог он со мной справиться,

А не даешь мне поединщика,

Дак вашу ли каменну Москву я огнем сожгу».

И много тут находилось удалых добрых молодцев,

Борцов сильных матерыих;

Всех борол борец неверный,

А других и насмерть валил.

Как из-под той-то стороны, а из-под сиверской,

Как стоят тут мужички рагнозерские,

А сами говорят таково слово:

«Ну уж наш-то бы Рахта этого борца в кучу смял».

И приходит человек к ним неизвестный И их спрашивает:

«Кто есть у вас Рахта Рагнозерский?» —

«А наш-то Рахта Рагнозерский этого борца в кучу сомнет».

И садили тут мужиков рагнозерскиих

А во те ли погреба глубокие,

И посылали они скора гонца

Во ту деревню Рагнозерскую.

И приезжает скорый гонец

Он в ту деревню Рагнозерскую,

И говорит гонец московский:

«Здесь ли живет Рахта Рагнозерский?»

И отвечает ему женщина:

«Что здесь живет Рахта Рагнозерский,

Но ушел он в лес за вязями.

Но только ты послушай, добрый молодец.

Когда придет он с работушки,

Не серди ты его голодного

И не спрашивай холодного».

И сидит тут гонец под окошечком,

И смотрит он в леса дикие

Иль на тое на озерушко,

И видит он на озерушке —

Как остров с места движется.

И говорит он тут этой женщине:

«А скажи ты мне правду, женщина,

Что я вижу здесь на вашем озере —

Будто остров с места движется».

И отвечает ему женщина:

«Посмотри-ка ты внимательно —

Это Рахта идет с вязями,

Идет с вязями, со полозьями,

А с полозьями, с копыльями».

И приходил тут добрый молодец

А и к своему дому старому,

И скидал он с плеч свою ношицу,

Правой рукой он хату поднимал,

А левой рукой лыжи под пол подсовывал.

И приходит он в свою хату теплую,

И собирала ему обед женщина,

И наелся тут Рахта досыта.

И вставает тут гонец московский,

И говорит он тут Рахте таковы слова:

«Ой же ты, Рахта Рагнозерский,

А послушай-ка ты князя московского,

А сходи-ка ты в Москву на бореньице,

А со неверным сходи на состязаньице».

И говорит тут Рахта Рагнозерский:

«Я послушаю князя московского,

Я схожу в Москву на бореньице,

Со неверным на состязаиьице,

И скажи – когда буду я в каменной Москве,

То где мне искать князя московского?»

И говорит тут гонец московский:

«Когда будешь ты в каменной Москве,

То спроси ты князя московского,

И скажут тебе все доподлинно».

И гонец на коня садится,

А Рахта на лыжах становится

И попереди гонца в Москву ставится.

И вот искал он князя московского.

И кормили, поили тут его, молодца.

И приезжает тут гонец московский

Во тую ли каменну Москву,

И говорит он таковы слова:

«Есть ли здесь Рахта Рагнозерский?» —

«Есть таков, Рахта называется».

И говорит тут гонец московский:

«Держите его сутки голодного,

Голодного и холодного,

А потом спущайте на бореньице,

А со неверным на состязаньице».

И держали его сутки голодного,

И спущали его на бореньице,

А со неверным на состязаньице.

И выходит тут добрый молодец,

А тут ли Рахта Рагнозерский,

Со борцом на бореньице,

Со неверныим на состязаньице.

И говорит тут Рахта Рагнозерский:

«А боротися-то не знаю я,

А состязаться не умею я,

А привычка-то у нас женская».

И захватил он борца за могучи плечи

И смял его в кучу.

И говорит тут князь московский:

«Чем мне тебя, молодец, жаловать

За твою услугу за великую,

Иль пожаловать той золотой казной?»

И говорит тут Рахта Рагнозерский:

«Уж ты, великий князь московский,

А не жалуй ты меня золотой казной,

А доставь ты меня главнокомандующим

А над тем озером Рагнозерским,

Чтобы без моего да разрешения

А не ловили бы мелкой рыбушки».

И на это князь дал соглашение

И дает ему изволеньице.

А как приезжает он в деревню Рагнозерскую

И подъезжает к деревне Рагнозеро —

И попадает ему стрету родна доченька:

«Уж ты здравствуй, моя доченька!»

И на это дочь осердилася:

«У меня ведь есть другой папенька».

Тут ведь Рахта опечалился,

Подъезжает близко ко дому,

Попадает ему родно дитятко,

Молодой сынок да возлюбленный:

«Уж ты здравствуй, чадо милое,

Молодой сынок мой возлюбленный!»

И говорит сынок таковы слова:

«Уж ты здравствуй, родной папенька!» —

«Как живет теперь твоя маменька?»

И говорит ему родно дитятко:

«Ох ты, папенька мой возлюбленный!

Моя матушка, а твоя жена,

Загуляла она со езжалыим,

С неизвестным мне мужиком».

И говорит тут ему батюшка:

«А ты молчи, сынок, до время,

А мы пойдем теперь к твоей матушке,

А пойдем теперь к молодцу ее».

И приходит он к молодой жене,

А жена ему лукаво засмеялася:

«А ты долго ли был в каменной Москве,

А и как там тебе поборолося?»

И говорит тут Рахта Рагнозерский:

«Эх ты, женушка моя милая,

Как сходил я в каменну Москву,

Всю потратил свою силушку,

Изломал меня неверный друг,

Мои кости все повыломал,

Все бока мои повыщипал,

И теперь ты, молода жена.

Ты прими меня калекою,

Ты прими меня в дом ради нищего,

Ты напой и накорми меня».

И говорит тут ему женщина,

А его-то молода жена:

«А догулял ты нынче, молодец».

И на это Рахта не ревнуется,

Он жене своей повинуется,

Он заходит в свою хату теплую.

И накормила его женщина,

А что тая ли молода жена,

И валился Рахта на лавочку,

И немножко Рахта приправляется,

Ноет, стонет лежит всё до вечера.

И как той порой, да порой-времечком

Как в его квартиру заявляется,

Своей силой похваляется.

Тут удалый добрый молодец,

Атаман он шайки разбойников,

И садился он да хлеба кушать;

Рагнозерских рябчиков стали кушати,

Этот молодец стал похвалятися:

«А ты где гулял, добрый молодец?»

И говорит тут Рахта Рагнозерский:

«А я был во матушке каменной Москве,

Я боролся там с борцом неверныим,

Издержал я тут свою силушку;

А ты будь тогда мне другом верныим,

А ты корми меня до смерти,

Как моей жене полюбовничек».

И отвечает ему добрый молодец:

«А об этом ты не печалуйся;

Мы кормить тебя будем досыта

И вином поить тебя до смерти,

А смерть твоя будет быстрая».

И наливали зелена вина,

И походил спать он во спаленку

А с его-то молодой женой.

Тут как Рахта с постели поднимается,

Как идет он тут к своей баенке,

А байня людьми переполнена,

А разбойников сила там не считана.

И разгорелось сердце Рахтино,

Как он размахнул руками могучими,

Он раздернул стены баенки,

И потолок упал во баенке,

И раздавило там разбойников,

А хоть добрых удалых молодцов.

И приходит Рахта в свою хижину

И валится на лавочку

Старо по-старому и небывалому.

И прошла-то ночь осенняя,

И настало утро ясное,

И пробудилися все от того сна

И садилися за дубовы столы;

Они стали тут похмелятися,

Между другом другу похвалятися.

И говорит тут добрый молодец,

А по-нашему – вор-разбойничек:

«Как тебе сегодня, Рахта, спалося,

Что тебе сновиденьем виделося?»

И говорит Рахта Рагнозерский:

«А в ночи что мне крепко спалося,

В сновиденье мне что-то виделося,

Будто в нашей байне рагнозерской

Находилися там разбойники,

Да в байне стены пораздвинулись,

Потолок в байне расшатался,

И разбойников всех придавило».

Эти речи тому не слюбилися:

«Не напрасно ли тебе твой сон кажется?

А ты выпей, друг, зелена вина

От моего ли ты от имени.

Атаман я есть шайки разбойников,

А теперь тебе супротивничек,

А жене твоей полюбовничек».

И говорит тут Рахта Рагнозерский:

«Если было б во мне силушки,

Силы старой, старопрежнией,

Тебя, молодца, я погубливал».

И говорит тут ему разбойничек:

«А ты вспомни силу старую,

А мы выпьем рюмку новую».

И наливает ему тут стопку вина:

«На-ка, выпей на здоровьице,

А насчет ли своей молодой жены».

И принимал тут Рахта зелена вина,

И выпивал тут Рахта без отдыха,

И разгорелось его сердце молодецкое,

И говорит он таковы слова:

«Моя силушка не утрачена,

Я не буду вам повиноватися,

Я сумел в Москве состязатися

С неверными братьями, недругами,

А теперь пойду со разбойником».

И поднимается он с постелюшки,

И зазывает он разбойников,

Он за загривок брал – с пяток сок бежал.

И давно души у него уж не было.

И как ту жену он неверную

Он ножом ее в грудь пронизывал,

Да и тут свою дочь непокорную

Он с матерью тут улаживал.

И забрал он тут свое детище,

Своего сына любимого,

И походил он дорожкой дальноей,

И неизвестно пропал тут наш молодец,

Что Рахта Рагнозерский он без вести.

Бутман Колыбанович

Как про бедного сказать да про белого,

Про удалого сказать дородна молодца.

Он и ходит-де, удалый добрый молодец,

На цареве-то ходит большом кабаке,

На кружале он ходит государевом;

Он и пьет много, детина, зелена вина,

Он не чарою пьет, сам не стаканами,

Он откатыват бочки-сороковочки;

Во хмелю-то сам детина выпивается,

Из речей-то Бутман-сын вышибается:

«Уж я силушкою нонче царя сильней,

Уж я сметочкою царя посметливей».

Пригожались у царя люди придворные,

Как придворные люди – губернаторы,

Губернаторы, люди толстобрюхие;

Они скоро пошли, царю доносили:

«Уж ты ой еси, надежа православный царь,

Ты со ярости Петр сын Алексеевич!

У тя ходит на цареве большом кабаке,

На кружале-то ходит государевом

Молодой сын Бутман да Колыбанович;

Он и пьет много, детина, зелено вино,

Он не чарою пьет да не стаканами,

Он откатыват бочки-сороковочки;

Во хмелю-ту детина выпивается,

Из речей-то Бутман-сын похваляется:

«Уж я силушкою нонче царя сильней,

Уж я сметочкою царя посметливей».

Как горяча его кровь да разгорелася,

Могучи его плеча да расходилися,

Не увидел бы надежа свету белого,

Он послал бы трех слуг да немилостливых,

Немилостивых слуг да нежалостливых:

«Как сковать его, связать да так ко мне тащить».

Как пошли они, палачи все буятные,

Подошли они, Бутману низко кланялись:

«Уж ты ой еси, Бутман сын Колыбанович!

Ты пойдем ко царю да на почестен пир,

Пировать-столовать да яства кушати». -

«Вы постойте-ка, ребята, поманитесь же,

Уж я выпью же чару зелена вина,

Я не малую чару – полтора ведра».

Уж берет-то он чару единой рукой,

Выпиват он чару единым духом.

Не окатила эта чара ретиво сердцо,

Не взвеселила эта чара буйну голову:

«Мы теперича пойдем да на почестен пир».

Подошли они ко гриням богатырскиим,

Как во те же палаты белы каменны,

Он ставал перед царя да на резвы ноги,

Как на те же коленки богатырские:

«Уж ты ой еси, надежа православный царь,

Ты со яростью Петр Алексеевич!

Ты зачто меня зовешь да зачто требуешь?

Уже что же я тебе нонче наделал так?

Уже что я тебе да напрокучил так?»

Говорит-то надежа православный царь:

«Уж ты ой еси, Бутман сын Колыбанович!

Уж ты ходишь на царевом большом кабаке,

На кружале ты ходишь государевом,

Уж ты пьешь же, Бутман, да зелено вино,

Во хмелю ты, детина, выпиваешься,

Во речах ты, детина, шибоват живешь:

«Уж я силушкою буду царя сильней,

Уж я сметочкою царя посметливей».

Засажу я тебя в стены каменны,

Я замкну тебя в замки окованы,

Я ссеку-де, срублю у тебя буйну голову».

Говорит же Бутман сын Колыбанович!

«Ты попомни-ка, надежа, сам подумай-ка,

Когда был ты, надежа, во чужой земле,

Уж ты был во земле да во поганой же,

Как во той во орде да во проклятой же,

Тебя кто же оттуль тогда повыкупил,

Тебя кто же оттуль тогда повыручил,

Тебя кто же оттуль тогда на свет спустил?»

«Не пустым ты, детина, похваляешься!

Уж я много тебе дам да золотой казны,

Города тебе дам да с пригородками,

Я села тебе дам да со деревнями». -

«Мне не надо твоя да золота казна,

Мне не надо города с пригородками,

Мне больши твои села со деревнями,

Только дай мне-ка пить вина безденежно,

Как безденежно вина да бескопеечно».

Царь писал ярлыки да скоры грамоты,

Рассылал ярлыки на четыре стороны,

Чтобы пить ему вино безденежно,

Как безденежно, Бутману, бескопеечно.

Тут зашел-то Бутман да во новый кабак,

Он и взял-де он бочку под праву руку,

Он топнул-де в пол да как правой ногой,

Как рассыпалась печь, печь кирпичная,

Как пошел-де Бутман вон на улицу:

«Уж вы ой еси, голи все кабацкие!

У кого у вас болят нынь буйны головы,

Выходите за мной да вон на улицу!»

Нерассказанный сон

При тоем царе при Федоре Васильиче

Жил-был боярин богатыий.

У него было три сына, три любимыих,

И выстроил всем по дому по великому.

Посылал он перво сына старшего

Во свой во дом новостроенный,

Сам говорил таковы слова:

«Ах же ты, мое чадо милое!

Что тебе во снях привидится,

Тот мне сон порасскажи».

Ему во снях ничего не привиделось.

По другую ночь послал сына среднего —

И ему ничего не привиделось.

По третью ночь послал сына младшего —

Ему чуден сон привиделся:

«Как бы я в тазу ноги мыл,

А отец опосля тую воду пил».

Убоялся удалый добрый молодец

И не смел того сна порассказать.

Рассердился родитель его батюшка,

Отдал его во слуги-рабы

Тому ли большему боярину.

Он служил у боярина три году,

Верой-правдою служил неизменною,

А боярин его любил-жаловал.

И стал у него боярин спрашивать:

«Скажи мне, удалый добрый молодец,

За что тебя отдал ко мне батюшка?»

Говорит удалый добрый молодец:

«А привиделся мне-ка чуден сон,

И не сказал я сну родитель-батюшку». -

«Скажи мне-ка сон родительский».

Говорит удалый добрый молодец:

«Не сказал я сну родитель-батюшку,

Не скажу и тебе, своему барину».

Рассердился он на удала добра молодца,

Отдал его во солдатушки.

Молодой Иванушко Васильевич

Он в солдатушках служит три году

У того царя Федора Васильевича,

Верой-правдою служил неизменною,

А царь его любил-жаловал.

И стал его царь спрашивать:

«Ты скажи, удалый добрый молодец,

За что тебя барин отдал во солдатушки?» —

«Не сказал ему я сну отцовского». -

«Скажи мне-ка сон родительский;

Не скажешь мне сну отцовского —

Посажу тебя в тюрьму богадельную».

И говорит ему Иван Васильевич:

«Не сказал я сну родитель-батюшку

И не сказал своему барину,

Не скажу тебе, царское величество!»

Рассердился царь Федор Васильевич,

Посадил его в тюрьму богадельную,

Сам поехал за сине море —

Свататься на Настасье-царевичной

У того царя Василья Левидова.

Провожала его любима сестра,

Молода Анна свет Васильевна,

Простилась она и воротилася,

Домой пошла и заплакала,

Зашла она к затюремщичкам,

Подавала им по милостины.

Говорил ей удалый добрый молодец:

«Ай же ты, Анна Васильевна!

Уехал твой братец за сине море,

Не будет он взад во живности».

Тут она порасплакалась,

Стала у него выспрашивать:

«Ты скажи, удалый добрый молодец,

Почему ты можешь знать,

Можешь знать и высказывать?»

Тогда он порасхвастался:

«Когда сделаешь со мной заповедь великую -

Пойдешь за меня замуж

И назовешься моей молодой женой, -

Тогда избавлю от смерти от напрасныя

Твоего братца любимого».

Тут молода Анна Васильевна

Бежала к отцу ко духовному;

Писали они тут духовную

И давали ему золотой казны,

Столько давали, сколько надобно.

Отправляли его за сине море.

Едучись по тому синю морю,

Услыхал удалый добрый молодец

Шумячись сорок разбойников.

Закричал удалый добрый молодец:

«Ай же вы, братцы-товарищи!

Приставайте к круту бережку».

Выходил он на крутой бережок,

Приходил к сорока разбойникам

И стал их допрашивать:

«Ай же вы, удалые добрые молодцы!

Скажите мне, заповедайте,

Чего вы промежду собой спорите?»

Сказали они ему, заповедали:

«Есть у нас одна шапочка,

Одна шапочка-невидимочка:

Не можем мы ю поразделить,

На том мы и пораздорили».

Говорит удалый добрый молодец:

«Я разделю эту шапочку:

Натяну я свой тугий лук,

Наложу я стрелочку каленую,

Стрелю в одну сторону;

Бежите вы вслед за стрелочкой, -

Кто с этой стрелочкой сравняется,

Тому она доставается».

Натягивал он свой тугий лук,

Налагал-то стрелочку каленую,

Стрелил в одну сторону;

Тут они, сорок разбойничков,

Бросались за этой стрелочкой;

А он, удалый добрый молодец,

Тяпнул шапочку-невидимочку,

Садился во свою лодочку

И поезжал вперед по синю морю.

И услыхал опять удалый добрый молодец

Шумячись сорок разбойничков.

Приставал он к круту бережку,

Приходил к сорока разбойничкам

И стал их допрашивать:

«Ай же вы, удалые добры молодцы!

Скажите мне, заповедайте,

Что вы промежду собой спорите?»

Сказали они ему, заповедали:

«Есть у нас одна скатереточка,

Скатереточка-хлебосолочка:

Не можем мы ю поразделить,

На том мы и пораздорили».

Говорит удалый добрый молодец:

«Я разделю эту скатереточку:

Натяну я свой тугий лук,

Наложу я стрелочку каленую,

Стрелю в одну сторону;

Бежите вы вслед за стрелочкой,

– Кто с этой стрелочкой сравняется,

Тому она доставается».

Натягивал он свой тугий лук,

Налагал-то стрелочку каленую,

Стрелил в одну сторону;

Тут они, сорок разбойничков,

Бросались за этой стрелочкой;

А он, удалый добрый молодец,

Тяпнул скатереточку-хлебосолочку,

Убежал на свою лодочку

И поезжал вперед по синю морю.

И услыхал опять удалый добрый молодец

Шумячись сорок разбойников.

Приставал он к круту бережку,

Приходил к сорока разбойничкам

И стал их допрашивать:

«Ай же вы, удалые добры молодцы!

Скажите мне, заповедайте,

Что вы между собой спорите?»

Сказали они ему, заповедали:

«Нашли мы ковер самолетныий:

Не можем его поразделить,

На том мы и пораздорили».

Говорит удалый добрый молодец:

«Я разделю ковер самолетныий:

Натяну я свой тугий лук,

Наложу я калену стрелу,

Стрелю в одну сторону;

Бежите вы вслед за стрелочкой, -

Кто с этой стрелочкой сравняется,

Тому ковер доставается».

Натягивал он свой тугий лук,

Налагал-то стрелочку каленую,

Стрелил в одну сторону;

Тут они, сорок разбойников,

Бросались за этой стрелочкой;

А он, удалый добрый молодец,

Тяпнул ковер самолетныий,

Убежал на свою лодочку

И поехал вперед по синю морю.

Доехал он по синю морю

Ко тому царю ко заморскому,

Ко грозному Василью Левидову;

Становился во пристань великую

Между тех червленыих кораблей

На своей на малой на лодочке.

Выходил он на крутой бережок,

Стретается царю своему земельному

И сам ему не спознается:

«Скажи мне, царь, заповедай-ка,

Чего ты идешь, сам кручинишься?

Ведь ты здесь у царя теперь сватаешь».

Говорит царь Федор Васильевич:

«Сватал я у царя Василия Левидова.

Он дал мне заповедь великую:

Ко тому ко дню ко завтрию

Шить башмаки сафьянные,

Какие он еще вздумает.

А буде не сошью по разуму, -

Отрубит мне буйну голову».

Говорит удалый добрый молодец:

«Поди-ка на свой червлен корабль,

Ложись-ка спать рано с вечера,

Утро будет оно мудрое,

Мудренее будет утро вечера:

А все это тебе поисправится».

Одевает он шапочку-невидимочку,

Приходит он к грозному царю,

Ко грозному царю Василию Левидову.

Шьют там у него сапожники,

Шьют-то башмаки зелен сафьян.

Тут удалый добрый молодец

Утянул он сафьяну зеленого,

Столько утянул, сколько надобно.

Как сшили башмаки сапожнички,

А он шил одним кончиком,

Положил башмаки на гвоздики

И унес их, башмаки зелен сафьян.

Прохватилися удалые добры молодцы

И видят, что башмачки они спортили;

Тут они закручинились,

Перешили башмаки, понаводили.

Тут-то удалому добру молодцу

Попадает поутру Федор Васильевич,

Подавает он башмаки зелен сафьян,

Сам говорит таковы слова:

«На-кась ти, Федор Васильевич!

Снеси ты башмачки зелен сафьян

Ко тому Василью ко Левидову,

А только наперед не показывай,

Чтобы были они с царскими равные».

Приходит Федор Васильевич

Во тыя палаты государевы,

Ко тому Василью ко Левидову,

Сам говорит таковы слова:

«Ай же ты, грозный Василий Левидович!

Исполнил я твою заповедь великую.

Покажи-тко свои башмачики,

И тогда буду свои показывать».

Как сличили они башмачики —

Его башмачики лучше их,

Из того же сафьяну из зеленого.

Говорил Василий Левидович:

«Ай же ты, Федор Васильевич!

Ко тому ко дню ко завтрию

Сшей-ка шубу черных соболей,

А паволоку, какую я вздумаю».

Закручинился царь, запечалился,

Пошел на свой червлен корабль,

Попадает ему удалый добрый молодец:

«Ай же ты, царь Федор Васильевич!

Ты чего идешь, сам кручинишься?» —

«Грозный царь Василий Левидович

Накинул на меня службу великую:

Ко тому ко дню ко завтрию

Сшить шуба черных соболей,

А паволока, какую вздумает он;

Не сошью буде шубы по разуму —

Отрубит мне-ка буйну голову».

Говорит Иванушко Васильевич:

«Поди-ка на свой червлен корабль,

Ложись-ка спать рано с вечера,

Утро будет оно мудрое,

Мудренее будет утро вечера:

Будет тебе шуба черных соболей».

Одевает он шапочку-невидимочку,

Приходит он ко грозному царю,

Ко грозному царю Василью ко Левидову.

Шьют там у него добрые молодцы,

Шьют-то шубу черных соболей,

А паволоку-то – дорогого самита.

Тут-то Иванушко Васильевич

Утянул он черных соболей,

Утянул он дорогого самита,

Столько утянул, сколько надобно.

Как сшили они шубу черных соболей,

Сшил он шубу белой ниточкой;

А заснули удалые добрые молодцы —

Утянул он их шубу черных соболей,

А повесил свою шубу на стоечке.

Прохватились тут добрые молодцы

И видят, что шубу они спортили;

Тут они закручинились,

Перешили шубу, понаводили.

Как удалому добру молодцу

Попадает поутру Федор Васильевич,

Подавает он шубу черных соболей,

Сам говорит таковы слова:

«На-кась ти шуба черных соболей,

Снеси ю ко Василью ко Левидову,

А только наперед не показывай,

Чтобы была она с царскою равная».

Приходит Федор Васильевич

Во тыя палаты государевы,

Ко тому Василью ко Левидову,

Сам говорит таковы слова:

«Ай же ты, грозный Василий Левидович!

Исполнил я твою заповедь великую.

Покажи-тко свою шубу черных соболей,

И тогда буду свою показывать».

Как показали они шубу черных соболей —

Его-то шуба лучше их,

А паволока дорогого самита.

Говорил Василий Левидович:

«Ай же ты, Федор Васильевич!

Ко тому ко дню ко завтрию

Наживи-тко три волосика,

Три волосика золоченыих,

Чтоб на каждой волосиночке по жемчужинке.

Не наживешь трех волосиков —

Отрублю тебе буйну голову,

А наживешь буде три волосика, -

Отдам завтра за тебя замуж свою дочи».

Закручинился царь, запечалился,

Пошел на свой червлен корабль,

Попадает ему удалый молодец:

«Ай же ты, царь Федор Васильевич!

Ты чего идешь, сам кручинишься?»

«Грозный царь Василий Левидович

Накинул на меня службу великую:

Ко тому ко дню ко завтрию

Нажить мне-ка три волосика,

Три волосика золоченыих,

Чтоб на каждой волосиночке по жемчужинке.

Не наживу буде трех волосиков —

Отрубит мне буйну голову;

А наживу я три волосика —

Отдает завтра за меня замуж свою дочи».

Говорит Иванушко Васильевич:

«Поди-ка на свой червлен корабль,

Ложись-ка спать рано с вечера,

Утро будет оно мудрое,

Мудренее будет утро вечера».

Тут-то молодая царевична,

Тая-то Настасья Левидовна,

Садилась она на червлен корабль

И поехала вперед по синю морю.

А был у ней дядюшка родимыий,

Родимый дядюшка златоволосыий,

Во тоем ли во царстве во Заморскоем.

Приезжала она ко царству Заморскому,

Выходила на крут бережок,

Шла-то в палаты государевы,

Ко тому ко дядюшке златоволосому:

«Ай же ты, любимый дядюшка!

Дай-ка мне три волосика,

Три волосика с буйной головы.

Неохота за царя идти за русского:

Как не будет у него трех волосиков —

Отрубят ему буйну голову».

Дал он ей три волосика.

А этот удалый добрый молодец,

Молодой Иванушко Васильевич,

Надевал шапочку-невидимочку,

Садился на ковер самолетныий,

И догонял Настасию Левидовну,

И заходил в палаты государевы.

Как тащила она три волосика,

А он хватил целой пясточкой;

Рассердился удалый добрый молодец,

Хватил он саблю вострую,

Отрубил царю буйну голову.

Приходит он к Федору Васильевичу,

Подает волос целу пясточку,

Подает ему буйну голову,

Сам говорит таковы слова:

«Ай же ты, Федор Васильевич!

Ступай-ка ты ко Василью Левидову,

Покажи волос целу пясточку,

Сам говори таковы слова:

«Если тебе мало целой пясточки,

Так есть у меня цела голова,

Цела голова, она отрублена.

Коли не выдашь своей дочери,

Отрублю тебе буйну голову».

Приходит Федор Васильевич

Во тыя палаты государевы,

Сам говорит таковы слова:

«Ай же ты, грозный Василий Левидович!

Вот тебе волос цела пясточка;

Если тебе мало этой пясточки,

Так есть у меня цела голова,

Цела голова, она отрублена.

Коли не выдашь своей дочери,

Отрублю тебе буйну голову».

Закручинился грозный царь, запечалился,

Повыдал замуж свою дочушку

За того за Федора Васильевича,

Дал он вслед сорок кораблей.

Говорил тут Иванушко Васильевич:

«Ай же ты, царь Федор Васильевич!

Скажи-тко царю Василью Левидову:

Пусть он про твоих заезжих добрых молодцев

Заведет пированье – почестен пир,

Покормит их он досыта, Напоит-то он их допьяна».

Грозный царь Василий Левидович

Заводил пированье – почестен пир

На многих князей, на бояр,

На всех полениц на удалыих

И на тыих добрых молодцев заезжиих.

Собиралися удалые добры молодцы

Во тыя палаты государевы,

Садилися за столики дубовые.

Как тут Иванушко Васильевич

Одел он шапочку-невидимочку,

Пошел в палаты государевы;

Как были там столы накрытые,

Обрал он ества сахарные,

Обрал он питьица медвяные,

И вышли все голодны добры молодцы,

Что нечего было ни есть, ни пить.

Тут Федор Васильевич

Звал того Василья Левидова

Со своими удалыми добрыми молодцами

На свой червлен корабль на почестен пир,

На свое-то угощеньице завозное.

Собирался царь Василий Левидович

Со своими удалыми добрыми молодцами

На его червлен корабль,

Садились за столики дубовые.

Как тут Иванушко Васильевич

Налагал свою скатереточку-хлебосолочку. -

Не могли они ествиц повыести,

Не могли они питьицев повыпити.

Говорил Федор Васильевич:

«Ай же ты, Василий Левидович!

На своем пированье – почестном пиру,

Во своих палатах государевых

Не мог ты заезжих добрых молодцев

Накормить досыта и напоить допьяна.

А на моем червленом корабле,

На моем угощеньице завозноем

Наедались твои молодцы досыта,

Напивались они допьяна,

Не могли они ествиц повыести,

Не могли они питьицев повыпити».

Тут царь Василий Левидович

Отпускал свою дочи любимую,

Отпустил сорок кораблей.

Поехали они по синю морю.

А этот Иванушко Васильевич

Садился на ковер самолетныий

И полетел вперед червленых кораблей,

Прилетал во землю во русскую

И садился в тюрьму богадельную.

Как приехал Федор Васильевич,

Стречает сестрица любимая,

Тая ли Анна Васильевна:

«Здравствуй, Федор Васильевич!

Здорово ль ездил за сине море?» —

«А все у меня благополучно ли?» —

«Если б не я, так ты бы и жив не был».

Говорил ей Федор Васильевич:

«А ты чем же мне там помогла?» —

«Подала я тебе башмачики зелен сафьян,

Подала тебе шубу черных соболей,

Подала тебе волос целу пясточку». -

«А кто у тебя ко мне отпущен был?» —

«Был отпущен затюремный добрый молодец;

А я давала ему заповедь великую,

Тому добру молодцу затюремному,

Тому Иванушку Васильевичу, -

Пойти за него замуж,

Когда избавит тебя от смерти напрасныя».

Приказал тут Федор Васильевич

Повыпустить Иванушка Васильева,

Отдавал за него Анну Васильевну,

Отделил ему полцарства-полменства.

Тут-то Иванушко Васильевич

Посылал звать своего родимого батюшка

И заводил про него пированье – почестен пир.

Накормили его ествами сахарными,

Напоили его питьями медвяными,

Положили спать в покои царские.

Как ездил Иванушко за сине море,

Простудил он ножки резвые;

Он их в теплой водушке отмачивал,

А простуду с них он вываживал,

Полагал он таз под кровать свою.

Как спал его родитель-батюшка,

Похотелося ему пить похмельному,

И взял он таз с-под кроватушки

И выпил тую теплу водушку.

И прохватился тут Иван Васильевич,

Схватился он за свою водушку:

«Кто повыпил мою водушку,

Тому отрублю буйну голову».

Говорит родитель его батюшка:

«Я выпил твою водушку». -

«Отрубить наб буйна голова,

Почему ты выпил мою водушку.

Рассердился ты на меня, батюшка,

Потому что я тебе сна не рассказал.

А я видел тот сон во твоем новом дому:

Как бы я в тазу ноги мыл,

А ты, батюшка, опосля тую воду пил,

И не смел того сна порассказать.

А тебе прощаю теперь твою вину».

Тут они с батюшкой помирилися,

Друг другу в ноги поклонилися,

И благословил его отец царствовать.

Тут век о Иванушке старину поют Синему морю на тишину,

А вам, добрым молодцам, на послушанье.

Девица-раскрасавица душа!

Есть котора круглолика и баска,

У той девушки по молодце великая тоска.

Есть котора румянешенька,

С молодцем идти радешенька.

Есть котора притолакиват ногой,

Поведем тую девицу за собой.

У которой было семеро ребят,

Братцы, той девки не кушайте,

Меня, молодца, послушайте.

Исторические песни

Песни XIII–XVI веков

Авдотья Рязаночка

Подступал тута царь Бахмет турецкиий,

И разорял он старую Казань-город подлесную,

И полонил он народу во полон сорок тысячей,

Увел весь полон во свою землю.

Оставаласи во Казани одна женка Рязаночка,

Стосковаласи женка, сгореваласи:

У ней полонил три головушки -

Милого-то братца родимого,

Мужа венчального,

Свекра любезного.

И думает женка умом-разумом:

«Пойду я во землю турецкую

Выкупать хотя единыя головушки

На дороги хорошие на выкупы».

Царь Бахмет турецкиий,

Идучи от Казани от города,

Напустил все реки, озера глубокия,

По дорогам поставил он все разбойников,

Во темных лесах напустил лютых зверей,

Чтобы никому ни пройти, ни проехати.

Пошла женка путем да дорогою:

Мелкие-то ручейки бродом брела,

Глубокия реки плывом плыла,

Широкия озера кругом обошла,

Чистыя поля разбойников о полночь прошла

(О полночь разбойники опочин держат),

Темные леса лютых зверей о полден прошла

(О полден люты звери да опочин держат).

Она так прошла да путем да и дорогою,

Пришла-де во землю турецкую

К царю Бахмы турецкому,

Понизешеньку ему поклонилася

«Ты, батюшка царь Бахмет турецкиий!

Когда ты разорял старую Казань-город подлесную

Полонил ты народа сорок тысячей,

У меня полонил три головушки -

Милого-то братца родимого,

И мужа венчального,

Свекра любезного.

И пришла я к тебе выкупати хотя единыя головушки

На дороги ли хоть на хорошие на выкупы».

Отвечал ей царь, ответ держал:

«Ты, Авдотья-женка Рязаночка!

Как ты прошла путем да и дорогою?

У меня напущены были все реки, озера глубокия,

И по дорогам были поставлены разбойники,

А во темных лесах были напущены люты звери,

Чтобы никому ни пройти да ни проехати».

Ответ держит ему Авдотья-женка Рязаночка:

«Батюшка царь Бахмет турецкий!

Я так прошла путем да и дорогою:

Мелкия-то речушки бродом брела,

А глубокия речушки плывом плыла,

Чистыя поля разбойников о полночь прошла

(О полночь разбойники опочин держат),

Темные леса лютых зверей о полден прошла

(О полден люты звери опочин держат),

Я так прошла путем да и дорогою».

Говорит ей царь Бахмет турецкий:

«Ты, Авдотья-женка Рязаночка!

Когда ты умела пройти путем да и дорогою,

Так умей-ка попросить и головушки

Из трех единыя,

А не умеешь ты попросить головушки,

Так я срублю тебе по плеч буйну голову».

Стоючись, женка пораздумалась,

Пораздумалась женка, порасплакалась:

«Уж ты, батюшка царь Бахмет турецкий!

Я в Казани-то была женка не последняя,

Не последняя я была женка, первая.

Я замуж пойду, так у меня и муж будет,

Свекра стану звать батюшком;

Приживу я себе сына любезного,

Так у меня и сын будет;

Приживу я себе дочку любезную,

Воспою-скормлю, замуж отдам,

Так у меня и зять будет.

Не видать мне буде единыя головушки -

Мне милого братца родимого,

Да не видать век да и по веку».

Сижучись-де, царь пораздумался,

Пораздумался царь, порасплакался.

«Ты, Авдотья-женка Рязаночка!

Когда я разорял вашу сторону Казань-город

подлесную,

Тогда у меня убили милого-то братца родимого.

Не видать буде век да и по веку.

За твои-то речи разумныя,

За твои-то слова за хорошия

Ты бери полону, сколько надобно,

Кто в родстве, в кумовстве, в крестном братовстве».

Начала женка ходить в земле турецкия,

Выбирати полон во свою землю.

Она выбрала весь полон земли турецкия,

Привела-де полон во свою Казань-город

подлесную,

Расселила Казань-город по-старому,

По-старому да по-прежнему.

Русская девушка в татарском плену

Как пошли красные девушки в лес по ягоды;

Как все-то красные девушки ягод понарвалися,

А одна-то красная девушка ягод не нарвалася,

Не нарвалася красная девушка, она там оставалася.

Заболела у красной буйная головушка,

Как и тут-то красная девушка слезно плакала:

«Как и где-то я, девушка, ночку ночевать буду?

Заночую я, красная девушка, под сырым дубом,

По сырым дубом, под кудрявчатым!»

Как и тут-то наезжали на девушку три татарина,

Три татарина, они три басурманина.

Как и первый-то говорит красной девице:

«Я тебя конем стопчу!»

А другой говорит на девушку:

«Я тебя копьем сколю!»

Как и третий говорит красной девице:

«Я тебя в полон возьму!

Садися ты, красная девушка, на моего добра коня,

Как поедем мы с тобой во зеленые луга!»

Как и стали они красную девушку пытать спрашивати:

«Скажи-ка ты, красная девушка, чьего роду-племени?»

«Как и я ли, красная девушка, роду не простецкого:

Государь мой родной батюшка боярин был;

Государыня моя родная матушка была боярыня;

Как и я ли, красная девушка,

Роду не простого – боярского».

Взбунтовались-взвоевались

Взбунтовались-взвоевались

Злы татарченки, Они били-разбивали

Вот Чернигов-град, Они брали-насыпали золотой казны,

Увозили золоту казну во темный лес, Рассыпали золоту казну на вороха. Как еще-то увозили раздушечку

Красну девицу. «Кому-то из нас, братцы,

Достанется красна девица?» Делили они золоту казну

По жеребью; Одному из них доставалась раздушечка

Красна девица. Как возговорила красна девица: «Не тебе, собаке, владать мною, девицей,

Расплетать мою русу косу». Как схватил злодей собака

Красну девицу за русу косу

И ударил ее об мать-сыру землю.

Не подалече молодец коня поил,

Коню речи говорил: «Уж ты гой еси, мой чубарый конь! Уносил ты меня от ветру,

От вихорю – Унеси ты меня

От злых татарченков».

Не белая лебедка в перелет летит

Не белая лебедка в перелет летит -

Красная девушка из полону бежит.

Под ней добрый конь растягается,

Хвост и грива у коня расстилаются,

На девушке кунья шуба раздувается,

На белой груди скат жемчуг раскатается,

На белой руке злат перстень, как жар, горит.

Выбегала красна девушка на Дарью-реку,

Становилась красная девушка на крутой бережок,

Закричала она своим звычным голосом:

«Ох ты сгой еси, матушка Дарья-река!

Еще есть ли по тебе броды мелкие?

Еще есть ли по тебе калины мосты?

Еще есть ли по тебе рыболовщички?

Еще есть ли по тебе перевозчички?»

Неоткуль взялся перевозчичек.

Она возговорила своим нежным голосом:

«Перевези-ка ты меня на ту сторону,

К отцу, к матери, к роду-племени,

К роду-племени, на святую Русь.

Я за то плачу тебе пятьсот рублей,

А мало покажется – восемьсот рублей,

А еще мало покажется – ровно тысячу.

Да еще плачу я добра коня,

Да еще плачу с плеч кунью шубу,

Да еще плачу с груди скат жемчуг,

Да еще плачу свой золот перстень,

Свой золот перстень о трех ставочках:

Первая ставочка во пятьсот рублей,

А вторая ставочка в восемьсот рублей,

А третья ставочка ровно в тысячу,

Самому перстню сметы нету-ка».

«А пойдешь ли, красна девица, замуж за меня?»

«Сватались за меня князья и боярины,

Так пойду ли я за тебя, за мордовича?»

Бежали за девушкой два погонщичка,

Два погонщичка, два татарина.

Расстилала красна девица кунью шубу,

Кидалась красна девица во Дарью-реку,

Тонула красна девица, словно ключ ко дну.

Добрый молодец и татары

Как издалеча, из чиста поля,

Из того было раздольица широкого,

Шли-прошли собаки злы татарове.

За собой вели собаки много полону,

Много полону, много князей-бояр.

Назади ведут удала добра молодца,

По имени зовут его Сироточкой,

Сироточкой, вдовьиным сыном.

Завязаны у молодца ручки белые

Во крепкие чумбуры во шелковые,

Закованы у молодца ножки резвые

Во крепкие железы во немецкие,

И завешены у молодца очи ясные.

Как проговорит удалый добрый молодец:

«Ой вы гой еси, собаки злы татаровья!

Развяжите вы мне, молодцу, ручки белые,

Раскуйте добру молодцу ножки резвые,

Вы развесьте добру молодцу очи ясные.

Я спою-де вам, собакам, песню вчерашнюю.

Мы котору песню пели на синем море,

Мы на батюшке на Соколе, черном корабле.

Мы не песню, братцы, пели, горе мыкали».

Воздалече то было, воздалеченьки

Воздалече то было, воздалеченьки,

Пролегала степь-дороженька.

Да никто по той дороженьке не хаживал,

Как и шел там, прошел с тиха Дона малолеточек.

Обнимала того малолеточка да темная ноченька.

«Как и где-то я, молодец, ночку ночевать буду?

Ночевать я буду во чистом поле на сырой земле;

Как и чем-то я, добрый молодец, приоденуся?

Приоденусь я, младец, своей тонкой бурочкой,

В голова-то положу с-под седла подушечку».

Наезжали на младца три татарина-басурманина.

Как один-то сказал: «Я его ружьем убью»;

А другой-то сказал: «Я его копьем сколю»;

Как и третий-то сказал: «Я его живьем возьму».

Как и тут-то ли душа добрый конь полохается,

Оттого-ли младой малолеточек пробужается,

На злых басурманинов младец напускается.

Одного-то он с ружья убил,

Другого шельму басурманина он копьем сколол,

А и третьего татарина он в полон взял.

Мать встречает дочь в татарском плену

Как за речкою

Да за Дарьею

Злы татарове

Дуван дуванили.

На дуваньице

Доставалася,

Доставалася

Теща зятю.

Вот повез тещу зять

Во дикую степь,

Во дикую степь

К молодой жене.

«Ну и вот, жена,

Те работница,

С Руси русская

Полоняночка.

Ты заставь ее

Три дел делати:

Первое дело -

Куделю прясть,

Другое дело -

Лебедей стеречь,

А третье дело -

Дитю качать».

Полоняночка

С Руси русская

(О)на глазками

Лебедей стережет,

А ручками

Кудель прядет,

А ножками

Колыбель колышат.

Ох, качает дитя,

Прибаюкивает:

«Ты баю-баю,

Боярский сын!

Ты по батюшке

Зол татарченок,

А по матушке

Ты русеночек,

А по роду мне

Ты внученок,

И мои[х] черев

Ты урывочек:

Ведь твоя-то мать

Мне родная дочь,

Семи лет она

Во полон взята.

На правой груди в ней

Есть и родинка,

На левой ноге

Нет мизинчика!

Мне бить тебя -

Так грех будет;

Мне дитей назвать -

Мне вера не та!»

Услыхали то

Девки сенные,

Прибежали оне

К своей барыне.

«Государыня Наша барыня!

Полоняночка С Руси русская.

(О)на глазками Лебедей стережет,

А ручками Кудель прядет,

А ножками Колыбель колышат.

Ох, качает дитя, Прибаюкивает:

„Ты баю-баю, Боярский сын!

Ты по батюшке Зол татарченок,

А по матушке Ты русеночек,

А по роду мне Ты внученок,

И моих черев Ты урывочек:

Ведь твоя-то мать

Мне родная дочь,

Семи лет она

Во полон взята.

На правой груди в ней

Есть и родинка,

На левой ноге

Нет мизинчика!

Мне бить тебя —

Так грех будет;

Мне дитей назвать —

Мне вера не та!"»

Что стучит, грючит,

По сеням бежит,

По сеням бежит

И дрожа дрожит.

Дочка к матери

Повалилася,

Повалилася

Во резвы ноги:

«Государыня Моя матушка!

Не спознала тебя,

Моя родная.

Ты бери ключи,

Ключи золоты,

Отпирай ларцы,

Ларцы кованы,

Ты бери казны,

Сколько надобно;

Ты ступай-ко, мать,

Во конюшенку,

Ты бери коня

Что не лучшего,

Ты беги, беги, мать,

На святую Русь».

«Не поеду я

На святую Русь,

Я с тобой, дитя,

Не расстануся»

Ай, не шум шумит, не гром гремит

Ай, не шум шумит, не гром гремит -

Молодой турцяк свой дел делит.

Ай досталасе теща зятю.

Он взял тещу за руценьку,

За руценьку за правую,

Повел тещу во Турецию.

Сказал теще три дел делать:

Перьво дело – гусей пасти,

Второ дело – постелю слать,

Третье дело – дитя кацять.

«Бай-бай, бай-бай, бай, турець молодой,

По имени не знаю как звать,

По батюшке тотарьской сын,

По матенке бояринок:

Твоя-то матенка мне доць родна,

Семи годов во плен взята,

Двадцатый год в плену живё».

Услышала турцяноцька,

Услышала молодая:

«Скиновай, мати, шубу сыромятную,

Надевай, мати, шубу соболиную,

Отправляйсе-тко, мати, на святую Русь,

На святую Русь да к царю белому,

К царю белому да к Петру Перьвому».

Щелкан

А и деялося в Орде,

Передеялось в большой.

На стуле золоте,

На рытом бархате,

На чер[в]чатой камке

Сидит тут царь Азвяк,

Азвяк Таврулович;

Суды рассуживает

И ряды разряживает,

Костылем размахивает

По бритым тем усам,

По тотарским тем головам,

По синим плешам.

Шурьев царь дарил

Азвяк Таврулович

Городами стольными:

Василья на Плесу,

Гордея к Вологде,

Ахрамея к Костроме.

Одного не пожаловал —

Любимого шурина

Щелкана Дюдентевича.

За что не пожаловал?

И за то он не пожаловал, -

Его дома не случилося.

Уезжал-то млад Щелкан

В дальную землю Литовскую

За моря синея;

Брал он, млад Щелкан,

Дани-невыходы,

Царски невыплаты:

С князей брал по сту рублев,

С бояр по пятидесят,

С крестьян по пяти рублев.

У которого денег нет,

У того дитя возьмет;

У которого дитя нет,

У того жену возьмет;

У которого жены-то нет,

Того самого головой возьмет.

Вывез млад Щелкан

Дани-выходы,

Царские невыплаты:

Вывел млад Щелкан

Коня во сто рублев,

Седло во тысячу,

Узде цены ей нет:

Не тем узда дорога,

Что вся узда золота,

Она тем, узда, дорога, -

Царская жалованье,

Государево величество;

А нельзя, дескать, тое узды

Ни продать, ни променять,

И друга дарить

Щелкана Дюдентевича.

Проговорит млад Щелкан,

Млад Дюдентевич:

«Гой еси, царь Азвяк,

Азвяк Таврулович!

Пожаловал ты молодцов,

Любимых шуринов,

Двух удалых Борисовичев:

Василья на Плесу,

Гордея к Вологде,

Ахрамея к Костроме;

Пожалуй ты, царь Азвяк,

Пожалуй ты меня

Тверью старою,

Тверью богатою,

Двомя братцами родимыми,

Дву удалыми Борисовичи».

Проговорит царь Азвяк,

Азвяк Таврулович:

«Гой еси, шурин мой Щелкан Дюдентевич!

Заколи-тко ты сына своего,

Сына любимого,

Крови ты чашу нацади;

Выпей ты крови тоя,

Крови горячия,

И тогда я тебя пожалую

Тверью старою,

Тверью богатою,

Двомя братцами родимыми,

Дву удалыми Борисовичи».

Втапоры млад Щелкан

Сына своего заколол,

Чашу крови нацадил,

Крови горячия,

Выпил чашу тоя крови горячия.

А втапоры царь Азвяк

За то его пожаловал

Тверью старою,

Тверью богатою,

Двомя братцы родимыми,

Два удалыми Борисовичи.

И втепоры млад Щелкан

Он судьею насел

В Тверь ту старую,

В Тверь ту богатую.

А немного он судьею сидел

И вдовы-то бесчестити,

Красны девицы позорити,

Надо всеми наругатися,

Над домами насмехатися.

Мужики-то старыя,

Мужики-то богатыя,

Мужики посадския,

Они жалобу приносили

Двум братцам родимыем,

Двум удалым Борисовичам.

От народа они с поклонами пошли,

С честными подарками;

И понесли они честныя подарки -

Злата-серебра и скатного земчуга.

Изошли его в доме у себя,

Щелкана Дюдентевича.

Подарки принял от них,

Чести не воздал им:

Втапоры млад Щелкан

Зачванелся он, загорденелся.

И они с ним раздорили:

Один ухватил за волосы,

А другой за ноги,

И тут его разорвали.

Тут смерть ему случилася,

Ни на ком не сыскалося.

Взятие Казани

Вы послушайте, ребята, что мы станем говорить,

А мы, старые старушки, станем сказывати

Про Грозна царя Ивана про Васильевича.

Как царь-государь под Казань подступал,

Он под речку под Казанку подкоп подкопал,

Что подкоп подкопал, сорок бочек закопал

Что с тем ли ярым зельем, черным порохом,

А на бочки становили воску ярого свечи.

Злы татарове по городу похаживают,

Похваляются да выхваляются,

Что не быть (дескать) Казанюшке под белым под царем.

А наш царь-государь распаляется,

Распаляется, прогневляется,

А на завтра пушкарей он велит всех казнить,

Всех пушкарщиков-зажигальщиков.

Как один пушкарь посмелей всех был:

«А за первое, царь, слово мне нет казни!

А в тиши-то свечи оне тише горят,

На ветру-то свечи оне шибче горят».

Не успел пушкарь слово вымолвить,

Как и взорвало стену белокаменную,

Поломало все башенки узорчатые.

Вдруг наш царь-государь очень весел стал,

А на утро пушкарей велит жаловати.

И всем пушкарям по пятидесят рублей,

Еще той ли славной улицей Стретенскою.

Молодец не хочет идти в поход на Казань

Как никто-то про то не знает, да никто не ведает,

Далеко ли наш православный царь собирается,

Во которую сторонушку да он хорошохонько снаряжается:

Во Казань-город, или Астрахань,

Или во матушку во дикую степь;

Сам-то идет и меня с собой берет.

Ах, как мне-то, молодцу, с ним в степь идти не хотелося,

Хотелось мне, добру молодцу,

Во Москве побыть, при дворце служить,

При дворце служить перед самим царем.

Мне не жалко было бросить свою сторону,

Разжальчее мне всего батюшкин зеленый сад.

Во саду стоят три деревца и все три разные:

Первое деревцо кипарисное,

Кипарисное деревцо – вроде батюшки родного;

Второе деревцо яблонька кудрявая,

Кудрявое деревцо – вроде мамоньки родимой;

Третье деревцо грушица зеленая,

Эта грушица – вроде моей душечки молодой жены.

Кострюк

В годы прежния,

Времена первоначальныя,

При бывшем вольном царе,

При Иване Васильевиче,

Когда холост был государь

Царь Иван Васильевич,

Поизволил он женитися.

Берет он, царь-государь,

Не у себя в каменной Москве,

А берет он, царь-государь,

В той Золотой орде,

У того Темрюка-царя,

У Темрюка Степановича,

Он Марью Темрюковну.

Сестру Мастрюкову,

Купаву крымскую,

Царицу благоверную.

А и царского поезду

Полторы было тысячи:

Князи-бояра, могучие богатыри,

Пять сот донских казаков,

Что ни лутчих добрых молодцов.

Здравствует царь-государь

Через реки быстрыя,

Через грязи смоленския,

Через лесы брынския,

Он здравствует, царь-государь,

В той Золотой орде,

У того Темрюка-царя,

У Темрюка Степановича.

Он понял, царь-государь,

Царицу благоверную Марью Темрюковну,

Сестру Мастрюкову;

И взял в провожатые за ней

Триста татаринов,

Четыреста бухаринов,

Пять сот черкашенинов

И любимого шурина Мастрюка Темрюковича,

Молодого черкашенина.

Уж царского поезду

Без малого три тысячи,

Везут золоту казну

Ко царю в каменну Москву.

Переехал царь-государь

Он реки быстрыя,

Грязи смоленския

И леса брынския.

Он здравствует, царь-государь,

У себя в каменной Москве,

Во полатах белокаменных,

В возлюбленной крестовой своей.

Пир навеселе,

Повел столы на радостех.

И все ли князи-бояра,

Могучие богатыри

И гости званые,

Пять сот донских казаков

Пьют-едят, потешаются,

Зелено вино кушают,

Белу лебедь рушают.

А един не пьет да не ест,

Царской гость дорогой

Мастрюк Темрюкович,

Молодой черкашенин.

И зачем хлеба-соли не ест

Зелена вина не кушает,

Белу лебедь не рушает?

У себя на уме держит:

Изошел он семь городов,

Поборол он семьдесят борцов,

И по себе борца не нашел;

И только он думает -

Ему вера поборотися есть

У царя в каменной Москве,

Хочет царя потешити

Со царицею благоверною

Марьею Темрюковною;

Он хочет Москву загонять,

Сильно царство Московское.

Никита Романович

Об том царю доложил,

Царю Ивану Васильевичу

«А и гой еси, царь-государь,

Царь Иван Васильевич!

Все князи-бояра,

Могучие богатыри

Пьют-едят, потешаются

На великих на радостех;

Один не пьет, не ест,

Твой царской гость дорогой

Мастрюк Темрюкович,

Молодой черкашенин,

У себя он на уме держит -

Вера поборотися есть,

Твое царское величество потешити

Со царицею благоверною».

Говорит тут царь-государь,

Царь Иван Васильевич:

«Ты садися, Никита Романович,

На добра коня,

Побеги по всей Москве,

По широким улицам

И по частым переулочкам».

Он будет, дядюшка

Никита Романович,

Середь Урья Повольского,

Слободы Александровы.

Два братца родимые

По базару похаживают,

А и бороды бритые,

Усы торженые,

А платье саксонское,

Сапоги с рострубами;

Об ручку ту дядюшке челом:

«А и гой еси ты, дядюшка

Никита Романович!

Кого ты спрашиваешь?

Мы борцы в Москве похваленые,

Молодцы поученые, славные».

Никита Романович

Привел борцов ко дворцу

Говорили тут борцы-молодцы

«Ты, Никита Романович,

Ты изволь об том царю доложить

Сметь ли нага спустить

С царским шурином,

И сметь ли его побороть?»

Пошел он, Никита Романович,

Об том царю доложил,

Что привел борцов ко дворцу.

Злата труба протрубила

Во полате белокаменной -

Говорил тут царь-государь,

Царь Иван Васильевич:

«Ты, Никита Романович,

Веди борцов на двор,

На дворец государевой,

Борцов ученыех,

Молодцов похваленыех,

И в том им приказ отдавай:

Кто бы Мастрюка поборол,

Царского шурина,

Платье бы с плеч снял

Да нагого с круга спустил,

А нагого, как мать родила,

А и мать на свет пустила».

Послышал Мастрюк борцов,

Скачет прямо Мастрюк

Из места большего,

Из угла переднего,

Через столы белодыбовы,

Через ества сахарныя,

Через питья медяныя,

Левой ногой задел

За столы белодубовы,

Повалил от тридцать столов

Да прибил триста гостей.

Живы, да негодны,

На карачках ползают

По полате белокаменной.

То похвальба Мастрюку,

Мастрюку Темрюковичу.

Выбежал тут Мастрюк

На крылечко красное,

Кричит во всю голову,

Чтобы слышал царь-государь:

«А свет ты, вольной царь,

Царь Иван Васильевич!

Что у тебя в Москве

За похвальные молодцы,

Поученые, славные?

На ладонь их посажу,

Другой рукою раздавлю!»

С борцами сходится

Мастрюк Темрюкович,

Борьба его ученая,

Борьба черкасская -

Колесом он бороться пошел.

А и малой выступается,

Мишка Борисович,

Смотрит царь-государь,

Что кому будет Божья помочь,

И смотрят их борьбу князи-бояра,

И могучие богатыри,

Пять сот донских казаков.

А и Мишка Борисович

С носка бросил о землю

Он царского шурина,

Похвалил его царь-государь:

«Исполать тебе, молодцу,

Что чисто боресся!»

А и Мишка к стороне пошел,

Ему полно боротися.

А Потанька бороться пошел,

Костылем попирается,

Сам вперед подвигается,

К Мастрюку приближается.

Смотрит царь-государь,

Что кому будет Божья помочь,

Потанька справился,

За плеча сграбился,

Согнет корчагою,

Воздымал выше головы своей,

Опустил о сыру землю;

Мастрюк без памяти лежит,

Не слыхал, как платье сняли.

Был Мастрюк во всем,

Стал Мастрюк ни в чем:

Ожерелья в пять сот рублев

Без единыя денежки,

А платья саксонского

Снял на три тысячи;

Со стыду и сорому

Окарачках под крылец ползет.

Как бы бела лебедушка

По заре она прокликала —

Говорила царица царю

Марья Темрюковна:

«Свет ты, вольной царь Иван Васильевич!

Такова у тебя честь добра

До любимого шурина?

А детина наругается,

Что детина деревенской,

Почто он платье снимает?»

Говорил тут царь-государь:

«Гой еси ты, царица во Москве,

Да ты, Марья Темрюковна!

А не то у меня честь во Москве,

Что татары те борются;

То-то честь в Москве,

Что русак тешится!

Хотя бы ему голову сломил,

Да любил бы я, пожаловал

Двух братцов родимыех,

Двух удалых Борисовичев».

Гнев Ивана Грозного на сына

Как когда была столица в Новогороде,

Тогда царствовал Грозный царь Иван Васильевиць.

Соберал-то он да на поцесный пер

Сильных могучиих да он богатырей

И купцей-то, людишек да все богатыих.

Набралосе да дорогих гостей полный стол,

Как тут-то на перу все стали сытёшеньки,

Все-то гости на перу-то стали веселёшеньки,

Наедалисе да напивалисе,

Все-то гостюшки да порасхвастались.

Как богатыи так тыи хвастают

Своей они ведь силою богатырскою,

Ухватоцькой оны да молодецкоей,

А богатыри да тыи хвастают:

«Как у нас-то много злата-серебра,

Как бессметоцьной да золотой казны».

А Грозный-то ведь царь да Иван Васильевиць

Пред гостями ходит по палаты белокаменной,

Сизу бороду свою да он наглаживает,

Грозной-то сам хвастает, грозно хвалится,

Ен же сам Грозной нахваляетсе:

«Как повыведу измену-то я из Киева,

А повыведу измену из Чернигова,

А как выведу измену с Новагорода,

Я с Казани-Рязани, из Вострохани».

Отправлял он своих грозных царевицев

А Федора и Митрея Ивановицев,

Ены вывели измену-то из Киева,

Ены вывели измену из Цернигова,

Вывели измену с Новагорода,

А на тую ли на палью да кровавую,

Отрубить-то ему да буйну голову».

Тут Микита да Романовиць

Как бежал он на босу ногу да без чоботов,

Без чоботов бежал Никита да черныих,

Без цюлоциков он без шелковыих,

А садился Микита на добра коня,

Не на уздана а садился, не на седлана,

Только брал с собой одну да востру саблю.

Выеждял Микита во цисто поле,

Как крыцял своим громким голосом:

«Уж ты съешь кусок, собака, да подависсе,

А не съешь кусок, собака, да задависсе».

Услышал-то Малютка громкий голос,

Как громкий голос да во чистом поле,

Во плеци рука застояласе,

С рук востра сабля не повалиласе.

Наеждял же Микита да Романовиць,

Отрубил Малютке буйну голову,

А рубил Микита своей вострой саблей,

Как рубил-то Микита на пальи канатики шелковыи.

А на части рубил Микита мелкии,

Как снимал цто с пальи своего племянника,

Как садил он Митрея на добра коня,

Вез в свою палату белокаменну,

Как кормил, поил своего дорога гостя

Как на другой-то да на денецек

Грозный царь Иван Васильевиць

Как он окруцинился да он спецялился,

Что решил-то своего сына любимого,

Как пишет афишки-ты пецяльныи:

«Одевайте-ко вы платьицы опальныи,

Пришло времяцько мни пецяльное,

Как Митрея решил Ивановиця».

Как Микита да Романовиць

Одевал он платьице, которых цище нет,

Приходит-то Микита к царю Грозному

Как в его-то палату белокаменну.

Как сидит Грозной царь Иван да Васильевиць,

Сам скручинился, сам спецялился,

На Микиту тут сам да выглядывает,

Сам ен Грозный-то выговаривает:

«Разве ты да не знаешь ведь,

Аль надо мной-то ведь насмехаессе?

Как я вчерашним да денецьком

Как отправил-то я да на смертушку,

Я ведь Митрея отправил Ивановиця,

Отрубить Митрею да буйну голову,

Как твоему да племяннику».

Тут выходил тут Микита Романовиць,

Приходил-то Микита в свою палату белокаменну,

Одевал своего-то любимого племянника,

Одевал-то в платье. которых цище нет,

Приводил-то Никита к Ивану Грозному.

Как Грозной-то царь Иван-ты Васильевиць

Увидал, что жив Митрей Ивановиць,

Как с великой-то грозной радости

А падал Микиты на плецка могуции,

Целовал в уста да во сахарнии,

Говорил Грозный царь Иван Васильевиць:

«Как за ту да за заслугу-то

Цем мни будет пожаловать,

Цем-то буде да поцествовать?

Города ли тебе дать с пригородками,

Али златом-то тя дарить да будет а серебром

Да ту да за заслугу ведь?»

Говорил-то ведь Микита Романовиць:

«Мни не надо городов управляти с пригородками,

Мни не надобно злата и серебра.

Дай-ко мне-ко-ва да что я у тя спрошу,

Дай-ко мне Микитину дай-ко отчину,

Чтобы не было в ней иску да не отыску,

Но котора мне была отцина назнацена».

Тут с великой-то со грозной радости

Поднимал Грозный царь Иван Васильевиць,

Подписал-то он да своей рукой:

Как в Микитиной-то да вотчины

Стали добрые людишки да спасатися,

От великих бед стали освобождатися.

А на том-то былина и покончилась.

(Как попадешь в эту отчину, так уж никто не найдет.)

Смерть Ивана Грозного

Уж ты, батюшка светел месяц!

Что ты светишь не по-старому,

Не по-старому, не по-прежнему,

Из-за облачка выкатаешься,

Черной тучей закрываешься?

У нас было на святой Руси,

На святой Руси, в каменной Москве,

В каменной Москве, в золотом Кремле,

У Ивана было у Великого,

У Михайлы у архангела,

У собора у Успенского,

Ударили в большей колокол.

Раздался звон по всей матушке сырой земле.

Соезжалися все князья-бояре,

Собиралися все люди ратные

Во Успенский собор Богу молитися.

Во соборе-то во Успенскиим

Тут стоял нов кипарисов гроб.

Во гробу-то лежит православный царь,

Православный царь Иван Грозный Васильевич.

В головах у него стоит животворящий крест,

У креста лежит корона его царская,

Во ногах его вострый, грозный меч.

Животворящему кресту всякий молится,

Золотому венцу всякой кланятся,

А на грозен меч взглянет – всяк ужахнется.

Вокруг гроба горят свечи восковые,

Перед гробом стоят все попы-патриархи,

Они служат-читают, память отпевают,

Отпевают память царю православному,

Царю Грозному Ивану Васильевичу.

Оборона Пскова от Стефана Батория

Копил-то король, копил силушку,

Копил-то он, собака, двенадцать лет,

Накопил-то он силушки – сметы нет,

Много, сметы нет, сорок тысяч полков.

Накоплёмши он силы, на Русь пошел,

Он на Русь пошел, на три города,

На три города, на три стольные

На первый на город – на Полотский,

На другой-то на город – Велики Луки.

На третий – на батюшку на Опсков-град.

Он и Полотский-город мимоходом взял,

А Велики Луки он насквозь прошел.

Подходил он под батюшку под Опсков-град,

Становился, собака, в зеленых лугах,

Садился он, собака, во золот стул,

Смекал-то он силушку по три дни,

По три дни и по четыре

Много ли силушки убыло,

А много ли силушки прибыло?

Убыло силушки сорок рот,

А прибыло силушки сорок полков.

Тут же он, собака, возрадуется:

«Ох вы гой еси, мои скорые хожатели,

Скорые хожатели и скорые поспешатели!

Мечитесь скоро в зеленые луга,

В зеленые луга государевы!

Бери свого коня Бахмута,

Поезжай во батюшку во Опсков-град.

Во город въезжай – не спрашивай,

Ко двору подъезжай – не докладывай,

Во палаты восходи – не бей челом,

Клади ярлыки на дубовы столы».

За столами сидит воевода царев

Карамышев Семен Константинович:

«Ох ты гой еси, воевода царев

Карамышев Семен Константинович!

Отдай город Волок без бою,

Без бою и без драки великия,

Без того уголовия смертного!

Я на первом часу возьму Опсков-град,

На другием часу стану чистити,

На третьем часу стану стол становить,

Стану пить, веселиться, прохладитися;

Князей твоих, бояр всех в полон поберу,

Донских казаков всех под меч преклоню,

А тебя, воеводу, казнить буду!»

Возговорит воевода царев

Карамышев Семен Константинович:

«Блудён сын, король с королевичем,

С паном гетманом Хоткевичем

И с воинским конем Вороновичем!

Не отдам я тебе города без бою,

Без бою и без драки великия,

И без того уголовия смертного!»

Как со вечера солдаты причащалися,

Со полуночи ружья чистили.

Ко белой зоре, как куры пропели,

Не туча с тучей сходилася,

Не зоря со зорей сомыкалася -

Соходилися два войска, два великие,

Белого царя с королевскиим.

Тут ездит-разъезжает удалый добрый молодец,

Еще тот ли же воевода царёв

Карамышев Семен Константинович.

«Кому у нас на бою, братцы, Божья помочь?

Помог Бог воеводе московскому

Карамышеву Семену Константиновичу,

Побил силу королевскую,

Всех латничков, сиповщичков,

Кольчужничков, барабанщичков.

Насилу король сам-третей убежал,

Бегучи он, собака, заклинается:

«Не дай, Боже, мне во Руси бывать,

Ни детям моим и ни внучатам,

И ни внучатам, и ни правнучатам!»

Часовой плачет у гроба Ивана Грозного

У крыльца-та ли у дворца да

Ай, было государева, ай, государева.

Государева, да у столба-та ли была да,

Ай, было у точёныва, ой, у точёныва.

У точёныва, да у колечушка была да,

А было у злачёныва, ой, у злачёныва.

У злачёныва, да гребенской-та ли казак да,

Уж вон на часах стоит, на часах стоит.

На часах стоит, да на часах-та ли стоит да,

Уж вон как свеча горит, как свеча горит.

Как свеча горит, да гребенской-та ли казак да,

Уж вон слёзно плачет, слёзно плачет.

Слёзно плачет, да во слезах-та казак да,

Словечушко молвил, слово молвил.

Слово молвил: «Да вы подуйте-ка ли вы да,

Из гор ветры буйныя, ветры буйныя.

Ветры буйныя, да разнесите-ка ли вы да,

Царскую могилушку, да могилушку.

Да могилушку, да оторвите-ка ли вы да,

Уж гробову доску, гробову доску.

Гробову доску, да разверните-ка ли вы да,

Уж вы золоту парчу, золоту парчу.

Золоту парчу, да уж ты встань-ка, восстань да,

Уж ты православный царь, православный царь.

Православный царь, да посмотри-ка ли ты да,

На свою на армию, да на армию,

Да на армию, на славную гвардею, да на гвардею.

Да на гвардею, как стоит-ит та ли она да,

Вот твоя армеюшка, да армеюшка,

Стоит все по-новому, да по-новому.

Да по-новому, да как хотят-та ли вот да,

Нам, бравым казачинкам, да казачинкам,

Усы, бороды брить. Да вы не брейте-ка ли вы,

Да вы наши бородушки, да бородушки,

Да бородушки, да вы снесите-ка ли вы,

Да вы наши головушки, да головушки».

Терские казаки и Иван Грозный

Не серые гуси во поле гогочут,

Не серые орлы в поднебесьи клокочут -

То гребенские казаки перед царем гутарят,

Перед Грозным царем Иваном Васильевичем.

Они самому царю-надеже говорят:

«Ой ты, батюшка наш православный царь,

Чем же ты нас подаришь, чем пожалуешь?»

«Подарю я вас, казаченьки, да пожалую

Рекой вольною, Тереком Горыничем,

От самого Гребня до синего моря,

До синего моря до Каспицкого».

Правеж

Что у нас было на святой Руси,

На святой Руси, в каменной Москве,

Середи-то торгу, братцы, среди площади,

Тут бьют доброго молодца на правеже,

Нагого-босого и разутого.

Поставили его на бел горюч камень,

Стоит молодец – сам не трёхнется,

Русы его кудри не ворохнутся,

Лишь из глаз горючи слезы.

Лучилося тут ехати

Самому царю православному,

Грозному царю Ивану Васильевичу.

Как возговорит царь Иван сударь Васильевич:

«Ох вы гой еси, бурмистры-целовальнички!

За что вы пытаете доброго молодца,

Нагого-босого и разутого,

Поставя его на бел горюч камень?

Стоит молодец – сам не тряхнется,

Русы его кудри не ворохнутся,

Только катятся из глаз горючи слезы

По белому лицу по румяному?»

Тут возговорят бурмистры-целовальнички:

«Ох ты гой еси, наш батюшка православный царь,

Грозный царь Иван сударь Васильевич!

Пытаем мы с него золоту казну,

Золоту казну, платье цветное,

Не много, не мало – сорок тысяч».

Возговорит тут православный царь:

«Ох ты гой еси, добрый молодец!

Почему тебе золота казна доставалася,

И как она тебе приходила?»

Возговорит добрый молодец:

«Ох ты гой еси, наш батюшка православный царь,

Грозный царь Иван сударь Васильевич!

Была у меня дубиночка вязовенькая,

И клал я дубиночку на плечико,

Ходил я, добрый молодец, по чисту полю,

По чисту полю, по темну лесу,

Нашел я воров-разбойников.

Тут-то они дуван дуванили,

Золотую казну делили мерою,

А цветное платье делили ношами;

Тут-то я ее отбил у них».

Возговорит православный царь,

Грозный царь Иван сударь Васильевич:

«Куда ты девал эдаку золоту казну?»

Возговорит добрый молодец:

«Точил я ее все по домам по питейным,

А поил я все голь кабацкую,

А цветное платье – одевал все наших босыих».

Возговорит православный царь:

«Ох вы гой еси, бурмистры-целовальнички!

Заплатите ему за каждый удар по пятидесяти

рублей,

А за бесчестие заплатите ему пятьсот рублей».

Иван Грозный встречает в избушке добра молодца

По край моря синего, на усть батюшки Дона тихого,

Да стояла там избушечка малым-мала,

Малым-мала избушечка таволжаная,

Покрыта та избушечка черным бархатом.

Потолочки и полочки чистого серебра,

А весы-провесы мелкого жемчуга.

Никто-то в ту избушечку не захаживал,

Ни пешему, ни конному следа не было;

Как случилось заезжать самому царю,

Самому было царю православному

Сы теми ли казаками сы гвардейцами.

Захватили они в избушечке доброго молодца,

Его босого и всего-то прираздетого,

Стал он доброго молодца расспрашивать:

«Ты скажи, скажи, удалый добрый молодец,

Не ты ль воровал, не ты ль разбойничал?»

Ответ держит молодец самому царю:

«Не я воровал, не я разбой держал,

Разбивали-разоряли донские казаки,

А я, добрый молодец, им товарищ был.

При дуване меня, молодца, задуванили,

Доставалась мне шубеночка худым-худа,

Худым-худа шубеночка, вся излатана;

Левая пола-то у ней в сто рублей,

Правая пола у ней во тысячу,

А стану с рукавами и цены нету».

Поход голытьбы под Казань

Как далеченько-далеченько, во чистом поле,

Да еще того подалей – на синем море,

Как на синем море было на Каспискиим,

Что на славном было острове на Персидскиим,

Собиралися музуры, добры молодцы.

Они думушку гадали все великую,

Думу крепкую гадали заединую:

«Вот кому из нас, ребятушки, атаманом быть,

Да кому из нас, ребятушки, эсаулом слыть?

Атаманом быть Ермилу Тимофеичу,

Эсаулом слыть Никитушке Романычу».

Атаман-то речь возговорит, что в трубу трубит,

Эсаул-то речь возговорит, как в свирель играт:

«Не пора ли нам, ребята, со синя моря

Что на матушку на Волгу, на быстру реку?

Еще как-то нам, ребята, города пройти?

Астраханское славно царство пройдем с вечеру,

А Царицын-городочек во глуху полночь,

А Саратов на белой заре.

Мы Самаре-городочку не поклонимся,

В Жигулевскиих горах мы остановимся.

Вот мы чалочки причалим все шелковые,

Вот мы сходенки положим все кедровые,

Атаманушку сведем двое под руки,

Эсаулушка, ребятушки, он сам сойдет».

Как возговорит наш батюшка атаманушка:

«Еще как-то нам, ребята, Казань-город брать?

Вот под городом Казанью стоит белый царь,

Стоит белый царь Иван сударь Васильевич,

Он не много и не мало стоит – семь годов,

Он подкопушки подкапывал все на семь верст,

Калены стрелы пускал бессчетные.

Мы пойдем-ка же, ребята, на подмогу к ним!»

Разбойный поход за Волгу

Далече-далече, во чистом поле,

А еще того подале – на синем море,

На синем море на Каспийскием,

Не ясные соколы солеталися —

Соходились-собирались добры молодцы,

Заславные музурушки персидские,

Они думали думу крепкую заединую,

Выбирали они атаманушку походного.

Атаман-ат говорит, как в трубу трубит,

А есаул-ат говорит, как во свирель играт:

«Ой вы гой еси, дружья-братья, товарищи!

Надобно нам, братцы, атаманушку,

И надобно дородным есаулушку.

Атаманом быть Никитушке Романычу,

Есаулом слыть Ермиле Тимофеичу».

«Не полно ли нам, братцы, на морях стоять,

Не пора ли нам, дородным, на свежу воду,

На свежую воду – на Волгу, на Волгу-матушку?

И станем разбивать бусы-карабли,

Бусы-карабли и лодки легкие».

Ермак в казачьем кругу

На славной реченьке на Камышинке,

Там стоял славный охотничек

Ермак Тимофеевич со командою.

«Отдумайте и подумайте,

Ну меня, Ермака, вы послухайте!

Вот лето-то проходит теплое,

Ну зима, братцы, настает все холодная,

Ну и где-то мы, братцы, зиму зимовать будем?

На Яик нам идтить – переход велик,

У Казань нам идтить – там сам царь стоит;

А тут нам быть – быть половленным

И по разным тюрьмам порассоженным.

Ну пойдемте, братцы, послужим

Царю белому во Казань-город,

Да возьмем мы, братцы, Казань-город,

Авось нас царь да пожалует:

И будем просить славный тихий Дон

С потоками и белой Манычью».

Казаки убивают царского посла

На славной Волге-реке,

На верхней изголове,

На Бузане-острове,

На крутом красном берегу,

На желтых рассыпных песках

А стояли беседы, что беседы дубовые,

Исподернуты бархатом.

Во беседочках тут сидели атаманы казачие -

Ермак Тимофеевич, Самбур Андреевич,

Анофрей Степанович.

Они думушку думали заединое,

Как про дело ратное,

Про добычу казачию.

Что есаул ходит по кругу,

По донскому, яицкому,

Есаул кричит голосом,

Во всю буйну голову:

«А и вы гой еси, братцы, атаманы казачие!

У нас кто на море не бывал,

Морской волны не видал,

Не видал дела ратного,

Человека кровавого,

От желанья те Богу не маливались;

Останьтеся таковы молодцы

на Бузане-острове».

И садилися молодцы во свои струги легкие,

Они грянули, молодцы,

Вниз по матушке Волге-реке,

По протоке по Ахтубе.

А не ярые гоголи

На сине море выплыли —

Выгребали тут казаки

Середи моря синего,

Против Матицы-острова

Легки струги выдергивали

И веселечки разбрасывали,

Майданы расставливали,

Ковры раздергивали,

Ковры те сорочинские,

И беседы дубовые,

Подернуты бархатом;

А играли казаки

Золотыми тавлеями,

Дорогими вальящатыми.

Посмотрят казаки

Они на море синее -

От того зеленого

От дуба кряковистого

Как бы бель забелелася,

Будто чернь зачернелася,

Забелилися на караблях

Парусы полотняные,

И зачернелися на море

Тут двенадцать караблей;

А бегут тут по морю

Славны гости турецкие

Со товары заморскими.

А увидели казаки

Те корабли червленые,

И бросалися казаки

На свои струга легкие,

А хватали казаки

Оружье долгомерное

И три пушечки медные,

Напущалися казаки

На двенадцать караблей:

В три пушечки гунули,

А ружьем вдруг грянули

Турки, гости богатые,

На кораблях от того испужалися,

В сине море металися;

А те товары заморские

Казакам доставалися,

А и двенадцать караблей

А на тех кораблях

Одна не пужалася,

Душа красна девица,

Молода Урзамовна,

Мурзы дочи турского.

Что сговорит девица:

«Не троньте мене, казаки,

Не губите моей красоты,

А и вы везите мене, казаки,

К сильну царству Московскому,

Государству Российскому,

Приведите, казаки,

Мене в веру крещеную».

Не тронули казаки

Душу красну девицу,

И посадили во свои

Струги легкие.

А и будут казаки

На протоке на Ахтубе,

И стали казаки

На крутом красном бережку,

Майданы расставливали,

Майданы те терские,

Ковры сорочинские,

А беседы расставливали,

А беседы дубовые

Подернуты бархатом,

А столы дорог рыбей зуб.

А и кушали казаки

Тут они кушанье разное

И пили питья медяные,

Питья все заморские.

И будут казаки

На великих на радостях

Со добычи казачия,

Караулы ставили,

Караулы крепкие, отхожие,

Сверху матки Волги-реки

И снизу таковые ж стоят.

Запилися молодцы

А все они до единого.

А втапоры и во то время

На другой стороне

Становился стоять

Персидской посол

Коромышев Семен Костянтинович

Со своими солдаты и матросами.

Казаки были пьяные, а солдаты не со всем умом; напущали-ся на них дратися ради корысти своея. Ведал ли, не ведал о том персидской посол, как у них драка сочинилася. В той было драке персидского посла солдат пятьдесят человек, тех казаки прибили до смерти, только едва осталися три человека, которые могли убежать на корабль к своему послу сказывати. Не разобрал того дела персидской посол, о чем у них драка сочинилася, послал он сто человек всю ту правду расспрашивати.

И тем солдатам показалися,

Что те люди стоят недобрые,

Зачали с казаками дратися.

Втапоры говорил им большой атаман

Ермак Тимофеевич:

«Гой вы еси, солдаты хорошие,

Слуги царя верные!

Почто с нами деретеся?

Корысть ли от нас получите?»

Тут солдаты безумные

На его слова не сдавалися

И зачали дратися

Боем-то смертныем,

Что дракою некорыстною.

Втапоры доложился о том

Большой есаул Стафей Лаврентьевич:

«Гой вы еси, атаманы казачи!

Что нам с ними делати?

Солдаты упрямые

Лезут к нам с дракою в глаза!»

И на то его слова

Большой атаман

Ермак Тимофеевич

Приказал их до смерти бити

И бросати в матку Волгу-реку.

Зачали казаки с ними дратися

И прибили их всех до смерти.

Только из них един ушел капрал островской и, прибежавши на свой корабль к послу персидскому Семену Кос-тянтиновичу Коромышеву, стал обо всем ему рассказывати, кака у них с казаками драка была. И тот персидской посол не размышлил ничего, подымался он со всею гвардию своею на тех донских казаков. Втапоры ж подымалися атаманы казачие – Ермак Тимофеевич, Самбур Андреевич и Анофрей Степанович. И стала у них драка великая и побоища смертное. А атаманы казачие, сами они не дралися, только своим казакам цыкнули и прибили всех солдат до смерти, ушло ли, не ушло с десяток человек.

И в той же драке убили

Самого посла персидского

Семена Костянтиновича Коромышева.

Втапоры казаки

Все животы посла персидского

Взяли себе, платье цветное

Клали в гору Змеевую.

Пошли они, казаки,

По протоке по Ахтубе,

Вниз по матушке Волге-реке.

А и будут казаки

У царства Астраханского,

Называется тут Ермак со дружиною

Купцами заморскими,

А явили в таможне товары разные

И с тех товаров платили пошлину

В казну государеву,

И теми своими товарами

Торговали без запрещения.

Тем старина и кончилась.

Взятие Ермаком Казани

На усть было матушки Волги-реки,

Собирались казаки-охотники,

Донские казаки сы яицкими.

Атаманушка был у казаков

Ермак сын Тимофеевич,

Есаулушка был у казаков

С тихого Дона донской казак,

Тот Гаврюшка сын Лаврентьевич.

Ермак возговорит, как в трубу вострубит:

«Вы, други мои, донские казаки,

Донские, гребенские, сы яицкими!

Вы слушайте, други, послушайте,

Вы думайте, други, подумайте.

Проходит, други, лето теплое,

Настает зима холодная,

И где-то мы, други, зимовать будем?

На тихий Дон идтить – переход велик,

А на Яик пойтить – так ворами слыть.

А под Казань грести – государь стоит;

У государя силы много множество,

Не много, не мало – сорок тысячей.

Там нам, казакам, быть половленным,

По темным темницам порассоженным,

А мне, Ермаку, быть повешенным

Над самой-матушкой над Волгой-рекой!»

Тут не черные черни зачернелися,

Не белые снежочки забелелися,

Зачернелись лодки-коломенки,

Забелелись парусы бязинные.

Тут казаки поиспужалися,

По темным лесам разбежалися,

Один оставался атаманушка -

Тот Ермак сын Тимофеевич;

Он речь говорит, как в трубу трубит:

«Ой вы, други мои, донские казаки!

Донские, гребенские, сы яицкими!

А что ж вы, други, попужалися,

По темным лесам разбежалися?

Это едет (поедет) к нам посланник царев.

Садитесь вы в лодки-коломенки,

Забивайте кочеты кленовые,

Накладывайте весельца еловые,

Гряньте-погряньте вверх по Волге-реке,

По матушке Волге под Казань-город.

Я сам к царю на ответ пойду,

Я сам государю отвечать буду».

Приставали к крутому красному бережку,

Выкидали потопчины дубовые,

Выходили на крут красный бережок.

Тут-то Ермак убирается,

Тут-то Тимофеевич снаряжается,

Вздевает сапожки сафьяновые на босу ножку,

Кармазинную черкесочку на опашечку,

Соболиную шапочку на правой бочек.

Идет Ермак к самому царю,

К тому шатру полотняному,

Идет Ермак, отряхается,

А государь глядит в окно, улыбается.

Пришел Ермак к самому царю,

Стал государь его спрашивать:

«Хорош-пригож молодец народился,

В три ряды черны кудри завивалися,

На каждой кудринке по жемчужинке.

Не ты ли Ермак Тимофеевич,

Не ты ли воровской атаманушка?

Не ты ли ходил-гулял по синю морю,

Не ты ли разбивал бусы-корабли

Тизичьи, мужичьи, мои государевы?»

Ермак говорит, как в трубу вструбит:

«Батюшка-надежда, свет великий государь!

Не вели казнить, вели речь говорить.

Мы не воры были, не разбойники,

А мы были морские охотники,

Ходили-гуляли по синю морю

Не много, не мало – ровно тридцать лет.

Разбивали мы бусы-корабли

Тизичьи, мужичьи, государевы,

Которые были не орленые,

Признавали мы их за фальшивые;

Коли б они были государевы,

На них бы были орлы двуглавые,

А то они не гербованные!»

Государь возговорит, как в трубу вструбит:

«Хорошо Ермак на суду стоял,

Хорошо перед государем ответ держал.

Но ой ты, удалый добрый молодец,

Ермак сын Тимофеевич!

Достань ты мне славный Казань-город,

Возьми у меня силы, сколько надобно!»

Ермак возговорит, как в трубу вструбит:

«Батюшка-надежда, свет великий государь!

Не надо мне твоей силы многа множества,

Прикажи идти с донскими казаками-охотниками,

А ты подойди со своею армиею

Под славный под Казань-город,

А я на белой заре двери растворю

И армию в город пущу!»

«Ой, мой удалый добрый молодец,

Ермак сын Тимофеевич!

Как знать войтить в Казань-город?»

Ермак возговорит, как в трубу вструбит:

«Батюшка-надежда, свет великий государь!

Если рыть подкопы глубокие под Казань-город,

Закатить боченки зелья лютого,

Поставлю тебе две свечи воску ярого

И поставлю часового своего надежного,

Донского казака, есаулушку любимого, -

Ты узнаешь, как в Казань-город войтить,

Как догорят две свечи воску ярого!»

Скликает Ермак Тимофеевич донских казаков-

«Ой вы, донские казаки-охотники,

Вы донские, гребенские, сы яицкими!

Садитесь вы в лодочки-коломенки,

Гряньте-погряньте вверх по Волге-реке

В тот славный Казань-город

К тому повелителю казанскому!»

Приезжает Ермак в Казань-город,

Встречают его жители казанские,

Берут Ермака под белы руки,

Ведут к повелителю казанскому

Во те палаты белокаменные;

Видит повелитель, радуется,

Ермаку Тимофеевичу низко кланяется,

Берет Ермака за праву руку,

Ведет в палаты белокаменные,

Сажает за столы дубовые,

За скатерти шелковые,

Ставит яство сахарное,

Пойло ставит разнопьяное.

Тут Ермака повелитель начал просить:

«Ой ты, Ермак сын Тимофеевич,

Помоги отстоять Казань-город!»

Ермак возговорит, как в трубу вструбит:

«Могу отстоять, когда послушаешь.

Я займу места притинные,

Поставлю свои караулы крепкие

Над пушками долгомерными

И буду стрелять от царя белого.

Ой вы, мои донские казаки,

Занимайте места притинные,

Становите свои караулы крепкие

Над теми воротами уездными,

Переворачивайте пушечки долгомерные

Во славной во Казань-город,

Отбивайте со вратах засовы железные,

Поставьте знамечко царя белого!»

На белой заре на утренней

Воску ярого свечи догорают,

Глубокие подкопы разрываются,

Стены каменные разваливают;

Царя белого армеюшка во врата убирается,

Наш белый царь радуется,

Входит в славный во Казань-город,

Вперед Ермака государь здравствует:

«Поздравляю тебя, Ермак Тимофеевич, с радостью!» —

«А тебя, государь, поздравляю с победою!»

Берет государь Ермака за праву руку,

Ведет по славному городу Казанскому,

Выходит государь во чисто поле,

Расставляет шатры полотняные,

Призывает Ермака Тимофеевича.

Государь сговорит, как в трубу вструбит:

«Ой ты, удалой мой добрый молодец,

Ермак сын Тимофеевич!

Чем ты хочешь, тем буду жаловать:

Селами, или подселками,

Или великими городами, поместьями?»

Ермак возговорит, как в трубу вструбит.

«Батюшка-надежда, свет великий государь!

Не жалуй ты меня городами, подселками

И большими поместьями -

Пожалуй ты нам батюшку тихий Дон

Со вершины до низу, со всеми реками, потоками.

Со всеми лугами зелеными

И с теми лесами темными!»

Ермак у Ивана Грозного

Как на славных на степях было Саратовских,

Что пониже было города Саратова,

А повыше было города Камышина,

Собирались казаки-други, люди вольные,

Собирались они, братцы, во единый круг,

Как донские, гребенские и яицкие.

Атаман у них Ермак сын Тимофеевич,

Есаул у них Асташка сын Лаврентьевич.

Они думали думушку все единую:

«Уж как лето проходит, лето теплое,

А зима настает, братцы, холодная,

Как и где-то нам, братцы, зимовать будет?

На Яик нам идтить – да переход велик,

Да на Волге ходить нам – все ворами слыть,

Под Казань-град идтить – да там царь стоит,

Как Грозной-то царь Иван Васильевич;

У него там силы много множество.

Да тебе, Ермаку, быть там повешену,

А нам, казакам, быть переловленным

Да по крепким по тюрьмам порассоженным».

Как не золотая трубушка вострубила,

Не серебряная речь громко возговорит -

Речь возговорит Ермак сын Тимофеевич:

«Гей вы, думайте, братцы, вы подумайте,

И меня, Ермака, братцы, послушайте!

Зазимуем мы, братцы, все в Астрахани,

А зимою мы, братцы, поисправимся;

А как вскроется весна красная,

Мы тогда-то, други-братцы, во поход пойдем,

Мы заслужим пред Грозным царем вину свою:

Как гуляли мы, братцы, по синю морю,

Да по синему морю по Хвалынскому,

Разбивали мы, братцы, бусы-корабли,

Как и те-то корабли, братцы, не орленые,

Мы убили посланничка все царского,

Как того-то ведь посланничка Персидского».

Как во славном было городе во Астрахане,

На широкой на ровной было площади,

Собирались казаки-други во единый круг,

Они думали думу крепкую,

Да и крепкую думушку единую:

«Как зима-то проходит все холодная,

Как и лето настанет, братцы, лето теплое,

Да пора уж нам, братцы, в поход идтить».

Речь возговорит Ермак Тимофеевич:

«Ой вы гой еси, братцы, атаманы-молодцы!

Эй вы делайте лодочки-коломенки,

Забивайте вы кочета еловые,

Накладайте бабаички сосновые,

Мы поедемте, братцы, с Божьей помочью,

Мы пригрянемте, братцы, вверх по Волге по реке,

Перейдемте мы, братцы, горы крутые,

Доберемся мы до царства бусорманского,

Завоюем мы царство Сибирское,

Покорим его мы, братцы, царю белому,

А царя-то Кучума во полон возьмем.

И за то-то государь-царь нас пожалует.

Я тогда-то пойду сам ко белу царю,

Я надену тогда шубу соболиную,

Я возьму кунью шапочку под мышечку,

Принесу я царю белому повинную.

«Ой ты гой еси, надежа православный царь!

Не вели меня казнить, да вели речь говорить.

Как и я-то, Ермак сын Тимофеевич,

Как и я-то, воровской донской атаманушка,

Как и я-то гулял ведь по синю морю,

Что по синю морю по Хвалынскому,

Как и я-то разбивал ведь бусы-корабли,

Как и те-то корабли все не орленые.

А теперича, надежа православный царь,

Приношу тебе буйную головушку

И с буйной головой царство Сибирское!»

Речь возговорит надежа православный царь,

Как и Грозной-то царь Иван Васильевич.

«Ой ты гой еси, Ермак сын Тимофеевич,

Ой ты гой еси, войсковой донской атаманушка,

Я прощаю тебя да и со войском твоим,

Я прощаю тебя да за твою службу,

За твою-то ли службу мне за верную,

И я жалую тебе, Ермак, славной тихой Дон!»

Турки нападают на казачью крепость

Как у нас было на тихом Дону, да на том на

Ивановиче,

Живут ли, слывут люди вольные, они все казаки

донские

Как поставили казаки они крепостцу,

Как и крепостцу будто новую,

По углам ее стоят башенки,

Как на тех было на башенках,

Да и сверху на маковках,

Караулы поставлены, часовые расставлены.

Не задолгим помешкавши, пищаль турки ударила,

Через два часа мешкавши, еще одна прогрянула,

Через три часа мешкавши, с караула казак бежит,

Он бежит – спотыкается, говорит – захлинается:

«Ох ты, батюшка, батюшка, ты, донской атаманушка

Ермак сын Тимофеевич!

Как у нас было на море

Не черным зачернелося,

не белым забелелося —

Зачернелися на море все турецкие корабли,

Забелелися на море все брезентовые парусы».

Как и тут-то возговорит Ермак сын Тимофеевич:

«Ох вы, казаки, казаки, вы садитеся в легкие лодочки,

Берите вы бабаечки еловые, догоняйте вы корабли

турецкие,

Вы снимайте с турок головы, забирайте

злато-серебро,

Забирайте же вы невольничков, провожайте их

на святую Русь».

Ермак просит выпустить его из неволи

А-ой да, растемным-то темна

Вот темная ночушка,

Ночушка она осе… вот осенняя;

А-ой да, растемнее того

Вот тёмная темница,

Тюрьма она земляна… земляная.

А-ой, вот построилася,

Ой, шельма злодеюшка,

Она тюрьма без око… без оконушек,

А-ой, да, ну, с одной, с одной,

Вот шельма злодеюшка,

С одной дымчатой трубо… сы трубою.

А-ой да, во тюрьме-то сидел,

Сидел вот невольничек,

Сидел жа он млад донско… млад донской казак,

А-ой да, млад донской-то казак

Сидел во неволюшке,

Казак Ермак Тимофе… Тимофеевич.

А-ой да, он не год-то сидел,

Вот бы добрый молодец,

Сидел-то он ровно три… ровно тридцать лет.

А-ой да, поседела в него,

Вот доброго молодца,

Буйная его голо… да головушка,

А-ой да, побелела его,

Раздоброго молодца,

Седая его боро… вот бородушка

А-ой да, с вечеру-то тюрьма,

Она тюрьма темная,

Тюрьма рано затворя… затворяется,

А-ой, да, кы полу-то ночи

Вот тюрьма-злодеюшка

Крепко она замыка… замыкалася,

«А-ой да, я сижу-то в тюрьме,

Удал добрый молодец,

Крепко вот я призаду… призадумался.

А-ой да, прогневил, прогневил,

Раздобрый я молодец,

Вот свою судьбу злоде… вот злодеюшку, -

А-ой да, ну она-то, она,

Раздоброго молодца,

Мене судьба заключи… заключила.

А-ой да, не Лексей-то судья

Ездит он по городу,

Да по тюрьмам разъезжа… разъезжает,

А-ой да, из тюрьмы-то бы он,

Из тюрьмы невольничков

На Дон жа всех выпуща… выпущает,

А-ой да, одного-то мене,

Раздоброго молодца,

В тюрьме мене оставля… оставляет.

А-ой да, ну, ты выпусти,

Раздоброго молодца,

Из лихой мене нево… из неволюшки,

А-ой да, как из той-то мене,

Из той из неволюшки,

Из темной мене тюре… из тюремницы!»

Песни XVII века

Смерть царевича Дмитрия

Не вихрь крутит по долинушке,

Не седой ковыль к земле клонится,

То орел летит поднебесью,

Зорко смотрит он на Москву-реку,

На палатушки белокаменны,

На сады ее зеленые,

На златой дворец стольна города.

Не лютая змея воздывалася,

Воздывался собака – булатный нож,

Упал он ни на воду, ни на землю,

Упал он царевичу на белу грудь,

Да тому ли царевичу Димитрию

Убили ж царевича Димитрия,

Убили его на Углищи,

На Углищи на игрищи.

Уж как в том дворце черной ноченькой

Коршун свил гнездо с коршунятами!

Уж как тот орел Димитрий-царевич,

Что и коршун тот Годунов Борис,

Убивши царевича, сам на царство сел;

Царил же он, злодей, ровно семь годов

Не вихрь крутит по долинушке,

Не седой ковыль к земле клонится,

То идет грозный Божий гнев

За православную Русь.

И погиб коршун на гнезде своем,

Его пух прошел по поднебесью,

Проточилась кровь на Москве-реке.

Борис Годунов

Ох, было у нас, братцы, в старые годы, в давние веки,

В давние веки, при старыих при царях, Было время злое, пагубное.

Уж настало то время злое при старом при царе

Федоре Ивановиче; Как преставился-то наш православный царь

Федор Иванович. Так досталась-то Россеюшка злодейским рукам,

Злодейским рукам, боярам-господам.

Появилась-то из бояр одна буйна голова,

Одна буйна голова, Борис Годунов сын;

Уж и этот Годун всех бояр-народ надул.

Уж и вздумал полоумный Россеюшкой управлять,

Завладел всею Русью, стал царствовать в Москве.

Уж достал он и царство смертию царя,

Смертию царя славного, святого

Димитрия-царевича.

Как собрал-то себе разбойник Годунов сын,

Собрал проклятых людей, злых разбойников,

Собравши их, прокляту речь им взговорил:

«Вы разбойнички, удалые молодцы,

Вы подите, вы убейте Дмитрия-царя!

Вы придите и скажите, убили ли царя.

Сослужите вы мне эту службу, сослужу я вам

златом-серебром».

Уж пошли прокляты люди, злы разбойники,

Пошли во святое место, в Углич – славный град,

Уж убили там младого царевича – Дмитрия святого;

Уж пришли-то и сказали Борису Годуну,

Как услышал-то Борис, злу возрадовался.

Уж и царствовал Борис ровно пять годов;

Умертвил себя Борис с горя ядом змейным,

Ядом змеиным, кинжалом вострыим.

Гришка Отрепьев

Ты Боже, Боже, Спас милостивой!

К чему рано над нами прогневался -

Сослал нам Боже прелестника,

Злого Расстригу Гришку Отрепьева;

Уже ли он, Расстрига, на царство сел?

Называется Расстрига прямым царем,

Царем Димитрием Ивановичем Углецким.

Недолго Расстрига на царстве сидел,

Похотел Расстрига женитися,

Не у себя-то он в каменной Москве,

Брал он, Расстрига, в проклятой Литве,

У Юрья пана Седомирского

Дочь Маринку Юрьеву,

Злу еретницу-безбожницу.

На вешней праздник Николин день,

В четверг у Расстриги свадьба была,

А в пятницу праздник Николин день.

Князи и бояра пошли к заутрене,

А Гришка-Расстрига он в баню с женой.

На Гришке рубашка кисейная,

На Маринке соян хрущетой камки.

А час-другой поизойдучи,

Уже князи и бояра от заутрени,

А Гришка-Расстрига из бани с женой.

Выходит Расстрига на красной крылец,

Кричит-ревет зычным голосом:

«Гой еси, клюшники мои, приспешники!

Приспевайте кушанье разное,

А и постное и скоромное:

Заутра будет ко мне гость дорогой,

Юрья пан со паньею!»

А втапоры стрельцы догадалися,

За то-то слово спохватилися,

В Боголюбов монастырь металися

К царице Марфе Матвеевне:

«Царица ты Марфа Матвеевна!

Твое ли это чадо на царстве сидит,

Царевич Димитрей Иванович?»

А втапоры царица Марфа Матвеевна заплакала

И таковы речи во слезах говорила:

«А глупы стрельцы вы, недогадливы!

Какое мое чадо на царстве сидит?

На царстве у вас сидит Расстрига

Гришка Отрепьев сын;

Потерян мой сын, царевич Димитрей Иванович,

на Угличе

От тех от бояр Годуновыех;

Его мощи лежат в каменной Москве

У чудных Софеи Премудрыя;

У того ли-то Ивана Великого

Завсегда звонят во царь-колокол,

Соборны попы собираются,

За всякие праздники совершают понафиды

За память царевича Димитрия Ивановича,

А Годуновых бояр проклинают завсегда».

Тут стрельцы догадалися,

Все оне собиралися,

Ко красному царскому крылечку металися,

И тут в Москве (в)збунтовалися.

Гришка-Расстрига догадается,

Сам в верхни чердаки убирается

И накрепко запирается.

А злая его жена Маринка-безбожница

Сорокою обвернулася

И из палат вон она вылетела.

А Гришка-Расстрига втапоры догадлив был,

Бросался он со тех чердаков на копья вострыя

Ко тем стрельцам, удалым молодцам -

И тут ему такова смерть случилась.

Плач Ксении Годуновой

Сплачетца мала птичка,

Белая пелепелка:

«Охти мне, молоды, горевати!

Хотят сырой дуб зажигати,

Мое гнездышко разорити,

Мои малыи дети побити,

Меня, пелепелку, поимати».

Сплачетца на Москве царевна:

«Охти мне, молоды, горевати,

Что едет к Москве изменник,

Ино Гриша Отрепьев Рострига,

Что хочет меня полонити,

А полонив меня, хочет постритчи,

Чернеческой чин наложити!

Ино мне постритчи ся не хочет,

Чернеческого чину не здержати:

Отворити будет темна келья,

На добрых молотцов посмотрити

Ино ох милыи наши переходы!

А кому будет по вас да ходити

После царского нашего житья

И после Бориса Годунова?

Ах милый наши терёмы!

А кому будет в вас да седети

После царьского нашего жития

И после Бориса Годунова?»

Сборы польского короля на Русь

Собирался король на святую Русь,

Не дошедши Москвы, остановился за пятьсот верст,

За пятнадцать верст городу Волоку,

Во уезде, селе Федоровским,

Во любимаим дворце государевом.

Писал ерлыки скорописные,

Отсылал ерлыки в каменну Москву

Ко тому ли воеводе московскому,

Корамышину Семиону Костентиновичу:

«Ох ты гой еси, воевода царев,

Корамышин Семион Костентинович!

Ты отдай мне Москву без бою,

Без того ли кроволитья великого!»

Что ответ держит ему воевода царев:

«Ты б… сын, король и с королевою!

Не дошедши Москвы, ты похваляться стал

Я силу твою конем потопчу,

Кольчужничков и латников всех в полон возьму!»

За досаду королю показалося,

Взволновался король, сам боем пошел,

Да насилу король сам-третей ушел.

Бегучи король заклинал сам себя:

«Не дай, Боже, ходить на святую Русь,

Ни мне, королю, ни брату мому!»

И еще этим король обесчестил сам себя.

Дворянам-боярам – им выслуга,

А служивым солдатам – им жалованье.

Донским казакам сукна на кафтан,

А нам, молодцам, по стакану пивца,

Кто бы нам поднес, мы бы выпили,

Хозяина с хозяюшкой проздравствовали!

Лжедмитрий II

Из-за шведский, из литовский из земелюшки

Выезжает вор-собачушка на добром коне,

На добром коне во чисто поле,

Становился вор-собачушка под столицею,

Под столицею в славном рубеже.

Он расставливат бел-тонкой шатер,

Расстилает во шатрике шелковой ковер.

Рассыпает на коврике золоты бобы,

По бобам стал вор-собачушка угадывати:

Не казнят-то нас и не вешают,

Ужи много нас жалованьем жалуют.

Садился вор-собачушка на добра коня,

Он поехал вор-собачушка во чисто поле,

Из чиста поля во царев дворец.

Подъезжает он ко цареву дворцу.

Приезжает он на широкий двор,

Слезает вор-собачушка со добра коня,

Он свого коня не привязыват,

Не привязыват, никому не приказыват.

Выходил же вор-собачушка на красен крылец,

Он самим боярам не кланяется

И самой государыне челом не бьет.

Он садился вор-собачушка за дубовый стол,

Вынимает вор-собачушка ярлыки на стол,

По ярлыкам вор-собачушка стал расписываться:

«Я самих же то бояр во полон возьму,

А с самою царицею обвенчаюся!»

Скопин-Шуйский

Ино что у нас в Москве учинилося,

С полуночи у нас в колокол звонили?

А росплачутца гости москвичи:

«А тепере наши головы загибли,

Что не стало у нас воеводы

Васильевича князя Михайла!»

А съезжалися князи-бояря супротиво к ним,

Мстисловской-князь, Воротынской,

И межу собою они слово говорили,

А говорили слово, усмехнулися:

«Высоко сокол поднялся

И о сыру матеру землю ушибся!»

А росплачутца свецкие немцы:

«Что не стало у нас воеводы

Васильевича князя Михайла!»

Побежали немцы в Нов-город,

И в Нове-городе заперлися,

И многой мир-народ погубили,

И в латынскую землю превратили.

Как бы во сто двадцать седьмом году

Как бы во сто двадцать седьмом году,

В седьмом году восьмой тысячи,

А и деялось-учинилося:

Кругом сильна царства Московского

Литва облегла со все четыре стороны,

А и с нею сила – сорочина долгополая,

И те черкасы пятигорские,

Еще ли калмыки с татарами,

Со татарами, со башкирцами,

Еще чукши с олюторами.

Как были припасы многие,

А и царские и княженецкие,

Боярские и дворянские -

А нельзя ни пройти, на проехати

Ни конному, ни пешему.

И ни соколом вон вылетети

А из сильна царства Московского

И великого государства Российского.

А Скопин князь Михайла Васильевич,

Он правитель царству Московскому,

Обережатель миру крещеному

И всей нашей земли святорусския,

Что ясен сокол вон вылетывал.

Как бы белой кречет вон выпархивал -

Выезжал воевода московской князь,

Скопин князь Михайла Васильевич,

Он поход чинил ко Нову-городу.

Как и будет Скопин во Нове-граде,

Приезжал он, Скопин, на съезжей двор,

Походил во избу во съезжую,

Садился Скопин на ременчет стул,

А и берет чернилицу золотую,

Как бы в ней перо лебединое,

И берет он бумагу белую,

Писал ерлыки скорописчеты

Во Свицкую землю, Саксонскую,

Ко любимому брату названому,

Ко свицкому королю Карлосу,

А от мудрости слово поставлено:

«А гой еси, мой названой брат,

A ты свицкой король Карлус!

А и смилуйся, смилосердися,

Смилосердися, покажи милость, -

А и дай мне силы на подмочь;

Наше сильно царство Московское

Литва облегла со все четыре стороны,

Приступила сорочина долгополая,

А и те черкасы пятигорские,

А и те калмыки со башкирцами,

А и те чукши с олюторами,

И не можем мы с ними управиться;

Я закладоваю три города русские».

А с ерлыками послал скорого почтаря,

Своего любимого шурина,

А того Митрофана Фунтосова.

Как и будет почтарь в полувецкой орде

У честна короля, честного Карлуса,

Он въезжает прямо на королевской двор,

А ко свицкому королю Карлусу.

Середи двора королевского

Скочил почтарь со добра коня,

Вязал коня к дубову столбу,

Сумы подхватил, сам во палаты идет.

Ни за чем почтарь не замешкался,

Приходит во палату белокаменну,

Расковыривал сумы, вынимал ерлыки,

Он кладет королю на круглой стол.

Принимавши, король распечатовает,

Распечатал, сам просматривает,

И печальное слово повыговорил:

«От мудрости слово поставлено -

От любимого брата названого,

Скопина князя Михайла Васильевича,

Как просит силы на подмочь,

Закладывает три города русские».

А честны король, честны Карлусы

Показал ему милость великую,

Отправляет силы со трех земель:

А и первыя силы то свицкия,

А другия силы – саксонския,

А и третия силы – школьския;

Того ратного люду ученого

А не много, не мало – сорок тысячей.

Прибыла сила во Новгород,

Из Нова-города в каменну Москву.

У ясна сокола крылья отросли,

У Скопина-князя думушки прибыло

А поутру рано-ранешонько

В соборе Скопин он заутреню отслужил,

Отслужил, сам в поход пошел,

Подымавши знаменье царские,

А на знаменье было написано

Чуден Спас со Пречистою,

На другой стороне было написано.

Михайле и Гаврило архангелы,

Еще вся тута сила небесная.

В восточную сторону походом пошли -

Они вырубили чудь белоглазую

И ту сорочину долгополую;

В полуденную сторону походом пошли -

Прекротили черкас пятигорскиех,

А немного дралися, скоро сами сдались -

Еще ноне тут Малороссия;

А на северну сторону походом пошли -

Прирубили калмык со башкирцами;

На западну сторону и в ночь пошли -

Прирубили чукши с олюторами.

А кому будет Божья помочь -

Скопину князю Михайлу Васильевичу:

Он очистил царство Московское

И велико государство Российское.

На великих тех на радостях

Служили обедни с молебнами

И кругом города ходили в каменной Москвы.

Отслуживши обедни с молебнами

И всю литоргию великую,

На великих на радостях пир пошел,

А пир пошел и великой стол

И Скопина князя Михайла Васильевича,

Про весь православной мир,

И велику славу до веку поют

Скопину князю Михайлу Васильевичу.

Как бы малое время замешкавши,

А во той же славной каменной Москвы,

У того ли было князя Воротынского,

Крестили младого князевича.

А Скопин князь Михайла кумом был,

А кума была дочи Малютина,

Того Малюты Скурлатова.

У того-то князя Воротынского

Как будет и почестной стол,

Тута было много князей и бояр и званых гостей.

Будет пир во полупире,

Княженецкой стол во полустоле,

Как пьяненьки тут расхвастались:

Сильны хвастает силою,

Богатой хвастает богатеством;

Скопин князь Михайла Васильевич

А и не пил он зелена вина,

Только одно пиво пил и сладкой мед,

Не с большего хмелю он похвастается:

«А вы глупой народ, неразумные!

А все вы похваляетесь безделицей;

Я, Скопин Михайла Васильевич,

Могу, князь, похвалитися,

Что очистил царство Московское

И велико государство Российское;

Еще ли мне славу поют до веку,

От старого до малого,

А от малого до веку моего!»

А и тут боярам за беду стало,

В тот час они дело сделали:

Поддернули зелья лютого,

Подсыпали в стакан, в меды сладкие,

Подавали куме его крестовыя,

Малютиной дочи Скурлатовой.

Она знавши, кума его крестовая,

Подносила стакан меду сладкого

Скопину князю Михайлу Васильевичу.

Примает Скопин, не отпирается,

Он выпил стакан меду сладкого,

А сам говорил таково слово,

Услышал во утробе неловко добре:

«А и ты съела меня, кума крестовая,

Малютина дочи Скурлатова!

А зазнаючи мне со зельем стакан подала,

Съела ты мене, змея подколодная!»

Голова с плеч покатилася,

Он и тут, Скопин, скоро со пиру пошел,

Он садился, Скопин, на добра коня,

Побежал к родимой матушке.

А только успел с нею проститися,

А матушка ему пенять стала:

«Гой еси, мое чадо милая,

Скопин князь Михайла Васильевич!

Я тебе приказовала,

Не велела ездить ко князю Воротынскому,

А и ты мене не послушался,

Лишила тебе свету белого

Кума твоя крестовая,

Малютина дочи Скурлатова!»

Он к вечеру, Скопин, и преставился.

То старина, то и деянье -

Как бы синему морю на утишенье,

А быстрым рекам слава до моря,

Как бы добрым людям на послушанье,

Молодым молодцам на перениманье,

Еще нам, веселым молодцам, на потешенье,

Сидючи в беседе смиренныя,

Испиваючи мед, зелена вина,

Где-ка пива пьем, тут и честь воздаем

Тому боярину великому

И хозяину своему ласкову.

Минин и Пожарский

Как в старом-то было городе,

Во славном и богатом Нижнием,

Как уж жил тут поживал богатый мещанин,

Богатый мещанин Кузьма Сухорукий сын.

Он собрал-то себе войско из удалых молодцов,

Из удалых молодцов – нижегородских купцов.

Собравши их, он речь им взговорил:

«Ох вы гой еси, товарищи, нижегородские купцы!

Оставляйте вы свои домы,

Покидайте ваших жен, детей,

Вы продайте все ваше злато-серебро,

Накупите себе вострыих копиёв,

Вострыих копиёв, булатных ножей,

Выбирайте себе из князей и бояр удалого молодца,

Удалого молодца воеводушку.

Пойдем-ко мы сражатися

За матушку за родну землю,

За родну землю, за славный город Москву.

Уж заполонили-то Москву проклятые народы,

поляки злы.

Разобьем их, много перевешаем,

Самого-то Сузмунда-короля их в полон возьмем;

Освободим мы матушку Москву от нечестивых жидов,

Нечестивых жидов, поляков злых!»

Уж как выбрали себе солдатушки, молодые ратнички,

Молодые ратнички – нижегородские купцы,

Выбрали себе удалого молодца,

Удалого молодца воеводушку

Из славного княжеского роду -

Князя Димитрия, по прозванию Пожарского.

Уж повел их славный князь Пожарский

За славный Москву-город сражатися,

С нечестивыми жидами-поляками войной бранитися.

Уж привел-то славный князь Пожарский своих

храбрых воинов,

Привел ко московскиим стенам;

Становил-то славный князь Пожарский своих

добрых воинов

У московскиих у крепких стен;

Выходил-то славный князь Пожарский перед

войско свое,

Как уж взговорил он своим храбрыим воинам.

«Ох, вы гой еси, храбрые солдатушки,

Храбрые солдатушки, нижегородские купцы!

Помолимся мы на святые на врата на Спаские,

На Пречистый образ Спасителя!»

Помолившись, дело начали.

Как разбили-проломили святые врата,

Уж взошли-то храбрые солдатушки

в белокаменный Кремль,

Как и начали солдатушки поляков колоть, рубить,

Колоть, рубить, в большие кучи валить,

Самого-то Сузмунда в полон взяли,

В полон взяли, руки-ноги ему вязали,

Руки-ноги вязали, буйну голову рубили.

Собралися все князья, бояре московские,

Собиралися думу думати,

Как и взговорют старшие бояре – воеводы московские:

«Вы скажите, вы бояре, кому царем у нас быть?»

Как и взговорют бояре – воеводы московские:

«Выбираем мы себе в цари

Из бояр боярина славного -

Князя Дмитрия Пожарского сына!»

Как и взговорит к боярам Пожарский-князь:

«Ох вы гой еси, бояре – воеводы московские!

Не достоин я такой почести от вас,

Не могу принять я от вас царства Московского

Уж скажу же вам, бояре – воеводы московские

Уж мы выберем себе в православные цари

Из славного, из богатого дому Романова -

Михаила сына Федоровича».

И выбрали себе бояре в цари Михаила

сына Федоровича.

Поход царя Михаила на Астрахань

Снаряжался православный царь Михайло во дорожку,

Как во дальнюю дорожку в Астраханску.

Снарядился он со воинством,

Все с полками со стрелецкими,

Распростился он с царицею,

Благословил он малых детушек.

Распрощавшися, царица горько всплакала,

Всплакавши, слово молвила:

«Воротися, православный царь Михайло, поскорее!

Привези свое здоровье малым детушкам,

Привези ты мне, царице, жизнь долговечную!»

Распростился царь Михайло со боярами,

Распростился со всем причетом,

И поехал православный царь Михайло на воеваньице,

Что к тому ли ко большому городу ко Астрахани.

Подъезжает царь Михайло к крепким каменным стенам,

Как увидел царь Михайло – сила-рать больша стоит,

Посылает царь Михайло в силу ратную гонца:

«Ты ступай, гонец, в силу ратную, узнай,

Уж и чье это войско под стенами стоит?»

Воротился гонец со ратной стороны,

Как и взговорит гонец православному царю:

«Эта сила-рать недобрая -

Все злодеи бунтовщики буруцкие!»

Как и двинулось войско православное,

Уж как билися, рубилися трое суточек,

На четвертые они в город взошли,

Свободили славный град от злых буйных врагов,

От злых буйных врагов, все буруцких бунтовщиков.

Выкуп Филарета из плена

Середи сильна цярства Россейского,

Виноградье красно зеленое!

Середи Кремля – красна города,

Виноградье красно зеленое![14]

Тут стояла полата белокаменная,

Белокаменна полата, грановитая,

Грановитая полата государева,

Еще крыта полата рыхлым бархатом,

С подзору полата красна золота,

Зубчи у полатушки скачён жемчуг,

Беседы во полатах дорогие ведут.

Во беседушках сидел благоверной царь

Во всея Руси Петр Алексеевич.

Впереди стоят да князи-бояра.

Не золотая трубоцька вострубливала,

Не серебряна цимбалоцька возыгрывала -

Воспроговорил сам да благоверной царь:

«Уж вы, гой еси, да князи-бояра,

Крепкие воеводы московские,

Пособите мне, царю, да думу думати,

Думу думати царю, да не продуматься,

Кто во слове царю да не промолвиться:

Еще цем выкупать света-батюшка,

Государя Филареста Микитиця?»

«Тебе тем выкупать света-батюшка,

Государя Филареста Микитиця:

Тебе первыми головушкам солдатскими,

Тебе другими головушкам дрягунскими,

Тебе третьими головушкам стрелецькими!»

Не золотая трубоцька вострубливала,

Не серебряна цимбалоцька возыгрывала -

Воспроговорил сам да благоверной царь:

«Уж вы, гой еси, да князи-бояра,

Крепкие воеводы московские

Пособите мне, царю, да думу думати,

Думу думати царю, да не продуматься,

Что во слове царю да не промолвиться:

Еще цем выкупать света-батюшка,

Государя Филареста Микитиця?»

«Тебе тем выкупать света-батюшка,

Государя Филареста Микитиця:

Собирай казну, да отсылай в Литву,

Еще в ту Литву да проклятую.

Еще тем Литва и запомнена!»

Затем буди здоров, хозеин во дому,

Хозеин во дому со хозеюшкою,

Со хозеюшкою да с малым детоцькам,

Со всем твоим домом благодатныим!

Песни об Азове

Сборы казаков под Азов

Тут сидит-та честна-хвальная беседушка,

На старые они старики,

Атаманы и славные казаки.

Они пьют-та сидят они, гуляют,

Про Язовый город говорят:

«На Язовый славный городочек,

На турецкий на славный мы пошли!»

Ишо они пьют-та сидят, ой-та гуляют,

Про Язов-город говорят:

«Ишо в Язове во славном городочке,

На турецкому славному паши,

Ишо он построил он да свою башню

На уз быстрой славной Каланче,

На уз быстрой славной Каланче,

Ишо он накинул свою цепю

Через батюшку славный тихий Дон,

Ишо нельзя-та, нельзя нам, бравым казаченькам,

По тихому Дону погулять.

Ишо ни лодкой, ишо что ни водою,

Что ни лодкой, ишо что ни водою,

Ни морским, ни сухим путем».

Взятие Азова

Как выходит ведь государь наш по день,

Выкликает надёжда он по другой,

Выкликает нас надёжда царь по третей:

«Еще все же вы князи, вси бояри,

А все думские царевы генерала!

Пособите государю думы думать,

Государю чтобы дума не продумать,

Как бы взять бы мне Азов-город без бою,

Без бою, без драки кроволитья».

Еще больший тулится за середнего,

А середний тулится за меньшего,

А от меньшего государю ни ответа нет.

Выходит тут казак е донскии,

Еще он же молодец е удалые,

Супротив он государя становился,

Понизешенько надёжде поклонился:

«Ох ты, батюшко надежда государь-царь,

Олексий сударь Михайлович московский!

Бласловите, государь, мне словца молвить.

Еще возьмем мы Азов-город без бою,

Еще без бою возьмем, без драки,

Еще без больша велика кроволитья!»

По головушке казаченка погладил:

«Благодарствуешь казак тебе донскии,

Еще ты же молодец е удалыи,

Еще ты же молодец-то есть смелые,

Еще смел-то с государем говорити.

А как будет ли казать тебе с дела,

Я пожалую по дорогу кафтану,

А как со тыма с клинамы золотыма

И с обвещамы со тыма дорогима».

Пятьсот они тележек снарядили,

По пяти туды казаков положили,

Они черными юхтамы накрывали,

Как булатнима гвоздцамы обивали.

Еще они другие пятьсот тут снарядили,

Мякотныим-то товаром нагрузили,

А туды же к Азову пропустили.

Они стали тут к Азову подъезжати.

Еще тут-то казаку ему не спится,

Еще брал-то он подарки дорогие,

К самому-то он Санталу относился:

«Ах ты здравствуешь, Сантал ты е турецкий,

Поздравляю тебя силой со немецкой!

Еще во теби подарки дорогие

Как от нашего царя теби от белого.

Да просил-то ведь наш царь тебя белый,

Да просил-то он в Азове торговати,

Как русийских товаров продавати,

А как ваших мы заморскиих покупати».

А как эти ему подарки прилюбились,

Приказал-то он в Азов-город въезжати,

Велел кажныим тележки осмотрити.

Как пятьсот они тележек просмотрили,

Еще другиих тележек не сустигли,

Они всех они возов-то запустили.

Они зачали в Азове торговати,

А своих они товаров продавати,

А заморскиих они стали закупати,

А булатниих возцов тых отдирати,

Еще черныих юхтов тых открывати

Да оттудова молодцов тых выпускати.

Еще зачали казачки-то тут гуляти,

Они начали в Азове шурмовати

Да начали турчанов убивати,

Много множество турчанов тут прибили.

А одна-то тут Сантал и сам уехал

Еще во свою столицу в городову.

Еще тут казачкам им не спится,

Оны вал-то земляной тут завалили

Как повыше стены они городовой.

Тут Сантал-то он турецкой

Набирает себе силы сорок тысяч,

Подъезжает он к Азову тут ко городу,

Еще начал он в Азов-город ломиться,

Еще вал-то земляной он рассыпал,

Стену каменну оны да проломили.

Еще тут они в Азов-город забились.

Еще начали в Азове шурмовати,

Оны стали казачков тут убивати.

Тут немножко казачков тут оставлялось.

Собирались казачки тут в Божью церковь,

Отслужили тут молебен со обедней:

«Еще ай же ты, Микола-чудотворец,

Не придай-ко нам напрасно умерети!

Пострижемся мы тобе-ка вси в монахи,

Все в монахи пострижемся, в патриархи,

Все в монахи пострижемся, в патриархи!»

Напустил тут Микола-чудотворец,

Напустил тут на турчан он темну темень,

Они дружка дружку прирубили,

Как густым ту реку загустили.

Оплошность казаков под Азовом

Шли казаки с моря Черного,

Лузями-болотами топилися,

Азова крепкого города таилися.

Не доехатчи Чагану становилися,

Становились казаки во единый круг,

Они думу думали крепкую заединую.

Выбирали атамана походного.

Атаман у них по кругу похаживает,

Он камышей своей тросточкой помахивает,

Казакам-братцам ребятам наказывает.

«Ой вы слушайте, ребята, моего слова

Моего слова атаманского.

Поедете гулять чрез большую степь,

Чрез такую чрез большую степь Азовскую,

Не стреножимши добрых коней, не пускайте в степь,

Не поставимши караула, не ложитесь спать,

Без денного часового чтобы не было!»

Казаки его слова не послушали,

Не стреножимши добрых коней, попускали в степь,

Не поставивши караула, сами спать легли,

Наезжали на них кайсаки,

Всех казаков в полон побрали.

Сватовство царя Алексея Михайловича

Как изволил-то

Наш православный царь,

Изволил он по Москве погулять,

Погулять.

Как навстречу ему-то идет,

Сам идет, сам, святейший патриарх,

Патриарх.

Он рукой-то своей царя,

Рукой правою свет-царя благословляет,

Благословляет.

А еще патриарх царя,

Крепко патриарх царя спрашивает,

Спрашивает.

«Ты наш православный царь, Надежа ли наша ты надёжинька, Ты надёжа!

Ты скажи, царь-батюшка, скажи Всю правдыньку, ничего не утай! Не утай!

Уж на ком-то, на ком-то ты, Надёжинька, думаешь жениться? Жену взять?»

«Уж я взять-то, я взять хочу Нарышкина доченьку Наташеньку, Наташеньку!»

«Ведь граф-то, граф Нарышкин-свет, Незнатно он, небогато живет, Он живет!»

«Мне не надо богатства,

А нужна его доченька Наташенька»

Рождение царевича Петра

Когда светел-радошен

Во Москве благоверной царь,

Алексей царь Михайлович:

Народил Бог ему сына,

Царевича Петра Алексеевича,

Первого императора по земле светорусския.

Как плотники-мастеры

Во всю ноченьку не спали,

Колыбель-люльку делали

Оне младому царевичу.

А и нянюшки-мамушки,

Сенные красные деушки

Во всю ноченьку не спали,

Шинкарочку вышивали

По белому рытому бархату

Они красныем золотом;

Тюрьмы с покаяннами

Оне все распущалися,

А и погребы царские

Оне все растворялися.

У царя благоверного

Еще пир и стол на радосте,

А князи сбиралися,

Бояра съезжалися

И дворяна сходилися,

А все народ Божей

На пиру пьют, едят,

Прохлажаются.

Во веселье, в радосте

Не видали, как дни прошли

Для младого царевича

Петра Алексеевича,

Первого императора.

Смерть царя Алексея Михайловича

Уж ты батюшка светел месяц,

Что ты светишь не по-прежнему

Не по-прежнему, не по-старому,

Все ты прячешься за облака,

Застилаешься тучей грозною!

Как у нас было на святой Руси.

На святой Руси, в каменной Москве.

Во Кремле было в славном городе,

Близ Ивана, близ Великого,

Во соборе было во Архангельском,

Как у правого было клироса:

Молодой стрелец на часах стоит,

На часах стоит, Богу молится,

Он плачет, как река льется,

Возрыдает – слез ручьи текут,

Он и бьет бердыша древком,

Бердыша древком о сыру землю:

«Уж ты гой еси, мать сыра земля,

Ты раздайся во все стороны,

Ты раскройся, гробова доска,

Развернися, золота камка!

Ты восстань, восстань, православный царь,

Православный царь Алексей Михайлович!

Посмотри ты на свою семью,

На святую Русь, на Москву-матушку,

Москву-матушку, сиротинушку!»

Во славной во старой во крепости

Во славной во старой во крепости – каменной Москве

Тут шли-прошли два игумена, два монаха;

Дивовалися они, сумневалися:

Что за чудо в каменной Москве, что за диковина?

Приуныли все в каменной Москве князья и бояре,

Купцы, братцы, богатые, все вельможи.

Знать-то у нас в каменной Москве нездорово,

Точно у нас в каменной Москве неблагополучно.

Знать-то у нас государя-царя вживе нету.

Случилось им идти мимо дворца государева:

Съезжаются к государю-царю князья-бояре,

Купцы, братцы, богатые, все вельможи;

Строют ему гробницу золотую,

Унизанную крышечку жемчужну,

По уголошкам кладут камни драгоценны

В унывный большой колокол зазвонили,

Понесли государя-царя хранити;

Воперед несут гробницу золотую,

За гробницей идут попы-дьяки,

За попами идут архиреи,

За ними ведут милосерду государыню:

Под праву руку ведет большой сын,

А под леву ведет меньшой сын,

Утирает ей горючи слезы мила доченька.

Песни о Разине

Разин и казачий круг

У нас то было, братцы, на тихом Дону,

На тихом Дону, во Черкасском городу,

Породился удалой доброй молодец

По имени Степан Разин Тимофеевич

Во казачий круг Степанушка не хаживал,

Он с нами, казаками, думу не думывал.

Ходил-гулял Степанушка во царев кабак,

Он думал крепкую думушку с голудьбою:

«Судари мои, братцы, голь кабацкая!

Поедем мы, братцы, на сине море гулять,

Разобьемте, братцы басурмански корабли,

Возьмем мы, братцы, казны сколько надобно.

Поедемте, братцы, в каменну Москву,

Покупим мы, братцы, платье цветное,

Покупавши цветно платье, да на низ поплывем».

Поход Разина на Яик

У нас-то было на батюшке на тихим Дону,

Во славном было во городе у нас во Черкасске,

Жила-была у нас тут благочестивая вдова.

Не имела-то она, братцы, бескорыстного греха,

А нынче вдова себе сына родила.

Пошла слава по всему нашему тихому Дону.

Тут съезжались все попы, дьяки, архидьяконы,

Нарекали ему имечко Степанушкою.

Степанушка у нас, братцы, стал на возрасте,

Как млад ясен сокол стал (на) возлете.

Доселева Степанушка в круги к нам не хаживал,

Крепку думушку с казаками не думывал,

А нынече Степанушка в кругу стоит,

С казаками крепку думушку он думает.

Возговорил Степанушка таковы слова:

«Ой вы гой еси, казаки братцы, добры молодцы!

Послушайте вы, казаченьки, своего атаманушки,

Меня, Степанушку сына Тимофеевича, Разина.

Сядемте мы, ребятушки, в свой легкий корабличек,

Побежимте мы, ребятушки, в сине море,

Станемте, ребятушки, разбивать бусы-кораблики,

Татарские, армянские, все басурманские,

Без того только без сиза орла без государева.

Поедемте, ребятушки, к царю с повинною,

Повеземте с собой, братцы, топор-плаху,

Повеземте, братцы, царю дары драгоценные -

Сребро-злато и каменья самоцветные.

Тут нас станет царь благодарить-жаловать

И станет нас царь крепко спрашивать,

Мы скажем царю всю правду-истину».

Тут возговорит православный царь таковы слова:

«Уж вы гой еси, младые корабельщички,

Степана Разина вы согласнички!

Скажите мне всю правду-истину,

Где вы были, где вы ездили?

Тут возговорили младые корабельщички,

Степана Разина все согласнички:

«Уж ты батюшка наш православный царь!

Мы скажем тебе всю правду-истину,

Мы где были, мы где ездили

Уж мы были, уж мы ездили в синем море,

Разбивали мы на синем море бусы-кораблички,

Татарские, армянские, все басурманские,

Без того только без сиза орла без государева.

Ты прости нас, батюшка, во всех винах,

Ты пусти нас, батюшка, на Яик-реку:

Мы заведем на реке Яике славный Яик-город,

Заведем мы его между двух речушек.

При первой речке при Яике быстрыим,

При другой речке при Чагане тихиим».

Потом побывали они во городе Гурьеве,

Из Гурьева пошли они на матушку Волгу-реку,

С Волги-реки пошли они на Узень-реку,

С Узень-реки переправились за Яик-реку,

Прошли-то они, изошли всю орду азиятскую,

Киргизскую, трухменскую, кызылбацкую.

Сынок

Гребитесь, ребятушки, на сторонку на свою.

На своей сторонке жарко и тяпло.

Во городе было в Астрахани

Проявился разудалый молодец,

Шибко, щебетко по городу гулял.

Нараспашечку чернай бархатная кафтан,

Во белых руках злат персидский кушачок.

Астраханскием купцам он не кланяется,

Офицерам господам он чолом-чолом не бьеть,

Астраханскому губернатору он под суд ему нейдеть.

Как увидел губернатор из косящита окна,

Закричал ли губернатор громким голосом своим:

«Да вы слуги мои, слуги, слуги вернаи мои!

Вы подитя, приведитя вы вдалого молодца».

Как и взяли молодца во царевом кабаке,

Приводили ж молодца к губернатору на двор,

Становили ж молодца супроти красного крыльца.

Выходил ли губернатор с губернаторшей своей,

Как и стал губернатор его спрашивати:

«Ты скажи, скажи, бродяга, ты откыда, чей такой?

Или с Дону ты казак, иль казацкый ты сын,

Иль казацкый ты сын, или низовскый купец?»

«Не тебе ли, губернатор, мене спрашивати,

Не тебе ли было мне было сказывати.

Со реки, реки Камышки Сеньки Разина я сын

Мой батюшка хотел во гости побывать,

Хотел во гости побывать, ты умей его принять,

Ты умей его принять, умей потчевати.

Если умеешь ты принять, кунью шубу подарю,

А не умеешь ты принять, во острог я посажу».

Закричал ли губернатор громким голосом своим:

«Уж вы слуги мои, слуги, слуги вернаи мои!

Вы подитя, отведитя удалого молодца

В белу каменну тюрьму».

Как и душечка молодчик он посиживаить,

Да частешенько в окошечко он посматриваить,

На реку, реку Камышку он поглядываить.

По реке, реке Камышке там суденышко плыветь.

«Вы ребята, вы ребяты, удалыи молодцы,

Посмотрите-тка, ребяты, то мой батюшка сидить».

«Вы ребята, вы ребята, вы товарищи мои,

Вы не знаетя, ребята, про несчастьице мое, -

Как и мой дитё Ванюша в белой каменной тюрьме.

Мы до городу дойдем,

Белу каменну тюрьму мы по камню разберем,

С самого ли губернатора мы шкуру сдерем».

Разин чувствует недоброе

«Не шуми ты, шумка, во поле, зеленой дуброве,

Не мешай же ты мне, младцу, думу думати».

«Мне нельзя, шумке, не шумети:

Среди зеленой дубровушки армеюшка долго стояла,

Да и всю зеленую травку-муравку притоптала,

Да и все корешочки засушила».

Не алы-то цветы в поле расцветали,

Не ясен-то сокол по крутым горам летал,

То Стенька Разин по армеюшке, шельма, разъезжал,

Себе что ни лучшего казака шельму-разбойничка

выбирал:

«Кто бы во синем море достал желтого песочку,

Да чисто-начисто вычистил мой вострый булатик,

Снял бы с него черную ржавчинку,

Да навострив бы его востро-навостро,

Да и вскрыл бы мою белу грудочку,

Да и посмотрел бы в мое ретиво сердце,

Отчего оно больно болит, без огня горит,

Без огня-то оно сгорело и без полымя все изотлело?

Оттого-то оно сгорело -

Мне завтра пред белым царем

Ответ надо держать:

Да и чем же ты меня, православный царь,

припожалуешь?»

«Припожалую я тебя, шельма-разбойничек,

Что ни лучшими хоромами высокими,

Что ни теми ли столбами с перекладиной».

Разин перед царем

Не во матушке было во Расеюшке,

Во Расеюшке было в каменной Москве,

Во палатах было белых каменных,

Там стояли столы черныи дубовыи,

На столах-та скатерти белыи шалковыи.

Да ишшо того ли шелку Шимахинского.

На столах там стоят блюды позлаченыи,

А во блюдах ествица сладки сахарныи.

Да ишшо там стоят пива разнопьяныи,

За столами-та стоят стулички кленовыи,

На стуличках-та сидят князья-бояри,

Князья-бояри-воеводушки все московскии.

По конец стола стоит раскрашоный стул,

А на стулу сидит православный царь,

Православный царь на Петр Лексеевич.

Говорят они про Стеньку Разинава,

Что хотят его казнить-вешати.

Да ишшо висит там висинка,

Висит она, висит – качается,

Да стоит там его родная матушка,

Стоит она на ногах, кончается.

Разин в тюрьме

У Троицы было у Сергия под горой,

За каменною за белою стеной,

Стояла там темная темница.

А во той ли темной темнице

Сидел там удалой молодчик,

По имени-прозванью Стенька Разин.

Никто к нему не зайдет и никто не заедет,

Зашла к нему, заехала гостья дорогая,

Гостья дорогая, матушка родная:

«Дитя ли ты мое, дитятко, дитя чадо милое!

Не полно ли тебе, мое дитятко, во темнице сидети,

Не пора ли тебе, мое дитятко, вон выходити.

Семь раз я тебя выкупала,

По тысяче рублей давала,

А теперь восьмой тысячи не стало.

При пире, при беседушке

Много друзьев-братьев,

А как при горе, при кручине

Все прочь отступились».

Девица горюет по Разину

Как не буйные ветры в чистом поле бушевали,

Бушевала бела грудь красной девицы,

Раздиралось ретиво сердечко у молодушки,

Тосковала красна девица по любовничку,

Возрыдала еще я, голубушка, по обманщику,

В возрыданьице она речи молвила:

«Ах, на что меня родители породили,

А на что меня на свет пустили?

Для того ли, чтоб кручиниться,

Для того ли, чтоб мне век печалиться?

Как и был у меня мил сердечный друг,

Он любил меня и жаловал,

Много злата, серебра обещивал,

Он частехонько говаривал:

„Я куплю тебе, девица, цветно платье,

А на шею твою белу жемчужны жерелья,

На головушку твою золотой повойник,

Я сострою те, девица, каменны палаты,

Я поставлю во палатах кровать тесовую,

На кроватку положу перину пуховую,

Я покрою постелюшку одеялом соболиным,

Я частенько буду, девица, к тебе ёзжати

И со Волги со разбою буду отдыхати".

А уехал злой разбойник – со мной простился,

Уж и с той поры злодей со мной не водился,

И не ведала я, девица, ровно десять лет,

Где злодей живет, где разбойничает.

Услыхала я, девица, на одинадсятый год,

Что поймали разбойничка на большой Волге-реке,

Допросили разбойничка, из какого роду-племени

он был.

Показал злодей-разбойник, что он

Стеньки Разина был сын».

Песни XVIII века

Песни об Азовских походах

Солдаты получают приказ идти под Азов

Не сон меня клонит, не дрёма долит,

Сыпит, валит кручина добра молодца.

Стоючи на карауле государевом,

Смотрючи, братцы, на Азов-город,

Что на те ли на раскаты на широкие,

Что на те ли на колонны на турецкие,

Что со вечера солдатам приказ отдан был,

Чтобы ружья были чисты и кремни востры,

Палаши отпущены, штыки примкнуты,

Чтобы перевязи, портупеи были навохрены,

Манишки, рубашки и стиблеты были белые,

Что заутра нам, солдатам, на приступ идти,

С генералом Левашовым и фельдмаршалом,

Со любимыми полками со пехотою,

С белокаменной стеною – гранодерами,

Со большими лбами – со калмыками,

С широкими бородами – со казаками.

Азов взят хитростью

Собирается православный царь под крепкой

Азов-город,

Собирает он тележинек сорок тысячей,

В каждую тележку сажал по пяти молодчиков,

По шестому приставливал по извошшичку,

Укрывали сукнами багрецовыми,

Убивали гвоздочками полужоными.

Подъезжал к Азовским крепким воротичкам.

Возговорит православный царь таково слово:

«Ох вы гой есте азовскии караульщички!

Доложите во Азове свым начальничкам.

„Приехал к вам богатой гость Федор Иванович

С теми ли с товарами со заморскими,

Со куницами приехал и с соболицами"».

Отворили ёму Азовски крепки воротички,

Они ехали во Азов-город трои суточки,

На четвертые суточки уставились.

Песни о восстании стрельцов

Царь судит стрельцов

Водалече, водалече во чистом поле,

А еще того подале, во раздольице,

Тут не красное солнышко выкаталося,

Выезжает то удалый добрый молодец,

Еще тот же стрелецкий атаманушка.

Хороша больно на молодце приправушка:

Под ним добрый конь, ровно лютый зверь,

Кольчуга-то на молодце серебряная,

Соболина на нем шапка до могучих плеч.

На нем тугий лук, как светёл месяц,

Калены стрелы, как часты звезды.

Он и держит путь-дороженьку в каменну Москву,

Он и горы и долы в перескочь скакал,

Темные лесы межу ног пускал,

Быстрые реки перепрыгивал.

Возъезжает он во матушку каменну Москву,

Приезжает ко дворечушку ко судареву.

Караульщиков он не спрашивал,

Приворотничкам не бил челом.

Он и бьет свого добра коня – не жалует,

Его добрый конь осержается,

От сырой мати-земли отделяется,

Перепрыгивал он стенушку белокаменну.

Подъезжает он ко крылечушку ко судареву.

Воскрикнет он, возгаркнет громким голосом:

«Ох ты гой еси наш батюшка православный царь,

Во всеё Руси царь Петр сударь Лексеевич!

Ты за что про что на нас, сударь, прогневался,

Ты за что наш зеленый сад хочешь

выжечь-вырубить,

Все и ветвицы-кореньицы повысушить?

Не можно ли тебе, сударь, нас стрельцов простить?

Мы возьмем тебе город, какой надобно,

Без свинцу-то мы, без пороху сударева,

Мы без ружеец, без сабелек без вострыих,

Мы возьмем тебе город своей грудью белою».

Выходил-то тут батюшка православный царь,

Во одних-то чулочках, он, без чоботов,

Во одной-то он сорочке, он, без панцуров;

Воскричит-то он, возгаркнет громким голосом:

«Ох ты гой стрелецкой атаманушка!

Уж и вот-то я с боярами подумаю,

С сенаторами, с фельмаршалами переведаю».

Уж возговорит тут стрелецкой атаманушка:

«Ох ты гой еси наш батюшка православный царь,

Во всее Руси царь Петр сударь Лексеевич!

В глазах ты меня, сударь, обманывашь:

Не видать тебе меня у себя в дворце!»

Он и бьет свого добра коня – не жалует,

Его добрый конь осержается,

От сырой мати земли отделяется,

Перепрыгиват он стенушку белокаменну;

Он и держит путь-дорожку во далече во чисто поле,

Возъезжает он во стрелецкую армеюшку,

Воскричит-то он, возгаркнет громким голосом:

«Ох вы гой еси стрелецкие головушки!

Еще хочет нас православный царь всех жаловать,

Жаловать хоромами, хоромами высокими —

Двумя столбами дубовыми и петлями шелковыми!»

Казнь стрелецкого атамана

Из Кремля, Кремля крепка города,

От дворца, дворца государева,

Что до самой ли Красной площади,

Пролегала тут широкая дорожинка,

Что по той ли по широкой по дорожинке

Как ведут казнить тут добра молодца,

Добра молодца, большого барина,

Что большого барина – атамана стрелецкого

За измену против царского величества.

Он идет ли молодец не оступается,

Что быстро на всех людей озирается,

Что и тут царю не покоряется.

Перед ним идет грозён палач,

Во руках несет остёр топор,

А за ним идут отец и мать,

Отец и мать, молода жена.

Они плачут, что река льется,

Возрыдают, как ручьи шумят,

В возрыданье выговаривают:

«Ты дитя ли наше милое,

Покорися ты самому царю,

Принеси свою повинную,

Авось тебя государь-царь пожалует,

Оставит буйну голову на могучих плечах».

Каменеет сердце молодецкое,

Он противится царю, упрямствует,

Отца-матери не слушает,

Над молодой женой не сжалится,

О детях своих не болезнует.

Привели его на площадь на Красную,

Отрубили буйну голову

Что по самы могучи плечи.

Песни о северной войне

Вещий сон

Во городе во Кряконе, во горнице и во светлою

И на складном стулу и на ремешчатом

Сидел тут батюшко шведской король.

Перед ним-ту стояти князья-бояра и шведы мудрые:

«Ой вы шведы мудрые, рассудите ночешный мой сон!

Не гора, бат, стоит, как снег бела,

На горе сидел млад сизой орел,

Во когтях-ту держал черна ворона».

Отвечают ему шведы мудрые:

«Батюшко шведской король!

Не можем мы рассудить ночешный твой сон».

Из-за той-ту из-за занавесы полотняного,

Из-за той-ту печи кирписчатой выходила красна девица:

«Разе я, бат, батюшко шведской король,

Рассужу твой ночёшный сон!

Не гора, бат, стоит – стоит русская армия,

Во армии сидит белой царь,

Во руках держит шведского короля.

А заутра тебе, батюшка, быть пойману,

Быть пойману али убитому».

Петр I скорбит о потере полков

Как во светло было во Христово воскресеньице,

Стоял наш государь-царь у заутрени

Во черном платье, государь-царь, во кручинном.

Позади его стояли князья-бояре,

Промеж собой бояре слово молвили:

«Мы, князья-бояре в платье цветном,

А наш государь в платье черном и в кручинном».

Свирепо государь-царь оглянулся на бояр:

«Ох вы глупые бояре, неразумные,

Вы не знаете моей кручины и не ведаете.

Изменил меня изменник большой боярин,

Артамон Головин сын Михайлович.

Потерял он три полка любимые:

Первый полк потерял Измайловской,

Второй полк потерял Ермолаевской,

Третий полк потерял донских казаков.

Не жаль мне столь двух полков,

Как жаль донских казаков, славных воинов».

«Угощение» шведскому королю

Накануне было Петрова дни, царского ангела,

Как не золотая трубынька вострубила,

Не серебряна сиповочка возыграла,

Как возговорит наш батюшка православный царь,

Всей ли же России, Петр Алексеевич:

«Ох вы гой еси князья со боярами!

Пьете вы, едите всё готовое,

Цветное платьице носите припасёное,

Ничего-то вы не знаете, не ведаете:

Еще пишет король шведский ко мне грамотку,

Он будет, король шведский, ко мне кушати.

Уж мы столики расставим – Преображенский полк,

Скатерти расстелем – полк Семеновский,

Мы вилки да тарелки – полк Измайловский,

Мы поильце медяное – полк драгунушек,

Мы кушанья сахарны – полк гусарушек,

Потчевать заставим – полк пехотушек».

Молодец собирается под Полтаву

Что за реченькою было за Небрагою,

За быстрой речкой было Перебрагою,

Не полынь-то ли травонька в поле качается,

Что качается, шатается добрый молодец,

Добрый молодец да душа моя.

Он не сам пошел, не своей охотою,

Повели его барскою большею неволею.

Ты неволя, неволя жизнь господская,

Жизнь господская, служба государева,

Государя-то царя белого,

Царя белого Петра Первого.

Что со вечера было, со полуночи,

Не частые звезды с неба сыпались,

Рассыпалися звезды по чисту полю,

По чисту полю, зеленым лужкам.

То солдатики во поход пошли,

Во поход пошли во Полтавушку,

Они бить-губить неприятеля,

Неприятеля – царя шведского,

Царя шведского, короля немецкого.

Взятие Орешка

Как по славной матушке Неве-реке,

Подле устьица ее широкого,

Что при самом ли истоке быстроем,

Как плавали-гуляли три легкие стружка:

На первом стружке Шереметьев был,

На другом стружке офицеры сидят,

А на третьем стружке всё солдатушки,

Преображенские и семеновские.

По реке они бежали к круту-красну бережку,

К круту-красну бережку, ко Слюссельбургскому.

Подбирали они парусы полотняные,

Что того ли полотна все олонецкого,

Они якори метали всё булатные,

Что того ли булата сибирского,

Приставали к круту-красну бережку.

Они лесенки метали всё дубовые,

Выходили на желты пески сыпучие,

Начинали рыть подкопы глубокие,

Накатили бочки с лютым зелием,

Краснощеков сражен пулей

Ах во тысяча семьсот сорок втором году

Под славным было городом под Гельцемфорсом,

Ах не лютая змея в поле извивалася,

Извивалася тут пуленка свинцовая.

Она не падала ни на землю, ни на воду,

Она падала во армию во московскую.

Полюбила-излюбила она казачий полк,

Ах убила она казачьего полковничка,

Ах того ли кавалера Краснощекова самого.

Песни о восстании под руководством К. Ф. Булавина

Вести о восстании на Дону

Ах служили мы на границе три годочка:

Нам ни весточки, ни грамотки с Дону нету,

Ни словесного челобитьица нам не прислано.

На четвертом годочке перепала весточка.

Не полуночная звезда с небес упадала,

А скорая почта прибегала

Ко походному нашему атаману,

Ко Иванушке Ивановичу Фролову:

«Уж ты здравствуй, походный наш атаман,

Уж ты здравствуй с походными старшинами,

Уж ты здравствуй со служащими казаками!

Как у нас-то на тихом Дону нездорово:

Как приехали к нам на тихой Дон все рассыльщики,

Во рассылыциках были два боярина,

Без указа-то они государева нас разоряют

И они старых стариков всех ссылают,

Молодых-де малолеток берут во солдаты.

Оттого-то наш славный тихий Дон возмутился,

Возмутился славный тихий Дон вплоть до устьица,

Как и до славного до города Черкасского».

Некрасов пишет письмо Долгорукову

Ой возмутился да наш батюшка Дон, возмутился,

Да он от самой было вершинушки до самой устюжи,

До самой устюжи, да до острова было Черкасского.

Возмутил же батюшку тихий Дон Иванович, братцы,

А он донской казак Игнатьюшка Некрасов,

А он, братцы, Игнатьюшка, да сын Некрасов.

Ой да он собрал-то вот казаков сорок тысячей,

Окромя малого, окромя старого, толечка одних

служивых,

Собирал он донцов-казаков, братцы, во единый круг,

Ой да во единый-то, было, круг, да на единый луг.

Ой, со вечерней-то зари они, казаки, собиралися,

А на утренней зорюшке они, братцы, во поход пошли,

Да переправимшись, они, донцы, через Дон батюшку,

Ой да во поход-то они пошли да на Кубань-речку.

Как во чистом степу они, братцы, становилися,

Становилися они, братцы, во казачий-то круг,

Ой посреди-то круга казачьего стоит, стоит знамя,

Ой да стоит знамя, она, братцы, развевается,

Позади-то стоит, а он вот, раздвижной стул,

А на ем-то сидит, а он да, молодой атаманушка,

Молодой атаманушка Игнатушка, а он сын, братцы,

Ой да а он сын, братцы, Некрасов – донской казак.

Перед ними-то стоят они всё, ды полковнички,

А за ними-то стоят они, удалые сотники.

Тут писал-то, писал он, братцы, Игнатьюшка,

Ой он писал письма да всё скорописныя,

Он писал, братцы, письма шельме царю беламу,

Царю беламу, князю неверному, шельме Долгорукому:

«Ай спасибо тебе, царь белай, что поил нас, что кормил,

Ой да берёг нас, дюже жаловал войско донское.

Ты в одном-то, царь белай, нас дюже не жаловал:

Ты прислал на тихий Дон шельму посылыцика,

Ой да всё посылыцика шельму князя Долгорукова.

Ой да он прибег-то на Дон да разорять нас стал,

Нашу братию донских казаков без вины казнил-вешал,

Ой малолеточков наших он в солдаты брал,

А малых детушек наших а он в тихий Дон бросал,

Стариков-то наших а он батогами бил.

Уж мы бросили свое житье-бытье, свои именьицы,

Да оставили тебе, царь, Дон со всеми притоками,

Ой пошли мы все казаки на Кубань-реку».

Царь сообщает боярам об уходе Некрасова

Что на знатный было да на праздничек,

Было на Благовещенье,

Как во первый да во колокол они приударили,

Православный царь пробуждается.

Во второй день да они во колокол,

Они приударили,

Убирается, эх, православный царь,

А он ко заутрени.

Как во третий день да они во колокол,

Они да приударили,

А царица царя, она, провожать пошла,

Да она со служанками

Богу молится, а он, православный царь,

Да он низко кланяется.

Позади стоят князья-бояры, а они удивляются,

А они удивляются.

Ой да во ту пору, да во тот-то ведь часок

Православный царь оглядается:

«Ой вы глупые, неразумные, а вы Князья-бояры,

Ничегошеньки а вы во моей царствии,

Ничего не знаете.

Воскрутился да возмутился еще батюшка

Славный тихий Дон,

Как от самой было от вершинушки

До самой до устюжи,

Как ушел-то, ушел Игнат-сударь,

До он со тиха Дону;

Он и сам ушел, Игнат-сударь-то,

А он да казачков увел.

Кроме старого, кроме малого,

А он сорок тысячей,

Молодёшуньких, мелких детушек,

Ой мелких детушек смету нет.

Переправил а он свою силушку, ой да силу…

Ой да силушку во чисту поля:

Царску знамечку да Игнат-сударь, да он,

До он на главе ее снес.

Ой да как сказал-то, сказал Игнат-сударь,

А сказал он своим козачкам:

„Ой вы гоясы да ребятушки, а вы донски…

А вы донские козачки!

Соходитеся, соезжайтеся а вы во единый,

А вы во единый круг".

Он и вдарил же, а он царску знамечку

Ой на середи круга.

„Ой и кто ж из нас, да ребятушки,

Наперед-то пойдет?"

„Наперед-то пойдут Игнат-сударь

Да церква Божия"».

Некрасов призывает казаков к бою против царя и бояр

Кто бы из нас, братцы, побывал на тихом Дону,

Кто бы из нас, братцы, рассказал

Да про батюшку да верный тихий Дон,

Кто бы, кто бы из нас, братцы, рассказал

Да про того-то казачка, про Некрасова,

Да про свет-сударя нашего Игната Некрасова?

Да что Некрасов был донской казак,

Он служить-то был большой охотничек.

Прослужил-то Некрасов, а он, не три дни,

Да не три дни, ой, и не три года,

Прослужил же он ровно тридцать лет.

Отслужил казак Некрасов на тихом Дону,

Да от царя, от бояр вздумал на Кубань иттить,

Ой да вот и вздумал наш казачок с Дона тихого,

Да с Дона тихого за Кубань-речку иттить.

Ой да не один же бежал казак Некрасов,

А набрал он с Дона молодых ребят.

Да собирал их Некрасов-казак во единый круг,

Ой да во единый круг, во единый луг.

И начал говорить донским казакам Дона тихого:

«Не слыхать вам, казакам, звону колокольного,

Забывать вам, донским казачкам,

веру христианскую,

Ой привыкать-то вам, донским казачкам,

к бою-подвигу,

К бою-подвигу супротив царя до супротив бояр,

Да привыкать нападать на царевы полчища».

Поединок казака с турком при Петре I

Не черной-то ворон по горам летал,

Молодой-то турчан по полкам гулял.

Он своё-ту войской выхваляется,

Над донской-ту войской насмехается,

Называет донску войску все вороною:

«Эх ворона ты, донска войска,

Я и к вам-то прилетах вороною,

А от вас-то лечу ясным соколом».

Вот и просит турчан себе поединщичка.

Выбирался казак лет семнадцати,

И съезжались оне с турком, распрощалися:

«Ты прощай-ко, прощай, казак донской войской!

«Ты ишшо-то прости ты, наш белой царь,

Ты ишшо-то прости, отец с матерью,

Ты ишшо-то прости, донская войска моя».

Ну съезжалися оне с турком ровно по семь верст,

Ну и снял-то срубил казак с турка голову,

Он и поднял главу на востром копье,

Он понес главу к самому царю,

К самому царю Петру Первому.

«Ишшо чем я тебя, казак, буду жаловать,

Али златом, казак, али серебром?»

«Мне не надо твово ни злата ни серебра,

Не руби-ко ты да наши головы,

Ты не брей-ко, не брей наши бороды,

Ты пусти-ко нас, пусти в домовой отпуск,

Ту к отцу ту нас, к матери на свиданьецо,

К молодой жене на забавушку».

Петр I и князь Ганджерин

Православный царь Петр Алексеевич

Много силы набрал, много силы накопил,

Нам, казаченькам, в поход – объявил.

Он князей-то, бояр дарил-жаловал,

Дарил селами, дарил подселками,

Да еще-то он дарил городом Бебердом.

Как спросил православный царь Алексеевич.

«Вы князья мои, бояре, воеводы московские,

Да где ж это мой слуга Ганджерин-князь?»

«Он ушел-то, бежал королю Литвы служить,

Служить верой-правдою, без изменушки».

Воскликнул православный царь громким голосом:

«Вы подайте-ка мне доброго коня,

Еще дайте вы мне золоту трубу,

Я пойду в чистое поле на высок курган,

Посмотрю я воздалече-воздалеченько».

Не пыль, не кура по дороге курить-подымается,

Не туман в поле расстилается,

По той по дороге бежит слуга Ганджерин-князь.

В поводу он ведет двух предобрых коней,

В тороках он везет две головушки,

Две головушки, две не простые – княженецкие.

Солдаты жалуются на тяготы государевой службы

Как за реченькой за Волгою

Не камыш-трава в поле шатается,

Зашатался душа добрый молодец;

Он не сам собой, не своей охотою,

Он не охотушкой – большой неволюшкой.

Как неволюшка – наша жизнь боярская,

Жизнь боярская, служба государская,

Нашего царя белого Петра Первого.

Петр Первый же объявил солдащину,

Молодых ребят идут во солдаты брать.

У солдатушки нам идти не хочется,

А хоть и хочется – назад не ворочаться;

Хоть и вернемся – к сердцу не привернемся.

Петр I и невольник

Ты злодей, злодей, земляна тюрьма!

Не для меня, доброго молодца, крепко строена,

А нонче мне, доброму молодцу, пригодилась.

А дотолева ты, тюрьма, людьми-людна,

А нонче ты, земляна тюрьма, пустым-пуста,

А нонче мне, доброму молодцу, пригодилась.

Один-то я, добрый молодец, во тебе сижу.

Ровно тридцать лет и три года!

Появилась во русых кудрях сединушка,

А бородушка у молодца – ровно белой лен.

По двору, по дворочку государеву

И ходит-гуляет тут православный царь

Петр Алексеевич.

Он увидел невольничка во неволюшке:

«О гой еси все мои затюремные

Главные сторожи,

Что ето гуляет за невольничек?»

И возговорит удалый доброй молодец:

«Я сижу во неволюшке и тридцать лет и три года,

И появилась в моих во русых кудрях сединушка,

Бородушка – ровно белый лен».

И возговорит православный царь Петр Алексеевич:

«И воля тебе прощает, сударь, жалует:

Выпусти доброго молодца из неволюшки!»

Молодец на правеже

А ходил-гулял добрый молодец по чисту полю,

Искал себе поединщичков

И находил во чистом поле:

Сидят шестьдесят удалых добрых молодцев

И поделяют ёны золоту казну.

И приходит этот дородний добрый молодец,

Сам говорит таковы слова:

«Ай же вы удалы дородни добры молодцы!

Дайте мне-ка-ва золотой казны,

Хоть малый жеребеечек!»

И проговорят все удалы добры молодцы:

«Голечок ты, удаленький молодец!

Не можешь нажить себе золотой казны!

А не дадим тебе малого жеребеечка,

А не дадим тебе и трех рублей,

А не дадим тебе и трех алтын!»

Показалось ему это слово

За досаду, за обиду за великую.

Ухватил черленый вяз

И ударил черленым вязом по сырой земле!

От того удара богатырского

Мать сыра земля сколыбалася,

А добры молодцы испугалися,

По чисту полю разбегалися,

И оставили ёны золоту казну.

Взял удалый добрый молодец золоту казну

И понес в каменну Москву.

Приходит в каменну Москву на царев кабак,

И купил-брал зелена вина,

Сам говорил таковы слова:

«А пейте, братцы, зелена вина!

Не пропить моей золотой казны:

Есть у меня золотой казны сорок тысячей»,

И пригодилися служки монастырские,

И доносили его царскому величеству.

И приводят этого удалого добра молодца,

И стал царь его допрашивати:

«Скажи, скажи, удалый дородний добрый молодец,

Был ли ты красть монастыря Румянцева

И был ли ты нести золотой казны?»

Говорит удалый добрый молодец:

«Ай же ты царь Петр Алексиевич!

А не был я красть монастыря Румянцева

И не был я нести золотой казны.

А ходил-гулял по чисту полю

И находил во чистом поле

Шестьдесят удалых добрых молодцев,

И поделяют ёны золоту казну,

И золотой казны сорок тысячей.

И просил я у них золотой казны

Хотя малого жеребеечка,

А ёны говорят, удалые молодцы:

«Голечок ты, удаленький молодец!

Не можешь нажить себе золотой казны!

А не дадим тебе малого жеребеечка,

А не дадим тебе и трех рублей,

А не дадим тебе и трех алтын!»

Показалось мне это слово

За досаду, за обиду за великую,

Ухватил я черленый вяз

И ударил черленым вязом по сырой земле.

От того удара богатырского

Мать сыра земля сколыбалася,

А добры молодцы испугалися,

По чисту полю разбегалися,

И оставляли ёны золоту казну».

Проговорит его царское величество:

«Ай же ты удалый дородний добрый молодец!

Ходи-гуляй по чисту полю

И стой за веру християнскую!»

Рождение царевича Алексея

Как у нас было во царстве, каменной Москве У царя-то у Петра-то у Первого

Идет пир-пированьицо, Пьют на веселе, на радости Со князьями, со боярами:

Родился у него милый сын Алексей Петрович.

Уж и кличет царь клич, гаркает,

По три утра да по три вечера,

По три зори, зори утренние:

«Уж и есть ли в Москве плотнички,

Государевы работнички?

Уж вы сделайте, плотнички, золотую колыбелюшку

Младому царевичу Алексею Петровичу,

Ее мудрую, хитрую из кипарисного деревца.

В головах-то вырезывайте: всходи красное солнышко,

В ногах-то вырезывайте перекатный светел месяц,

По праву руку вырезывайте частые звездочки,

По леву руку вырезывайте коня доброго, сивого,

косматого».

На утре было на утречке, на сходимом красном

солнышке,

Приходили к царю плотнички с золотой колыбелею.

Уж и эта же ему колыбелюшка весьма да приглянулася,

Младому царевичу Алексею Петровичу.

Царевича Алексея хотят казнить

Вы не каркайте, вороны, да над ясным над соколом,

Вы не смейтеся, люди, да над удалым молодцем,

Над удалым молодцем да над Алексеем Петровичем.

Уж и гусли, вы гуслицы!

Не выигрывайте, гусельцы, молодцу на досадушку!

Когда было мне, молодцу, пора-времечко хорошее,

Любил меня сударь-батюшка, взлелеяла родима матушка,

А теперь да отказалася, царски роды помешалися,

Что ударили во колокол, во колокол нерадостен:

У плахи белодубовой палачи все испужалися,

По сенату все разбежалися…

Один Ванька Игнашенок-вор,

Не боялся он, варвар, не опасился.

Он стаёт на запяточки ко глухой да ко повозочке,

Во глухой-то во повозочке удалой доброй молодец

Алексей Петрович-свет…

Без креста он сидит да без пояса,

Голова платком завязана…

Привезли повозочку на поле на Куликовое,

На степь да на Поташкину, ко плахе белодубовой.

Посылает Алексей Петрович челобитную

Ко родимому дядюшке ко Миките Романовичу.

Его дома не случилося, в терему не находилося,

Он ушел да во мыльну во парушу

Да помыться, да попариться.

Приходят челобитьице ко родимому ко дядюшку

Во мыльну теплу банюшку.

Он не помылся, да не попарился,

Он кладет да на шелков веничек

На дубовую на лавочку,

Кладет да костромское мыльцо

На косящето окошечко,

Он берет да золоты ключи,

Он идет да во конюшну белокаменну,

Он имает да коня доброго,

Он седлает да седло черкасское,

И поскакал он ко плахе белодубовой,

Ко любезному племянничку к Алексею да Петровичу,

Воротил он своего племянничка

От казнения от вешанья.

Приезжает он во свои палаты белокаменны,

Завел он пир-гуляньице навесело.

А у его-то родимого батюшки,

У Петра-то да у Первого,

В дому-то печаль да кручинушка,

Призавешаны окошечки черным бархатом.

Он зовет к себе да требует

Любезного зятюшку да Микиту Романовича:

«Что, любезный зятюшко, пьешь на радости, навеселе,

А у меня-то тоска да кручинушка:

Нету сына милого Алексея да Петровича».

Отвечает Никита Романович: «Пью я навеселе, на радости, У меня-то в гостях родимый племянничек

Алексей да Петрович…». Царь-государь весьма этому обрадовался,

Приказал он свои створчаты окошечки Открыть для света для белого Да призавесить алым бархатом.

Жалобы царицы, заточенной в монастырь

Ахти во Москве у нас, братцы, нездорово!

Заунывно во царь-колокол благовестили:

Видно, царь на царицу прогневилса

И хочет сослать ее в ссылку,

Во славной Суздаль-городочек.

Во пречестной монастырь во Петровской.

Тут заплакала благоверная царица,

Во слезах говорит такое слово:

«Ох вы гой естя мое белокаменны палаты!

Уж мне в вас, палатушки, не бывати,

От свова царя ласкова слова не слыхати!»

Собирал-та царь возочек,

Высылал царицу в городочек.

Тут возговорит благоверная царица:

«Ох вы гой естя извозчички моё молодые!

Вы потише поезжайте, не свищите

Авось ли царь да на меня не умилитса,

Не велит ли мне назад воротиться».

Подъезжают они к Петровским воротям.

Встречат ее игуменья с сестрами,

Тут возговорит благоверная царица:

«Отойдись ты прочь, игуменья, с сестрами:

Не на час я к вам пришла часовати.

Не на едну темну ночку ночевати -

Я пришла к вам веки вековати».

Солдат оплакивает кончину Петра I

Ах ты батюшко светел месяц,

Что ты светишь не по-старому,

Не по-старому и не по-прежнему,

Все ты прячешься за облаки,

Закрываешься тучей темною.

Что у нас было на святой Руси,

В Петербурге в славном городе,

Во соборе Петропавловском,

Что у правого у крылоса,

У гробницы государевой,

Молодой солдат на часах стоял,

Стоючи, он призадумался,

Призадумавши, он плакать стал.

И он плачет, что река льется,

Возрыдает, что ручьи текут,

Возрыдаючи, он вымолвил:

«Ах ты матушка сыра земля,

Расступися ты на все стороны,

Ты раскройся, гробова доска,

Развернися ты, золота парча,

И ты встань, проснись, православный царь,

Посмотри, сударь, на свою гвардию,

Посмотри на всю армию.

Уже все полки во строю стоят.

Жалоба солдат на немецкое начальство

За славною рекою за Москвою,

За высокими горами Воробьевы,

Пролегала туг широкая дорожка,

Широким-то она, дорожка, не пробойна.

Уж по той ли по дорожке по широкой

Еще шли-прошли солдаты новобраны,

Идучи они, солдаты, сами плачут.

В слезах они дороженьки не видят.

В возрыданьице словечушка не молвят.

«Что гораздо мы пред Богом согрешили.

Государя-царя распрогневили,

Уж как отдал нас нерусскому началу,

Что не русскому начальнику – немчину,

Он бьет, губит солдатушек напрасно».

Девушка просит Петра I помиловать родителей

«Уж ты ягодка, ты смородинка,

Ты когда взошла, когда выросла?»

«Я весною взошла, летом выросла,

Зеленёхунька позаломлена,

По три прутичка в пучки вязана,

По дороженьке поразбросана».

На том то было дворе Шереметьевом,

За столом-то сидят три генералушка,

Перед столом-то стоит красная девушка,

Красная девушка просит генералушков:

«Раскуйте моего батюшку, разверзните мою матушку!»

«Не плачь, Прасковьюшка, не тужи, не кручинься:

Не можем мы, генералушки, расковать твоего батеньку,

Не можем мы разверзнуть твоей матушки.

Ты пойди к самому царю белому,

Подойди тихохенько, проси смирёхунько, поклонись

низёхунько».

Идет Прасковьюшка к самому царю белому.

На крыльце-то сидит православный царь.

Как возговорит речь Прасковьюшка своим громким

голосом:

«Ты прости, православный царь, моего батеньку

и мою маменьку,

Прикажи, царь, расковать моего батеньку,

Прикажи разверзнуть мою маменьку!»

Как возговорит в ответ православный царь:

«Не прощу я, Прасковьюшка, твоего отца-матерю,

А сошлю я его под Сибирь-город, а ее на фабрику».

Песни о семилетней войне

Помощь австрийскому цесарю

Пишет князь-цесарин к государыне в Москву:

«Ты россейская сударыня, ты пожалуй мне силы

войской,

Силы войской двадцать пять полков!»

А сударыня с сенаторами думу думала,

Она думала думу крепкую заединое.

Набирала она силу войскую двадцать пять полков.

Набрамши она силушку, переправлять стала

Через матушку реченьку через тихий Дон.

Переправимши свою силушку, в строй поставила.

В строй поставимши. государыня перекликала:

«Ох вы гой еси князья со боярами!

Послужите вы верою-правдою князю-цесарину,

С белокаменной стеною – со пехотою,

Со свирепыми людями – со гусарами,

Со проворными людями – со калмыками!»

Прусский король похваляется захватить Русскую землю

Что никто, братцы, не знает, не ведает,

Мы стоим на карауле государевом,

Смотрючи и глядючи в землю пруцкую,

Хвалится, похваляется пруцкий король:

«Святорусскую земелюшку всю насквозь

пройду,

Уж я Ладанское озеро суднами загружу,

Я Нов славный город мимоход возьму,

Я Кодинский славный монастырь выжгу,

выпленю,

Я во славную каменну Москву ночевать приду,

Благоверного государя во слуги возьму,

Благоверную государыню во рассыльщики».

Перепалася скора весточка в каменну Москву,

Ко славному ко воину к Шереметьеву.

Середи ли самой ночи, ночи темныя,

Ото сна князь Шереметьев пробуждается,

Надевает сафьянные чеботы на босу ногу,

Надевает кунью шубу на одно плечо.

Выходил наш князь на красен крылец

И кричал князь Шереметьев громким голосом:

«Ой вы гой еси солдатики, слуги верные,

Собирайтеся в поход идти скоро-наскоро!»

Со вечера солдатушкам приказ отдали,

Со полуночи солдатушкам ружья готовили,

Ко белу свету солдатушки во поход пошли,

Во славную во земелюшку во пруцкую.

Прусский король ведет армию

На заре было, вот на зореньке,

На восходе было красна солнышка,

На закате было светла месяца,

Медна пушечка в поле возбрякнула,

Артиллериюшка песню возгаркнула,

Песню возгаркнула, слезно восплакнула,

Во поход пошла в дальни стороны,

В дальни стороны, в немецки слободы,

Впереди идет сам прусской король,

Он идет, ведет свою армеюшку.

Взят Берлин

Сидит король на крутой горе.

Сидючи-то, королю крепко призадумалось:

«Ты кому, ты кому, славный Берлин-город,

достанешься?

Мне не жаль-то, не жаль Берлина-города.

Жаль в городе три палатушки:

Как во первой палатушке

Живет родимый мой батюшка,

А в другой палатушке – родимая матушка,

А в третьей палатушке – молодая жена.

Молодая жена со малыми детушками».

Доставался Берлин-город

Царю белому Петру Первому.

Краснощеков в гостях у прусского короля

Эх ты Россея, матушка Россея,

Ты россейская земля!

Эх по тебе ли, матушка Россея,

Много силушки прошло,

Много силы, силушки прошло,

Много крови пролито.

Как и шла-то там, прошла царица,

Государыня сама,

Казака-то Краснощекова

Генералом назвала.

Краснощеков-то наш генерал

К пруссу в гости приезжал.

Он без спросу-то, без докладу

К королю в гости попал.

Король прусский его не узнал,

За купчика его признавал.

За дубовый стол купца сажал он,

Рюмку водки наливал:

«Выпей рюмку, выпей, купец, две,

Расскажи всю правду мне.

Во российской вашей во сторонке

Генералов знаю всех.

Одного только не знаю -

Краснощекова-казака.

Уж я много, много бы казны дал,

Кабы его увидал».

Краснощеков-то наш генерал

Таки речи выражал:

«Зачем деньги ты будешь давать,

Его можно так признать.

Куделюшки растут у него,

Как у батюшки мово;

Черна шляпа, шляпонька на нем,

Как на братце на родном».

Краснощеков ранен

Как по питерской было по дорожке,

По московскою по широкой,

Тут шли-прошли солдаты.

Веселы полки, очень радошны,

А один-то полк невесёло идет,

Невесел и нерадошен:

Добрых коней в поводу ведут,

Краснощекова на руках несут.

Увидала его родна матушка:

«Ох ты дитятко мое милое!

Ты зачем больно пьян напиваешься?»

«Государыня моя, родна матушка!

Я не сам-то пьян напиваюся,

Напоил-то меня супостат, прусской король,

Тремя пойлами, тремя разными:

Первое пойлице – сабля вострая,

Другой пойлице – ружье огненно,

Третье пойлице – калена стрела».

Солдаты жалуются на тяготы войны

Не кручинушка меня, молодца, сокрушила,

Сокрушила меня, молодца, красная девонька,

Прежня-бывшая моя сударушка.

Провожала она меня до сырого бору,

Всё наказывала она мне тайное словечко:

«Ты поедешь, мой любезный друг, сырым бором,

Не услышишь ли, мой милый друг, вольную пташку,

Вольную пташку, горькую кукушку?»

Не кукуй ты, не кукуй, горькая кукушка,

Не кукуй во сыром борочке!

Не давай-ка нам, кукушенька, тоски-назолы;

Без того нам, солдатушкам, больно тошно.

Учьба и стрельба нам скоро не дается.

Как загнал-то нас пруцкой король во иную землю.

И не шлет пруцкой король пищи никакой.

Хоть и шлет пруцкой король, к нам пища не доходит.

А прислал-то нам пруцкой король весточку,

Белую грамотку за черною печатью:

Как пришла-то к нам, молодцам, мука-то кулевая,

А мука-то добрым молодцам очень надокучала.

Не беленькая березонька

Не беленькая березонька

К земле клонится,

Не шелковая в поле травонька

Расстилается,

Стелется, расстилается

Полынь горькая,

Нет тебя, полынушки,

Горче в поле нет.

Горчее тебя, полынушка,

Служба царская,

Наша солдатская царя белого

Петра Первого!

Не днем то нам со вечера, солдатушкам,

Ружья чистити,

Со полуночи солдатушкам

Голова чесать,

Голова чесать

Да кудри пудрити,

На белом свету солдатушкам

Во поход идти,

Во поход идти,

Во строю стоять,

Во строю стоять,

Да по ружью держать.

Пристоялись резвы ноженьки

Ко сырой земле,

Придержались белы рученьки

К огненному ружью,

Пригляделись очи ясные

За Дунай-реку.

Уж мы ждали-то, дождали

Неприятеля,

Неприятеля да супостателя

Короля шведского.

Выходил-то наш король шведский

Из бела шатра.

Он смотрел русску силушку

Из ясна стекла:

Какова-то есть русска силушка

Во строю стоит,

Во строю стоит

Да по ружью держит.

Жалобы Екатерины II

Мимо рощи шла одинехонька, Одинехонька, молодехонька,

Никого в роще не боялася,

Я ни вора, ни разбойничка,

Ни сера волка – зверя лютого.

Я боялася друга милого,

Своего мужа законного.

Что гуляет мой сердечный друг

В зеленом саду, в полусадничке,

Ни с князьми, мой друг, ни с боярами,

Ни с дворцовыми генералами,

Что гуляет мой сердечный друг

Со любимой своей фрейлиной

с Лизаветою Воронцовою.

Он и водит за праву руку,

Они думают крепку думушку,

Крепку думушку за единае.

Что не так у них дума сделалась,

Что хотят они меня срубить-сгубить,

Что на мне хотят женитися.

Песни о турецких войнах

Румянцев ведет войско против турок

Возговорил наш-то батюшка Румянцев-генерал:

«Уж и чем-то нам, ребята, гостей потчевать?

Как у нашего царя припасено, собрано,

Пиво пьяно-сварено и зеленое вино

На закуску, на прикуску – все сухие сухари.

Они в Туле напечены, в Москве высушены».

Наши начали палить, с турок головы валить,

А турецкие головки, ровно шапочки, летят.

Турки похваляются захватить Румянцева (Потемкина)

Уж ты поле, поле чистое,

Широкое поле Можайское!

Уж как тебя будет, поле, пройти

Широким путем-дороженькой.

Как на честной-то было на пятнице

Во турецкой славной области

Зачинался славный праздничек.

На турецкий славный праздничек.

Злые турки соезжалися,

Сладкой водки напивалися,

Что сами собой похвалялися.

«Всю Россиюшку насквозь пройдем,

Уж мы графа-то Румянцева

Во полон возьмем,

Во полон возьмем,

Во поход пойдем».

Как возговорит Румянцев-граф:

«Вы служивые солдатушки,

Сослужите верой-правдою

Что за веру христианскую

Самому царю особенно».

Победа при Кагуле

Ах ты поле, поле чистое,

Ты чисто поле бугжацкое,

Уж когда мы изойдем тебя,

Все бугры твои перевалимся?

Как давно пора сойтитися

Что со той ордой неверною,

Что со той силою турецкою,

Нам исполнить волю царскую,

Нашей мудрой государыни.

Что не облаки подымалися,

Не грозны тучи соходилися,

Собирались тмы неверных враг,

Что острили мечи черные,

Мечи черные, булатные.

И хвалилися, наехавши,

Не срубити, но отрезати

Буйны головы солдатские.

Не громка труба воскликнула,

Как возговорил Румянцев-граф:

«Добры молодцы, товарищи,

Наши храб(р)ые солдатушки!

Не дадим врагам хвалитися,

Пойдем сами против злости их».

За ним двинулась вся армия,

Восклицая: «Мы пойдём с тобой!»

На рассвете было в середу

На дороге на Трояновой,

Подошли мы близко к лагерю,

Окружили нас агаряне,

Отовсюду с равным бешенством

Янычаров тьма ударила,

На пехоту вдруг российскую,

Буйны головы валилися

Что от зверства их и множества.

То увидя, с кавалерией

Где ни взялся Долгоруков-князь.

С мечем острым так, как с молнией,

Он пустился в кучу вражию,

Где мечем сверкнет, тут улица;

Где вернет коня, тут площадь тел.

В то же время с гранодерами

Сам Румянцев ли ударил в них,

Руку тяжку гранодерскую.

Предводительство Румянцево

Тут познали турки гордые.

Они бросились бежать тогда,

Но и мосту не нашли уже,

А увидели позадь себя

Храбра Боура со егерьми,

С легким войском, со гусарами.

Полилась тут кровь турецкая

Не ручьями – рекой сильною,

Их остатки потопилися

Во глубокой во Дунай-реке,

А другие с визирем своим

За ним скрыли стыд и ужас свой.

Гибель одного из трех братьев

Да не три брата родныих в одном полку служили,

Во тем полку было Преображенском, в первой

роте гренадерской.

Да большой брат служил майором,

А средний брат служил есаулом,

А по-солдатскому назван капитаном,

Самый меньшой брат служил генералушкою.

Да большого брата во полку убили,

Большой брат лежит в полку помирает.

Что и брат брата в полку пробуждает -

Да средний брат, капитан, будил меньшого,

Генерал будил старшего, майора:

«Встань-ка, братец, встань, ты наш родимый!

Мы Шатин-город, братец, в полон взяли,

Всем квартирушки в полку, братец, расписали,

К тебе брату майору, что не лучшую в полку квартиру,

Что со красными была со окнами,

со хрустальными со стеклами.

Знать, тебе, брату майору, квартира – гроб и могила».

Взятие Измаила

Ночи темны, тучи грозны

По поднебесью плывут —

Наши стройные казаки

Под Измаил-город идут.

Идут-идут казаченьки

Своим тихим маршем,

Идут-идут, маршируют,

Меж собою говорят:

«Трудна служба нам, казакам,-

Под Измаил-город поход,

Да еще того раструднее

Под пушечки подбежать».

Под пушечки подбежали,

Закричали враз «ура».

«Ура, ура! город взяли, Потрясли мы стены, вал».

Русский адмирал грозит туркам

Не бушуйте вы, ветры буйные,

Вы, буйные ветры, осенние!

Успокойся ты, море синее,

Не волнуй, море Средиземное!

Ты постой, постой, лето теплое,

Не теки, постой, солнце красное!

Я не сам велю – вам указ велит.

Со страны указ пришел, с страны северной.

Хоть давно печет солнце красное,

Что давно веют ветры буйные,

Не видали вы такого дива:

По указу ли царя белого

Наказать царя вероломного.

Снаряжался флот со белой Руси,

Со брегов Невы-реки славные,

Снарядившись, он протекал моря,

Все препятствия ни во что вменял,

Приближался он ко Царюграду,

Адмирал вскричал громким голосом:

«Ой ты гой еси ты неверной царь!

Прогневивши ты своей гордостью

Нашу мудрую государыню,

Прогневляешь ты самого творца.

Я за то прислан наказать тебя.

Поспеши ты упасть к стопам ее,

Ты успей испросить прощение.

Не успеешь коли испросить сего,

Опровергнем мы трон неверного».

Суворов переправляет войско на плотах

Собиралася да снаряжалася

Наша армия в путь-дороженьку,

В путь-дороженьку, во Туречину —

Полонить царя-салтана турецкого,

Некрещеного басурманина.

Надевали солдатушки ранцы тяжелые,

Брали ружья, сабли острые,

Подходили-то наши солдатушки

Да ко морю синему.

На синем-то да на морюшке

Нет ни лодочки, ни кораблика.

Призадумалися солдатушки.

Призадумались, закручинились:

«На чем же мы, добры молодцы,

Переедем да переправимся

Во неверную во Туречину?

Глубоко ли море синее,

Далеко ли, широко раскинулось?»

Как выходит тогда ко солдатушкам

Енерал седой да Суворов-князь,

Да как глянул он на солдатиков,

Веселешенько улыбаючись:

«А пошто, мои детоньки, призадумалися?

Аль устрашились моря синего,

А за морем силы неверные?»

«Ой ты гой еси да Суворов-князь,

Командир ты наш, начальничек!

Не страшна-то нам сила вражия,

Сила вражия, злая Туречина,

Да страшно-то нам окиян-буян,

Окиян-буян, море синее:

Нет на море том перевозчика,

Ни весельца-то да ни лодочки».

Уж как гаркнет тут Суворов-князь:

«Ой вы гой еси братцы-солдатики!

Вы снимайте-ка с плеч ранцы тяжелые,

Уж и ставьте-ка в козлы ружья меткие,

Вы берите-ка топорики острые,

Вы плотите-ка мосты, плоты широкие».

Что не гул гудит по поднебесью,

Что не шум шумит по темным лесам,

То плывет-летит наша армия.

Злая некресть, турки, испужалися,

По разным сторонушкам разбежалися.

Взятие Очакова

Как под славным под городом под Очаковым

Собиралася силушка-армия царя белого.

Они лагери занимали в чистое поле,

А палатки разбирались по лиманту.

Они пушечки-манерочки становили,

Они шанцы-батареи спокопали,

Предводителя графа Потемкина обжидали.

Предводитель граф Потемкин приказ отдал:

«Уж вы млады егори, надевайте бело вы платье,

Уж у нас заутра на праздник на Миколу

С турками штурм будет!»

Становились мы при мхах, при болотах,

Много голоду и холоду принимали,

Под Очагов-городочек подходили,

Белокаменные стены пробивали,

Барабанщики на белокаменну стену влезали,

Влезали и отбой отбивали,

Что Очаков-город взяли, взяли,

Закричали: «Ура! Ура!»

Ключи нам на золотом блюде выносили,

Нам от всех врат ключи выносили.

Слава, слава! Весь турецкий город взяли,

Что все турки под нашею властью стали,

Что Очаков-город взяли!

Казаки возвращаются из похода

Прошли казачушки с моря Черного,

Со Черного со моря, со Каспицкого,

Со того ли батальица со турецкого.

Утомленных своих коней в поводах ведут,

А кровавое цветно платье в тороках везут,

А булатными тупейцами подпираются.

Случилось идти мимо городу,

Мимо городу мимо Питеру,

Увидела милосердная государыня,

Призывает она молоденького полковничка:

«Ох ты гой еси молоденькой-млад полковничек!

Молодёхонек ты упиваешься!

Ты не отдал чести городу Питеру:

Не чаял ты в городе государыни?»

«Ой ты гой еси наша матушка

Белосветная государыня!

Напоил-то нас пруцкой король,

Тремя пойлами, тремя разными:

Первое пойлице – свинцом-порохом,

Другое пойлице – саблями вострыми,

Третье пойлице – копьями вострыми».

Земля турецкая Не сизы орлы,

Ой да они, только ко фельдма… маршалу,

Ко фельдмаршалу,

Ой да орлы к нему солеталися,

Солеталися.

Ой да генералушки,

Ай да они, только ко фельдма… маршалу,

Ко фельдмаршалу,

Ай да князья к нему соезжалися,

Соезжалися.

Они думушку ду… думали,

Ее, думушку,

Ай да думали ее гадали,

Ай да гадали.

Ай турецкаю,

Ай вот эту ее, земелюшку,

Да земелюшку,

Ай да они межевали,

Меживали.

А и перемежемши,

Ай вот эту ее, земелюшку,

Ай да они ее не хвалили,

Ой не хвалили:

«Нехорошая,

Ай да вот эта земелюшка,

От земелюшка,

Ай да вот земля она турецкая,

Да турецкая.

Первела,

Ай да вот эта она земелюшка, Да земелюшка,

Ай да на лучшие наши головушки,

Да головушки.

Первела,

Ай да на лучшие наши казачия, Да казачия.

Первела,

Ай да вот эта она, земелюшка, Вот земелюшка,

Ай да на больше того солдатския, Да солдатския».

Суворов ранен

На горах-то, горах, на желтых песках,

На желтых-то песочках на рассыпчатых,

Тут построена церковь славная,

Церковь славная, семиглавая.

На седьмой-та главе крест серебряный,

Крест серебряный, весь позолоченный.

На кресте-то сидит птица вещая,

Птица вещая, поднебесная,

Поднебесная – млад-ясен сокол.

Высоко сокол сидит, далеко глядится,

Далеко-та глядит, за сине море,

За сине море, в землю шведскую.

Тут-то силы-то прошли два полка солдат.

Уж как первой-то полк идет во радостях:

Золотые знамена прираспущены,

Барабанщики во барабаны бьют,

Музыкантички во трубы трубят.

Как второй-то ли полк идет не во радости:

Золоты знамена во чехлах несут,

Барабанщички в барабан не бьют,

Музыкантички не трубят во трубы;

Как Суворова-князя на руках несут,

Вороного коня во поводу ведут,

Кровавое его платье в тороках везут

Мимо садичка, саду зеленого,

Мимо терему, мимо высокого.

Увидала его родная матушка:

«Ой ты сын, ты сын мой, чадо милое,

Ты зачем же, сын, рано напиваешься?»

«Я не сам-то собою напиваюся —

Напоил меня француз свинцом-порохом,

Опохмелил меня чугунными ядрами».

Песни о крестьянской войне под руководством Е. И. Пугачева

Начало восстания на Яике

Того месяца сентября

Двадцать пятого числа

В семьдесят первыим году

Во Яике-городу

Приходили к нам скоры вести:

Не бывать нам на месте.

Яицкие казаки

Бунтовщики были, дураки.

Не маленькая была их часть,

Задумали в един час.

Генерала они убили,

В том немало их судили.

Государыня простила,

Жить по-старому пустила.

Они, сердце свое разъяря,

Пошли искать царя

Они полгода страдали

И царя себе искали.

Нашли себе царя -

Донского казака,

Донского казака

Емельяна Пугача.

Он ко Гурьеву подходил,

Ничего не учинил.

От Гурьева возвратился,

С своей силой скопился.

К Яику подходил,

Из пушечек палил.

От Яицкого городка

Протекла кровью река.

Он к Илецку подходил,

Из пушечек палил.

Илецкие казаки -

Изменщики-дураки -

Без бою, без драки

Предались вору-собаке.

В Татищевой побывал,

Всю антиллерию забирал,

Рассыпну крепость разбивал.

Из крепости Озерной

На подмогу Рассыпной…

В крепости Рассыпной

Был инералик молодой.

Инерал Лопухин был смел,

На коня он скоро сел,

На коня он скоро сел,

По корпусу разъезжал,

По корпусу разъезжал,

Антиллерию забирал,

Всем солдатам подтверждал:

«Ой вы гой еси ребята,

Осударевы солдаты!

Вы стреляйте, не робейте,

Свинцу-пороху не жалейте

Когда мы вора поимам,

Хвалу себе получим».

Пугачев в Астрахани

Как во славном городе Астрахане

Появился добрый молодец,

Добрый молодец Емельян Пугач.

Обряженный он в кафтанчик сто рублей,

Шеферочек на нем в пятьдесят рублей,

Шапочку набекрень держит,

Во правой ли руке тросточка серебряная,

На тросточке ленточка букетовая

Хорошо он по городу погуливает,

А тросточкой упирается,

Ленточкой похваляется,

Со князьями, со боярами не кланяется,

К астраханскому губернатору и под лад не идет.

Астраханский губернатор призадумался.

Он увидел его из хрустального стекла.

Посылает за ним слуг верныих

Допросить его словесным допросом.

Нагоняли его слуги верные,

Допрашивали его словесным допросом:

«Какого ты рода-племени?

Царь ли ты, или царский сын?»

«Я не царь и не царский сынок,

А родом – Емеля Пугач.

Много я вешал господ и князей,

По Рассеи вешал я неправедных людей».

Пугачев и Панин

Судил тут граф Панин вора Пугачева:

«Скажи, скажи, Пугаченька Емельян Иваныч,

Много ли перевешал князей и боярей?»

«Перевешал вашей братьи семьсот семи тысяч.

Спасибо тебе, Панин, что ты не попался:

Я бы чину-то прибавил, спину-то поправил,

На твою-то бы на шею варовинны возжи,

За твою-то бы услугу повыше подвесил!»

Граф и Панин испугался, руками сшибался:

«Вы берите, слуги верны, вора Пугачева,

Поведите-повезите в Нижний городочек,

В Нижнем объявите, в Москве покажите!»

Все московски сенаторы не могут судити.

Пугачев в темнице

Ты звезда ли моя, звездочка,

Высоко ты, звездочка, восходила:

Выше леса выше темного,

Выше садика зеленого.

Становилась та звездочка

Над воротами решетчатыми.

Как во темнице, во тюремнице

Сидел добрый молодец,

Добрый молодец Емельян Пугачев.

Он по темнице похаживает,

Кандалами побрякивает:

«Кандалы мои, кандалики,

Кандалы мои тяжелые!

По ком вы, кандалики, доставалися?

Доставались мне кандалики,

Доставались мне тяжелые

Не по тятеньке, не по маменьке -

За походы удалые, за житье свободное!»

Нет больше народного заступника

Емельян ты наш родный батюшка!

На кого ты нас покинул?

Красное солнышко закатилось…

Как осталися мы сироты горемычны,

Некому за нас заступиться,

Крепку думушку за нас раздумать.

Милый помогает Пугачеву

«Уж ты ворон сизокрылый,

Ты скажи, где милый мой».

«А твой милый на работе,

На литейном на заводе;

Не пьет милый, не гуляет,

Медны трубы выливает,

Емельяну помогает.

Пошла слава по народу,

Что Пугач казачья роду,

Твой-то милый – то ж казак,

Помогать казакам рад

Он напрасно помогает:

Из Рассеи тьма солдат

На Урал идут,

Пугача возьмут,

Полонят его и всю армию,

Твоему казаку снимут голову,

Снимут голову, пустят по воду,

А тебе, молодой, век вдовою быть,

Век вдовою быть и бунтаршей слыть».

«Я солдатов не боюся,

С милым вместе отобьюся.

Лети, ворон сизокрылый,

А я следом за тобой,

Где горюшенька мой милый

Проливает кровь рекой».

Салтыков с казаками переправляется за Кубань

Куда ты, куда, наш Салтыков-князь,

Князь, да ты убираешься,

Через матушку Кубань-реку

Да ты переправляешься?

Переправившись Кубань-речушку,

Да ты сам становишься -

Занимать себе лагерь на пятнадцать верст,

Со пикетушками, со разъездушками -

Ровно на двадцать.

Не грозная туча, туча грозная,

Она, туча, поднималася,

Поднималася в горах ордычушка,

Она, сила неверная.

Суворов ведет солдат на французов

Не две тученьки, братцы, не две грозные, братцы, ах, из гор

выкатались,

Ах из гор выкатались -

Выходила да наша сила-армия, братцы, ах, во чисто поле, Ах во чистое поле;

Выходил да он, всё наш родный батюшка, братцы, ах, да наш

граф Суворов,

Ах да наш граф Суворов.

Он своею да генеральской палочкой, братцы, ах, да он

командрует,

Ах да он командрует:

«Ой вы братцы, да братцы вы солдатушки, братцы, бейте,

не робейте,

Ах бейте, не робейте!

Свинцу-пороху, братцы, вы солдатушки, братцы, ах, да вы

не жалейте,

Ах да вы не жалейте!

У государя да, братцы, вы солдатушки, братцы, ах, у него

казны много,

Ах у него казны много.

Самого-то вы ворога француза, братцы, ах, на штык

посадите,

Ах на штык посадите,

А молодую-то всё его хозяюшку, братцы, ах, на вострую

саблю!»

Жалобы солдат на Павла I

Во столичном было городе,

Что во городе во Питере,

Во дворце было катерининском,

У ворот было воскрашенныих,

Молодой солдат на часах стоял.

Молодой солдат – рядовой служак.

Он бьет ружьем о сыру землю,

Он бьет ружьем, кричит голосом,

Кричит голосом, самым слезныим:

«Уж ты встань, проснись, наша матушка,

Наша матушка Катерина Алексеевна!

Без тебя нам жизнь похужела,

Жизнь похужела, поплошела,

От твово сына любимого,

Что от Павла от Петровича.

Стал он слушать иноземщину,

Иноземщину неверную,

Немчуру ли некрещеную,

Ведет службу чужеземную.

Гонит силушку в Туретчину,

Во лихую во Неметчину,

Мрет там сила православная

Что от холода, от голода.

Встань, проснися, наша матушка,

Заступись за нас служивших,

За служивыих, за верныих».

Песни XIX века

Смерть Павла I

Что ж это в каменной Москве за тревога,

Во призывный новый большой колокол прозвонили,

Во печальны славны барабанчики указы били?

Переставился наш родный батюшка Павел-император.

По всей матушке каменной Москве ладан спошибает.

Из палат несут его гробницу, несут золотую.

Во перед-то идут самой гробницы попы, патриархи,

Позади идут самой гробницы все князья, баря;

По правую руку идет гробницы сам сын цареев,

Он не так плачет, младый сын цареев, только что река

льется,

Он не так плачет, младый сын цареев, только что

быстра льется.

«Ты не плачь-ка, младой сын цареев, не плачь,

не печалься!»

«Да как жа мне не плакать, да как не тужить?

Подошли-то года плохие, господа лихие.

Изведут-то меня, млада царевича, за младые лета,

Не дадут мне, младу царевичу, да мне спомужати».

Песни о русско-персидской войне (1804–1813 гг.)

Коронация Александра и персидский шах

Ай да вот как ня буйненькие

Ой они были в поле ветрики ветры они подыма…

подымалися

Ой да вот да не тепленькие они с моря воздухи Ай с моря в поле расстила… расстилалися.

Ой да вот и не зелененькая

Ой она стала, скажем, лес-дубровушка,

Дубровушка развярты… разверталася.

Ой да вот и ни лазоревами ой вот поля она светочками

Поля она украша… поля украшалася.

Ай да вот и как на тех жа ну было, ну было, скажем,

на светиках

Русский царь ён карну… ой, царь карнуется.

Ай да ой, посылаить жа ён то ли ай да посоличков,

Ай да ён по, по всем ён по всем землям.

Ай да ой изо всех-то земель

Ай да короли, князья яны соезжали… ай соезжалися.

Ай да как один-та из них только да шах персидский

Один не пожа… ай не пожаловал

Ой да вот и приезжали к нему, к нашему, яму Александру-царю.

Они все князья… ай князья-бояры.

Ой да вот и сы такими ды яны ой яни, скажем, сы подарками,

Подарками даргоце… с даргоценными.

Ой да вот и яни просют ды яго, нашего яго Александру-царя,

Яго было все на пир ай на пир погулять.

Кутузов и казаки

Что не соколы крылаты

Чуют солнечный восход —

Царя белого казаки

Собираются в поход.

Как задумал князь Кутузов

Со дружиною своей:

«Как бы нам, братцы казаки,

Нам турецкий город взять?»

Тут казаки в черных бурках;

Они строят свой завал,

Они строят, поспешают —

Турка в гости к себе ждут.

Платов встречает казаков

Не травушка, не ковылушка к земле клонится,

Царя белого армеюшка Богу молится,

Царя белого армеюшка – донские казаки:

Помолившись, распростившись, на конь садилися,

Приложили свои вострые дротики на черну гриву.

Закричали-загичали, на удар пошли;

Они билися-рубилися день до вечера,

Со вечера до полуночи, а с полуночи до белой зари!

Не гусюшки и не лебеди напролет летят,

Идут-то, идут донские казаки с батальицы,

Со страшного кровопролития турецкого,

Притомленных добрых коней в поводу ведут,

Кровавое свое платье цветное в тороках везут,

А царское знамечко-то на плечах несут.

Навстречу донским казакам генерал Платов:

«Где были вы, слуги верные, где вас Бог носил?»

«Мы идем-то, идем сы батальицы,

С того страшного кровопролитьица турецкого!»

Стоит тут генерал Платов, призадумался,

Призадумавшись, он слезно плакать стал!

Платов ведет казаков на неприятеля

Вот как хвалится-похваляется генерал Платов:

«Есть у меня на тихом Дону слуги верные,

луги верные, донские казаки —

Вы орлы-то мои, орлы сизокрылые,

Соколы вы мои залетные!

Вы седлайте своих добрых коней, не замешкайте,

Вы поедемте в чисто поле, поотведаем,

Поглядим, посмотрим во все стороны:

Отчего-то наша армеюшка потревожилась?

Потревожилась она от неприятеля,

От неприятеля, от злых черкес!»

Ходоки у царя в Петербурге

Вы орлы мои сизокрылые,

Соколы наши поднебесные,

алекохонько орлы залетели

В тот ли же Петербург-город

К нашему императору

К Александру сыну Павловичу.

Уж на них государь прогневался,

Он велел с них обрать платье цветное,

Платье цветное, все казацкое,

Он велел обрядить в платье штатское,

Что в платье штатское, во солдатское,

Он велел им обрить всем бороды.

Уж и тут они его ослушились:

«Ох ты гей еси наш батюшка,

Православный царь Александр Павлович!

Не приказывай ты нам обрить бороды,

Прикажи ты нам рубить головы».

Песни об Отечественной войне 1812 г

Французский король пишет письмо Александру

Не в лузях-то вода полая разливалася —

Тридцать три кораблика во поход пошли.

С дорогими со припасами – свинцом-порохом.

Французский король царю белому отсылается:

«Припаси-ка ты мне квартир-квартир, ровно

сорок тысяч. Самому мне, королю, белые палатушки».

На это наш православный царь призадумался,

Его царская персонушка переменилася.

Перед ним стоял генералушка – сам Кутузов.

Уж он речь-то говорил, генералушка.

Словно как в трубу трубил:

«Не пужайся ты, наш батюшка, православный царь!

А мы встретим злодея середи пути,

Середи пути, на своей земли,

А мы столики поставим ему – пушки медные,

А мы скатерти ему постелим – вольны пули,

На закусочку поставим – каленых картечь;

Угощать его будут – канонерушки,

Провожать его будут – все козачушки».

Русские войска получают приказ готовиться к сражению

Как на зорьке, на заре, на утренней было на росе,

Как не золотая трубонька привострубила,

И не серебряная сиповочка привозыгрывала -

Да возговорил-промолвил наш граф Циповсков-генерал:

«Господа вы генералушки со полковничками,

Вы отдайте-ка приказы по всей армии своей,

Чтобы были у вас казаченьки во исправности своей -

Шашки вострые и ружья чистые, во замках кремни востры.

Как завтра к нам француз в гости хотел быть,

Чтобы было у нас чем его потчевать».

Кутузов призывает солдат победить французов

Как заплакала Россиюшка от француза.

Ты не плачь, не плачь, Россиюшка, Бог тебе поможет!

Собирался сударь Платов да со полками,

С военными полками да с казаками.

Из казаков выбирали да исаулы,

Исаулы были крепкие караулы,

На часах долго стояли да приустали,

Белые ручушки, резвы ножечки задрожали.

Тут спроговори(л) – спромолвил да князь Кутузов:

«Ай вы вставайте ж, мои деточки, утром пораняе,

Вы умывайтесь, мои деточки, побеляе,

Вы идите, мои деточки, в чистое поле,

Вы стреляйте же, мои деточки, не робейте,

Вы своего свинцю-пороху не жалейте,

Вы своего же французика побеждайте!»

Не осточная звезда в поли воссияла -

У Кутузова в руках сабля воссияла.

Генерал продает Москву

На гороньке было, на горе,

На высокой было, на крутой,

Тут строилась нова слобода,

По прозваньицу матушка Москва.

Всем губеренкам Москва красота,

Серым камешком Москва устлана,

Серым камешком, камнем-скипером,

Размосковский был злой генерал,

Три суточки запил-загулял,

Он запродал матушку Москву

За три бочечки злата-серебра,

За четвертую – зелена вина!

Распечатали – мелкой желтой песок.

Сподымался с полдён вихорёк,

Разносил он по полю желтой песок.

Наполеон в Москве

Как на горочке было, на горе,

На высокой было на крутой,

Тут стояла нова слобода,

По прозваньицу матушка Москва,

Разоренная с краю до конца.

Кто, братцы, Москву разорил?

Разорил Москву неприятель злой,

Неприятель злой, француз молодой.

Выкатал француз пушки медные,

Направлял француз ружья светлые,

Он стрелял-палил в матушку Москву.

Оттого Москва загорелася,

Мать сыра-земля потрясалася,

Все Божьи церкви развалилися,

Все Божьи церкви развалилися,

Златы маковки покатилися.

Француз зажигает Москву

Ахти горе великое,

Печаль-тоска несносная!

Поднималась туча грозная

Что на матушку Москву.

Наступила сила французская.

Она жжет ее и палит,

Весь народ пленит.

Пожгла ряды с товарами,

Домы барские, купечески,

Наш славный брын

Весь подкопан был.

Октября то было перво-надесять,

Во втором часу по полуночи

Крепко зданьецо было взорвано,

Земля с Москвой всколыхнулася,

Стекла вылетали из окон,

Московски жители испугалися —

Они думали, что и суд Божий

С небес сошел.

Уж весел я, весел сегодняшний день,

Радошен, радошен теперешний час,

Все донские казаки

Вступили во Москву.

В Кремль-город взошли,

Подкопы нашли;

Бочки выкатали.

Девушка в плену у француза

Привиделся бессчастный сон -

Дуют ветры со вихрями,

С хором верхи сорывают

По самые по окны,

По хрустальные по стекла,

Француз Москву разоряет,

С того конца зажигает,

В полон девок забирает.

Одна девка слезно плачет,

Француз девку унимает:

«Не плачь, девка, не плачь, красна!

Куплю тебе три подарка:

Первый подарок – алу ленту в косу,

А другую голубую,

А третию разноцветну».

«Не надо мне твоих трех подарков:

Пусти меня в свою землю,

Мне с батюшкой повидаться,

Мне с матушкой распроститься».

Кутузов (Платов) допрашивает французского майора

Собирался-снаряжался граф Кутузов

Со своим храбрым войском, с казаками.

Поехали казачики во чисто поле гулять,

Не гулять они поехали – воевати,

Французского майора во полон брати.

Во полон брали французского майора,

Повели того майора ко фельдмаршалу,

К нашему графу ко Кутузову.

Стал его граф Кутузов выспрашивать:

«Скажи, скажи, майорик, сущу правду,

Много ль, много ль у вас во Париже храброй силы?»

«У нас силы во Париже сорок тысяч,

А при самом Наполеоне сметы нет!»

Ударил граф Кутузов майора в щеку:

«Что ты, что ты врешь, майорик, врешь-плутуешь!

Да не меня ли ты, Кутузова, обмануешь!

Али ты меня, Кутузова, не знаешь?

Али ты меня, Кутузова, стращаешь?

Да я страстей ваших французских не боюся,

Поскорешенько к Парижу потороплюся,

До самого Наполеона доберуся».

Не звезда ли в чистом поле воссияла —

Воссияла у Кутузова сабля вострая

Над его ли, над майорской головою.

Платов во время битвы

От своих чистых сердец

Совьем Платову венец,

На головушку наденем,

Сами песни запоем,

Сами песню запоем,

Как мы в армии живем.

Мы в армеюшке бывали,

Провиянты получали,

Ни в чем горя не знали,

У нас много пуль-картечь,

Нам некуда беречь.

Наши начали палить -

Только дым столбом валит:

Каково есть красно солнышко,

Не видать во дыму,

Во солдатскиим пылу.

Не ясен сокол летает,

Казак Платов разъезжает,

Он по горке по горе,

Сам на вороном коне.

Он проехал-проскакал,

Три словечушка сказал:

«Ой еси, воины-казаки,

Разудалы-молодцы!

Вы пейте-ка без мерушки

Зеленое вино,

Получайте-ка без расчету

Государевой казны!»

Как не пыль в поле пылит

Француз с армией валит,

Генералушкам грозит:

«Уж и я вас, генералы,

Во ногах всех вотопчу,

В каменну Москву взойду,

Стену каменну пробью,

Стену каменну пробью,

Караулы все сменю -

Караулы крепки,

Перемены редки,

Свои новы постановлю!»

Битва с французами

Вы кусты мои, кусточки,

Вы ракитовы кусты,

Вы скажите-ка, кусточки,

Всее правду про сынка:

Где сыночек пьет, гуляет,

Где надежа мой пребыл?

Пребывает мой надежа

В чужой дальней стороне,

Во матушке, во Москве,

У француза на войне.

Уж мы билися-рубилися

Разосенню темну ночь,

Разосенни ночи темны, долги,

Близ четырнадцать часов.

Как во первом часу ночи

Сабли, ружья гремели,

Во втором часу ноченьки

С плеч головки летели,

Как во третьем часу ночи

Кроволитье протекло

Протекло же это кроволитье,

Словно полая вода,

Заливало же это кроволитье

Все губерни, города.

Выходили ж царь с царицей

На прекрасное крыльцо,

Они крестились и молились,

Чтоб это кроволитье унесло.

Француз похваляется Парижем

Разорена путь-дорожка от Можая до Москвы.

Разорил-те путь-дорожку неприятель вор-француз,

Разоривши путь-дорожку, во свою землю пошел,

Во свою землю пошел, ко Парижу подошел.

Не дошедши до Парижа, стал на месте, постоял,

Стал на месте, постоял, сам головкой покачал,

Покачавши головой, стал он речи говорить,

Стал он речи говорить, стал Париж-город хвалить:

«Ты Париж ли, Парижок, Париж – славный городок!»

Не хвались-ко, вор-француз, своим славным Парижом:

Как у нас ли во России есть получше города.

Есть получше, пославнее, есть покраше, почестнее,

Есть получше, есть покраше – распрекрасна жизнь Москва.

Распрекрасная Москва – всему свету голова,

Всему свету голова – все земельки забрала,

Распрекрасная Москва в путь-дорожку широка,

В путь-дорожку широка, диким камнем выстлана,

Диким камнем выстлана, желтым песком всыпана,

Что приют-город Москва – всей России честь-хвала.

Александр I обвиняет Наполеона

Ой горы, вы горы круты над рекою Рейном!

Там пронеслися слухи с Дону, новые вести:

Прошли там войска российские,

Наперед идут князья, бояре,

Впереди их идет Александра-царь,

Наголо несет он саблю вострую:

«Ты злодей, шельма, Наполеон-король!

Ты зачем приходил в кременную Москву

И разорил ты наши все церкви Божии?

За то на тебя Господь Бог прогневался.

Да и я. государь, рассердился».

Русские войска разбивают французов

Восхвалялись злы французы

Всю Россеюшку пройти и Москву разорить,

Расплакались-растужились наши сенаторы.

Вы не плачьте, не тужите, нам Платов пособит.

Идет силушка россейска со четыре страны,

А генерал казачей Платов – со правого фланку.

Во левой он ручке держит шелков поводочек,

А во правой он ручке держит подзорную трубу.

Выглядывал Платов, высматривал французскую силу,

Нашей силушки, братцы, довольно – французской-то больше.

Наказывал Платов, приказывал своим канонирам:

«Канониры и славны бомбардеры, слушайте приказу:

Пушки, ружья заряжайте, а огня не вскрывайте».

Запалил же злой французик из пушек картечью,

А генерал казачей Платов – из казачьих ружьев.

И увидал же злой французик огонек россейский.

Увидавши франец огонечек, начал утекати,

А генерал казачей Платов начал догоняти.

Бежит речушка наша Береза – перевозу нету,

Солдаты бравы молодые на конечке водою.

Мы на конечке прямо переедем, француза догоним.

Мы французика догнали и знамя отобрали.

Русские преследуют французов

Ой как задумал француз, злодей-варвар

Да всю Рассею пройти до конца.

Ох не прошедши он нашу земельку,

Баталию со царем, а он солучил.

Ой солучимши со царем баталию,

Да сам на остров, шельмец, убежал.

Ой казаченьки за ним в погонь гнались,

Да и пехота за ним следом шла.

Ой что не двадцать два денечка

Да по колено белым снежком шли,

Ой где бы достать дров полено,

Да со великих, со больших трудов?

Ой мы раскладали огонечек

Да во чистом поле на белом снежку.

Ой у нас-то вышла новая мода -

Да из соломы строить новый дом.

Ой не от дождичку была б защита,

Да лишь бы белым снежком не мело.

Ой мы попросим царя Константинушку

Да в Париж-город пойти погулять,

Ой дойдемша до города Парижа,

Да быстра речушка бежит,

Ой тая речка нас не задержит,

Да словно посуху, а мы ее пройдем.

Ой проходили мы речку Березу,

Да стены каменны крепкие стоят.

Да те стены нас не задержут,

Да по кирпичику, а мы их разберем.

По кирпичику, а мы их разберем,

Ой да разберем,

Ой а мы в Париж гулять пойдем.

Наполеон горюет о разгроме и гибели племянника (брата)

Разбессчастненькой, бесталанненькой

Француз зародился,

Он сы вечера рано спать ложилса

Долго почивать;

Ничего ж ли то я, французик ли,

Ничего не знаю:

Что побили его, его армию

Донские казаки.

«Что мне жаль-то, мне жаль свою армию, Есть еще жалчея:

Что вот сняли мому, мому родному, Да родному братцу, Что вот сняли ему, сняли йму головку, Да головку.

Что мене ль то, мене, все французика, В полон мене взяли; Посадили мене, все французика, В темною темницу:

Что вот тошно ли мне, все французику, В темнице сидети.

Если б знал то бы, знал я, французик ли, Я б того не делал!»

Казаки собираются в поход за границу

То не пыль в поле, братцы, курится,

А сизый орел летит.

Он летит, летит прямо крылатый

Со восточной стороны.

Со восточной родной со сторонки,

С Волги весточку несет.

Он с походом нас, братцы, поздравил

И такой приказ отдал:

Чтобы были все мои казаки

Во исправности своей,

Чтобы были у вас, казаченьки,

Шашки острые в ножнах,

Пики грозные в крепких рученьках

И нагайки в сапогах.

Долгомерные ваши карабины

Чисты, смазаны, в чехлах.

У лихих коней сидельцы бранные

И подковы на ногах.

Мы пойдем, пойдем скоро, ребята,

За границу воевать.

За немецкою, братцы, границей

Царь велел нам побывать.

Мы побудем, врага разобьем,

Бонапарта в плен возьмем!

Сражение двух армий

Не две тучушки, не две грозные вместе выходилися -

Две армеюшки превеликие вместе сыезжалися,

Французская армеюшка с российскою;

Как французская российскую очень призобидела.

Ни ясмен сокол по крутым горам – соколик вылетывал,

Александра-царь по армеюшке конем резво бегает,

Он журит-бранит российского повелителя:

«Мы начто, прочто сами худо сделали,

Для чего же мы покинули сзади полки донские?»

Не успел бы наш Александра-царь слово молвити,

Со правой руки, со сторонушки бегут полки донские,

Наперед у них выбегает Платов-генералушка,

Обнажомши вострую сабельку, ее наголо держал.

Приложили вострые пики ко черным гривам,

Закричали-загичали, сами на удар пошли.

Тут французская армеюшка очень потревожилась,

Бонапартские знаменушки назад воротилися.

Как во ту пору Александра-царь очень много радовался,

Называет он донских казаков всех кавалерами,

А урядников называет всех офицерами.

Офицерушков называет маиорушками,

Маиорушков называет полковничками.

А полковничков называет генералушками.

Русская армия готовится вступить в Париж

Под славным было городом Парижем,

Собиралося российское славное войско.

Они лагери занимали в чистом поле,

Шанцы и батареи там порыли,

Пушечки и мортирушки там становили.

Константин-то наш по армии разъезживает,

Он пехоту и кавалерию рассчитывает

«Надевайте вы солдатушки платье бело,

Поутру вам милые будет дело!

Когда Бог нам поможет Парижа взяти,

Отпущу я вас, любезные, в него погуляти!»

Платов в гостях у француза

Мать Россея, мать Россея,

Мать россейская земля.

Про тебя, мати Россея,

Далеко слава прошла.

Далеко и широко

Про Платова-казака.

Донской Платов-казацёк

Он по Францие гулял.

Много горя принимал.

Много горя, много нужы,

Со францюзом воевал.

К нему в гости заезжал,

Без допросу, без докладу

Во палатушки зашел,

Пуховую шляпу снял,

Честь францюзу отдавал.

Его францюз не узнал,

За купчика поцитал,

За белые руки брал,

3а дубовый стол сажал,

Рюмку водки наливал:

«Выпей рюмку, выпей две,

Скажи правду всю мине

Про Платова-казака;

Уж я всех знаю купцов,

Уж я всех знаю бояр,

Одного тольки не знаю

Плута тольки казака;

Кто бы его указал

Тому (б) много казны дал».

«На что золото терять,

Можно так его узнать.

Он точнешенько такой,

Ровно братец мне родной,

Тольки волос не такой».

У францюза дочь Орина

С купцом речи говорила:

«Ты купчина, ты купчина,

Ты купеческой сынок,

Укажи-ко свой патрет!»

Скоро Платов догадался,

Из палатушек пошел,

На калинов мост дошел,

Переводы гнулися:

Он по лисенке пошел,

Всю лисенку раскатил,

На широкий двор зашел,

На добра коня садился,

Как соколик улетел,

Он путем-дорогой ехал,

Он все письмиця писал,

За ся письмиця бросал:

«Ты ворона, ты ворона,

Ты францюзский же король,

Не умела ты, ворона,

Сокола в когтях держать,

Не умела ты, ворона,

Сизо перье ошшипать».

Скоро францюз догадался,

На се волосьё рвал.

Курьер сообщает о смерти Александра I

Как поехал наш Александра

Вторую армию смотреть.

Обещался наш Александра

К рождеству домой прибыть.

Ждала его матушка, мать родная,

Ждала дитятка своего.

Уж все празднички на проходе -

Александра дома нет.

Я пойду с горя на башенку,

Что которой выше нет.

Посмотрю ли я с этой башенки,

Что на все четыре стороны.

Как вдоль по Питерской по дорожке,

По Московскому шоссе,

Что не пыль столбом вьется -

Молодой курьер спешит.

«Ты курьер, курьер, голубчик мой,

Ты куда скоро спешишь?

Ты курьер, курьер, голубчик мой,

Какую весточку несешь?»

«Скидавайте красны шали,

Набросайте черные.

Скидавайте белые платья,

Надевайте траура:

Наш батюшка Александра

В Таганроге жизнь скончал,

Я там был, и все я видел,

Как и гроб его несли,

Два любимые гусарики

Позади коня вели.

Двенадцать штаб-офицеров

На главах его несли,

Черная шляпа с острой шпагой

На груди его лежит.

Двенадцать штаб-офицеров

Поход полный ему бьют».

Хоронят Александра I

Как у нас-то, ребята, Во Таганроге, Как во всех-то соборах Во всех зазвонили. Уж и помер, помер В войсках император. Мы собьем ему гробец, Гробец кипарисный, Мы объем ему гробец Парчей золотою, На углах мы повесим

Кисти шелковые, Мы во кистях завяжем Камни дорогие. Понесли-то мы, братцы, Тело хоронити. Наперед-то нас идут Попы-архиреи, Как по правую руку – Младые солдаты, А по левую сторону – Донские казаки. А позади нас идет Млад царевич сын. Он в руках своих несет Книгу пребольшую. Он читать-то не читает – Очень слезно плачет – «Он спокинул, спокинул На мне три заботки. Как и первая заботка – Солдат содержати, А другая мне забота – Казак распущати, Как и третия забота – Тебе поминати».

Корабельщики бранят Аракчеева

Бежит речка по песку Во матушку во Москву, В разорёну улицу, К Аракчееву двору. У Ракчеева двора Тута речка протекла, Бела рыба пущена, Тут и плавали-гуляли Девяносто кораблей: Во всякием корабле По пятисот молодцов,

Гребцов-песенничков, Сами песенки поют, Разговоры говорят, Всё Ракчеева бранят «Ты, Ракчеев-господин, Всю Россию разорил, Бедных людей прослезил, Солдат гладом поморил, Дороженьки проторил, Он канавушки прорыл, Березами усадил, Бедных людей прослезил!»

Песни о русско-турецкой войне 1828–1829 гг

Турецкий султан пишет письмо

Пишет, пишет султан турецкий

К нашему белому царю:

«У разор я тебе разорю,

Во Москву стоять взойду,

Поставлю своих солдатов

По всей каменной Москве,

Штапов-офицеров по купеческим домам,

Сам стану, султан турецкий,

В Миколаевском славном дворце!»

Как растужит наш Николай Павлыч,

Сам гуляет по Москве,

Говорит он своим сенаторам:

«Вы подумайте, братцы, со мной,

Пишет султан турецкий,

Хочет землю у нас отобрать,

Обещается султан турецкий

Во Москву итить стоять».

Обозвался граф Пашкеев,

За дубовым сидя столом:

«Не тужите, наш император,

Вы не думайте ни об чем:

Набирайте силы много,

Мы пойдем с туркой воевать,

Мы усех турок побьем,

Во полон их заберем,

Во Россеюшку возьмем,

По полкам их разберем,

По хватерам разведем!»

Турки похваляются разбить русские войска

О поле чистое,

Поле чистое, поле турецкое,

Ох да мы когда тебя, поле, пройдем,

Все бугры ваши, дороженьки,

Все места ваши прекрасные.

Мы сходились с неприятелем,

Со такой силой неверною,

Со турецким славным корпусом,

На злосчастный день на середу,

На турецкий большой праздничек.

В кабаках двери растворялись,

Во хмелюшке похвалялись:

«Мы Россеюшку наскрось пройдем,

Царя русского в полон возьмем,

А Паскевичу главу снесем».

Повелитель наш Паскевич-от:

«Вы солдатушки-ребятушки,

Заряжайте ружья-пушечки,

Вы палите, не робейте-ко,

Сами себя не жалейте».

Злые турки испугалися,

В разны стороны разбегалися,

По чисту полю разбросалися.

Казаки получают приказ идти в турецкие земли

Ай да проявилися у нас да у нас вести но… вести новые,

Вот и таки вести они нехоро… ой нехорошие.

Ай да вот говорят нам иттить, вот и на на слу… ой да

на службицу,

Ай да на службицу вот и все в Ту… ай все во Турцию.

Ай да вот и подходим мы ой да к Дунай бы… ай к Дунай

быстрому.

Ай да вот и зволновался наш Дунай, вот и Дунай бы… ой

Дунай быстрыя.

Ай да вот и зашумели ю нас, ю нас ветры бу… ветры буйные,

Ай да вот зашаталися ю нас, ю нас лесы те… лесы тесные, Ай да вот и затряслись ю нас, ю нас горы кру… ой горы

крутые,

Ай да вот и горы крутые было все горы Балка… ой все

Балканские.

Ай да вот и как на етих было горах они все полки… ой

все полки стоят, Ай да вот и середи етих полков стоял правосла… ой

православный царь. Ай да вот и обнажил он свою ой вот шашку во… ой шашку

вострую,

Ай да вот и да грозил-угрожал салтану туре… все турецкому:

«Ай да вот и на кого же ты, салтан ой ты наде… ой ты

надеешься?»

«Ай да вот и я надеюся да вот и я на Ту… ой я на Турцию».

«Ай вот и на кого, ты белый царь, да ты наде… ой ты

надеешься?»

«Ай да вот и я надеюся да вот и я на гва… ой я на гвардию,

Ай да вот и во-вторых, да я надеюсь ай я на… ай я на армию, Ай да вот и как да во-третьих, я надеюсь вот и на ртиле…

ой на ртилерию».

Взятие Варны

Трудно жить сироте

На чужой стороне.

Все немило, все постыло,

Нет веселия ни в чем.

Трудно жить без родных,

Всегда плачем мы об них;

Где поплачем, где потужим,

Тяжелехонько вздохнем.

Вспомнишь край свой родной,

Сам зальешься слезой.

Там ты волен, всем доволен,

Горя ни о чем не знал.

А теперь все испытал,

Как я в Турцию попал.

В чистом поле – горе, страх

Каждый день и каждый час.

День намокнешь и дрожишь,

Ночь от страха не спишь;

Чуть заслышат наши уши,

Встрепенешься и стоишь.

Что ни свет, ни луна,

В чистом поле тишина;

Окликает, озирает

Стража стражу завсегда.

Мы под Варною стояли,

Себе смерти ожидали.

Здесь дерутся, там несутся

С страшной бомбой батареи,

Черно море шумит,

С кораблей огонь палит,

Стены рушит, турок душит,

В горах пламенем горит.

Кто бежит без руки,

Кто остался без ноги,

Кто извихан, кто исколот,

А кто плавает в крови.

Турки вопят: «Алла!»,

Наши гаркнули: «Ура!»

Воздух стонет, каждый молит:

«Боже, жизнь мне сохрани!»

Вот окончился бой.

Из-под Варны пошли,

Мы дорогу домой

Во Россеюшку нашли.

Песни о крымской (восточной) войне 1853–1856 гг

Поднимался турок на Россию

Есть Россейская держава,

Про нее далека слава!

Ой ли, любо да люли,

Про нее далека слава!

Идет слава по всем странам

И по разным местам:

Турок с трех сторон сбирался,

На Россею поднимался.

Хотел съездить он за Москву

Разогнать там грусть-тоску!

Москва – город-то столичный,

И на турку – преотличный.

В Москву турок не ворвется,

Он там чаю не напьется.

Не дадим напиться квасу —

У нас есть много припасу.

Как английская царица —

Прековарная вдовица,

Помогла туркам сребром,

А мы его заберем!

Русские готовы защищать свой край

Что не ветры, не туманы

Идут в западных краях.

Не прокляты ураганы

Возмутилися в степях -

К нам в Россию басурманы

Идут силу испытать,

Как французы англичанам

Дали слово помогать,

С гор пытает турок биться,

Россию хочет покорить.

Знать-то, братцы, ему не придется,

Не придется Россию спокорить:

Мы заступим правою ногою

И защитим родимый край.

Дружина приходит в Бельбек

Как сказали нашей дружинушке:

«От Питера до Бальбека Недолгие версты».

Ознобила дружинушка

У рук, у ног персты,

Не считала дружинушка

Короткие версты.

Мы к Бальбеку подходили,

На круту гору всходили,

На ту горушку всходили,

Во фрунт становились,

Ставши, ставши мы во фрунты,

Направо взглянули:

Едет, едет наш чиновник,

Дружины полковник.

Стал он с нами здоровляться,

Стал нас вопрошати:

«Уж вы братцы дружинники,

Где же ваши отцы?»

«Наши отцы – тяжелые ранцы

У нас за плечами».

«Уж вы братцы дружинники,

Где же ваши мамки?»

«Наши мамки – глубокие ямки

Во чистоем поле».

«Уж вы братцы дружинники,

Где же ваши братцы?»

«Все армейцы – наши братцы,

С басурманом будем драться,

До последней капли крови».

«Уж вы братцы дружинники,

Где же ваши сестры?»

«Наши сестры – сабли остры

За левой бедрою».

«Уж вы братцы дружинники,

Где же ваши жены?»

«Наши жены – в ружьях заряжены,

Штыком присажены».

«Уж вы братцы дружинники,

Где же ваши дети?»

«Наши дети – мелкие картечи

В пушках заряжены».

«Уж вы братцы дружинники,

Где же ваши тетки?»

«Наши тетки – шапки легки На буйной головке».

Казаки собираются под Севастополь

Собиралися наши казаченьки

Во поход со полуночи,

Не далече поход сказан -

В город Севастополь.

Там разлив есть Черна речка,

Там живет вор-французец.

Француженчики, славны ребятушки,

Вставайте поранее,

Вставайте, братцы, поранее,

Выступайте поскорее.

Солдаты под Севастополем

Распроклятый француз-англичанин

Возмутил ты чалму на нас.

Наипаче он налегает

На стрелковый третий баталион.

Пули, ядра нам знакомы,

Картечь, бомбы нипочем.

Заряжайте ружья поскорее,

Французов встретим мы в штыки.

Пули, ядра полетели,

Точно с неба сильный град.

Заставил он все пути-дорожки,

Хотел с голоду нас заморить.

Мы рогатую его скотинку

В чистом поле всю перевели,

Мы резать ее не щадили,

Мы варили, жарили, пекли.

Вместо соли посолили

Из патронов мелким порохом,

С горя трубочки закурили

И распростились с родной стороной:

«Ты прощай, родная сторонка,

Одесса славный городок.

Наши матери, наши родные

Остаются вечно горевать,

Наши батюшки родные

Остаются вечно работать,

Наши жены, жены молодые

Остаются в доме не при чем,

Наши деточки малолетние

Остаются вечно сиротать».

Нахимов ведет эскадру

Шла эскадра шхун в Россию к нам. Не дошедши она синя моря, Набегает на нас сильный шторм, Набегает на нас сильный шторм, Снасти рвет, мачты у нас ломает, Ремни с треском рвутся от бортов, Ремни с треском рвутся от бортов. Тридцать парусов у нас сорвало, Руль отшибло у нас, братцы, прочь, Руль отшибло у нас, братцы, прочь, Нас качало, молодцев, бросало Ровнёхонько, братцы, восемь ден, Ровнёхонько, братцы, восемь ден. Ничего в волнах было не видно, Кроме судна, братцы, своего, Кроме судна, братцы, своего. Наше судно было очень чудно – Адмиральский славный наш фрегат, Адмиральский славный наш фрегат. Так матросики стоят, бедняжки, Побледнели, братцы, все дрожат, Побледнели, братцы, все дрожат, Вы не плачьте, добрые молодцы, Не печальте славный наш поход, Не печальте славный наш поход, С нами Бог и сам Нахимов с нами, Он не даст нам, братцы, потонуть, Он не даст нам, братцы, потонуть, Не погибнем, братцы, среди моря – На фрегате храбрый адмирал,

На фрегате храбрый адмирал, Сам Нахимов управлял эскадрой, И не страшен был нам ураган.

Штурм Карса

Приказал Бакланов палатки снимать,

Верно нам, ребята, в поход выступать.

Поход недалеко, под город под Карсе.

Во городе Карсе ни пыль, ни кура,

Молния блистает, сильный гром гремит.

Верно, гренадеры с турком сразилися.

Линейные казаки по флангам стоят,

Шашками блискают, подраться хотят.

Мы пробили стену, пошли на ура,

Били, рубили, крепко ранили,

Назад возвращались, слезно плакали.

Наши друзья, братья ранены лежат,

Руки, ноги нету, все смерти хотят.

Русские охраняют балтийские берега

Как мы в Ревеле стояли

На Балтийском берегу.

Его туда ожидали

Очень близко ко врагу.

Быстро смотрим мы на море,

Ожидаем каждый час,

Соберется на нас горе,

Угостим его как раз.

Позабудь-ка свои думки,

Воротися, враг, назад,

Ты попробуй русской булки,

Русский любит угощать.

Наш товарищ, штык трехгранный,

Хотим кровью обагрить,

Мне недаром отточили,

Чтобы грудь твою пронзить

Позабудь-ка свои думки,

Воротися, враг, назад,

Ты попробуй русской булки,

Русский любит угощать.

Солдаты из-под Риги идут к Дунаю

Як в нынешнем году

Зыявил хранцуз войну,

Ды зыявил хранцуз войну

Ны Рассеюшку на всю,

Ды Рассеюшку на всю,

Ны матушку на Москву

Вот мы под Речею стыяли,

Много голыду приняли, -

Нам и тридцать и два дня

Да ни дывали класть огня.

А мы с того сы морозу

Мы ня можем говорить, -

Стали водкый нас поить.

Ды мы по крышке водки пьем,

У поход сейчас идем.

Мы походы прыходили,

Ки Дунай-речке пыдходили.

Ки крутому д'беряжку

Ки зялёныму лужку.

К нам матросы пыдъезжали,

Легку лодку пыдгыняли,

Легку лодку пыдгыняли,

Мы в лодычку посели,

Мы в лодычку посели,

Славну песенку запели.

Дунай-речку прыезжали,

Ки бережку пыдъезжали,

Ки большому ки двору,

Да на хранцузскыю зямлю.

Наш майор Копылов

По ту сторыну стоить,

Яго бела грудь горить:

«Уж вы, братцы, скиньтя ранцы,

Вы ложитесь отдыхать,

А я буду воювать!»

Баллады

Любовные и добрачные отношения

Дмитрий и Домна

Ездил Митрий Васильевич

Во чистом поле, на добром коне,

Сидела Домна Александровна

В новой горенке, под косявчатым окошечком,

Под хрустальным под стеколышком.

Думала она, удумливала,

Хулила его, охуливала:

«Ездит-то Митрий Васильевич

Во чистом поле, на добром коне:

Назад горбат, наперед покляп,

Глаза у него быдто у совы,

Брови у него быдто у жоги,

Нос-то у него быдто у журава».

Прикликала сестрица Марья Васильевна:

«Ай же ты братец Митрий Васильевич!

Заводи, братец, пир-пированьице,

Зазовитко-тко Домну Александровну

На широкий двор, на почестный пир».

Приходили послы к Домниной матушке,

Они крест кладут по-писаному,

Поклон ведут по-ученому,

На все стороны поклоняются,

Сами говорят таковы слова:

«Ах же ты Домнина матушка!

Ты спусти, спусти Домну Александровну

На широкий двор, на почестный пир».

Говорила Офимья Александровна:

«Не спущу, не спущу Домны Александровну

На широкий двор, на почестный пир».

Первы послы со двора не сошли,

Ощё другие послы на двор пришли,

Говорят Офимье Александровной:

«Ай же ты Домнина матушка!

Ты спусти, спусти Домну Александровну

На широкий двор, на почестный пир».

Говорила Офимья Александровна:

«Не спущу, не спущу Домны Александровны

На широкий двор, на почестный пир».

Ощё другие послы со двора не сошли,

А третьи послы на двор пришли,

Говорят Офимье Александровной:

«Ай же ты Домнина матушка!

Ты спусти, спусти Домну Александровну

На широкий двор, на почестный пир».

Говорила Домна Александровна:

«Ай же ты родна моя матушка!

Если спустишь – пойду, и не спустишь – пойду».

Говорила Офимья Александровна:

«Ай же ты дитятко Домна Александровна!

Не ходи-тко к Митрию Васильичу:

Ты хулила его, охуливала.

Я ночесь спала, грозен сон видла:

Быдто золота цепочечка рассыпалася,

Рассыпалася она и укаталася».

Говорит Домна Александровна:

«Ай же родна моя матушка!

Про себя спала, про себя сон видла!

Уйду я замуж за Митрия Васильича».

Говорит же Домнина матушка:

«Ай же ты Домна Александровна!

Надевай-ка ты три платьица:

Первое надень венчальное,

А другое надень опальное,

А третье надень умершее».

Садилась она на добра коня,

Поезжала к Митрию Васильевичу.

Приезжала она на белый двор.

Встречает ю Митрий Васильевич,

Опущает ю с добра коня,

Берег за ручки за белые,

Целовал во уста во сахарние,

Вел ю за столы за дубовые.

Отрушил он от себя свой шелков пояс,

И учал он Домну по белу телу;

И шелковый пояс расплетается,

Домнино тело разбивается.

Пала она на кирпичный пол:

Схватились же Домны – живой нету.

Прознала ее родна матушка,

Скоро прибывает на белоем дворе,

Увидала она Домну Александровну,

Пала она со добра коня на кирпичный пол:

Схватились же ее матушки – живой нету.

Говорит тут родной сестрицы Митрий Васильевич:

«Ай же ты моя родная сестрица Марья Васильевна!

Ты сделала три головки бесповинныих!»

Он схватил с гвоздя булатний нож,

Наставил тупым концом во кирпичен пол

И острым концом во белы груди.

Василий и Софья

Было у вдовушки тридцать дочерей;

Все они были грамотницы,

Все они ходили по Божиим церквам,

Все они стояли по крылосам,

Все они пели: «Господи Боже!»

Одна из них, София, промолвилась,

Ладила сказать: «Господи Боже»,

Той поры сказала: «Васильюшко-дружок,

подвинься сюда!»

Василий-то догадлив был -

Брал он Софию за праву руку,

Повел он Софию ко Киеву,

Ко славному князю Владимиру.

Проведала Васильева матушка,

Скорешенько бежала в царев кабачок,

На гривенку купила зеленого вина,

На другую купила зелья лютого.

Во правой руке зелено вино несет,

Во левой руке зелье лютое.

Из правой руки Василью подала,

Из левой руки Софии отдала:

«Пей-ка, Василий, Софии не давай!

Пей-ка, София, Василью не давай!»

Василий пил, Софии подносил,

Софиюшка пила, Василью поднесла.

Мало-помалу Василий говорит:

«Буйна голова болит»,

София говорит: «Ретиво сердце щемит».

Всю ночку трудились, беспокоились,

Ко утру-свету преставились,

Васильюшку гроб исповызолотили,

Софиюшкин гроб исповыкрасили.

Васильюшка несут князи-бояра,

Софиюшку несут красны девушки.

Васильюшка положили по правую руку,

Софиюшку положили по левую руку.

На Васильевой могилке вырастала золота верба,

На Софииной могилке – кипарисно деревцо.

Корешок с корешком сорасталися,

Прут с прутом совивается,

Листок со листком солипается.

Старый идет – Богу молится да наплачется,

Пожилой-то идет, подивуется,

Малый идет – натешится, наиграется.

Проведала Васильева матушка:

Золотую вербу повыломала,

Кипарис-дерево повысушила,

Всё она кореньё повывела.

Королевна впускает молодца в город

Передрог-перезяб добрый молодец,

За стеною стоючи белокаменной,

Красну девицу дожидаючи,

Что прекрасную Елену, дочь королевскую.

Что со сна-то пробуждалася красная девица,

Что прекрасная Елена, дочь королевская,

Она брала со столику золотые ключи,

Она пошла к широкиим воротам железныим,

Отпирала ворота железные,

Принимала молодца за белые руки,

Вела его во высок терем,

Вела да приказывала:

«Ты иди, мой миленький, потихонечку,

Говори, мил-сердечный друг, полегонечку,

Чтобы не слыхали наши солдаты

И все наши караульщики,

Не пробуди со сна мою матушку!»

Как со сна-то ее матушка просыпалася:

«Ты дитё ль мое, дитятко,

Ты дитё ль мое, чадо милое,

Ты прекрасная Елена, дочь королевская!

Ты кого называешь милыим,

Ты кого величаешь: мил-сердечный друг?»

– «Ах, государыня моя матушка!

Не хорош-то мне сон виделся:

Будто ты, моя матушка, переставилася,

Над тобою горят свечи воску ярого,

Над тобою поют всё попы, дьяконы:

Я тебя называла милыим,

Я тебя величала: мил-сердечный друг!»

Молодец и королевна

Гулял молодец по Украйне

Ровно тридцать лет и три года,

Загулял молодец к королю в Литву,

Король молодца любил, жаловал,

Королевна не могла наглядетися

На его красоту молодецкую.

Как стал молодец упиватися,

Буйными словесами похвалятися:

«Уж попито, братцы, поедено,

В красне в хороше похожено,

С одного плеча платья поношено,

Королевну за ручку повожено,

С королевной на перинушке полежено».

Уж как злы-лихи на молодца своя братья,

Доносили на молодца самому королю:

«Ты гой еси, наш батюшко грозной король,

Не знаешь про то дело, не ведаешь:

Живет королевна с добрым молодцем».

Король на молодца вдруг прогневался,

Закричал, завопил громким голосом:

«Как есть ли у меня слуги верные?

Вы возьмите удалого добра молодца,

Посадите его в темну темницу,

А сами подите во чисто поле.

Вы ройте две ямы глубокие

И вы ставьте два столбичка высокие,

Перскладинку положите кленовую,

Вы петельку повесьте шелковую,

Поведите удалого добра молодца,

Не ведите вы его вдоль по улице,

Поведите вы его позади дворца,

Не увидела бы королевишна».

На нерву ступень ступил молодец.

«Прости, прости, мой отец и мать».

Па другу ступень ступил молодец:

«Прости, прости, весь род-племя»,

На третью ступень ступил молодец:

«Прости, мой свет королевишна!»

Далеко королевна голос слышала,

Бежала в свой во высок терем.

Брала она свои золоты ключи,

Отпирала шкатулу серсбряну,

Вынимала два ножичка булатные,

Порола свои груди белые.

Молодец в чистом поле качается,

Королевишна на ноженьках кончается.

Пришел к ней скоро родной батюшка,

Не успел король лише взозрити,

Увидел убиту королевишну,

И он бил свои руки о дубовой стол:

«Ах свет ты моя дочь любезная,

Для чего мне заранее не поведала,

Что жила во любви с добрым молодцем -

Уж я бы доброго молодца пожаловал,

От смерти б добра молодца помиловал».

Закричал, завопил громким голосом:

«Уж есть ли у меня слуги верные?

Пошлите ко мне двух грозных палачей,

Рубили бы головы доносчикам,

Кто доносил на королевишну».

Молодец и княжна

«Где ты, мой друг, убираешься,

Убираешься, снаряжаешься?»

– «Я поеду гулять, молодец,

По зеленым лугам, по муравчатым».

Захватили молодца жары жаркие, всё петровские.

Лютые морозы, всё крещенские,

Глубокие снежочки, всё рождественски,

Захватили молодца-то во чистом поле,

Во чистом поле, по-близ города.

Как со городе все воротики позатворены,

Все немецкими замками позамкнутые,

А над ними-то караульные казачушки

порасставлены.

Караульные казачушки они крепко спят.

Как кричал молодец громким голосом -

не докликался,

Соловьем свистал – даром свист пропал:

Часовые-то казачушки не пробудилися.

Услыхала его красная девица, дочь отецкая,

княженецкая,

Надевала она сапожечки на босы ножечки,

Кунью шубочку параспашечку,

Брала в руки красна девица золоты ключи,

Отмыкала замочки немецкие,

Отворяла ворота железные,

Она брала молодца за белы руки,

Повела его красна девица во высок терем,

Посадила молодца за дубовый стол, за скатерти

за шелковые,

За яствица за сахарные, за пойлица разнопьяные.

Она брала золотой поднос во праву руку,

Наливала она зелена вина, зелья лютого,

Подносила красна девица добру молодцу,

А подносила, всё приказывала:

«Когда любишь меня, то ты всю выпьешь,

А как я тебя люблю, рассказать нельзя».

– «Я люблю тебя, красну девушку-раздушаночку,

Но боюсь тебя, как змею лютую.

Ты сведешь меня с света белого,

Как свела ты моего братца родного,

Что того ли было сына королевича».

Игра тавлейная

По крутому, по красному по бережку,

По желтому, сыпучему песочку

Стояла избушка-волжаночка.

Во той во избе холостьба сидит,

Холостьба, братцы, сидит, неженатые,

Не много, не мало – тридцать донять человек.

Между ими сидит красна девица.

Играет девица с добрым молодцем

В большую игру во тавлейную,

Во те ли во тавлеи, во шахматы.

Играл молодец о трех кораблях,

А девица играла о буйной голове.

Уж как девица молодца обыграла,

Выиграла девица три корабля:

Первый тот корабль – с красным золотом,

Другой тот корабль – с чистым серебром,

А третий корабль – с крупным жемчугом.

Сел добрый молодец, задумался,

Повесил свою буйну голову,

Потупил свои очи ясные.

Что взговорит душа красна девица:

«Не печалься, не кручинься, добрый молодец.

Авось твои три корабля возворотятся,

Как меня ли, красну девку, за себя возьмешь:

Корабли твои за мной в приданое».

Ах, что взговорит удалый добрый молодец:

«Пропади вся моя золота казна,

Золота казна несметная,

Не взять мне души красной девицы.

Загадаю девице загадочку

Хитру, мудру, неотгадчиву:

«Ах, что у нас, девица, без огня горит?

Без огня у нас горит и без крыл летит?

Без крыл у нас летит и без ног бежит?»

Да что взговорит душа красна девица:

Уж как эта ли загадка не хитра, не мудра,

Не хитра, не мудра, лишь отгадлива.

Без огня у нас горит солнце красное,

А без крыл у нас летит туча грозная,

А без ног у нас бежит мать быстра река».

Ах, что взговорит удалый добрый молодец:

«Загадаю девице загадочку

Хитру, мудру, неотгадчиву:

Уж как есть у меня парень поваренный,

Так разве ведь он тебя за себя возьмет!»

Да что взговорит душа красна девица:

«Уж эта загадка не хитра, не мудра,

Не хитра, не мудра, лишь отгадлива:

Уж есть у меня девка-гусятница,

Уж разве она за тебя пойдет!»

Девушка поборола молодца

Ой да что не кунушка с черным соболем, Кунушка она валялася,

Красная девочка, она с добрым молодцем,

С молодчиком забавлялася.

Позабавимши, красная девочка

С молодчиком поразмолала,

Поразмоламши, красная девочка,

С младцом она позаспорила.

Не об сто рублей красная девочка

Позаспорила, не об тысячу -

Позаспорила красная девица

Об буйных она головушках:

Закладала красавушка девушка

Она будто золотой венец.

Закладает будто добрый молодец

Свои вот бы три корабличка,

Три корабличка добрый молодец,

Кораблички не порожние, -

Как-на первый-то был корабличек,

Корабличек с свинцом-порохом,

На другой-то бы корабь он залаживал,

Корабличек с мелким земчугом.

Красная девица, она добра молодца,

Молодчика обоспорила:

Подняла ж его она на белы руки

Да на землю его бросила.

Как и тут-то бы удал добрый молодец

Такую-то речь возговорил:

«Ох и пропадай же вы, мои три корабличка,

Кораблики не порожние,

Ох и пропадай же ты, силушка сильная,

Волюшка моя вольная!»

Девица отравила молодца

Как по крутому, по красному по бережку,

Что по желтому, сыпучему песочку,

Как ходила тут, гуляла красна девица,

Она рыла себе кореньицо, зелье лютое,

Натопила она кореньица в меду, в патоке,

Напоила добра молодца допьяна,

Напоивши, положила спать,

Положивши, красна девица насмеялася:

«Ах, ты спишь, моя надёжа, или так лежишь?»

– «Я не сплю, нс сплю, душа моя, едва жив лежу

Ты умела, красна девица, отравить меня.

Так умей, душа, и схоронить меня.

Не клади меня, красна девица, у Божьей церкви, -

Положи меня, красна девица, во чистом поле,

При широкой дальной при дороженьке,

В головах поставь, красна девица, золотой крест,

На груди поставь, душа моя, калену стрелу,

Подле бок клади звончаты гусли,

Во ногах поставь, красна девица, моего коня.

Буде стар человек пойдет – помолится,

Моему ли телу грешному поклонится,

Как охотники поедут, так настреляются,

Буде млад человек пойдет – в гусли наиграется,

Как поедут мои друзья, братья и товарищи —

На моем на добре коне наездятся».

Злые коренья

Как злодеюшка ты, лютая змея!

Как по воде ты плывешь – извиваешься,

По траве ползешь – лист-траву сушишь,

Из норы ты глядишь – укусить хотишь.

Перелестница, раздушаночка, красная девица,

Перелестила она доброго молодца,

Перелестимши она, красная девица, к себе

на пир звала, Как и мне-то, доброму молодцу, идти-то

не хотелося,

На пир-то пойти – мне живому не быть,

А на пир не идти – красную девицу разгневить.

Убирается добрый молодец на веселый пир,

Скидает с себя платье цветное,

Надевает на себя платье черное,

Идет-то добрый молодец на веселый пир,

И берет-то он гусли звонкие.

И идет-то добрый молодец к новому терему,

И восходит он, добрый молодец, на высокий

на крылец,

Выходит к нему раздушаночка красная девица,

Берет-то его, доброго молодца, за правую руку

И ведет его во высокий терем,

Сажает его за дубовый стол,

Наливает ему чару зелена вина.

У рюмочки но краюшкам огонь горит,

А на донушке люта змея лежит.

Как ходила красна девица во зеленый бор,

В зеленом бору рыла злые кореньица.

Как я мыла-то, мыла злые кореньица во Суле-реке,

Сушила я, сушила, красная девица, на крутой горе,

Толкла я злые кореньица в ступочке,

Сеяла я злые кореньица на ситочке,

Сыпала я злые кореньица в зелено вино,

Зазывала я доброго молодца к себе в гости, -

Подносила я доброму молодцу зелена вина.

Как с вечера у доброго молодца голова больно

болит,

К полуночи добрый молодец переставился.

Неудачное отравление молодца

Светила звезда, она перед месяцем;

Валялась куница, она перед соболем;

Стояла девица, она перед молодцом.

Во левой-то руке держит вина скляницу,

Во правой-то руке держит золотой поднос,

Со чарочками-то она с позолочеными,

Со камушками драгоценными.

Наливала она зеленого вина,

Подносила она удалому доброму молодцу:

«Ты прийми, прийми, прийми, душа, выкушай!»

– «Принять-то чару мне, молодцу, – живому

не быть,

А не принять-то чару – прогневить девку!»

Принял-то душа добрый молодец

У девушки зеленого вина,

Выливал-то он вино во сырую землю,

Мать сырая-то земля, она загоралася,

А лютая-то змея, она возвивалася,

А красная-то девица, она испугалася

И доброму-то молодцу на шеюшку бросалася.

Девушка защищает свою честь

У меня ль, у красной девушки,

Нет ни батюшки, ни матушки,

Нет ни роду, ни племени,

Только одна злая мачеха,

Злая змея подколодная.

Посылает меня матушка

На высок терем постелю стлать.

«Ты иди, красна девушка,

На высок терем постелю стлать!

Ты стели, красна девушка,

Две постели пуховые,

Ты клади, красна девушка,

Изголовья высокие,

Одевай, красна девушка,

Одеялы собольими».

Как пошла красна девушка

На высок терем постелю стлать,

И взяла с собой девушка

Два ножа, два булатные,

Да веревочку пенёчную.

На дворе-то смеркается -

Красной девушки нет с терема;

На дворе-то и поздным-поздно -

Красной девушки нет с терема;

На дворе и к полуночи -

Красной девушки нет с терема;

На дворе-то белым-бело -

Красна девушка идет с терема;

Русые волосы растрепаны,

Ясные очи заплаканы,

Белые руки опущены.

«Государыня матушка!

Ты иди, прибирай гостей:

Одного я зарезала,

А другого повесила».

– «Ах, злодейка проклятая!

Да и что ж ты наделала?

Ты холостого зарезала,

А женатого повесила!»

Угрозы девушки молодцу

Что не ястреб совыкался с перепелушкою,

Солюбился молодец с красной с девушкою,

Проторил он путь-дорожку, перестал ходить,

Проложил он худу славу, перестал любить.

«Насмеялся ж ты мной, отсмею и я тебе!

Ты не думай, простота, что я вовсе сирота.

У меня ли у младой есть два братца родных,

Есть два братца родных, два булатных ножа.

Я из рук твоих, ног короватку смощу,

Я из крови твоей пиво пьяно наварю,

Из буйной головы ендову сточу,

Я из сала твово сальных свеч налючу,

А послей-то того я гостей назову,

Я гостей назову и сестричку твою,

Посажу же я гостей на кроватушку,

Загадаю что я им да загадочку,

Я загадочку неотгадливую,

Ну, да что ж таково: я на милом сижу,

Я на милом сижу, об милом говорю,

Из милого я пью, милым потчую,

А и мил предо мною свечою горит?»

Вот тут стала сестричка отгадывати:

«А говаривала, брат, я часто тебе,

Не ходи ты туда, куда поздно зовут,

Куда поздно зовут, да где пьяни живут».

Доня

У ворот, у ворот,

Ой у дубовых,

У ворот сосна расшаталась,

Белая Донюшка разыгралась

И расплясалась.

А воеводский сын

На крылецу стоит,

Поиграть велит:

«Ты поиграй, Донюшка,

Ты поиграй, белая.

Я тебя, Донюшка,

За себя возьму

Али за сына».

Белая Донюшка испужалася.

И пристрашилася,

Об сыру землю ударилась,

Об сыру землю, об горюч камень

Со вечеру попа просила,

Ко полуночи переставилась,

Ко белой заре хоронить несут.

Воеводский сын вперед идет,

Он сам вперед идет,

Пук свечей несет,

Он идет-идет, остановится,

С ней распростится;

«Ты прощай, Донюшка,

Ты прощай, белая.

Вот твоя душа

Чисто в рай пошла,

А твои грехи

Все на мне пали».

Молодец, слуга и девица

Ой ты наш батюшка тихий Дон,

Ой, что же ты, тихий Дон, мутнехонек течешь? -

«Ах, как мне, тиху Дону, не мутному течи!

Со дна меня, тиха Дона, студены ключи бьют,

Посередь меня, тиха Дона, бела рыбица мутит,

Поверх меня, тиха Дона, три роты прошли:

Ай, первая рота шла – то донские казаки,

Другая рота шла – то знамена пронесли,

А третья рота шла – то девица с молодцом.

Молодец красну девицу уговаривает:

«Не плачь, не плачь, девица, не плачь,

красная моя!

Что выдам тебя, девица, я за верного слугу;

Слуге будешь ладушка, мне – миленький дружок,

Под слугу будешь постелю стлать, со мной вместе

спать».

Что взговорит девица удалому молодцу:

«Кому буду ладушка, тому – миленький дружок,

Под слугу буду постелю стлать, с слугой вместе

спать!»

Вынимает молодец саблю острую свою,

Срубил красной девице буйную голову,

И бросил он ее в Дон во быструю реку.

Удалой гречин

А-ой да вдоль, вдоль по улицы,

Вдоль по широкой

Удаленький добрый молодец,

Молодец идет,

Молодец идет.

Вот и как навстречу да ему,

Доброму молодцу,

Родимая ему мамушка,

Мамушка идет,

Мамушка идет:

«Ой да уж ты чада моя,

Чада милая!

Ты скажи жа, расскажи мене, Чадушка моя, Чадушка моя,

Ой да отчего то ли, почему,

Чада милая,

Не бел жа ты, не румян,

Не бел ходишь, не румян,

Не бел ходишь, не румян?»

– «Ой да государыня моя,

Ты родимая,

Родимая моя мамушка,

Жалкая ты моя,

Жалкая ты моя.

Ой да не тебе, моя маменька,

Было б спрашивать,

Не мене жа, мене молодцу,

Да не мне бы сказывать,

Да не мне бы сказывать:

Ой да ну служил-то я, молодец

Разудаленький,

На чужой дальней сторонушки -

Гречецкой земле,

Гречецкой земле, -

Ой да приобычился молодец,

Ну, привадился

К раздушечке красной девочке, К гречаночке ко своей,

К гречаночке ко своей.

Ой да как велела мне девочка

Вот мне, молодцу,

Да к ней в гости поздно вечером,

В гости к ней притить,

В гости к ней притить!

Ой да не дождамши я, молодец,

Поры-времечка,

Пошел жа я, добрый молодец,

К сударушке ко своей,

К сударушке ко своей.

Ой да увидал мене, молодца,

Удалой гречин,

Перхватил жа разудаленький

Середи свово двора,

Середи свово двора,

Ой да как поднял мене, молодца,

Выше буйной головы,

Ну и вдарил об сыру землю

Животом-сердца моим,

Животом-сердца моим.

Ой да вот со той-то бяды

Добрый молодец,

Со того ли со несчастьица

Не бел хожу, не румян,

Не бел хожу, не румян, -

Ой да присушило мои

Кудри черные

Ко буйной моей головушке

Да к неудачливой!»

Похищение девушки

Во славном было городе Кронштате,

Гостиный сын по улице гуляет,

И он носит красно золото на цевке,

Окатистый крупный жемчуг на атласе.

Из высокого из нового терема

Увидела душа красна девица.

«Ах ты душечка удалый добрый молодец!

Ты продай, продай красно золото на цевке,

А окатистый крупный жемчуг на атласе!»

Да что взговорит удалый добрый молодец:

«Ах ты душечка душа красна девица!

Красно золото на цевочке не чисто,

А окатистый крупный жемчуг не крупен.

Приходи, красна девица, к синю морю,

Ко тому ли ко хорошему кораблю,

Как во городе люди приумолкнут,

А в тереме свечки приутухнут,

И батюшка с матушкой спать лягут».

Красна девица по светлице ходила,

Она буйну свою голову чесала,

Русую свою косу заплетала.

Пошла красна девица к синему морю,

Ко тому ли ко хорошему кораблю.

Гостиный сын по бережку гуляет,

Он душу красну девицу дожидает.

Принимает красну девицу под ручки,

Берет ее за золоты за перстни.

Повели красну девицу во кораблик,

Посадили красну девицу на стулик,

Подносили красной девице сладкой водки,

Напоили красну девицу допьяна.

Поизволила девица почивати

У гостиного у сына на кровати.

Гостиный сын по кораблику гуляет,

Молодым матросам повелевает:

«Ах вы свет мои бурлаки молодые!

Вы отвязывайте кораблик, не стучите,

Душу красную девицу не будите!»

Середи моря девица пробудилась,

Пробудившися, девица стала плакать:

«Ахти, я перед Богом согрешила,

Отца и мать навеки прогневила!»

Гостиный сын по кораблику гуляет,

В звончаты свои гуселички играет,

Он душу красну девицу забавляет:

«Ты не плачь, не плачь, душа красна девица!

Уж как Бог нас донесет с тобой в наш город,

И я буду просить у батюшки благословленья

На тебе, на красной девице, жениться.

Как станем мы с тобой жить во любови,

Отпущу тебя к твоему батюшке побывати,

На своей тебе сторонушке погуляти».

Девушку обманули и обесчестили

Как у нас ли в каменной Москве,

Кремле во крепком городе,

Что на Красной славной площади,

Учинилася диковинка:

Полюбилась красна девица

Удалому добру молодцу,

Что Ивану ли Осиповичу

По прозванью Ваньке Каину.

Он сзывал ли добрых молодцев,

Молодцев – все голь кабацкую

Во един круг думу думати:

Как бы взять им красну девицу.

Как придумали ту думушку,

Пригадали думу крепкую:

Наряжали Ваньку Каина

В парчовый кафтан с нашивками,

В черну шляпу с позументами,

Нарекали его барином,

Подходили с ним к колясочке —

В ней девица укрывалася,

Что в рядах уж нагулялася,

Отца-мать тут сидя дожидалася.

Молодец ей поклоняется,

Дьячьим сыном называется.

«Ты душа ли, красна девица, -

Говорит ей добрый молодец, -

Твоя матушка и батюшка

С моим батюшком родимым

К нам пешком они пожалуют,

Мне велели проводить тебя

К моей матушке во горницу:

Она дома дожидается».

Красна девица в обман далась,

Повезли ее на мытный двор

На квартиру к Ваньке Каину.

Там девица обесславилась,

Но уж поздно, хоть вспокаялась.

Обманутая девушка

Не велела мне матушка

Мне белиться, румяниться,

Начерно брови сурмити,

В цветное платье рядитися

В холостую горницу хаживать,

В холостую, женатую,

С холостыми речь говаривать,

С холостыми и с женатыми.

Я не слушалась матушки,

Я белилась, румянилась,

Начерно брови сурмила,

В цветное платье рядилася,

В холостую горницу хаживала,

В холостую, женатую,

С холостыми речь говаривала,

С холостыми и с женатыми.

Обманул меня молодец,

Обманул расканальский сын.

Он сказал, что нет отца, матери,

Уж как нет молодой жены,

Молодой жены с детушками.

Уж как я ль, красна девушка,

На его слова прельстилася,

С вихорем думу думала,

С вихорем я разгадывала.

Он повез на свою сторону,

На дороге всю правду сказал,

Всю правду, всю истинную:

«Не пугайся, красна девица,

Не пугайся, дочь отецкая!

Я хочу тебе всю правду сказать,

Всю правду, всю истинную:

меня есть и отец и мать,

У меня есть молодая жена,

Молода жена с детушками».

Залилась я, красна девушка,

Я своими горючьми слезами,

Во слезах слово молвила:

«Ты удалый добрый молодец,

Ты зачем же меня обманывал?

Мою молодость подговаривал?»

Он привез на свою сторону.

Как встречает его и отец и мать,

Как встречает молода жена с детушками.

«Ты родимый, родной батюшка!

Я привез вам вековую работницу,

А тебе, родна матушка,

Вековую переменщицу,

А тебе, молодая жена,

Вековую постельницу,

А вам, малым детушкам,

Вековая вам нянюшка,

А себе, добру молодцу,

Вековую разувальницу».

Залилась красна девушка,

Своими горючьми слезами,

Во слезах слово молвила:

«Ты не смейся, добрый молодец!

Я отцу твоему не работница,

А матери не переменщица,

А жене твоей не постельница,

А детям твоим не нянюшка.

Ты удалый добрый молодец!

И ты дай мне ведры дубовые,

И я пойду на Дунай-реку,

На Дунай-реку по воду».

Почерпнула ведры, поставила,

На все стороны помолилася,

С отцом, с матерью простилася:

«Ты прости, мой родной батюшка,

Ты еще прости, государыня матушка,

Еще прощай, добрый молодец».

Уж в первой-то она взошла

По свой шелков пояс,

А в другой-ат она взошла

По свои могучи плеча,

А уж в третий-та она взошла

По свою буйну голову.

Увидал добрый молодец

Со высокого терема,

Со косящатого окошечка,

Закричал он громким голосом:

«Не топись, красна девица,

Не топись, дочь отецкая!

Отвезу тебя на твою сторону,

К твоему ли к отцу, к матери,

К твоему роду-племени».

Обиженная любимым девушка хочет уйти в монастырь

Перед нашими широкими воротами

А утоптана трава, утолочена мурава,

Ощипаны цветочки лазоревые.

Еще кто траву стоптал, кто мураву столочил?

Сотоптала-столочила красная девица-душа,

Стоючи она с надежею, с милым другом.

Он держал красну девицу за белы ручки

И за хороши за перстни злаченые,

Целовал-миловал, ко сердцу прижимал,

Называл красну девицу животом своим.

И проговорит девица-душа красная:

«Ты надежа мой, надежа, сердечный друг!

А не честь твоя хвала молодецкая -

Без числа больно, надежа, упиваешься,

А и ты мной, красной девицей, похваляешься;

А и ты будто надо мной все насмехаешься!»

Ему тута молодцу за беду стало,

Как он бьет красну девицу по белу ее лицу:

Он расшиб у девицы лицо белое,

Проливал у девицы кровь горячую,

Замарал на девице платье цветное.

Расплачется девица перед молодцом;

«Когда тебе девица не в любви пришла,

А и ты сделай мне, надежа, ветлянинький стружок,

А и ты сделай мне на нем муравленый чердачок,

А и сделай беседу дорог рыбий зуб,

Исподерни ту беседу рытым бархатом,

А и дай мне, надежа, пятьдесят гребцов,

А другое пятьдесят в провожатые,

Отпусти меня, друг-надежа, за сине море,

За сине море во почестный монастырь,

Постригусь я, молодешунька, посхимлюся;

На постриженье ты дай мне пятьдесят рублев.

На посхименье дай мне другое пятьдесят».

Устинья

Как сватался су вор Янька

Пять лет на Устинье,

Пять лет на голубке,

Не мог ее достати,

Не мог доступити.

Пошел-то вор Янька

К девушкам голубкам,

Устиньиным подружкам:

«Уж вы девушки голубки,

Устиньины подружки!

Я вам дам по златнице:

Выманите Устинью

В Марьинскую рощу!»

Пошли-то девушки,

Пошли-то красные

К бабушке-старушке,

Устиньиной мачке.

Устиньина мачка

На печке сидела,

Бабушка-старушка

Чуть их опознала.

«Спусти, спусти, бабушка,

Спусти, спусти, сударыня,

Свою-то Устинью

В Марьинскую рощу

С нами погуляти,

В хороводе поплясати!»

Как сговорит-промолвит

Устиньина мачка:

«Моя-то Устинья,

Моя-то голубка

Нигде не бывала,

Людей не видала!»

Устинья во сенях

Голову чесала,

Косу заплетала.

Надевала Устинья

Понизову юбку,

Штофну душегрею.

Пошли-то подружки,

Пошли-то голубки

Во Марьинскую рощу.

Надевал-то вор Янька

Понизову юбку,

Штофную душегрею.

Жеребьи бросали,

Попарно плясали.

Приходилось Устинье,

Приходилось голубке

С московскою гостьей.

Как сговорит Устинья,

Как сговорит голубка:

«Что это за гостья,

Что за московка?

Как барская хилка,

Как су вор Янька!»

Как сговорит вор Янька,

Взговорит Устинье:

«Пойдешь ли за меня замуж?»

Как взговорит Устинья,

Как взговорит голубка:

«Я что себе не прийму, -

За тебя замуж не пойду!»

Как вынимает вор Янька

Ножичек булатный,

Убивает Устинью,

Убивает голубку.

Приходят подружки,

Приходят голубки

К Устиньиной мачке:

«Бабушка-старушка!

Твоя-то Устинья

Кровью венчалась,

На ноже обручалась».

Параня

Как пошла наша Параня

С горы на гору гулять,

С горы на гору гулять

Яровое зажинать.

Она первый сноп нажала,

Алой лентой перевязала,

А другой сноп нажала,

Голубою перевязала,

А как третий сноп нажала,

За милым дружком бежала.

Как рассукин сын Ванюша

Он догадлив был,

Во перед забежал,

Под кустиком простоял,

Он Параню дожидал.

Как схватил-то он Параню

Поперек живота,

Как ударил он Параню

Об сырую мать землю;

Как насилушка Паранюшка

Опомнилася.

Как пошла наша Параня

Вдоль, вдоль но меже,

Навстречу Паране

Сударь батюшка идет;

«Отчего у тебе, Параня,

Растрепана коса,

Подбитые глаза?»

– «Сударь батюшка родимый,

Головка болит.

Сердечко щемит!»

Как и с вечера Параня

Переможилася,

С полуночи Параня

Причастилася,

К белу свету Параня

Переставилася.

Да и солнца на восходе

Хоронить понесли.

Да во городе в Орле

Во большой колкол звонят,

Знать, Парашу хоронят.

Рассукин сын Ванюша

Он догадлив был,

Во перед забежал,

На паперти простоял,

Воскову свечу держал,

Знать, Параню дожидал.

Он гробницу открывал,

Полотенцо подымал,

Он Параню целовал:

«Ты прости, прощай, Параня,

Прости, сердце мое!

Не досталася Параня

Ни мне, никому,

Ни злодею моему,

А досталася Параня

Сырой матери земле,

Гробовой доске.

Я хотел пошутить,

Да и до смерти убил!»

Девушка и адъютант

Уж как на лугах, лужечиках на зеленых,

На зеленых лужечиках на царевых,

Что не беленькие лебедушки солетались,

Собирались души ли красны девицы,

Что во нижние во лагери погуляти,

Адъютантских новых палатушек посмотрети.

В адъютантских новых палатах сидят солдаты,

Они думали крепкую думушку за едино,

Заманили их, красных девушек, во палаты,

Что пивцом-винцом красных девушек поили.

Еще все ли красны девицы не упивались,

Что одна из них красна девица упилася,

Приупившись, красна девица приуснула

Что у младого адъютанта на коленях.

Что не белая лебедушка стрепеталась —

От крепкого сну красная девица пробуждалась,

Что горючими слезами умывалась,

Что русой косой красна девица утиралась,

Во слезах она, красная девица, говорила:

«Уж я тяжко перед Богом согрешила,

Уж я батюшку и матушку прогневила,

Весь и род-племя красна девица посрамила,

Что себя ли красна девица в стыд вронила,

Уж я младого адъютанта полюбила!»

Полюбивши, красна девица слезно плачет.

Во слезах она, красна девица, говорила:

«Мне ль за ветром в чистом поле не угнаться!

Что со вечера солдатам поход сказан

Что ко славному ко городу Кенизборгу,

Что на ту же на прусскую на границу!»

Соперницы

У лесика, у лесика у дремучего,

У ключика, у ключика у текучего,

Удалой донской казак свел коня поить.

Напоимши, он добра коня стал выглаживать,

Стал выглаживать, охорашивать,

Своему добру коню стал наказывать:

«Уж ты стой-ка, мой конь, стой до той норы,

Стой до той норы – до белой зари,

До белой зари, вплоть до солнышка!

Когда красно солнышко высоко взойдет,

Молодая шельма-вдовушка платье мыть пойдет,

Разлапушка красна девица за водой придет».

Как душа ли красна девица за водой сошла,

Размахнула она ведерочками широкохонько,

Почерпнула голубенькими глубохонько,

Почерпнувши, ведерочки прочь отставила,

С удалым добрым молодцем речи баяла.

Молодая шельма-вдовушка ей пригрозила:

«Не ходить тебе, девушка, по белу свету,

Не носить тебе, девушка, платья цветного,

Не любить тебе, девушка, парня бравого!»

Через силу девушка ведры подняла,

Через велику моченьку до двора дошла.

Родимая ее матушка вышла, встретила:

«Милое мое дитятко, или где была.

Или где была, или что пила?» —

«Родимая моя матушка, нигде не была,

Нигде не была, ничего не пила,

С молодой только вдовушкой порассорилась».

Со вечера красна девушка разгасилася,

Ко полуночи красна девушка причастилася,

На белой заре красна девушка переставилась,

Казак и шинкарка

На горе, горе, полугоре

Стояла корчма, корчма польская,

Корчма польская, королевская.

Как во той во корчме

Да два молодца пьют -

Поляк да казак.

Поляк водку пьет,

Дукаты кладет,

Казак водку пьет,

Ничего не кладет.

Шинкарку манёт:

«Да поедем, шинкарочка,

К нам на тихий Дон!

Как у нас на Дону

Не по-вашему:

Не ткут, не прядут,

Хорошо ходют».

Прельстилась шинкарочка

На казачьи слова,

И садилась шинкарочка

Коню за бедра.

Да повез он шинкарочку

Во темны леса,

Повесил шинкарочку

Он на сосенку,

Зажег казак сосенку

Снизу доверху.

Сосенка горит,

Шинкарочка кричит:

«Да донские казаки

Все обманщики!»

– «А вот тебе, шинкарочка,

Да наш тихий Дон».

Рождение внебрачного ребенка

Не во славном было граде Вавилоне, Вавилоне,

Там жила ли была вот красная девушка, Она дочь отецкая. Дочь отецкая.

Прожила ли она, вот красная девица,

Ровно тридцать лет,

Ровно тридцать лет.

Не имела себе вот красная девушка,

Себе одного, ай, одного греха,

Одного греха.

Приезжали к ее вот родимому батюшке

Всё из гор князья,

Князья-узденя.

Приезжал ли к ее вот родимому батюшке Сам Султан-паша, ай, турецкой султан, Турецкой султан.

Как в его ли лицо вот красная девушка, Вот она влюбилася, Вот влюбилася.

Она в его ли красу вот она прельстилася,

Перельстилася.

Совершала она, вот красная девушка,

Богу тяжкий грех,

Богу тяжкий грех.

Породила она младого юношу,

Сына Македонского,

Македонского.

Как узнал-то ли, узнал вот родной ее батюшка, Стал журить-бранить.

Ай, что журит-то ли он, бранит вот красную

девушку,

Ее со двора вон долой гонит, Он долой гонит:

«Ты сойди-ка, сойди, вот красная девушка, С мово широка, ай, широка двора, Широка двора.

Ты снеси-ка, снеси ее, худу славушку, Худу славушку».

Как взяла-то ли, взяла вот красная девушка Младого юношу, сына Македонского, Его Александрушку, Александрушку.

Как пошла-то ли она вот не стежечкой, Не дорожечкою,

Не дорожечкою, а тропиною она всё, Вот всё звериною, Всё звериною.

Как навстречу ей, вот красной девушке, Да младой охотничек, Да охотничек:

«Да Бог помощь тебе, вот красная девушка,

Куда тебя Бог бедну несет?

Бог бедну несет».

«А иду ли я, иду я, красна девушка,

По скрай моря синего,

Моря синего.

Еще я просить буду, я просить буду – Не губи-ка ли ты младого юношу, Сына Македонского! Македонского».

«Как построим тебе, вот красная девушка, Вот теплую гнёздушку, Да и гнёздушку.

Да с окошечками тебе, вот красная девушка, Уж мы во чисту поля, Во чисту поля,

А воротичками мы во синю моря, Во синю моря.

Да как будут приезжать всё из гор кораблички, Да кораблички,

А младой юноша уж и будет признавать Родимого батюшку».

Монашенка – мать ребенка

Во городе во Москве

Случилася беда не маленькая:

Молоденькая монашенка

Дитё родила,

Ночкой темненькой

В Москву-реку снесла,

Забросила в Москву-реченьку.

Подметили рыбаченьки,

Закинули шелков невод

Не поймали они белу рыбицу,

Поймали они дитё малое,

Принесли его в Москву-город.

«И беда эта монастырская, -

Сказала игуменьша.

Игуменьша испугалася,

Испугалася, сгоревалася.

Посылает она во зеленый сад,

В зеленым саду цветов набрать —

Всем монашенькам из живых цветов

Венки повить.

Положила игумсньша всем монашенькам

Венки на головушку.

Приударили в большой колокол,

Всех монашенек в собор ведут.

У всех монашеньков венки цветут,

На молоденькой монашеньке Венок повял.

Жених-старик

Как по тихому было

У нас по Дунаю,

По крутому было бережку

Тут ходят и гуляют

Удалые молодцы;

По другую сторонушку -

Красны девицы-души.

Как одна из них девчонка

Всех смелей она была,

Всех она вот посмелее и повежливее;

Через тихий Дунай

Она голос подала:

«Кто ж бы, кто ж бы, ребятушки,

Посмелее из вас был:

Кто ж бы тихий Дунай переплыл,

За того ж бы я, красная девка,

За того б замуж пошла!

Ни за чем бы, красная девка,

Не разгадывала:

Ни за старость, ни за младость,

Ни за бедностью его».

Выбирался старичишка – стар,

Седа уж его борода.

Он скидает и бросает

Цветно платьице с себя,

Он кидался и бросался

Во Дунай быструю реку.

Он плывет-восплывает,

Точно серый селезень;

Он головушку несет,

Точно лебедь молодой.

Подплывает старой

Ко крутому бережку.

Тут и красная девка

Испугалася его,

За подруженек своих бросалася: «

Уж вы, девушки-подружки,

Сберегите вы меня

От такого от старого,

От седой уж его бороды!»

Семейно-бытовые и социальные отношения

Князь Михайло (Василий)

Как поехал князь Василий

Во иной город на службу,

Провожает его матушка родима,

Его родные три сестрицы,

Его милая млада княгиня.

Он наказывает, князь Василий,

Своей матушке родимой:

«Ох ты мать моя родима!

Береги мою княгиню.

Корми ее калачами,

А пои сытой медяною».

Еще только князь Василий

С двора съехал,

Его матушка родима

Жарко мыленку топила,

Горюч камень разжигала,

По белым грудям снохе катала.

В первы сноха воскричала -

Мать сыра земля простонала,

Во другорядь воскричала -

Все темны леса к земле приклонились,

Во третий сноха воскричала -

Под ним добрый конь споткнулся.

«Вы постойте-ка, князья, бояре,

Знать, у меня дома нездорово,

Либо матушки не стало,

Либо милой которой сестрицы,

Либо моей младой княгини».

Подъезжает князь Василий

К своему-то дому,

Растворяются ворота,

Встречает его мать родная

Со середнею своей сестрою.

Как возговорит же князь Василий:

«Ох ты матушка родима!

Где моя мила млада княгиня?»

Как возговорит же ему мать родима:

«Со большой сестрой во пиру беседе,

Со князьями, со боярами».

Как поехал же князь Василий

Во честной-то пир-беседу,

Как ходил же и смотрел

Во честном пиру, в беседе,

Нигде своей княгини не видит,

Увидал же сестру родную,

Он и спрашивает свою сестру родную:

«Ой еси, сестра моя родная!

Где моя мила млада княгиня?»

Как возговорит сестра родная:

«Твоя милая княгиня

Со меньшой сестрой в саду гуляет».

Поехал же князь Василий

Во тот же зелен садик.

Он ходил-гулял по садочку,

Увидал сестру родиму,

В саду ходит, плачет.

Он подходит к ней тихонько,

Говорит с нею легонько:

«Ой оси, сестра моя родная!

Где моя мила млада княгиня?»

Как возговорит ему сестра родима:

«Ох ты братец мой родимой!

От тех пор я ее не видала,

Как с двора тебя проводила,

Ты поди-ка ко своей служанке,

К своей верной няньке,

Она об твоей княгине знает».

Пошел же князь Василий,

Он приходит же к служанке,

К своей верной няньке,

Пал пред нею на колени:

«Ты скажи мне, верна нянька,

Где моя мила млада княгиня?»

Отвечает ему нянька,

Сама слезно плачет:

«Я сказала бы, да убоюся

Твоей матушки родимой!»

Как возговорит же князь Василий:

«Уж ты бай, нянька, не бойся,

Уж я сам тебя не выдам».

– «Ох ты батюшка, князь Василий,

Твоя-то княгиня

Во светлой светлице,

Во новой гробнице

Во белыим платье».

Как пошел же князь Василий,

Идет, сам слезно плачет,

Всходит же во светлую светлицу,

Увидал же новую гробницу,

Во гробнице его милая княгиня

Во белыим платье.

Чуть-едва мог на ногах стояти,

Подходя ко гробу, слезно плакал.

Говорил он таки речи:

«Ты прощай, мила млада княгиня,

Не видать мне тебя вовеки,

Ты милей всех была мне в свете!»

Пошел к матери родимой,

Он пришел же, сам слезно плачет,

Возговорил ей таки речи:

«Ох ты мать моя родная,

Какова есть на свете змея люта,

И та всех детей своих не поедает,

А ты сьела мою княгиню,

Погубила мою молодую,

Разлучила меня с нею вовеки,

Уж я не буду знати и почитати,

Матерью родимой тебя называти,

Никогда меня у себя и не увидишь!»

Понесли ее хороните,

Спущают во сыру землю.

Рябинка

Злое зелье крапивное,

Еще злее да люта свекра.

Люта свекра – молодой снохе:

«Ты поди, моя невестка, во чисто поле,

Ты стань, моя невестка, меж трех дорог,

Меж трех дорог, четырех сторон,

Ты рябиною кудрявою,

Кудрявою, кучерявою».

Туда ж ехал добрый молодец,

Он стал под рябинушку.

Кудрявую, кучерявую.

Без ветру рябина зашаталася,

Без дождю рябина мокра стала,

Без вихрю рябина к земле клонится,

За черные кудри ловится.

Приехал сын к матери:

«Сударыня моя матушка!

Иде ж моя молода жена?»

– «Твоя жена с двора сошла,

С двора сошла, детей свела».

– «Сударыня моя матушка!

Сколько в службе ни езживал,

Такого дива не видывал:

Как в поле, промеж трех дорог,

Меж трех дорог, четырех сторон,

Как стал я под рябинушку,

Кудрявую, кучерявую,

Без ветру рябина зашаталася,

Без дождю рябина мокра стала,

Без вихрю рябина к земле клонится,

За черные кудри ловится!»

– «Возьми, сын, ты остру саблю,

Ссеки рябину под корень!»

Он раз вдарил, она охнула.

Другой вдарил, она молвила:

«Не рябинушку секешь,

Секешь свою молоду жену!

А что веточки – то наши деточки».

Пришел сын да и к матери:

«Не мать ты мне, не сударыня,

Змея ты мне подколодная.

Свела ж ты мою молоду жену,

Сведи теперь меня!»

Оклеветанная жена

Один был сын у отца-матери,

И тот на службу пошел.

Он год служил, другой служил,

На третий год он домой пришел.

Мать сына встретила середи поля,

Сестра встретила середь улицы,

Жена встретила середь горницы.

Мать сыну стала жаловаться:

«Ах сын мой, сын мой, Сын любезный мой,

Жена твоя приказа не исполняла,

Коней всех твоих поморила,

Соколов твоих пораспустила,

Вино и мед расшинкарила,

Дитя, той сын, скончался».

Взял молодец саблю острую,

Срубил жене буйную голову

По самые плечи ее белые.

Пошел молодец во конюшенку —

Кони стоят, овес едят,

Стал молодец, призадумался.

Пошел молодец во сокольню свою

Соколы его подчищаются,

Стал молодец, призадумался.

Пошел молодец в погреба свои —

Вино у него запечатано.

Стал молодец, призадумался.

Пошел молодец в свою спаленку —

Дитя, сын его, в колыбели лежит.

«Бай, бай мое дитятко,

Съела тебя родная бабушка,

А моя родная матушка!»

Князь Роман жену терял

Как князь Роман жену терял,

Терял-терзал, в реку бросал,

Во ту реку во Смородину,

Приехал к своему широку двору,

Встречает его дочь любимая,

Принимает из кареты за белы руки,

Стала у батюшки выспрашивать:

«Государь мой родной батюшко!

Куда ты девал мою матушку?»

– «Не плачь, не плачь, дочь любезная:

Пошла твоя матушка во высок терем

Белитися и румянитися,

Во цветное платье наряжаться».

Пошла княжна во высок терем,

Искать своей матушки родимыя:

Белилочки стоят не белены,

Румянечки и не тронуты,

Цветно платье на грядочке.

Идет княжна – как река льется:

«Государь ты мой родной батюшко!

Куда девал мою матушку?»

– «Не плачь, не плачь, дочь любимая,

Поехала матушка в чистое поле

Цветочки рвать, веночки вить».

Выходила княжна на крылечушко,

Закричала своим громким голосом

«Ах вы слуги мои, слуги верные!

Запрягайте скорее колясочку,

Повезите меня к матушке родимой,

Ах далече-далече во чистом поле

Цветочки рвать, веночки вить».

Приехала далече во чисто поле:

Цветочки стоят не сорваны,

А веночки не свиваны.

«Ах, нет моей матушки родимыя!»

Как билася княжна об сыру землю,

Она плакала громким голосом.

Над ней летал млад орел-птица,

Орел-птица, птица царская.

Спущался к ней на белы руки,

В когтях держал руку белую,

Руку белую, руку правую,

Со перстнями со алмазными.

Что взговорит орел-птица:

«Не плачь, не плачь, молода княжна,

Не ищи ты своей родной матери:

Как князь Роман жену терял,

Терял-терзал, во реку бросал,

Во ту реку во Смородину.

Вот твоей матушки права рука,

Со перстнями со алмазными!»

Приехала княжна к широку двору,

Восходила она во высок терем,

Она била руки о дубовой стол.

Услышал се батюшка родимой,

Бежит к княжие во высок терем:

«Ты о чем плачешь, дочь любимая?» —

«Государь ты мой родной батюшко!

За что погубил мою матушку?»

«Ах, свет моя дочь любезная!

Не я терял, не мои руки:

Потеряло ее слово противное.

Приведу я тебе матушку любезную».

Что возговорит молода княжна:

«Не желаю матушки любезныя,

Желала б свою матушку родимую!»

Казак жену губил

На заре было на зорюшке,

На заре было на утренней,

На восходе было солнца ясного,

На восходе денечка прекрасного,

Случилося младцу мимо саду ехати,

Мимо садику зеленого, мимо терему высокого,

Да случилось младцу в саду голос слышати:

Как муж-то жену журил-бранил и убить грозил,

Как жена-то мужа уговаривала:

«Ты муж, мой муж, ты законный друг!

Ты не бей меня рано с вечера,

Ты убей меня во глуху полночь:

Наши деточки будут крепко спать,

Ничего-то они не будут знать!»

Поутру рано деточки проснулися,

Про родимую матушку встренулися:

«Наша матушка есть убитая,

Гробовой доской есть закрытая!

Найдите же, тучи грозные!

Гряньте же, громы громкие!

Разбейте вы гробову доску!

Встань, проснись, родимая матушка!»

Молодец и худая жена

«Как женил-то меня батюшко неволею,

Родна матушка – неохотою.

И они брали из места из богатого,

И много-множество было приданого за ней,

И много-множество, а человека с дела нет.

И мне-ка нечем при своей братье похвастати».

И еще вздумал добрый молодец гулять идти.

И ушел-то добрый молодец ко синю морю.

Он ходил-гулял ровно девять лет.

Со синя моря туманы поднималися,

Молодцу пала кручина в ретиво сердце,

И еще вздумал добрый молодец домой идти:

«Мне к батюшке идти – живым не застать,

К роду-племени идти – не узнают меня,

Я пойду-ка, добрый молодец, к молодой своей жене».

И он идет-то, добрый молодец, по улице,

Вдоль по улице идет да по широкой.

Тут играли-поиграли два мальчика.

Он говорит таковы слова:

«Гой вы еси, два мальчика!

Кто этта живет? Чья изба это стоит?»

И проговорят два маленьких мальчика:

«Тут живет-то наша матушка родимая

И пречестная вдова благодатная».

– «А где у вас родимый батюшка?»

– «Ушел-то наш батюшка ко синю морю».

Услыхала их матушка из высокого из терема

И отворяла окошенку стеклянную,

И сама говорила таковы слова:

«И не всходило красно солнышко три года,

II не всходило красно солнышко шесть годов,

И не всходило красно солнышко девять лет,

А сегодня красно солнышко высоко взошло!»

И бежит она на улицу на широку,

И сама говорит таковы слова:

«Ой вы гой еси, мои дети милые!

И пришел-то ваш родимый батюшка,

И берите его за белы руки,

И ведите его в нову горницу,

Садите за столы за дубовые,

За скатерти браные,

За яствы за сахарные,

И пойте, кормите, кланяйтесь».

Худая жена – жена умная

Закручинился добрый молодец, запечалился,

Повесил головушку ниже могучих плеч,

Утупил очи ясные во сыру землю:

«Как мне-ка, добру молодцу, не кручиниться

Не кручиниться удалому, не печалиться!

Вечор-то я лег – не поужинал,

Поутру встал – не позавтракал,

Хватился обедать – и хлеба нет.

Еще-то меня, добра молодца,

Поневолили родители женитися,

Неволею женили, неохотою:

Они взяли во месте во богатоем,

Хоть приданого много, человек худой;

Цветное платьице на грядочке висит,

Худая-то жена на ручке спит;

Не с кем добру молодцу погладиться,

Не с кем добру молодцу полеститься!»

Оттого добрый молодец в гульбу пошел.

День за днем – как дождь дождит,

А неделя за неделей – как трава растет.

Проходил молодец из орды в орду,

Загулял молодец к королю в Литву.

Он задался к королю в услужение.

Служил не много, не мало – двенадцать лет,

Служил он королю верою-правдою,

Верой-правдою служил неизменноей.

Его Бог, добра молодца, миловал,

А король удалого жаловал:

Он ел сладко, носил красно,

Спал на кроваточке тесовыя,

Спал на периночке пуховыя.

Со временем он спал на белых грудях,

Принажил золотой казны несметныя.

Стосковалося у молодца по свою родимую сторонушку,

Посмотреть хотит отцовского поместьица,

Хоть растет тут зеленая крапивушка.

«Ай же ты король литовскиий!

Отпусти-ка меня на родимую сторонушку,

Посмотреть хоть отцовского поместьица».

Говорит ему король литовскиий:

«Ай же ты удаленький добрый молодец,

Ай же ты слуга моя верная, неизменная!

Поезжай на родимую сторонушку,

На отцовское-родительско поместьице».

Как король ему жалует добра коня,

Королевна его жалует золотой казной.

Как поехал удалый добрый молодец

На свою родимую на сторонушку,

Не пешом идет, на коне едет.

Скоро скажется, тихо едется.

Приезжает на родимую сторонушку.

Как стоит-то хатенка немудрая,

Немудрая хатенка, безуглая,

Уж как бегают два малыих вьюношей.

Говорит удалый добрый молодец:

«Уж вы здравствуйте, малые вьюноши!

Вы какой семьи, роду-племени,

Вы какого отца-матери?»

– «Ай же ты наш дяденька незнамый!

У нас нет семьи, роду-племени».

Говорит удалый добрый молодец: «Ай же вы глупые-малые вьюноши! Где же у вас родный батюшка?»

– «Ай же ты наш дяденька незнамыий!

Не запомним мы своего родного батюшки,

Только слышали мы от родной матушки,

Слезно плакала, причитала нам:

„А же вы родимые детушки!

Уж как я вас повырощу, повыкормлю,

Ваш-от батюшка в гульбу ушел"».

Как закипело ретивое сердечушко у добра молодца,

Полились слезы рекой из ясных очей:

«Ведь это мои родимые малы детушки!

Ай же вы глупые-малые вьюноши!

Где же у вас родная матушка?»

Отвечают малые вьюноши:

«Наша матушка ушла на крестьянскую работушку».

Как сожидает удалый добрый молодец,

Сожидает до позднего вечера.

Как поздно по вечеру идет его худая жена,

Со крестьянской идет со работушки,

На правой руке несет косу вострую,

Во левой руке часты грабли,

На плечах несет дрова печи топить.

Как стретает удалый добрый молодец:

«Уж ты здравствуешь, вдова ли, жена ль мужняя!»

– «Ай же ты незнамый добрый молодец! Не вдова я и не жена мужняя, Сирота я есть прегорькая!»

Говорит удалый добрый молодец:

«Не вдова есть и не жена мужняя.

Сирота есть прегорькая!

Уж ты разве не знаешь ближнего сродника?

Росли-то мы в одном месте,

Играли часто во шахматы турецкие,

Я с тебя часто езды брал».

Говорит ему худая жена,

Хоть худая жена, жена умная,

Умная жена, разумная:

«Ай же ты незнамый добрый молодец!

Век я прожила в бедности, в сирочестве,

Я не знала шахматов турецкиих,

Я не знала игор молодецкиих».

– «Уже ты есть жена мужняя, разумная!

Поди-тко во правой карман:

Во кармане есть шелков платок,

Во платке есть злачен перстень,

Которым с тобою обручалися».

Говорит жена мужняя, разумная:

«Я которым святителям молилася,

Я которым чудотворцам обещалася,

Что пришел ко мне законный муж!»

Злая жена

Навязалась на меня, братцы, зла-худа жена.

Вы не знаете ль, братцы, братцы, от жены избыть?

Сокручу ль я жонку как боярыню,

Повезу жену-жонку в торг на ярмонку,

Я продам-то ли жонку за сто рублей,

Запрошу ли за жену три денежки.

Не дают ли за жену, за жену полденежки.

Я складу-то жену в саночки дубовые,

Отвезу я жену к отцу, ко матери;

Я пойду ли, молодой, край синя моря,

Я куплю-то ли жене новый корабличек,

Посажу ли я жену на новый корабличек.

Поезжай-ка ты, жонка, на сине море,

Поезжай-ка ты, жена-жонка, за сине море!

Положу ли я в корабль бел горюч камень.

Отпустил ли я жену-жонку на сине море,

Я пошел-то от бережку – запел песенку:

«Я избыл ли-то, избыл от своей лихой жены!

Уж вы братьица мои, братцы родимые,

Я отвез жонку на сине море,

Клал ли я, клал бел горюч камень!»

Что ли веет ветерок-ветер сильною,

Что тащит ли-то корабль к круту бережку,

Что сидит ли-то моя жена, как змея люта.

«Уж ты вор, вор мой, вор-разбойничек!

Уж ты с чем меня спустил, спустил на сине море?»

Приезжала-то жена к круту бережку,

Выходила с корабля на крутой на бережок,

Выносила с корабля бел горюч камень.

«Благодарствуй, камешек, камень бел горюч!

Мы своего ли-то мужа-мужа повыищем!»

Жена мужа зарезала (повесила)

За любовь-то жена мужа во сад повела,

За совет жена мужа в саду потеряла,

На любимой на яблоньке в саду повесила.

Он висит, качается,

Уж тут-то она сама образумилася:

«Ты слезай-ка, муж, долой,

Мил сердечный друг, пойдем домой!»

Во холодный, во студеный погреб бросила.

Приезжали к ней два деверя,

Уж как два ясны сокола:

«Ты невестка ль, невестушка,

Сноха наша, бела голубушка!

Да и где же наш большой брат?»

– «Деверья ль мои, деверья! Уж вы два ясны сокола!

Уж пошел-то ваш большой-ат брат

Во темные леса гулять,

Уж во те ли во дремучие,

Он куниц, лисиц стрелять,

Уж тех ли черных соболев».

– «Ты невестка, невестушка!

Сноха, белая голубушка!

Да и где ж наш большой брат?

Мы сейчас только из лесу,

Не видали брата большего».

– «Деверья мои, деверья!

Уж вы мои два ясные сокола!

Как поехал-ат ваш большой брат

К Макарью на ярманку,

Со куницами, со лисицами,

Уж со теми со черными соболями».

– «Ты невестушка, невестка!

Сноха, бела наша голубушка!

Да и где ж наш большой брат?

Мы сейчас только с ярманки,

Мы теперь-то со Макарьевской,

Не видали брата большего!»

– «Деверья мои, деверья!

Уж как два ясные сокола!

Как пошел-то большой брат

Во зеленый сад гулять».

– «Ты невестка, невестушка!

Уж и нет в саду нашего брата большего.

Ты невестка, невестушка!

Сноха, бела наша голубушка!

Да и что у тебя во саду за рудица?»

– «Деверья мои, деверья!

Уж как два ясные сокола!

Белую рыбицу я чистила,

Во сад руду вылила».

– «Ты невестка, невестушка!

Сноха, бела наша голубушка!

Покажи нам белую рыбицу».

– «Деверья мои, деверья!

Уж как два ясные сокола!

Я от погреба ключи потеряла».

– «Ты невестка, невестушка!

Сноха, белая наша голубушка!

Приведем мы слесаря,

Приберем ключ к погребу»,

– «Деверья мои, деверья!

Уж как два ясны мои сокола!

Вы берите саблю вострую,

Вы рубите мою голову:

Потеряла я вашего брата большего,

А своего друга любезного».

Жена сжигает нелюбимого мужа

Как, рябина, как, рябина кудрявая!

Как тебе не стошнится,

Во сыром бору стоючи,

На болотину смотрючи?

Молодица ты, молодушка,

Молодица ты пригожа,

Как тебе не стошнится,

За худым мужем живучи,

На хорошего смотрючи,

На пригожею глядючи?

Наварю я пива пьяного,

Накурю я вина зеленого,

Напою я мужа пьяного,

Положу его серед двора,

Оболоку его соломою,

Зажгу его лучиною.

Выду я на улицу,

Закричу я своим громким голосом:

«Осудари вы, люди добрые,

Вы, суседи приближенны!

А ночес гром-от был,

А ночес молонья сверкала. -

Моего мужа убило,

Моего мужа опалило!» -

«А ты б… – страдница!

А не гром убил, а не молонья сожгла,

А ты сама мужа извела!»

Князь Волконский и Ваня-ключник

В каменной Москве у князя у Волконского

Тут живет-поживает Ваня-ключничек,

Молодыя-то княгини полюбовничек.

Ваня год живет, другой живет, князь не ведает;

На третий-то на годочек князь доведался,

Через ту ли через девушку через сенную,

Через сенную да через самую последнюю.

Закричал же князь Волконский зычным голосом:

«Уж вы слуги, мои слуги, слуги верные!

Вы сходите, приведите Ваню-ключника!»

И стал же князь Ванюшу да выспрашивать:

«Ты скажи, скажи, Ванюша, скажи правду всю:

Ты который год с княгиней во любви живешь?»

На первой-от раз Ванюша не покаялся.

Он выспрашивал Ванюшу ровно три часа.

Что и тут-то наш Ванюша не покаялся.

Закричал же князь Волконский громким голосом:

«Вы слуги ли, мои слуги, есть ли верные?

Вы ведите-ка Ванюшу на конюшный двор!»

Повели же ведь Ванюшу широким двором.

На Иванушке сибирочка пошумливает,

Александрийская рубашка ровно жар горит,

Козловы новы сапожки поскрипывают.

У Иванушки кудёречка рассыпаются,

А идет-то сам Ванюша – усмехается.

Привели же ведь Ванюшу на конюшный двор,

Там и начали Ванюшеньку наказывати.

Александрийская рубашка с телом смешана,

Казимирова сибирочка вся изорвана,

Русые кудеречки прирастрепаны,

Козловы новы сапожки крови полные.

Закричал же наш Ванюша громким голосом:

«Уж ты барин ли наш барин, Ты Волконский-князь!

Поставлено зелено вино – кто не пьет его?

Приготовлены закусочки – кто не кушает?

Как у нас-то со княгиней было попито,

Виноградных вин с княгиней было попито,

Приготовленных закусочек покушано!»

Закричал же князь Волконский громким голосом:

«Уж вы слуги, мои слуги, слуги верные!

Вы копайте-ка две ямы, две глубокие,

Становите-ка вы два столба, два высокие,

Перекладинку кладите вы кленовую,

Привяжите-ка вы петельку шелковую

И повесьте тут Иванушка-изменника,

Молодыя-то княгини полюбовника!»

Что Иванушка во петельке качается,

А княгиня-то во тереме кончается.

Любила княгиня камер-лакея

Любила княгиня камер-лакея,

Любила ровно четыре года,

Уведал князь про княгиню,

Что любит камер-лакея.

«Есть ли у меня верные слуги,

Верные слуги камер-лакеи?

Берите вы, слуги, тугие луки,

Стреляйте вы в белое тело,

В белое тело в камер-лакея,

Бросайте вы тело в быструю реку».

Уведала княгиня про камер-лакея:

«Есть ли у меня верные слуги,

Верные слуги камер-лакеи?

Вяжните, вяжите шелковы неводы,

Бросайте вы невод в быструю реку,

Ловите, ловите белое тело,

Белое тело камер-лакея,

Кладите вы тело в золоту гробницу,

Несите вы тело в светлу светлицу.

Вздуньте вы, вздуньте, буйные ветры,

Выньте вы, выньте душу из князя,

Душу из князя из моего мужа,

Вложите вы душу в белое тело,

В белое тело в камер-лакея,

Камер-лакея моего милого,

Кого я любила – того б оживила,

Кого не любила – того б погубила».

Гибель пана

Как пошла млада панья

По своим по новым сеням,

Как почасту-ту младая панья

За окошечко смотрела.

Уж как из поля, поля,

Из широкого раздолья,

От там едут, да поедут Все князи да бояра,

В тороках везут князя

Всё кроваво цветно платье.

Как пошла-то пошла младая панья

Во свои-то новые сени.

На крылечико, на крылечико выходила

Да понизку челом била.

«Уж вы здравствуйте, князи,

Все князи да бояра.

Не видали, не видали ли вы

Моего жерябша пана,

Моего ли, моего ли

Прежнего мужа?»

Как первой князь слово молвил:

«Мы видом пана не видали».

Как второй князь слово молвил:

«Мы слыхом пана не слыхали».

Как третьёй князь слово молвил:

«Уж мы столько пана видали:

Предалеча да в чистом поли

Его доброй конь рыщет,

Его шелковой повод

Копытом лошадь заступает,

Его черкальское, черкальское ли да седелко

По подчеревью скатилось,

Его шелкова, шелкова плетка

Лютою змеей да извивает,

Его буйная глава

Под ракитовым кусточком,

Его жолтые кудри

Вихорем в поле разносило,

Его черные брови

Черные вороны расклевали,

Его ясные очи

Ясные соколы разносили,

Его белое тело

Серы да волки растерзали,

Его резвые ножки

Во быструю-то ли реку да скатились».

Уж как сшибло у младой паньи

Белые ручки ко ретивому сердечку.

Как пошла, пошла младая панья

Своих деточек будити:

«Уж вы станьте, постаньте,

Малые дети,

Как не стало у вас,

Малые дети,

Батюшка вашего родного,

Моего жерябша пана».

Панья

Как пошла панья

По своим новым сеням,

Как почасту, как почасту

Из окошечка смотрела:

Ажно из поля, из поля,

Да из далека чиста поля

Ажно едут-поедут

Да всё князья-бояра,

В тороках везут князя

Да всё кровавое платье.

Выходила млада панья

Да на прекрасное крыльцо,

Не дошедши млада панья

По-низкому челом довела.

«Уж вы здравствуйте, князи-бояра!

Вы видали ли князя

Моего-то бывшего пана?»

Как первой князь слово молвил:

«Мы его видом не видали».

Как второй-от слово молвил:

«Да мы слыхом не слыхали»,

Как третей-то слово молвил:

«Уж мы столько видали:

Его добрый конь рыщет

По далеким чистым нолям,

Его черкасско седелко

По подчереву волочилось,

Его шелковый повод

Копытом лошадь заступает,

Его шелковая плетка

Лютою змеею извивает,

Его буйная глава

Под ракитовым кустышком,

Его русые кудри

Вихорем-ветром разносило,

Его ясные очи

Да ясны соколы разносили,

Его черные брови

Черные вороны расклевали,

Его бело тело

Серы волки растерзали».

Как пошла млада панья

Со своих новых сеней,

Как будила млада панья

Своих маленьких детей:

«Уж вы станьте, пробудитесь,

Мои маленьки детки!

Как у вас-то, малых деток,

Света-батюшка не стало,

А у меня-то, младой паньи,

Бывша пана не стало!»

Как на другой день млада панья

В зеленом лесу гуляла,

Во пригорье рвала

Траву васильевску,

Во прикрутье щипала

Цветы лазоревы

И прикладывала

К своим белым щекам:

«Будьте столько же аленьки,

Мои паньины щечки!»

Как на третий день млада панья

Во замуж выходила:

«Господа ле вы, господа,

Ко мне завтра на свадьбу,

Хлеба-соли кушать,

Вина-пива пити!»

Паньюшка по сеничкам похаживала,

Хлопчика за ручку поваживала:

«Пойдем ты, хлопчик,

На кружельский двор,

Возьмем мы, хлопчик,

Чарочку винца и братыньку пивца,

И выпьем мы, хлопчик,

По чарочки с тобой:

Ты за мое здоровьице,

А я за твое.

Ты-то будешь пьяный,

А я весела.

Ты будешь плясать,

А я буду скакать.

Мой-то пан уехал

Во большо гулять,

Меня пан оставил

Горе горевать,

Тоски тосковать.

Я ведь не умею

Горе горевать,

Тоски тосковать,

Тольки умею

Скакать да плясать!»

Мало-помалу

Сам-от пан на двор.

Выскочил хлопчик

Из полуокна,

Выставил хлопчик

Правую руку, а левую ногу.

Отсек пан у паньюшки

По плеч голову:

«Вот тебе, паньюшка,

Чарочка винца

Да братынька пивца,

Вот тебе, паньюшка,

Скакать да плясать!»

Жена короля умирает от родов

Поехал наш королюшка на гуляньице,

Оставил он Марусеньку на гореваньице.

Пустил, пустил своего коня во зелены луга,

А сам взошел, королюшка, на круту гору.

Раскинул же королюшка бел тонкой шатер,

Взошел наш королюшка во шатрик спать,

Привиделся королюшке пречудный страшный сон:

Из-под правой рученьки вылетал сокол,

Из-под левой рученьки – сера утушка.

Оседлал королюшка ворона коня,

Поехал королюшка к своему дворцу.

Навстречу королюшке стара баушка.

«Старушенька, баушка, отгадай мой сон!»

– «Изволь, изволь, королюшка, изволь сказывать!»

– «Взошел я, королюшка, на круту гору,

Раскинул я, королюшка, бел тонкой шатер,

А сам я взошел, королюшка, в шатрик спать.

Привиделся мне, королюшке, пречудный страшный сон:

Из-под правой рученьки вылетал сокол,

Из-под левой рученьки – сера утушка».

– «Вечор твоя Марусенька сына родила,

Сегодня же Марусенька сама померла!»

Упал, упал королюшка с своего коня.

Оседлал королюшка коня ворона,

Поехал наш королюшка к своему дворцу:

Тесовые воротички растворены стоят.

Пустил, пустил своего коня на широкий двор,

А сам взошел, королюшка, в высок терем:

Все мамушки, все панюшки во траурах сидят.

Ударился королюшка в дубовый гроб:

«Зачем, зачем, Марусенька, вспокинула меня,

Вспокинула, оставила плакать-горевать?»

Жена князя Михаилы тонет

Как поехал же князь Михайло

Во чисто полечко погуляти

Со своими князьями-боярами,

Со советничками потайными,

Со причетниками удалыми.

Его добрый-ет конь споткнулся.

«Что ты, добрый мой конь, спотыкаешься?

Али слышишь ты невзгодушку,

Али чувствуешь кручинушку?

Али дома у нас нездоровится?»

– «Молода моя княгиня нездорова!

Ума-разума лишилася,

Во синё море бросилася».

Тут – то плыли-выплывали

Две лодочки дубовые,

Рыболовщички молодые:

Они кидали и бросали

Белосиненькие неводочки,

Белодубовые наплавочки.

Изловили да свежу рыбочку

Со руками да со ногами,

С буйною головою,

Со русою косою.

Того рыболовы испугалися,

Все по кусточикам разбежалися:

«Ай, поймали мы белую рыбочку

Со руками да со ногами,

Со буйною головою,

Со русою косою!»

Князь Михайло во в чистом поле

Задумал он крепку думушку

Про великую кручинушку.

Его ретивое сердце зашумело,

Ретивое ему не сказало

Про великую его досадушку.

Возговорит князь-ет Михайло тут

Слова ласковые, знакомые

«Ай бо вы князья мои бояра,

Вы советнички потайные!

Расскажите-ка кручинушку.

Мой-то добрый конь споткнулся здесь,

Повесил он буйную голову,

Знать, печаль-то мне, кручинушка,

Мне великая невзгодушка!

Молода жена с ума сошла,

Она бросилась во в синё море,

Во в Кивач-реку быструю,

А Иртыш-река поперек бежит.

Воротитесь-ка, князья-бояра,

Вы причетники богатые!»

Воротился князь Михайло тут

Он к себе-то во в высок терем.

Как встречали его домашние,

Они бросились на широкий двор,

На широком двору крепко плакали,

Все кричали громкиим голосом:

«Обо еси, великий князь!

Уж мы скажем те, проговорим,

Как случилася невзгодушка:

Княгиня-то наша матушка

Ума-разума лишилася,

Она бросилась во в синё море,

Во в синё море, к желтым пескам!»

Иван Дородорович и Софья-царевна

Еще было-то во городе во Киеве,

Ай у ласкового князя у Владимира,

Там была-то у него племянница любимая,

Еще та ли ведь Софья, всё царевна-та;

Еще был-то Иван да Дородорович.

Они жили-были-то от города неподалеку тут.

А народ, вси люди добры, про них всё проводили тут.

Говорил-то тут Иван всё Дородорович:

«Уж ты гой еси, ты Софья, ты царевна-я!

Ай погинули народ вси православные

Как за наши-те за души, души праведны!

Посмотри-ка ты сходи да в зелены сада:

Вси опали-то сада, да с древа всяко листьице зеленое,

Через то ведь опал да всё зеленой лес,

Вси погинули народ весь православной-от, -

Осуждали они нас всё понапрасному».

Зазвонили-то к заутрене всё к раннюю,

Тут ставает Софья, всё царевна-та,

Она будит-то Ивана Дородоровича:

«Ай ставай-то ты, Иван свет Дородорович,

Двоюродный ты ведь мой да милой брателко!

У мня теплятся лампадки масля Божьего,

Все затеплены свещи да воску ярого».

Говорит-то ей двоюродный всё брателко,

Что по имени Иван да Дородорович:

«Я сегодня всё ведь видел страшный сон,

Уж я страшный сон, всё я не знаю как:

Я иду будто, иду да во Божью церковь,

Набегали мужики будто ко мне навстречу-ту,

Отрубили и отсекли мою голову».

Тут ставает он, скоро одевается,

Он приходит во Божью церковь да Богу молится.

Во Божьей-то церквы все да его поносить стали:

«Уж ты гой еси, Иван свет Дородорович!

Разведитесь вы ведь с Софьей-то, с царевной-то,

Не приводите нас во грех, да людей многиих».

Говорит-то тут Иван да Дородорович:

«Кабы ум-то у вас был, дак не грешили бы:

Еще Софья-та-царевна – я ей считаю за родну сестру».

Не внимают мужики всё деревенские,

Говорят они ему да таковы речи:

«Мы ведь станем-то тебя да всё посматривать».[15]

Он приходит домой, да сам расплакался;

Говорит-то Софья, всё царевна-та:

«Не тужи-ка ты, не плачь, мой двоюродный брателко!

Не оставит нас Господь, всё Бог помилует».

Только покончили речь свою печальную,

Отпираются двери скоро на пяту.

Тут приходит два-то палача всё немилостливы;

Они отсекли у Ивана Дородоровича,

И отсекли у него хоть буйну голову,

Они взяли-то Софью, всё царевну-ту,

Ее взяли они да за русу косу,

Ей убили тоже всё смертью напрасною.

Погребли они ведь скоро ихны всё святы тела,

У их выросло-то на могилах всё разны цветы,

Что у тех ли у мощей, мощей нетленныих.

Федор и Марфа

Одна была песня,

Поблюду ее к весне:

Поеду весной пахати,

Стану сеять, засевати,

Эту песню распевати.

При широкой, при большой дорожке

Жил-был мужик Марко,

У Марка – сын Федор,

У Федора – жена Марфа.

Просилась Марфа в гости

К своей матери ненадолго,

Ненадолго, на три недельки.

Гостила Марфа неделю, гостила другую,

На третью Марфа стосковалась:

«Ох, матушка, тошно,

Мне, родимая, грустно!»

– «Ты залезь, Марфа, на печку,

Погляди с печи на окошко —

Не едет ли Федор?»

– «Охти, матушка, едет!

Государыня, скачет!»

Подъезжал Федор к воротам,

Стал стукать под окошко,

Стал стукать под другое, -

На двор Марфу вызывает:

«Мы поедем, Марфа, домой —

У нас дома нездорово:

Родной батюшка хворает,

Родна матушка часует;

У сестрицы три подружки —

Дарьюшка, да Марьюшка,

Да Бессоновска Танюшка».

Проводила мати Марфу,

Проводила через поле,

Проводила чрез другое —

На третьем стала распрощаться.

Возговорит Федор:

«Проводи, теща, подале,

Незнай увидишь, незнай нет».

Подъезжает ко воротам:

Лютой свекор дрова рубит,

Люта свекровь избу топит,

У золовки три подружки:

Дарьюшка, да Марьюшка,

Да Бессоновска Танюшка.

«Ты поди-ка, Марфа, топи баню».

– «Постой, Федор, разряжуся».

– «Ты топи во всем наряде!

А куда тебе наряд девати —

Разве дуба наряжати!»

Пошла Марфа топить баню,

Истопила Марфа баню,

Приходит домой:

«Ступай, Федор, в баню!»

– «И ты иди сейчас за мною!»

– «Ступай, Федор, сейчас иду за тобою».

Подошла Марфа к бане,

Отворила Марфа баню —

Сидит Федор, ножик точит.

Резвы ноги подкосились,

Белы руки опустились,

Головушка с плеч скатилась.

Зарезал Федор Марфу,

Схоронил в бане под полочком.

Приходит он из бани,

Дочь у них была невеличка (Пяти годочков),

Расплакалась, разнежилась:

«Ох ты тятенька, тятенька!

Что нейдет долго маменька?»

– «Что это за мать!

Что за стара, нехороша!

Я тебе возьму мать молодую:

Либо вон Дарьюшку, либо Марьюшку,

Либо Бессоновску Танюшку».

– «Ты умри-ка и Дарьюшка, и Марьюшка,

И Бессоновска Танюшка!

Приди, моя маменька,

Приди, родная, из жаркой бани!»

Муж-солдат в гостях у жены

Вы солдатики-уланы,

У вас лошади буланы!

Уж и где же вы, уланы,

Где вы были-побывали?

«Под Можайским воевали,

Мы Москвою проезжали,

Калин мостик перьезжали,

Во слободку заезжали,

У вдовушки становились,

Просилися ночевати:

«Ты вдова, вдова Наталья!

Укрой, вдова, темной ночи,

Пусти, вдова, ночевати,

Ночевати, простояти!

Нас немножко, не маленько —

Полтораста нас на конях,

Полтретьяста пешеходов».

А вдовушка не пущала,

Воротички запирала,

Солдатушкам отвечала:

«У меня дворик маленек,

А горенка невеличка,

А детушек четверичка!

И горенка не топлёна,

И щи с кашей не варёны!»

А мы силой ворвалися,

Во горенку вобралися,

Расселися все порядком:

Пешеходы – все по лавкам,

А конница – по скамейкам,

А большой гость впереди сел,

Впереди сел, под окошком.

А вдова стоит у печки,

Поджав свои белы ручки

Ко ретивому сердечку.

Стоит она, слезно плачет,

А большой гость унимает:

«Не плачь, вдова молодая!

Ты давно ль, вдова, вдовеешь,

Давно ль, горька, сиротеешь?»

– «Я живучи в горе забыла».

– «Уж и много ль, вдова, деток?»

– «У меня деток четверичка:

Три сыночка, одна дочка».

– «Уж и много ль, вдова, хлеба?»

– «У меня хлеба осьмина».

– «Уж и много ль, вдова, денег?»

– «У меня денег полтина».

– «Подойди, вдова, поближе,

Поклонится мне пониже,

Ты скинь, вдова, с меня кивер:

Во кивере есть платочек,

Во платочке узелочек,

В узелочке перстенечек,

Не твово ли обрученья?»

Как вдовушка догадалась

И на шеюшку бросалась,

Горючими слезьми заливалась,

Во новы сени выходила.

Малых детушек будила:

«Вы вставайте, мои детки,

Вы вставайте, мои малы!

Не светел-от месяц светит,

Не красное солнце греет —

Пришел батюшка родимый!»

А большой гость отвечает:

«Не буди ты малых деток!

Я пришел к вам ненадолго —

На один я вечерочек,

На единый на часочек!»

Алеша и сестра двух братьев

Беседа ли, беседа.

Смиренная беседа, -

Во той во беседе

Сидели тут два брата,

Два брага родные.

Хвалились сестрою,

Своей сестрой родною:

«У нас сестра хороша,

Голубушка пригожа:

На улицу не ходит,

В хороводы не играет,

В окошечко не смотрит,

Бела лица не кажет».

Где ни взялся Алеша,

Алешенька Попович:

«Не хвалитесь, два брата,

Своей сестрою родною:

Я у вашей сестры был,

Две ноченьки ночевал,

Два завтрака завтракал,

Два обеда обедал,

Два ужина ужинал».

Как взговорит большой брат:

«Пойдем, братец, ко двору,

Сожмем снегу по кому,

Бросим сестре во терем».

Что взговорит нам сестрица:

«Не шути шутку, Алеша!

Ступай прямо во терем:

Моих братьев дома нету».

Как взговорит большой брат:

«Пойдем, братец, в кузницу,

Скуем, братец, сабельку,

Срубим сестре голову!»

Покатилась головка Алешеньке под ножки.

А Бог суди Алешу: Не дал пожить на свете!

Алеша Попович и сестра Петровичей

Было два брата да два Петра Петровича.

Собирали пир они, такой пир большой да пир богатой.

Они все на пиру да напивалися,

Они все на большом да наедались,

И все на пиру да прирасхвастались.

Они хвастали своим житьем-бытьем богатеством,

Они хвастали своей сестрой Оленушкой:

«У нас Олена умная,

У нас Петровна разумная».

И такой-сякой выискался Олешенька, поповской сын:

«Вы не хвастайте своей сестрой Оленушкой,

У вас Олена неумная,

У вас Петровна неразумная:

Шел я по городу да шел по Киеву,

Уж я шел в ваши палаты да белокаменны,

Зажимал я снегу кому белою,

Бросал к Оленушке в окошечко,

Сломал у Оленушки стеколышко,-

Выходила Олена на красно крылечушко

В одной рубашечке, без пояса,

В одних чулочиках, без щёкотов».

Тут двум братам да за беду пало,

За беду пало да за великую.

Пошли братья да со больша пира

И шли в свои палаты да белокаменны,

Зажимали снегу кому белого

И бросали к Оленушкс в окошечко

И сломали у Оленушки стеколышко.

И выходила Олена на красно крылечушко

В одной рубашечке без пояса,

В одних чулочиках, без щёкотов.

Тут двум братам за беду пало.

За беду пало да за великую.

Пришли братья да со больша пира:

«Бери, Оленушка, дубову плаху да востру сабельку,

И поедем, Олена, да во чисто полё,

И срубим Оленушке буйну голову».

Брала Олена да дубову плаху да востру сабельку,

И поехали да во чисто полё.

Богатой едет, прихохочется,

А ровной едет, прирассмехнется,

А бедной едет, весь приплачется.

И такой-сякой едет Олешенька, поповской сын,

И брал Олену за белы руки,

И поехал с Оленой ко Божьей церкви.

У Божьей церкви повенчалися,

Злачеными перстнями поменялися:

«Станем, Олена, по закону жить».

Иван Дудурович и Софья Волховична

Еще был-жил Иван да сын Дудорович.

Он ходил-гулял да но чисту полю,

Он стрелял свою стрелочку каленую;

Застрелил свою стрелочку в окошечко

Еще к той ли к Софьюшке к Волховичне.

Ай первы послы к Софье на двор пришли:

«Уж ты гой еси, Софьюшка Волховична!

Ты отдай нам стрелочку каленую

Еще нашему Иванушку Дудоровичу —

Ты бери себе казны да сколько надобно». -

«Мне не надобно вашей золотой казны,

Пущай сам ко мне придет Иван Дудоровнч».

Что и первы послы да со двора сошли,

А вторы послы к ней на двор пришли:

«Уж ты гой еси, Софьюшка Волховична!

Ты отдай нам стрелочку каленую

Еще нашему Ивану ты Дудоровичу —

Ты бери с него казны вам сколько надобно».

Отвечает им Софьюшка Волховична:

«Мне не надобно его да золотой казны:

Пущай сам ко мне придет Иван Дудорович -

Я отдам тогда ему да калену стрелу,

Я без всякой отдам да золотой казны».

Вторы послы да со двора сошли.

Одевается Иванушко скорешенько.

Уж он шляпочку кладет да на одно ушко,

Уж он шинель кладет да на одно плечо,

Уж он подходит к терему, к злату верху,

Еще к тем ли палатам белокаменным.

Выбегает к нему Софьюшка скорешенько,

И берет она его да за белы руки,

И ведет она его да в нову горницу,

И садит она Ивана за дубовой стол.

Накормила Иванушка ведь досыта,

Напоила она его, да она допьяна,

Напоила, накормила, спать уложила.

Что й по комнаты Софьюшка похаживат,

Да тихошенько Иванушка побуживат:

«Тебе полно спать, Иван, да усыпатися,

Да пора тебе, Иван, да пробужатися!

Отслужили честну ранну заутреню,

Еще ту ли христовску-воскресенскую,

Воскресенскую да вознесенскую.

Вдруг идут у мня два брата, два царевича,

Идут два младых два Ивана два Волховича».

А Иванушко спит, да не пробудится.

Забудила его Софья во второй након:

«Тебе полно спать, Иван, да усыпатися,

Да пора тебе, Иван, да пробужатися!

Отслужили честну ранну заутреню,

Еще ту ли христовску-воскресенскую,

Воскресенскую да вознесенскую.

Вдруг идут у мня два брата два царевича,

Что й два младых два Ивана два Волховича».

Тут вставает Иванушко скорешенько,

Уж он шляпочку положил на одно ушко,

Он шинель скоро накинул на одно плечо,

Он спущается по лестнице дубовыя.

С ним встречаются два брата, два царевича,

Их два младых два Ивана два Волховича:

«Ты чего, сокол, леташь да здесь облятывашь,

Ты зачем зашел сюда, Иван Дудорович?

Ты жениться хочешь или свататься

Что й на нашей на Софьюшке Волховичне?»

Воспроговорит Иван да сын Дудорович:

«Да давно у нас с Софьюшкой положенось.

Мы чудныма крестами поменялися,

Злаченыма перстнями обручилися».

Тут ведь брали его братья за белы руки,

Что й садили Ивана на добра коня,

Увозили Ивана во чисто поле,

Отрубили Ивану по плеч голову;

Они ложили на блюдо буйну голову,

Понесли его к сестре к своей любимыя.

Увидала их Софьюшка Волховична,

Что идут у ней братья из чиста поля

И какую-ту несут да буйну голову;

Она платьицо одела воскресенское,

А второ она одела подвенечное

И встречала два брата два царевича,

Их два младых два Ивана два Волховича:

«Уж ты гой еси же, наша родима сестра,

Уж ты можешь ли узнать, чья буйна голова?»

Воспроговорит Софьюшка Волховична:

«Уж вы гой еси, два брата два Волховника,

Вы два младых два Ивана два разбойника!

Вы куда теперь девали тура златорогого,

И туда же турицу златошерстную!»

Еще тут-то братанам за беду стало,

Что за ту ли им досаду за великую

Подхватили они Софью за белы руки,

Отвозили ведь Софью во чисто поле,

Отрубили сестре да по плеч голову,

Схоронили ей с Иваном во сыру землю.

Вырастали две березки кудреватые.

Шли прохожие-народ и удивлялися:

«Тут погублено две души безгрешные,

Тут пролита кровь, верно, безвинная!»

Федор КолЫщатой

Поехали два брата, два Волховича, к солнышку

Владимиру.

У солнышка Владимира на пиру были пьяны-веселы,

Кто хвастает своим богачеством, кто хвастает

молодой женой,

А кто хвастает слугою верною.

Два брата ничем не хвастают.

Тут спроговорил солнышко Владимир-князь:

«Уж почто, два брага, не хвастаете?»

Тут встают два брага на ножки на резвые,

Еще кланяются они понижёшенько.

«Еще чем будем мы хвастати?

Еще есть у нас родна сестрица,

Свет по имени Софьюшка волшебница,

Не перед тает свечой блад светел месяц,

Не обогреет ее красно солнышко».

Тут сидит со царем во рядом,

На том было на стулике на ременчатом,

Свет по имени Федор сын Колыщатой.

Встает он на ножки на резвые,

На зелен сафьян сапожинки,

На те белы чулочки пеньковые,

Еще кланяется он понижёшенько:

«Уж то правда, два брата, пустым хвастаете,

Видел, видел я вашу сестрицу в рубашке без поясу».

Еще в те поры два брата обстыдилися.

Поехал Федор к Софьюшке-волшебнице:

«Уж тобой я, душечка, призахвастался».

Тут спроговорит Софьюшка-волшебница:

«Уж теперича нам живым не быть».

Тут разъехались два брата, два Волховича:

«Выходи ты, Федор, на красное крыльцо».

Тут спроговорит Софьюшка-волшебница:

«Хоть лежать тебе, доброму молодцу, не отлежатися,

Хоть сидеть тебе, доброму молодцу, не отсидетися».

С душой Софьюшкой распростилися,

Выходил Федор на красное крыльцо.

Еще подкололи два брата, два Волховича,

На два копьюшка булатные.

Еще в ту пору Софьюшка-волшебница подкололася

На два ножечка булатные.

Еще в те поры два брата прослезилися:

«Уж не знали мы, сестрица, над тобой это случится,

То совокупили бы мы голубя с голубицею».

Девица по ошибке отравила брата

Кабы по горам, горам, по высокиим горам,

Кабы по долам, долам, по широкиим долам,

А и по край было моря синего

И по тем по хорошиим, зеленым лугам

Тут ходила-гуляла душа красная девица,

А копала она коренья – зелья лютое.

Она мыла те кореньица в синем море,

А сушила кореньица в муравленой печи,

Растирала те коренья во серебряном кубце,

Разводила те кореньица меды сладкими,

Рассычала коренья белым сахаром

И хотела извести своего недруга,

Невзначае извела своего друга милого,

Она по роду братца родимого.

И расплачется девица над молодцом,

Она плачет, девица, убиваючи,

Она жалобно, девица, причитаючи:

«Занапрасно головушка погибнула!»

Сестра-отравительница

Вылетала галочка из зеленого садика,

Красная девица змею люту жарила,

Змею люту жарила, брату пиво делала,

Ожидала братика с поля широкого,

С поля широкого, из края далекого,

Наливала братику большой подорожничек,

«Выпей, выпей, братку, ты ведь из дороженьки!»

– «Выпей, выпей, сеструшка, себе на похмельице!»

Но сестра не пьет, а в рукав всё льет.

Пива брат не пьет, коню в гриву льет.

У вороного коника грива загорелася,

У родного братика слезы покатилися:

«Ведь я думал, сеструшка, что ты добродетельна,

А ты, моя родная, душепогубительна!»

Брат, сестра и любовник

Как у нас-то было, было в зеленом саду,

Под грушею было под зеленою,

Под яблоней было под кудрявою:

Стругал стружки добрый молодец,

Сбирала стружки красная девица,

Бравши стружки, она в костер клала,

В костер клавши, она змею пекла,

Змею пекла, пепел веяла,

Пепел веяла, зелье делала,

Состав составляла в зеленом вине.

Ждала к себе друга милого,

Своего она братца родимого.

Едет братец, что сокол летит,

Сестра к братцу, что змея сипит.

Встретила братца посреди двора,

Чару зелена вина наливаючи,

Свое горе, горе проклинаючи.

Уж как капнула капля коню на гриву,

У коня грива загоралася,

Уста у брата кровью запекалися,

Успел братец он сестре сказать:

«Схорони ты меня между трех дорог,

Обсей же меня ты цветочками,

В головах поставь поклонный крест,

А в ногах привяжи ворона коня:

Стар пойдет – он Богу помолится,

А млад пойдет – на коне поездится.

А девушки пойдут – нагуляются.

А сестра-то пойдет – слезно наплачется».

Как вечор ко мне мой милой пришел:

«Ходи, мил друг, теперь смелей,

Извела я твоего недруга,

Своего братца родимого».

– «Коль умела ты братца известь,

Изведешь и меня, молодца.

Оставайся ж ты теперь одна!»

При том девушка слезно заплакала:

«Извела я брата родимого

И лишилася друга милого».

Сестра брата извести хочет

Стругал стружки добрый молодец,

Брала стружки красная девица,

Бравши стружки, на огонь клала,

Всё змей пекла, зелье девала,

Сестра брата извести хочет.

Встречала брата середи двора,

Наливала чару прежде времени,

Подносила се брату милому.

«Ты пей, сестра, наперед меня». -

«Пила, братец, наливаючи,

Тебя, братец, поздравляючи».

Как канула капля коню на гриву, -

У добра коня грива загорается,

Молодец на коне разнемогается.

Сходил молодец с добра коня,

Вынимал из ножен саблю острую,

Сымал с сестры буйну голову.

«Не сестра ты мне родимая,

Что змея ты подколодная!»

И он брал из костра дрова,

Он клал дрова середи двора,

Как сжег ее тело белое,

Что до самого до пепелу,

Он развеял прах по чисту полю,

Заказал всем тужить-плакати.

Что она над ним худо делала,

Ей самой так рок последовал,

От ее злости ненавидныя.

Сура-река

Ой да старички мои, старички стародавние,

Ой да вы служили, мои старички, царю белому,

Ой да вы ходили, мои старички, по иным землям,

Ой да на иных-то бы землях, на Суре-реке.

Ой да как Сура-то, братцы, река, бежит из-под камушка,

Ой да из-под камушка ну бежит, из-под белого.

Ой да как на камушке да сидит сестра с братцем родныим.

Ой да как сестра братцу лихо мыслила,

Да она ему слово, слово молала:

«Ой да ну ты ляжь, ляжь, братушечка,

Ляжь же ко мне во коленочки, -

Ой да поищу, то-то, поищу по буйной твоей по головушке!»

Ой да находила в небе тучушка, туча грозная.

Ой да не лютая-то да змея, сестра родная,

Ой да как вынает-то она из ножон булатный меч,

Ой да ну сымает со братушечки буйную головушку.

Сестры ищут убитого брата

Воспоил, воскормил отец сына;

Воспоя, воскормя, невзлюбил сына;

Невзлюбя сына, со двора сослал:

«Ты поди, мой сын, со двора долой!

Ты спознай-ка, сын, чужую сторону,

Чужу сторону, незнакомую!»

Как у молодца в него три сестры,

Три сестры, три родные;

Как большая сестра коня вывела,

Как середня седло вынесла,

Как меньшая сестра плетку подала;

Она подавши плетку, всё заплакала,

Во слезах братцу слово молвила:

«Ты когда ж, братец, к нам назад будешь?»

– «Уж вы сестры мои, вы родимые!

Вы подите-тка на синё море,

Вы возьмите-тка песку желтого,

Вы посейте-ка в саду батюшки;

Да когда песок взойдет, вырастет,

Я тогда ж, сестры, к вам назад буду».

Как прошло братцу ровно девять лет,

На десятой год сестры искать пошли:

Как большая сестра – в море щукою,

Как середняя сестра – в поле соколом,

Как меньшая сестра – в небо звёздою.

Как большая сестра про братца не слышала,

Как середняя сестра про братца слышала,

Как меньшая сестра братца видела:

Что лежит убит добрый молодец

На дикой степи, на Саратовской.

Его добрый конь в головах стоит,

Он копытом об сыру землю бьет:

«Ты устань, проснись, добрый молодец!

Тебя сестры всё искать пошли!»

Не сыскавши брата, всё летать стали

По степям, степям, по Саратовским,

Налетали на свово братца, на родимого

«Ты устань, проснись, добрый молодец!»

Как и добрый молодец не просыпается.

Тут девушки слезно плакали;

Похоронили они свово братца родимого,

Похоронивши, они слезно плакали,

Они ковыль-травами прикрывали,

Они горюч камень прикладали,

Приложивши камень, полетели на свою сторонушку.

Охотник и сестра

С вечера позднехонько девки думал-думали,

На белой-то зоре в лес по ягоды пошли,

За калинкою, за малинкой, за черной смородиной.

В лесу все девушки, все красны ягод принабрались

они.

Одна Машенька не набрала ничего,

Заплуталась красна девка во лесу,

Заплутавшись, становилась ко дубу.

Мимо девушки, мимо красной

Никто не проедет, не пройдет,

Только зайка серый пробежал,

Как за заинькой за серым люта львица прошла.

За львицей за лютой млад охотничек едет,

Не доехавши, охотник со добра коня слезал,

Подошедши к красной девке, низко кланялся он ей.

Не спрося он ума-разума своего,

Стал он с девкой шуточки шутить.

Отшутимши шуточки, стал выспрашивать ее:

«Скажи, девушка, скажи, красная,

Чьего матери-отца?»

Отвечала красна девка:

«Я не царского и не барского, богатого отца дочь;

Нас у батюшки было семь дочерей,

Восьмой-ет братец ко царю служить пошел,

А девятый братец в лес охоту возымел».

Узнает охотник – девка родная ему сестра,

Вынимает млад охотник свой булатный острый нож.

«Прощай, девка, прощай, красная,

Прощай, родная сестра!»

Зарезал охотник сам себя.

Брат женился на сестре

На горе, горе

Стоял новый кабачок.

Как во этом кабачке

Удалые вино пьют.

Богачи дивуются.

«Не дивуйтесь, богачи!

За всё денежки отдам,

Из кармашка гроша два,

Целковеньких полтора».

– «Верю, верю тебе, пан,

На тебе синий кафтан,

За тебя дочку отдам,

Моя дочка панночка —

Настоящая кралечка».

Во субботу сватали,

В воскресенье венчали.

Приехали от венца,

Давай пива и вина!

Стали бражку распивать,

Стали пана поздравлять:

«Здравствуй, здравствуй, пан,

Откуда ты родиной?»

– «Родиной из Киева,

По прозванью —

Карпов сын!»

– «Здравствуй, здравствуй, панночка,

Настояща кралечка!

Откуда ты родиной?»

– «Родиной из Киева,

По прозванью Карпова!»

– «Поди, сестра, в монастырь,

А я пойду в темный лес,

Где бы зверь-ит меня съел».

Чудесное спасение

Да лелим мне, лелим!

Сидела Аннушка у тереме под окошком,

У тереме под окошком,

У Юрьевой головушки.

Завидела Аннушка -

Далеко у чистом полю

Белые шатры стоят,

Жаркие огни горят,

Сивые кони ходют.

«Братец Юрьючка,

Куды ж то мне деться,

Куды ж то мне деться,

Да куда схорониться?»

– «Схороню тебе, сестрица,

У каменных палатах,

Посажу тебе, сестрица,

На белом камушку,

Поставлю, сестрица,

Да тридевять каменных палат,

Закутаю, сестрица,

За тридевять дубовых дверей,

Замкну тебе, сестрица,

За тридевять золотых замков,

Поставлю, сестрица,

Да тридевять караульщичков».

Як приехал царь крымской

Со чистого поля,

Со чистого поля,

От зеленой дубровы,

Ударил царь крымской

Об Юрьины воротики.

Да тридевять караульщичек

Да усе разбегалися,

Да тридевять дубовых дверей

Усе раскутались,

Да тридевять золотых замков

Усе разомкнулись,

Да тридевять каменных палат

Усе развалились.

Осталась Аннушка

На белом камушку,

Ударилась Аннушка

Об сырой белой камень.

Иде Аннушка пала -

Там церковь постала,

Иде ручки да ножки -

Там елки, сосонки,

Где буйная головка -

Там крутые горки,

Где русая коса -

Там темные лесы,

Иде цветные платья -

Там зеленый лес,

Иде кровь проливала -

Там синие моря.

Насильный постриг

Папенька с маменькой спор спорили,

Спор спорили об своей дочери:

Маменька хочет игуменье отдать,

Папенька хочет за князя отдать.

Маменька пошла за сто двадцать верст,

Папенька пошел за сто семьдесят верст.

Немного погодя и маменька идет,

Маменька идет и игуменью ведет,

Игуменья идет, востры ножницы несет:

«Садись-ка ты, девица, мы станем постригать».

– «Дайте мне, девице, цветное платье снять!»

– «Снимешь ты, девица, как черно надевать».

– «Дайте мне, девице, русу косу расплесть!»

– «Расплетешь ты, девица, как станем постригать».

– «Дайте мне, девице, лицо бело измыть!»

– «Смоешь ты, девица, горючиим слезам».

– «Дайте мне, девице, с подружкам проститься!»

– «Простишься, девица, как в келию пойдешь».

Немного погодя и папенька идет,

Папенька идет и князя ведет.

Князь молодой удивляется:

«Чья это шапочка на столике лежит?

Чья это руса коса на гвоздике висит?

Чья это монашина хорошая сидит?»

– «Князь молодой, ступай с Богом домой,

Уж верно мне, девице, не быть за тобой!»

Три жеребья

Во славном во городе Симбирским

Выезжал майор-полковничек,

Молодых солдат наборщичек —

Из троих братьев в солдаты брать.

У отца было у матери

Было три сына, три умные,

Три умные, разумные:

«Сыновья вы мои умные,

Сыновья, дети разумные!

Большого сына жаль отдать,

А середнего не хочется».

А меньшой-ат сын расплачется,

Он расплачется, растужится,

Об сыру землю ударится:

«Ох, талан ты мой, талан худой,

Талан, участь моя горькая!

На роду участь написана,

Написана, напечатана».

Как возговорят отец и мать:

«Сыновья вы мои умные,

Сыновья, дети разумные!

Вы подите на конюшен двор

Да во возьмите по добру коню,

По добру коню неезжану,

По седеличку неседланому,

Поезжайте вы во чисто поле,

Во чисто поле, в ракитов куст.

Уж вы вырежьте по прутичку,

По прутичку волжаному,

Отрежьте все по жеребью,

По жеребью волжаному.

Вы пустите по Неве-реке,

По Неве-реке по быстрой,

На быструю, на сердитую».

Большого сына жеребей

По Неве-реке быстро пошел,

А середнего поверх пошел,

А меньшого сына жеребей на дно пошел.

Как меньшой-ат сын расплачется,

Он расплачется, растужится,

Об сыру землю ударится:

«Ох, талан ты мой, талан худой,

Талан, участь моя горькая!

На роду участь написана,

Написана, напечатана».

Замужняя дочь пташкой прилетает в родной дом

Калинку с малиною вода поняла,

На ту пору матушка меня родила.

Не собравшись с разумом, замуж отдала,

Замуж отдала за неровнюшку,

За неровнюшку, в чужу сторону,

Во чужу сторонушку, во лиху семью.

Чужая сторонушка без ветру сушит,

Чужой отец с матерью без дела бранят,

Посылают меня, молоду, во полночь по воду,

Зябнут, зябнут ноженьки, у ключа стоя,

Прищипало рученьки к коромыслицу,

Текут, текут слезоньки по белу лицу,

Утираю слезоньки белыим платком.

Не буду я к матушке ровно три года,

На четвертом годике пташкой полечу,

Горькой я пташечкой кукушечкою.

Сяду я у матушки в зеленом саду

На любиму яблоньку на матушкину.

Горькими слезами я весь сад потоплю,

Тяжелыми вздохами весь сад посушу,

Закукую в садике жалобнехонько,

Горькими причетами я мать разбужу.

Матушка по горенке похаживает,

Любезных невестушек побуживает:

«Вставайте, невестушки, голубки мои!

Что это за чудо у нас случилось?

Что у нас зеленый сад без ветру посох,

Без дождя без сильного садик потонул?

Что у нас во садике за пташка поет,

Жалобною песенкой сердечушко рвет,

Ретиву сердечушку назолу дает?»

Большая невестушка возговорила:

«Что это за пташечка, пойдем поглядим»;

Середня невестушка: «Пойдем изловим»;

А малый-то братец: «Пойдем застрелим».

Жена ему молвила: «Пташечки не бей:

Пташечка кукушечка – сестрица твоя,

Прилетела горькая с чужой стороны,

Со чужой сторонушки, из лихой семьи». -

«Али ты безумная? Сестрица моя —

Белая, румяная, всегда весела;

А эта, хозяюшка, худа и бледна». -

«Оттого худа, бледна – в чужой стороне,

На чужой сторонушке плохое житье».

Дети вдовы

Принёсла вдова два сына; и два ясна сокола.

Запелёнала она их в пеленочки

И запоясала она их поясиками,

И сколотила им дубочек из дощочек;

И понесла вдова да ко чисту полю,

Ко чисту полю, да ко синю морю,

Ко синю морю, да ко солоному.

Она спущат да приговариват:

«Ты убай, убай, море синее,

Уж ты пой, корми, да поле чистое».

Пошла вдова ко чистому полю

С любимой дочерью Богу молитися.

Молилась ровно тридцать лет,

И во снях-то ей да привиделося,

Наяву-то ей да показалося:

И как летит, летит два черна ворона,

Два черна ворона да два ясна сокола.

Тут пошла вдова тут ко синю морю,

Ко синю морю и ко солоному.

И стоят, стоят да черные корабли,

Взошла она на кораб да стала спрашивать:

«Откуль же вы да из какой земли,

Из какой земли да какого вы царя,

Вы какого царя вы небесного?

Уж как вы старые, дак я замуж иду;

Уж как вы младые, так я дочерь даю».

Один-от брат усумлеется:

«Это що, братцы, за чудо?

Это що, братцы, за диво?

Как родна-то мать да идет да за сына,

Как родну сёстру дават за брата».

Та стала у них выспрашивать:

«Из чего у вас да черны корабли?

Из чего у вас да грузные якори?

Из чего у вас да тонки парусы?»

– «Черны корабли да из дощочек,

Грузные якори из гвоздёчиков,

Тонки парусы да из пеленочек».

Тут-то мать догадалася.

Царь Давыд и Олена

У царя у Давыда

Был сын Соломон,

Была дочка Олена.

Дочку призывает:

«Ох ты дочка Олена!

Вставай ты поутру поране,

Умойся ты беленько,

Надевай ты платье подвенечно».

– «Ох ты батюшка разумный!

Кажи ты мне законного брака,

Что я буду его знати?»

– «Твой жених стоит в Божьей церкви,

В Божьей церкви тебя дожидается».

Она в Божью церкву пришла,

Увидала свово брата:

Закон не примает,

Мать венца на главу не надевает.

Всё с себя цветно платье кидала,

Башмачки и чулочки с ног бросала.

Побегла она по беленькому по снежочку,

По лютому по морозу.

Подбегла она ко батюшкиному к окошку:

«Ох ты батюшка родимый, отоприся!»

– «Ох ты дочка Олена!

Назови ты меня лютыим свекром».

– «Ох ты батюшка родимый! Где это виделося,

В котором царстве случилося,

Чтобы батюшку лютым свекром назвати?»

Побегла она ко матушкину к окошку

По беленькому по снежочку,

По лютому по морозу:

«Ох ты матушка родима, отоприся!

Все я ноженьки свои признобила».

– «Ох ты дочка Олена!

Назови ты меня лихою свекровью!»

– «Ох ты матушка родима! Где это случилося,

Чтобы матушку свекровью назвати?»

Побегла она ко братнину к окошку:

«Ox ты братец, родимый ты, отоприся!

Все я ноженьки признобила».

– «Ох ты сестрица родима,

Назови ты меня законныим браком!»

– «Ох братец родимый! Где это случилося,

Чтобы сестру родну брату взяти?»

Побегла она во чистое поле,

Всплакнула она своим жалкиим голосом:

«Ох, вы сбегайтеся, лютые звери,

Вы съедайте мое бело тело:

Моя душа много согрешила.

Солетайтеся, карги-вороны, черны вороны,

Растерзайте вы мое тело белое!»

И собегалися лютые звери,

Солетались карги-вороны, черны вороны,

Растерзали ее тело белое

И растаскали ее тело по чисту полю.

Пошла ее душенька ко Господу Богу.

Дочь тысячника

Я у батюшки дочка была, у тысячничка, У тысячничка.

Приневолил меня родный батюшка

Замуж девушку идти,

Да идти да и замуж

Девушку идти,

На все грехи тяжки,

Грехи тяжки поступить,

Тяжки поступить.

Да дождуся я, девка, темной ночи,

Во полночи уйду во темный лес,

Да в лес.

Я молилась, девка, трудилась, Девяносто лет, девка, я со зверьми, Со зверьми.

Да не видала я, красна девчонка, Человечьего лица, Я лица.

Да не слыхала я, красна девчонка,

И я звону, я Божьего,

Божьего.

Да как у девушки стало лицо Как дубовая словно кора, Да кора.

Да у девушки стали виски Словно беленькой лянок, Да лянок.

Я да пойду я, девка, побреду я

Ко своему батюшке на двор, Я на двор.

Да навстречу мне, красной девчонке, Да святой идет монах, Да монах.

Да испужался он, святой монах, Человечьего лица, Да лица.

«Да не пужайся, святой монах, Да эта кожа – человек, Человек.

Да исповедай меня, причасти ты, Во святые мощи отпусти».

Проданный сын

Был-жил князюшко да сын Иванушко;

Он от батюшка Иванушка от умного,

Да он от матушки жены было разумныи

Зарождалося чадушко неумное,

Что ль неумное чадо, неразумное,

Зарождался Иванушко Гостиной сын.

Он охвоч был ходить да на царев кабак,

Он охвочий был пить да зелена вина,

Он охвоч был тощить золотой казны;

Уж он знается со девками со дурками,

Со тема ли со жонками-плутовками,

Со теми голями со кабацкима.

Унимала его да родна маменька:

«Ай же ты Иванушко Гостиной сын!

Тебе полно ходить да на царев кабак,

Тебе полно пить да зелена вина,

Тебе полно тощить да золотой казны;

Ты не знайся со девками со дурками,

Со теми ль со жонками-плутовками,

Со теми голями со кабацкима».

Не слушал Иванушко да родной матушки,

Он бранит-ругат да родну матушку

Он такою бранью неподобною,

Неподобною бранью, всё по-матерну.

Не стерпела его да родна матушка:

Она брала Ивана за белы руки,

Поводила на пристань корабельную,

Продавала купцам-гостям заморянам,

Ай заморянам купцам да вавилонянам.

«Ай же вы еси, купцы-гости заморяна,

Вы заморяна да вавилоняна!

Вы купите-тко да добра молодца,

Уж вы дайте мне-ка денег пятьдесят рублей».

Торговал тут Павел гость заморенин,

Гость заморенин да вавилоненин:

«Уж ты ой еси, да молода вдова!

Уж ты вора продаешь али разбойника,

Ты таки ль ночного подорожника?»

Отвечала ему молода вдова:

«Я не вора продаю, не разбойника,

Продаваю своего-то чада милого,

Чада милого да одинакого,

Единого Иванушка Гостиного»,

Тут спроговорил Иванушко Гостиной сын:

«Уж ты ой еси, Павел гость заморенин,

Гость заморенин да вавилоненин!

Не жалей-ко ты денег пятьдесят рублей,

Уж ты дай-ко бабы денег сто рублей, -

Я сгожусь тебе молодец во повары».

Что ль на ту пору, на то времечко

Повели Иванушка во кузницу,

Что ль связали у Иванушка белы ручки

Что ль во теи веревочки шелковые,

Сковали у Иванушка резвы ножки

Что ль во трои и во двои во кавелды,

Во ручные, во ножные во заплетины.

Тут спроговорил Иванушко Гостиной сын:

«Уж ты ой еси, да мать родна!

По лицу-ту ты будто и мать родна,

По сердцу-ту ты дак змея лютая,

Змея лютая да подколодная».

Повезли Ивана на черной кораб,

Посадили во трунь-ту корабельную.

Тут катали якори булатные,

Подымали на русы полотняны,

Отправлялись за синёе море-то.

Тута смолился Иванушко

Гостиной сын Пресвятой Пречистой Богородице:

«Пресвятая Пречиста Богородица!

Уж ты дай-ко мне-ка тишину способну,

Ты снеси меня за синее море-то».

Уж он год служил да верой-правдою,

Он другой служил да неизменою…

На третий год он стал начальствовать над тридцатью кораблями,

пришел за море за матерью и увез ее к себе.

Мать не принимает беглого солдата

Что вились-то мои русы кудри, вились-завивались,

Как заслышали мои русы кудри на себе невзгодье,

Что большое ли невзгодье, великое безвременье,

Что уж быть-то мне, доброму молодцу, во солдатах,

Что стоять-то мне, доброму молодцу, в карауле.

Вот стоял я, добрый молодец, в карауле,

Пристоялись у доброго молодца мои скоры ноги.

Как задумал я, добрый молодец, задумал бежати,

Что бежал я, добрый молодец, не путем-дорогой,

А бежал я, добрый молодец, темными лесами.

Во темных лесах, добрый молодец, весь я ободрался,

Под дождем я, добрый молодец, весь я обмочился.

Прибежал я, добрый молодец, ко свому подворью,

Прибежавши, добрый молодец, под окном

я постучался:

«Ты пусти, пусти, сударь батюшка, пусти обогреться,

Ты пусти, пусти, моя матушка, пусти обсушиться».

«Я б пустила тебя, мое дитятко, – боюсь государя.

Ты поди, поди, мое дитятко, во чистое поле:

Что буйным ветром тебя, дитятко, там обсушит,

Красным солнышком, мое дитятко, тебя обогреет».

Что пошел-то я, добрый молодец, пошел, сам заплакал:

«Уж возьмись, засоритесь вы, батюшкины хоромы,

Уж ты сгинь, пропади, матушкино подворье».

Молодец убивает целовальника

Мила матушка своему сыну наказывала:

«Дитё ли ты мое, дитятко, чадо милое мое!

Послушай, дитятко, наказа моего:

Не ходи ты, мое дитятко, поздно во царев кабак, -

Во царевом кабаке сидят твои недруги

И большие неприятели твои;

Хотят, мое дитятко, поймать тебя,

Поймать тебя хотят – зарезати;

Буйну твою головушку хотят отрезати,

Белую твою грудушку хотят взрезати,

Накрыть хотят белой грудью твои очи ясные,

Вынуть хотят из тебя, дитятко, ретиво сердце».

Подпоясал добрый молодец саблю острую,

Побежал он, добрый молодец, во царев кабак.

Прибежал добрый молодец во царев кабак,

Не застал он там неприятелей,

Стращат он бурмистров, целовальничков:

«Гой ты гой еси, целовальничек, скажи

правду-истину.

Кто меня в кабаке изгубить хотел?»

Таит целовальник разбойников и не сказыват.

Разгоралося у молодца ретиво сердце,

Не стерпя сердца, срубил целовальничку

буйну голову;

Сказал им молодец таковы слова:

«А ищите меня, доброго молодца, за быстрым

Днестром».

Крестовый брат

Еще был-то жил купец богатой-от.

Помирал-то купец да в молодых летах,

Оставлял он именье своему сыну,

Своему-то он сыну одинакому.

С того горюшка сынок купеческой

Полюбил-то он пить да сладку водочку,

Сладку водочку пить и зелено вино.

Пропивал-то всё именье родна батюшка,

Проиграл-то он да вдвое в карточки,

Прогулял-то, проживал да он три лавочки

С дорогима он заморскима товарами.

Он пошел-то во кабак да к зелену вину,

Напивался в кабаки-то зеленым вином,

Говорил-то он голям, голям кабацкиим:

«Я скажу-то вам, скажу, голям кабацкиим:

Я ходил, голи, сегодня я по городу,

Я искал-то всё себе брата крестового,

Я крестового себе брата, названого;

Я не мог себе найти брата крестового,

А никто со мной крестами не побратался,

Как идут мимо меня, всё надсмехаются,

Надсмехаются идут да сами прочь бежат».

Вдруг стоит-то тут у стойки голь кабацкая,

Голь кабацкая стоит, всё горька пьяница,

Говорит-то он ему всё таковы слова:

«Мы побратаемся мы с тобой крестами золотыма мы!»

Говорит-то всё ему да голь кабацкая:

«Неужели у тебя имеется да золотой-от крест?»

Говорит-то тут кабацка голь таки речи:

«Я сижу-ту хошь за стойкой, прохлаждаюся,

Я ведь был-то на веку не голь кабацкая,

Я имел ведь у себя-то черны карабли».

Молодец и река Смородина

Когда было молодцу

Пора-время великая,

Честь-хвала молодецкая, -

Господь-бог миловал,

Государь-царь жаловал,

Отец-мать молодца

У себя во любве держал,

А и род-племя на молодца

Не могут насмотретися,

Суседи ближние

Почитают и жалуют,

Друзья и товарищи

На совет съезжаются,

Совету советовать,

Крепку думушку думати

Оне про службу царскую

И про службу воинскую.

Скатилась ягодка

С сахарного деревца,

Отломилась веточка

От кудрявыя от яблони,

Отстает доброй молодец

От отца, сын, от матери.

А ныне уж молодцу

Безвременье великое:

Господь-бог прогневался,

Государь-царь гнев взложил,

Отец и мать молодца

У себя не в любве держал.

А и род-племя молодца

Не могут и видети,

Суседи ближние

Не чтут, не жалуют,

А друзья-товарищи

На совет не съезжаются

Совету советовать,

Крепку думушку думати

Про службу царскую

И про службу воинскую.

А ныне уж молодцу

Кручина великая

И печаль немалая.

С кручины-де молодец,

Со печали великия,

Пошел доброй молодец

Он на свой конюшенной двор,

Брал доброй молодец

Он добра коня стоялого,

Наложил доброй молодец

Он уздицу тесмяную,

Седелечко черкасское,

Садился доброй молодец

На добра коня стоялого,

Поехал доброй молодец

На чужу дальну сторону.

Как бы будет молодец

У реки Смородины,

А и взмолится молодец:

«А и ты мать быстра река,

Ты быстра река Смородина!

Ты скажи мне, быстра река,

Ты про броды кониные,

Про мосточки калиновы,

Перевозы частые!»

Провещится быстра река

Человеческим голосом,

Да и душой красной девицей:

«Я скажу те, быстра река,

Доброй молодец,

Я про броды кониные,

Про мосточки калиновы,

Перевозы частые:

Со броду кониного

Я беру по добру коню,

С перевозу частого -

По седелечку черкесскому,

Со мосточку калинова -

По удалому молодцу,

А тебя, безвремянного молодца,

Я и так тебя пропущу».

Переехал молодец

За реку за Смородину,

Он отъехал, молодец,

Как бы версту-другую,

Он своим глупым разумом,

Молодец, похваляется:

«А сказали про быстру реку Смородину:

Не пройти, не проехати

Ни пешему, ни конному -

Она хуже, быстра река,

Toe лужи дожжевыя!»

Скричит за молодцом

Как в сугонь быстра река Смородина

Человеческим языком,

Душой красной девицей:

«Безвремянной молодец!

Ты забыл за быстрой рекой

Два друга сердечные,

Два востра ножа булатные,-

На чужой дальной стороне

Оборона великая!»

Воротился молодец

За реку за Смородину,

Нельзя что не ехати

За реку за Смородину,

Не узнал доброй молодец

Того броду кониного,

Не увидел молодец

Перевозу частого,

Не нашел доброй молодец

Он мосточку калинова.

Поехал-де молодец

Он глубокими омуты;

Он перву ступень ступил —

По черев конь утонул,

Другу ступень ступил —

По седелечко черкесское,

Третью ступень конь ступил —

Уже гривы не видети.

А и взмолится молодец:

«А и ты мать быстра река,

Ты быстра река Смородина!

К чему ты меня топишь,

Безвремянного молодца?»

Провещится быстра река

Человеческим языком,

Она душой красной девицей:

«Безвремянной молодец!

Не я тебя топлю,

Безвремянного молодца,

Топит тебя, молодец,

Похвальба твоя, пагуба!»

Утонул доброй молодец

Во Москве-реке, Смородине.

Выплывал его доброй конь

На крутые береги,

Прибегал его доброй конь

К отцу его к матери;

На луке на седельныя Ерлычок написаной:

«Утонул доброй молодец

Во Москве-реке, Смородине».

Горе

От чего ты, Горе, зародилося?

Зародилося Горе от сырой земли,

Из-под камешка из-под серого,

Из-под кустышка с-под ракитова.

Во лаптишечки Горе пообулося,

В рогозиночки Горе понаделося,

Понаделося, тонкой лычинкой подпоясалось;

Приставало Горе к добру молодцу.

Видит молодец: от Горя деться некуды, -

Молодец ведь от Горя во чисто поле,

Во чисто поле серым заюшком.

А за ним Горе вслед идет,

Вслед идет, тенета несет,

Тенета несет, всё шелковые:

«Уж ты стой, не ушел, добрый молодец!»

Видит молодец: от Горя деться некуды, -

Молодец ведь от Горя во быстру реку,

Во быстру реку рыбой-щукою.

А за ним Горе вслед идет,

Вслед идет, невода несет,

Невода несет всё шелковые:

«Уж ты стой, не ушел, добрый молодец!»

Видит молодец: от Горя деться некуды, -

Молодец ведь от Горя во огнёвушку,

Во огнёвушку, да в постелюшку.

А за ним Горе вслед идет,

Вслед идет, во ногах сидит:

«Уж ты стой, не ушел, добрый молодец!»

Видит молодец: от Горя деться некуды, -

Молодец ведь от Горя в гробовы доски,

В гробовы доски, во могилушку,

Во могилушку, во сыру землю.

А за ним Горе вслед идет,

Вслед идет со лопаткою,

Со лопаткою да со тележкою:

«Уж ты стой, не ушел, добрый молодец!»

Только добрый молодец и жив бывал:

Загребло Горе во могилушку,

Во могилушку, во матушку сыру землю.

Тому хоробру и славу поют.

Братья-разбойники и сестра

По край моря, моря синего,

По край моря ай веряжского,

По край синего моря веряжского,

Там стояла да хоромина некрытая,

А некрытая хоромина, немшоная.

Там жила-была вдова благочестивая,

Было у вдовушки девять сынов,

Во десятыих была одинакая дочь.

И эти все сынова в разбой пошли,

Оставалася дочка единёшенька.

Как из-за синего моря веряжского

Наехали на дочку к нею сватова,

Она выдала дочку за синё море,

За этого за гостя за торгового.

Она там год жила – не стоснулася,

Другой жила – в уме не было,

На третий на годочек стосковалася,

Она у мужа у света подавалася,

У всей семье сдоложилася.

Состроил ей муж червончатой кораб,

Он нос делал по-змеиному,

Корму делал по-звериному,

Нос грузил чистым серебром,

Середочку грузил красным золотом,

Корму грузил скатным жемчугом.

Они сели с мужем в лодочку и поехали.

Тут не темная ноченька сустигла их,

Не частыи дождики обсыпали -

Наехали воры-разбойники,

Они гостя торгового зарезали,

Зарезали и в воду бросили,

Они жёночку-рязаночку в полон брали,

В полон брали, обесчестили.

Все эти разбойнички спать легли,

Меньший разбойничек не спит, не лежит,

Не спит, не лежит, думу думает,

У жёночки-рязаночки выспрашивает:

«Скажи, жёночка-рязаночка, с коёй орды,

С коёй орды, с коёй страны?»

– «Уж мы жили-жили по край моря,

По край синего моря веряжского,

Там стояла хоромина некрытая,

Некрытая хоромина, немшоная.

Во той было хоромине некрытоей

Жила-была вдова благочестивая.

Было у вдовушки девять сынов,

Во десятыих была одинакая дочь.

У ней все сынова во разбой пошли,

Оставалася дочка одинёшенька.

Из-за синего моря веряжского

Наехали на дочку к ней сватова,

Она выдала дочку за синё море,

За этого за гостя за торгового».

Тут разбойничек расплакался.

«Вы ставайте-ко, братцы родимые!

Мы не гостя торгового зарезали,

Зарезали и в воду бросили,

Мы зарезали зятя любимого.

Не жёночку-рязаночку в полон брали,

В полон брали и обесчестили,

Обесчестили сестрицу родимую».

Жена разбойника

Из-под кустышка было ракитова,

Из-под камешка было серого,

Протекала-то-де речка быстрая,

Речка быстрая, вода холодная.

Во этой речке быстроей, в воде холодноей

Красна девушка она мылася,

Бедна белилася.

Она мылась, слезно плакала,

Красоты она своей дивилася:

«Красота ли ты моя, красоточка!

Ох ты счастье ли мое, счастьице!

Талану-участи доля горькая!

На роду ли-то да мне написано,

На делу ли-то да мне досталося,

В жеребьи ли мне сповыпала:

Женихов ли про меня не было?

Сватовья ли на мне не сватались?

Из бояр-то ли да сватались бояра,

Из купцов-то ли сватались на мне купцы,

Из крестьян-то ли сватались молодчики.

Как ныне отдал меня родной батюшко,

Просватала родна матушка

Как за вора да за разбойника,

За ночного да подорожника.

Со вечера да он коня седлал,

Со полуночи в разбои съезжал,

К утру-светичку домой въезжал.

Он кричит-зычит собачьим голосом:

«Ты ставай-ко-ся, жена немилая!

Немилая жена, постылая,

Добывай огня скорехонько,

Затопляй-ко печь крутехонько,

Уж ты грей-ко-ся воду ключавую,

Уж ты мой-ко-ся платье кровавое,

Кровавое платье, разбойницкое».

Я ставала млада скорёшенько,

Топила печку крутёшенько,

Я нагрела воды ключавоей,

Я стирала платье кровавое

Перву вымыла я, не раздёрнула,

Втору вымыла, да развернула,

Нашла эту рубашеньку, знакомую,

Знакомую рубашечку, приметную.

Закричала я громким голосом,

Закричала я, сама заплакала:

«Ох ты гой еси, ладо немилое,

Немилый и постылый!

Ты почто убил моего брата любимого?

Своего шурина постылого?»

– «Не я убил твоего брата любимого,

Своего шурина постылого;

Не я убил – убила темна ноченька,

Подстрелила калена стрела».

Девица – атаман разбойников

Загуляла я, красна девица, загуляла

Со удалыми со добрыми молодцами,

Со теми ли молодцами, со ворами

Не много я, красна девица, гуляла,

Гуляла, красна девица, тридцать шесть лет,

Была-то я, красна девица, атаманом

И славным и преславным ясаулом,

Стояла я, красна девица, при дороге

Со вострым я со ножичком булатным:

Ни конному, ни пешему нет проезда

Не много я, красна девица, душ губила,

Погубила я, красна девица, двадцать тысяч,

А старого и малого в счет не клала.

Я ездила по городам, по уездам,

Захотела, красна девица, загуляти

Во славное в Московское государство,

Захотелось мне, красной девице, посмотрети,

Богатых там купцов мне поглядети,

Мне каменны полаты поломати,

Железные запоры отпирати.

Загуляла я, красна девица, загуляла

На славное Петровское на кружало.

Без счету я, девица, деньги выдавала,

Не глядя рублевички на стоичку бросала.

«Вы пейте, мои товарищи, веселитесь!»

Уж тут-то я, красна девица, бодрость оказала,

Уж храбро я и бодро поступала,

Атамановы поступки показала.

Уж тут меня, девицу, признавали,

По имени красну девицу называли,

По отечеству меня величали;

Назад руки красной девице завязали,

Повели меня, красну девицу, в полицу,

Подымали красну девицу на дыбу.

Уж смело красна девица отвечала:

«Постойте, судьи мои, не судите!

Чего вам от меня больше желати?

Сама я вам, красна девица, повинюся:

Не много-то я, красна девица, гуляла,

Гуляла я, красна девица, тридцать шесть лет,

Была я, красна девица, атаманом,

Стояла я, красна девица, при дороге

Со вострым я со ножичком булатным.

Ни конному, ни пешему нет проезда.

Не много я, красна девица, душ губила,

Погубила я, красна девица, двадцать тысяч,

А старого и малого в счет не клала.

Захотела я, красна девица, загуляти

Во славное в Московское во царство,

По широкиим по улицам походити,

Богатых там купцов поглядети,

Мне каменны полаты поломати,

Железные запоры отпирати.

Загуляла я, красная девица, загуляла

На славное Петровское кружало,

Не глядя я рублевички вынимала,

За стоичку без счету подавала,

Атамановы поступочки показала.

Уж тут меня, девицу, признавали,

По имени красну девицу называли,

По отечеству меня величали,

Назад руки красной девице завязали,

Повели меня, красну девицу, в полицу.

Судите, судьи, меня поскорее,

Раскладывайте огни на соломе,

Вы жгите мое белое тело,

После огня мне голову рубите,

Вы слушайте, судьи, моего приказа:

Ведите меня с товарищи в чисто поле,

Зачинайте вы класть всех сряду,

Меня, красну девицу, напоследок».

Я, лежа там, красная девица, возрыдала,

Об товарищах своих я пожалела,

Что рано я вас, девица, погубила.

«Я в сей вине, красна девица, причина;

Простите, мои приятели, доброхоты!»

Вор Гаврюшка

Ты долина моя, долинушка, раздолье широкое!

Ничего на тебе, моя долинушка, не уродилось;

Уродился на тебе, моя долинушка, только зелен садик.

Мимо садика мимо зелена лежала дорожка,

Что лежала-то дороженька неширокая;

Никто по той дороженьке нейдет, не проедет.

Проезжал же по той дороженьке один вор Гаврюшка,

Он на трех на своих троечках разношерстных:

Перва троечка у него коней вороныих,

Друга троечка у него коней гнедыих,

Третья его троечка коней соловыих.

Что гнались-то за вором Гаврюшенькой три погони:

Первая погонюшка – злые татары,

Другая погонюшка – злые корсаки,

Третья погонюшка – молоды казаки.

Не догнали вора Гаврюшеньку всего версты на три.

Приезжает вор Гаврюшенька во город Воронеж;

Он атласу и бархату закупает,

Никто-то вора Гаврюшеньку не признает,

Что за купчика вора Гаврюшеньку почитают.

Случилось идти вору Гаврюшеньке мимо темницы,

Признавали вора Гаврюшеньку своя братья.

«Уж ты батюшка наш Гаврюшенька, разбей ты

темницу,

Уж ты выпусти нас всех, колодничков, на волю,

На ту ли на волюшку – на матушку Волгу!»

– «Уж вы братцы мои, товарищи, мне теперь не время:

За мной ли за Гаврюшенькой гонят три погони;

Первая погонюшка – злые татары,

Другая погонюшка – злые корсаки,

Третья погонюшка – молоды казаки.

Первой-то я погонюшки не боюся,

Другой-то я погонюшке поклонюся,

Третьей-то я погонюшке покорюся!»

Илья кум темный

Еще было во городе Чернигове,

Там ведь жил-то молодой-от князь-от душечка,

Еще душечка да князь Семен Михайлович;

Живучись-то ихна жисть да хорошо жилась.

Им на радость ту Господь послал да чада милого,

Чада милого послал, да всё любимого,

Да родился у них маленький княжевич-сын.

Собирает он на радости почестен пир,

Собирает он всех князей-то, всех он бояров,

Он ведь всех гостей-купцей торговыих.

Научили его нянюшки-ти, мамушки:

«Ты поди-ка, душечка князь Семен Михайлович,

Ты зови, зови к себе всё кума стретного,

Кума стретного зови, кума крестового».

Тут князь-от не отслышался,

Он ведь звал-то себе да кума стретного,

Он того ли звал ведь темного разбойника,

Звал он темного разбойника да Илью Климанта.

Говорит ему княгина таковы слова:

«Уж ты душечка князь Семен Михайлович!

Ты худого, нехорошего себе привел кума,

Откажись возьми от кума Ильи Климанта».

Говорит-то ведь он да таковы слова:

«Угощу я на пиру кума крестового, -

На меня ведь лихо кум всё не подумает».

Приходил-то темный-от разбойник Илья Климантов,

Одержал он себе крестника любимого.

На пиру-ту он сидит, разбойник Илья Климантов,

Он сидит-то на пиру не пьет, не ест, не кушает,

Он ведь беленькой лебедочки не рушает.

Говорил ему-то душечка князь Семен Михайлович:

«Уж ты что сидишь, да кум ты мой крестовый-от,

Ты сидишь у мня не пьешь, не кушаешь,

Еще беленькой лебедочки не рушаешь?

Налились-то очи ясны всё кровью у тя горячею.

Разве местом я тебя обсадил теперь,

Обнесли-то разве тебя золотой чарой,

Надсмеялся разве кто-нибудь над тобой, крестовый кум?»

Говорит-то душечка князь Семен Михайлович:

«Не убил ты сегодня человека понапрасному,

Ты не пролил разве крови христианскою?»

Говорит темной разбойник Илья Климантов:

«Ты не бойся, мой крестовый кум Семен Михайлович,

Ты не бойся середи да дня ты белого,

Ты побойся во полночь хошь ночки темныя;

Ты спомянешь всё тогда кума крестового!»

Говорит-то тут ведь душечка-та князь Семен Михайлович:

«А не хвастай-ка ты, мой да кум крестовыя,

Ай ты тот ли наш разбойник Илья Климантов!

Я теперича услышал похвальбу твою, -

Я заложусь на крепки замочки тут заморские,

Я поставлю тут ведь верных караульщичков,

Не зайти теперь бы чтобы, не попасть никак».

Говорит темной разбойник Илья Климентов:

«Попаду-ту я к тебе, да я зайду к тебе».

‹Говорит ему княгина таковы слова:›

«Уж ты душечка, ты князь Семен Михайлович!

Немалу ты теперь шуточку нашутил тут;

Эта шуточка тебе да как ведь с рук сойдет?»

Говорит-то ей ведь князь Семен Михайлович:

«Мы не будем ведь спать да во полночь ту, ночку темную».

Говорит ему княгина таковы слова:

«Подавай да дороги ему подарочки».

Он снимает свою шапку с буйной головы,

Подавает своему куму крестовому:

«Уж ты милый, любимой кум крестовый мой,

Еще тот ли ты разбойник Илья Климантов!

Ты бери бери подарочки, как я дарю».

Принимает он подарочки да единой рукой,

Не дават ему спасиба всё куму крестовому.

Почернело тут у разбойника Ильи всё у Климента,

Почернело лицо-то, кровь-та богатырская,

Богатырска в лице кровь переменилася:

«Я хошь взял-то у тебя подарки, кум крестовый мой,

Не укрепил ты моего теперь да ретива сердца.

Разгрубил ты всё мое да ретиво сердце».

Тут пошел у них кум да со честна пиру,

Запирает он двери крепко-накрепко.

Они тут ведь уж ночку ту уж не спали,

Они всю ту ночь ведь Господу молилися.

На другу-ту они ночку запиралися

Что на те ли на замки, замки на крепкие,

У замков были поставлены караульщики верные.

Говорит-то ведь душечка князь Семен Михайлович:

«Что же мы ведь станем на замках да запираться мы?

Уж уехал теперь мой крестовый кум».

Ай ведь у кума крестового была у Ильи Климантова,

Ай была у его шубка-невидимка,

Ай была-то у его шапка-невидимка.

Заходил-то кум крестовый на белом свету,

На белом свету зашел – его уж не увидишь тут.

Повалился под тесову под кроваточку,

Он держал в своих руках да саблю острую.

Он сидел-то, всё лежал да до полуночи,

Он в полночь ту ведь ставал да на резвы ноги,

Ай отсек-то он у кума крестового,

Он отсек-то у него да буйну голову,

Он отсек же у княгины буйну голову,

Он отсек-то у любимого у крестничка.

Отбрызнула от младеня-та горяча кровь,

Что брызнула во его-то во ясны очи,

Во ясны-ти очи Илье Климанту;

Он ослеп-то Илья, да Илья Климантов,

Закричал-то он своим-то зычным голосом:

«Вы секите, вы рубите мою грешну голову!

Что засек я своего кума любимого,

Я засек-то свою куму любимую,

У крестового у дитятка отсек я буйну голову;

Мне попала кровь горяча во ясны очи».

Захватили тут его всё за черны кудри,

Увезли они его на поле на Куликово,

Что отсекли-отрубили буйну голову.

Скоморошины

Старина о птицах

И отчего, братцы, зима становилась?

Становилась зима от морозов.

Отчего, братцы, становилась весна красна?

Весна красна становилась от зимы холодной.

Отчего, братцы, ставилось лето тепло?

Становилось лето тепло от весны от красной.

Отчего, братцы, становилась осень богата?

Становилась осень богата от лета тепла.

Покладут крестьяне стоги,

Им жить хорошо,

И весело и прохладно.

Да цари живут по царствам,

Да бояре живут-то по местам,

И мелкие судьи живут по уездам,

А попы, дьяки живут по погостам,

А сироты, мелкие люди, живут они по подворьям.

А про то бы, братцы, было весто:

Старой бабы на печи было место,

И лежала она бы – не бурчала бы,

Была бы под носом крынка с тестом.

Старые старики лежат по печам,

Стары старушки лежат по прилавкам,

Молоды молодицы с мужевьями по чуланам спят,

Красные девицы по ошесткам спят,

Малые ребята спят, по зенькам спят.

Тут издалеча, издалеча,

Из синего Дунайского моря

И налетала малая птичка-пташка,

Спрашивает у русских птиц:

«Ай же вы, русские птицы!

Каково вам жить-то на Руси?»

Отвечали русские птицы:

«Ай же ты, мала птица-пташка!

Хорошо нам жить на Руси:

Все птицы у нас при деле,

Да все птицы у нас при работе,

И все птицы у нас при карауле».

И налетали птицы воробьи,

Садились они по колам,

Садились они по изгородам,

Садились они по малыим ракитовым кусточкам,

Да садились они вдоль зеленой дубравы,

И живут они в домах по рагузу.

Губал-птица на море плотник,

Ястреб на море стряпчий:

С богатого двора берет по куренку,

Со вдовы с сироты берет по две и по три -

То есть великая в нем неправда.

Лебеди на море были бояра,

Канюк на море хлопотник,

Гусь на море морской ходатель,

Чайки на море были они погощанки,

Синица была на море певица:

И то она была не певица,

То она была пономарица.

И чирка на море она была рыболовка,

И победным голосом она да рыдает

И рыбы много добывает:

И только с рыбой в ярманку не ездит,

И на тую рыбу больше призор не бывает.

Сойка на море она была верещага,

Утка на море она сероплавка,

Селезень-то на море – удалый добрый молодец,

Ластушки на море были косатые красны девушки.

Соловей на море птица,

Хорошо поет, любо и слушать.

Жавроленочек он по поднебесью летает,

Жалобнехонько он щекотает.

Вытлюк на море травник, сам ябедник,

Кулик на море долгоногий,

Сам-то был тонконосый.

Косач на море казак донской,

И тетерка на море молодая женка,

Галки на море, они погощаны,

Гагара из озеро в озеро она летает,

Белка на море была росомаха,

Ворть был на море старец,

И старец он был строитель,

И был строитель – то он был не строитель,

Был он монастырский разоритель.

Журавь на море пономарь монастырский:

В большой колокол ударит,

К обедне идти заставит,

И ножки у него доленьки,

Чулки на ногах у него узеньки,

И по мосту ходить он не знает

И мосту мостить не умеет.

И на море медведь кожемяка:

Много кож он сымает,

На ногах поршнев не видает.

И на море волк-то овчинник:

Много овчин он снимает,

Много по закустышам охичает,

Сам на себе шубы не видает.

Лисица на море молода молодица:

Много вин сделае,

Про себя вины не скаже,

Долог хвост на свой не ступит.

Заяц на море сошки не делае,

Репки не паше,

Репкой сыт пребывает,

Он все крестьянина на Руси разоряет,

Вовеки больше он сыт пребывает.

Ох, тошнехонько, ох, тяжеленько!

Кошки на море вдовицы,

И то бобыли-сироты:

День она по печам,

День она по ошесткам,

И ночь-то придет – пойде по молочным крынкам.

Да сорока на море – кабацкая женка:

С ножки на ножку пляшет,

Молодых молодцов прибирает.

И курица на море победна птица:

И кто ню во дворе поимает,

Всякий пирством в дыры покопае,

Оттуль яйцо добывае,

И зятю теща яйцо добывает,

Оттого теща и честь залучает.

На море вороница бабка пупорезна:

Головище у ней толстое,

Платьице у ней грязное.

Как будут люди-ты обедать,

Как станут нищи по подоконью бегать:

«Холодных щей не хлебали,

Горячих век не видали.

Мы про то, братцы, не знали и не ведали,

Что знали, то и сказали».

Спор птиц и суд орла

Бедный гусь на мори живал,

Много холоду, голоду видал.

Богу сроду в глаза не видал.

Прилетел к няму журав:

«Эх ты гусь-вертогуз!

Ты на мори живал,

Много холоду, голоду видал,

Богу сроду в глаза не видал;

Я повыше табе лятаю,

Почишше платья надиваю,

И то Богу в глаза не видаю».

Прилетел жавороночек, птичка-невеличка:

«Долгобутылый журав,

Я повыше всех вас летаю,

И то Богу в глаза не видаю».

Прилетела сорока-посвистуха,

Деревенская баба лопотуха:

«Я Богу в глаза видала,

С Богом баяла об телесных душ:

Кому рай, кому спасенье».

Прилетел соколишша,

Молодой парнишша:

«Тишь, шишлата!

Я по вам царь».

Прилятаить черный ворон:

«Ах, соколиша – молодой парниша!

Почему ты царем называешься,

Царским хвамилием поношаешься?

У нас есть царь-орел,

Я царю орлу просьбу подам».

Пришла от царя орла:

«Сороку с соколом свизать,

Отправить в темное лесище,

В старое дубище,

В белые палаты».

«Ну, соколиша, молодой парниша!

Почему ты царем называешься,

Царским хвамилием поношаешься?» -

«Потому я царем называюсь:

Повыше всех я лятаю,

Всякую птицу на ляту пошибаю.

Почему ты царь, орел, называешься?» -

«На денех – орел, на билетах – орел,

На царской короне – орел».

«Ну ты, сорока-посвистуха,

Деревенская баба-лопотуха!

Где ты Богу видала,

С Богом баяла об тилесных душ,

Кому рай, кому спасенье?» -

«Батюшка-царь, я ни в своем уме была,

Промолвилась и проговорилась». -

«Будь ты, сорока, барыня,

А ты, сокол, барин!»

Они царю орлу поклонилися,

Кверху взвилися и полители.

Прилятает ворона:

«Батюшка царь, рассуди мои дела

С воробьишем, с скверным мальчишем!

Он у Москве живал – намосквичился:

То у горб мене, то у голову,

Я от того погоду чую».

А воробей сидит и говорит:

«Как ни бить дуравишу?

Сядить к мужику на овин,

Ореть, кричить.

Мужик торопится, высаживать боится.

Нет у мужика печёного,

Нет ни молочёного,

Карга каргуить – погода будить». -

«Дураки воробьи били,

Што ее до смерти не убили».

Прилетаить наседка:

«Батюшка царь, рассуди мои дела

С диривенскими бабами:

Они мине бьють, колотють».

А голубок сидить:

«Батюшка царь, как ни бить дуравищу,

Большую ардавищу?

Водить она ни водить,

Кормить не кормить.

Посееть мужичок годового запасу:

Лучку, репки, морковки -

Она на город увзойдеть,

Узроить, учиридить;

Тем ни проймется -

К суседу забирется.

А за то бываить у них драка».

Прилитаить чапля:

«Батюшка царь, буслави мене!

Я поличу ув монастырь спасаться:

Я поред Богом гряшна». -

«Чем ты, чапля, гряшна?» -

«Поставить мужик вершу,

Я сяду на вершу,

Которую рыбу потаскаю,

Которую – распужаю.

Придеть наутро тресть -

Там ничаво нет».

А галочка сидить:

«Я полячу в монастырь спасаться,

Я настоящая монашинька,

Черная, и у кружок пострыжена,

На колоколинке живаю,

Царковную службу слыхаю».

А глухой тетерь:

«А я на кусте сижу,

Чужих дел не сужу».

Синичка в ответ:

«Идешь же, глухой титирище,

Наших дел судить:

Тибе ни то што охотник убиваить -

Часта деревенская баба

Ис-под куста голову сшибаить».

Травник

А и деялося в весне

На старой на Канакже,

Ставил Потанька плужок

Под окошко к себе на лужок.

От моря-та синева,

Из-за гор высокиех,

Из-за лесу, лесу темнова

Вылетал молодой Травник.

Прилетал молодой Травник,

Молодой зуй-болотиник,

А садился Травник на лужок,

А травку пощипывает,

По лужку похаживает.

Ходючи Травник по лужку,

Да попал Травник в плужок,

Своей левой ноженькой,

Он правым крылошком,

Да мезиным перстичком.

А и пик, пик, пик Травник!

Сидючи Травник на лужку,

На лужку Травник во плужку,

Едва Травник вырволся.

[В]звился Травник высоко,

Полетел Травник далеко,

Залетел Травник в Москву

И нашел в Москве кабачок,

Тот кабачок-то кручок.

А и тут поймали ево,

Били ево в дуплю,

Посадили ево в тюрьму.

Пять недель, пять недель посидел,

Пять алтын, пять алтын заплатил.

И за то ево выпустили,

Да кнутом ево выстегали,

По редам ево выводили.

Едет дуга на дуге,

Шелудяк на храмой лошеди,

А все Травника смотрет[ь],

Все молодова смотреть -

Едва Травник вырволся.

Взвился Травник высоко,

Полетел Травник далеко,

На старую Канакже,

Ко Семену Егупьевичу

И ко Марьи Алфертьевне,

И ко Анне Семеновне.

Залетел Травник в окно,

По избе он похаживает,

А низко спину гнет,

Носом в землю прет,

Збой за собой держит

И лукавство великое.

А Семен Травника не взлюбил,

Господин Травника не взлюбил:

«А что за птица та,

А что за лукавая?

Она ходит, лукавится,

Збой за собой держит,

А и низко спину гнет,

А носом в землю прет».

И Семен Травника по щеке,

Господин по другой стороне,

А спину-хребет столочил,

Тело-печен[ь] прочь отоптал.

Пряники сладкия,

Сапогами печатаныя,

Калачи крупичетыя,

Сапогами толоченыя.

Втапоры мужики,

Неразумныя канакжана,

Оне ходят, дивуются:

«Где Травника не видать?

Где молодова не слыхать?

Не клюет травыньки

Он вечны зеленыя».

Говорит Травникова жена,

Душа Анна Семеновна,

А наливная ягодка,

Виноградная вишенье:

«А глупы мужики,

Неразумныя канакжана!

Травник с похмелья лежит,

Со Семенова почести,

А Семен ево подчивал,

Господин ево чествовал:

Спину-хребет столочил,

Тело-печень отоптал».

Гость Терентьище

В стольном Новегороде,

Было в улице во Юрьевской,

В слободе было Терентьевской,

А и жил-был богатой гость,

А по именю Терентишша.

У него двор на целой версте,

А кругом двора железной тын,

На тынинки по маковке,

А и есть по земчуженке;

Ворота были вальящетыя,

Вереи хрустальныя,

Подворотина рыбей зуб.

Середи двора гридня стоит,

Покрыта седых бобров,

Потолок черных соболей,

А и матица тавалженая,

Была печка муравленая,

Середа была кирпичная;

А на середи кроватка стоит,

Да кровать слоновых костей,

На кровати перина лежит,

На перине зголовье лежит,

На зголовье молодая жена Авдотья Ивановна.

Она с вечера трудна-больна,

Со полуночи недужна вся:

Расходился недуг в голове,

Разыгрался утин в хребте,

Пустился недуг к сердцу,

А пониже ее пупечка,

Да повыше коленечка,

Межу ног килди-милди.

Говорила молодая жена Авдотья Ивановна:

«А и гой еси, богатой гость,

И по именю Терентишша!

Возьми мои золотые ключи,

Отмыкай окован сундук,

Вынимай денег сто рублев,

Ты поди, дохтуров добывай,

Волхи-то спрашивати».

А втапоры Терентишша

Он жены своей слушелся

И жену-то во любви держал;

Он взял золоты ее ключи,

Отмыкал окован сундук,

Вынимал денег сто рублев

И пошел дохтуров добывать.

Он будет, Терентишша,

У честна креста Здвиженья,

У жива моста калинова;

Встречу Терентишшу

Веселыя скоморохи,

Скоморохи – люди вежлевыя,

Скоморохи очестливыя,

Об ручку Терентью челом:

«Ты здравствую, богатой гость

И по именю Терентишша!

Доселева те слыхом не слыхать

И доселева видом не видать,

А и ноне ты, Терентишша,

А и бродишь по чисту полю,

Что корова заблудящая,

Что ворона залетящая».

А и на то-то он не сердится,

Говорит им Терентишша:

«А и вы гой [еси], скоморохи-молодцы!

Что не сам я, Терентий, зашел

И не конь-то богатого завез,

Завела нужда-бедность, блядь:

У мене есть молодая жена

Авдотья Ивановна,

Она с вечера трудна-больна,

Со полуночи недужна вся:

Расходился недуг в голове,

Разыгрался утин в хребте,

Пустился недуг к сердцу,

Пониже ее пупечка,

Что повыше коленечка,

Межу ног килди-милди.

А хто бы-де недугам пособил,

Хто недуги бы прочь отгонил

От моей молодой жены,

От Авдотьи Ивановны,

Тому дам денег сто рублев,

Без единыя денежки».

Веселые молодцы догадалися,

Друг на друга оглянулися,

А сами усмехнулися:

«А и ты гой еси, Терентишша,

Ты нам что за труды заплатишь?» -

«Вот вам даю сто рублев».

Повели его, Терентишша,

По славному Новугороду,

Завели его, Терентишша,

Во тот во темной ряд,

А купили шелховой мех,

Дали два гроша [за] мешок;

Пошли оне во червленой ряд

Да купили червленой вяз,

А и дубину ременчетую,

Половина свинцу налита, -

Дали за нее десеть алтын.

Посадили Терентишша

Во тот шелховой мех,

Мехоноша за плеча взял;

Пошли оне, скоморохи,

Ко Терентьеву ко двору.

Молода жена опасливая,

В окошечко выглянула:

«А и вы гой еси, веселыя молодцы,

Вы к чему на двор идете,

Что хозяина в доме нет».

Говорят веселыя молодцы:

«А и гой еси, молодая жена,

Авдотья Ивановна!

А и мы тебе челобитье несем

От гостя богатова,

И по имени Терентишша!»

И она спохватилася за то:

«А и вы гой еси, веселыя молодцы!

Где его видели,

А где про его слышали?»

Отвечают веселыя молодцы:

«Мы его слышели,

Сами доподлинно видели

У честна креста Здвиженья,

У жива моста калинова, -

Голова по собе его лежит,

И вороны в жопу клюют».

Говорила молодая жена,

Авдотья Ивановна:

«(А и гой еси), веселыя скоморохи,

Вы подите во светлую гридню,

Садитесь на лавочки,

Поиграйте во гусельцы

И пропойте-ка песенку

Про гостя богатова,

Про старого блядина сына,

И по именю Терентишша:

Во дому бы его век не видать!»

Веселыя скоморохи

Садилися на лавочки,

Заиграли во гусельцы,

Запели оне песенку:

«Слушай, шелховой мех

(У) мехоноша за плечами,

А слушай, Терентей-гость,

Что про тебя говорят.

Говорит молодая жена,

Авдотья Ивановна,

Про стара мужа Терентишша,

Про старого блядина сына:

Во дому бы тебе век не видать!

Шевелись, шелховой мех

(У) мехоноша за плечами,

Вставай-ка, Терентишша,

Лечить молодую жену;

Бери червленой вяз,

Ты дубину ременчетую;

Походи-ка, Терентишша,

По своей светлой гридни

И по середи кирпищетой,

Ко занавесу белому,

Ко кровати слоновых костей,

Ко перине ко пуховыя;

А лечи-ка ты, Терентишша,

А лечи-ка ты молоду жену Авдотью Ивановну».

Вставал же Терентишша,

Ухватил червленой вяз,

А дубину ременчетую, -

Половина свинцу налита;

Походил он, Терентишша,

По своей светлой гридне,

За занавесу белую,

Ко кровати слоновых костей:

Он стал молоду жену лечить, Авдотью Ивановну:

Шлык с головы у нее сшиб,

Посмотрит Терентишша

На кровать слоновых костей,

На перину на пуховую,

А недуг-от пошевеливается

Под одеялом соболиныем.

Он-то, Терентишша,

Недуга-то вон погнал,

Что дубиною ременчетою;

А недуг-от не путем в окошко скочил,

Чуть головы не сломил,

На корачках ползает,

Едва от окна отполоз.

Он оставил, недужишша,

Кафтан хрущетой камки,

Камзол баберековой,

А и денег пятьсот рублев.

Втапоры Терентишша

Дал еще веселым другое сто рублев

За правду великую.

Сергей хорош

Ай уж ли вы, миряня,

Государевы дворяне,

Благословите-тка вы, дворяня,

Про Сергея-та сказать,

Про Сергея Боркова,

Сына Федоровича,

А не сергеевской Сергей,

Не володимерской Сергей -

А живал все Сергей

На Уфе на реке,

В Ямской слободе,

У попа во дворе,

В приворотней избе.

Спознала про Сергея

С гостинова двора

Гостиная жена,

Гостиная жена,

Крестиною зовут.

Она пива наварила

И ведро вина купила,

Позвала ево, Сергея,

На пирушечку.

Приходил Сергей

Всех прежде людей.

А для-ради Сергея

И суседей позвала.

А и тот с борку,

Иной с борку,

Уже полна изба

Принабуркалася.

А и день к вечеру

Вечеряется,

Сергей-молодец

Напивается,

Изволил он, Сергей,

Ко двору своему идти,

Ко подворью своему.

А в доме Сергей

Он опаслив был,

Он опаслив был

И не верел жене,

И не верил жене,

И ревнив добре.

Заглянет Сергей

В огороде-хмельнике,

В огороде-хмельнике,

На повети в сеннике,

На перине на боку,

В шитом-браном пологу -

А и тут Сергей

Не видал никово.

Заглянет Сергей

Во свином котухе,

А увидел он, Сергей,

Чужова мужика,

А чужова мужика

На жене-то своей,

А мужик бабу ебе,

Сергееву жену.

Сергей заревел,

Мужика испужал,

А мужик побежал,

На поветь скакнул,

На поветь скакнул,

Он поветь обломил

Да скотину задовил:

Он быка задовил,

Овцу яловицу,

Овцу яловицу,

Семерых поросят.

А стала у Сергея

Три беды во дому:

Первая беда – Мужик поветь обломил,

А другая беда – То скотину задавил,

А третья беда – То жену его уеб.

А сел Сергей,

Сам расплачется:

«А не жаль мне повети

И скотины своея,

Жаль мне тово,

Кто жену мою уеб,

Не наебши ушел, -

С тоски пропадет.

А кабы-де он доеб,

Спасиба бы сказал,

А спасиба бы сказал,

Могорец заплатил.

А поветь-та бы цела,

И скотина-та жива,

И скотина-та жива,

И жена бы весела,

А столь бы весела,

Будто ни в чем не была».

Скоморохи грабят старуху

Веселые по улочке похаживали,

Гусельцы, волынки понашивали.

Попросились у бабушки-старушки ночевать:

«Бабушка-старушка, пусти нас ночевать,

Гудков посушить да струнок посучить!»

Бабушка-старушка радешенька,

творяла ворота широкошенько,

Пускала веселыих веселешенько.

Как у бабушки посижанушки,

Посижанушки – красны девушки.

Как тут веселые порасхвастовались:

«У кого есть полтина, у кого есть рубелек,

У кого есть рубелек, подавай нам на гудок!»

Не нашли своей родной матушки…

Из куниц шуба лежит на грядочке;

Бабушка-старушка на печи в углу сидит,

Через грядочку глядит, таку речь говорит:

«У меня ли, у старушки, есть четыреста рублей,

Во кубышечке лежат, в подпольице стоят».

Первый веселый стал в гуселечки играть,

Другой веселый под гуселечки плясать,

Третий веселый половницу подымать,

Кубышечку выставлять.

«Ну пойдем, братцы-ребята, под ракитов куст,

Станем денежки делить, будем бабушку хвалить:

Бабушка Федора, проживи, радость, подоле,

Покопи денег поболе!

Мы твой дом найдем – опять зайдем,

Как тебя дома застанем, так тебя убьем;

Тебя дома не застанем, так твой дом сожжем!»

Усы

Ах, доселева усов и слыхом не слыхать,

А слыхом их не слыхать, и видом не видать;

А нонеча усы проявились на Руси,

А в Новом Усолье у Строганова.

Они щепетко по городу похаживают,

А кораблики бобровые, верхи бархатные,

На них смурые кафтаны с подпушечками,

С камчатыими,

А и синие чулки, астраханские черевики,

А красные рубашки, косые воротники,

Золотые плетни.

Собиралися усы на царев на кабак,

А садилися молодцы во единый круг.

Большой усище и всем атаман —

А Гришка Мурыжка, дворянский сын,

Сам говорит, сам усом шевелит:

«Ах, братцы-усы, удалые молодцы!

А и лето проходит, зима настает,

А и надо чем усам голова кормить,

На полатях спать и нам сытым быть.

А нуте-ка, усы, за свои промыслы!

А мечитеся по кузницам,

Накуйте топоры с подбородышами,

А накуйте ножей по три четверти,

Да и сделайте бердыши и рогатины

И готовьтесь все.

Ах, знаю я крестьянина – богат добре,

Живет на высокой горе, далеко в стороне;

Хлеба он не пашет, да рожь продает,

Он деньги берет да в кубышку кладет,

Он пива не варит и соседей не поит,

А прохожиех-то людей ночевать не пущат,

А прямые дороги не сказывает.

Ах, надо-де к крестьянину умеючи идти:

А по полю идти – не посвистывати,

А и по бору идти – не покашливати,

Ко двору его идти – не пошаркивати.

Ах, у крестьянина-то в доме борзые кобели,

И ограда крепка, избушка заперта,

У крестьянина вороты крепко заперты».

Пришли они, усы, ко крестьянскому двору,

А хватилися за забор да металися на двор;

Ах, кто-де во двери – атаман в окно;

А и тот с борку, иной с борку -

Уж полна избушка принабуркалася.

А Гришка Мурыжка, дворянский сын,

Сел впереди под окном,

Сам и локоть на окно, ноги под гузно.

Он и сам говорит и усом шевелит:

«А и ну-тка ты, крестьянин, поворачивайся!

А и дай нам, усам, и попить, и поесть,

И попить, и поесть, и позавтрекати!»

Ох, метался крестьянин в большой анбар;

И крестьянин-от несет пять пуд толокна,

А старуха-та несет три ушата молока.

Ах, увидели усы, молодые молодцы,

А и кадь большу, в чем пиво варят,

Замешали, молодцы, они теплушечку,

А нашли в молоке лягушечку.

Атаман говорит:

«Ах вы добры молодцы, Вы не брезгуйте!

А и по-нашему, по-русски – холоденушка».

Они по кусу хватили – только голод заманили,

По другому хватили – приоправилися,

Как по третьему хватили – ему кланялися:

«А спасибо те, крестьянин, на хлебе, на соли,

И на кислом молоке, на овсяном толокне,

Напоил нас, накормил, да и животом надели,

Надели ты нас, усов, по пятидесят рублев,

А большому атаману полтораста рублев».

А крестьянин-от божится: «Право, денег нет!»

А старуха ротится: «Ни полушечки!»

А дурак на печи, что клеит, говорит:

«А братцы-усы, удалы молодцы,

А и есть-де ведь у батюшки денежки,

А и будет вас, усов, всех оделять,

А мне-де, дураку, не достанется;

А все копит зятьям, растаким матерям!»

А проговорит усище, большой атаман:

«Братцы-усы, за свои промыслы!

А ну-тка, Афанас, доведи его до нас,

А ну-тка, Агафон, да вали его на гонь!

А берите топоры с подбородышами,

Ах, колите заслон да щепайте лучину,

Добывайте огонь, кладите на огонь середи избы,

Валите крестьянина брюхом в огонь,

А старуху валите жопой на огонь!»

Не мог крестьянин огня стерпеть,

Ах, стал крестьянин на огонь пердеть,

Побежал крестьянин в большой анбар,

Вынимал из-под каменю с деньгами кубышечку,

Приносил крестьянин да бряк на стол:

«Вот вам, усам, по пятидесят рублев,

А большому-то усищу полтораста рублев!»

Вставали усы, они крестьянину кланяются:

«Да спасибо те, крестьянин, на хлебе, на соли,

И на овсяном толокне, и на кислом молоке,

Напоил нас, накормил, животом наделил.

Ах, мы твой двор знаем и опять зайдем,

И тебя убьем, и твоих дочерей уведем,

А дурака твоего в есаулы возьмем!»

Хороша наша деревня…

Хороша наша деревня, только улочка грязна,

Вот усы, вот усы, вот усы, усы, усы,

Хороши наши ребята, только славушка худа.

Мужички сверху глядят, всё ворами нас бранят,

Нас ворами называют и разбойничками.

Мы не плуты, мы не воры, не разбойнички -

Мы Волконского князя рыболовщички.

Сети-неводы вязали полушелковые,

Живу рыбочку ловили по сухиим берегам,

По сухиим берегам, по амбарам, по клетям;

Изловили осетра у дяди у Петра,

У дяди у Петра – златогривого коня.

Мы пойдемте-ка, ребята, в чисто поле далеко,

В чисто поле далеко – там избушечка стоит;

Как во этой во избушке богат мужик живет.

Вы беритесь за забор да мечитеся во двор!

Здравствуй, брат хозяин, нет ли хлеба у тебя?

Что хозяин-от идет – шесть ковриг больших несет;

Что хозяюшка идет – молока ведро несет.

Благодарствуй, брат хозяин, за хлеб, за соль за твою;

Уж брат ты наш хозяин, нет ли денег у тебя?

Хозяин-то божится: «Нету денег у меня».

Что хозяюшка божится: «Нет полушки за душой».

А маленький Николка тут промолвился:

«У них деньги-то в клете, там закопаны в муке».

СтАрина о большом быке

Ай диди, диди, диди, диди,

Князи, послушайте,

Да бояры, послушайте,

Да вы все, люди земские,

Мужики вы деревенские,

Да солдаты служивые,

Да ребятушки маленькие,

Не шумите, послушайте.

Да старушки вы старенькие,

Не дремлите, послушайте;

Молодые молодушки,

Не прядите, послушайте;

Да красные девушки,

Да не шейте, послушайте.

Да как я вам пословицу скажу,

Да пословицу хорошенькую -

Про того ли про большого быка,

Про быка рободановского.

Да как тот ли великие бык -

Да как степи рукой не добыть,

Промежду роги косая сажень,

На рогах подпись княжеская:

Василья Богдановского,

Да еще Рободановского.

Да как наш-от великие князь,

Афанасий Путятинский,

Да не ест он гусятинки,

Да ни белые лебядятинки,

Да ни серые утятинки,

Ни индейской курятинки,

Да свинина отъелася,

Баранины не хочется -

Захотелося говядинки

Да урослой телятинки.

Да как сам-то похаживает,

Да как сам-то покрякивает,

Бородой-то потряхивает

Да как сам выговаривает:

«Да как есть ли у меня на дворе

Да такие люди надобные —

Да сходили бы на барский двор,

Да на поместье дворянское,

По того ли по большого быка,

По быка рободановского».

Да как был-то Зиновий слуга,

Да он часто по Волге ходил,

Да он много-то сел там громил,

Да и тем голову кормил.

Хватил конопля на плетень

Да скочил за Москву за реку,

Ко двору-то боярскому,

Да к поместью-то дворянскому.

Да как свил-то ведь вязивце,

Да как он, вор, догадлив был,

Быку липовы лапотцы обул,

Наперед он пятами повернул,

Да как так-то быка увел.

Да завел быка в рощицу,

Привязал быка к деревцу,

Да как сам-то похаживает,

Да как сам поговаривает:

Да как кто-то быка-то увел,

Да и тот-то безвестно ушел,

Да как кто с быка кожу сдерет,

Да и тот концом пропадет».

Да как был-то Алеша-мясник,

Да у него кулаки мясны,

Да у него клепики востры —

Да как ткнул быка палкой в лоб,

Да как ткнул клепиком-то в бок,

Да как взял с быка кожу слупил,

Да слупил, в трубу завертел,

Завязал его вязивцем,

Да и чуть на плечо воротил.

По несчастью Алешенькину,

По наважденью по дьявольскому,

Да как люди-те пробаяли,

Да собаки-те облаяли,

Да обстали собаки в круг,

Да лише только кожа кинуть с рук.

Да скочил за Москву за реку,

Да как к Митьке к кожевникову.

Полтора годы в деле была,

Да не дала из дела вышла:

Да середочка выгнила,

По краям не осталось ничто.

Да Алеше-то мясникову,

Да как Митьке-то кожевникову

Как кожи по рядам провели,

Да кожи-те кнутом набили,

Да как справили двести рублей,

Да по двести с полтиною,

Да еще не покинули;

Кабы не люди добрые,

Да не заступы-те крепкие,

Да не гости-те Строганова,

Да лише только головы отстать.

Та-то беда не беда,

Да лишь бы боле той не была.

Да к тому ли к большому быку,

Да к быку рободановскому,

Да были два-те харчевничка,

Да молодые-те поспешнички;

Да как губки обрезывали,

Да бедёрки обрезывали,

Да как сделали студенцу

Молодую да с прорезью,

Да на здоровье и с легостью -

Да ни на что не подумати.

Выносили на базар продавать,

Да как гости подхаживали,

Да бояра подхаживали,

а студенечку подкушивали,

Да как ей-то подхваливали:

«Да как-то это студенца

Молодая да с прорезью,

На здоровье и с легостью,

Ни на что не подумати -

Да не того ли большого быка,

Да быка рободановского?»

Да как двум-то харчевинчкам,

Да молодым-то поспешникам,

Да как кожи по рядам провели,

Да как кожи-те кнутом набили,

Да как справили двести рублей,

Да по двести с полтиною,

Да еще не покинули;

Кабы не люди добрые,

Не заступы-те крепкие,

Да не гости-те Строганова,

Лише только головы отстать.

Да как то-то беда не беда,

Да лишь бы больше той не была.

К тому ли к большому быку,

Да быку рободановскому,

Да била Марья-харчевенка,

Молодая поспешенка;

Да кишочки обрезывала,

Да как их-то начинивала

Толоконцем да крупочкой,

Да лучком да и поречком,

Выносила на базар продавать;

Да как гости подхаживали,

Да бояра подхаживали,

Да кишочки подкушивали,

Да как их-то подхваливали:

«Да как-то это кишечки

Молодые да с прорезью,

На здоровье и с легостью,

Ни на что не подумати —

Не того ли большого быка,

Да быка рободановского?»

Да как Марьи-то харчевенки,

Да молодой-то поспешенки

Да как кожу по рядам провели,

Да как кожу-то кнутом набили,

Да как справили двести рублей,

Да по двести с полтиною,

Да еще не покинули;

Кабы не люди добрые,

Не заступы-те крепкие,

Да не гости-те Строганова,

Лише только головы отстать.

Да как та-то беда не беда,

Да как [бы] больше той не была.

Да к тому ли к большому быку,

Да к быку рободановскому,

Да был никаков волынщичек,

Да молодой-от гудошничек.

Да он другом пузырь доступил,

Да как сделал волыночку

Да на новую перегудочку,

Да как стал он на рынок гулять,

Да как стал он в волынку играть,

Да как гости подхаживали,

Да бояра подхаживали,

Да волынку послушивали,

Да как ей-то подхваливали:

«Да как-то это волыночка

На новую перегудочку,

Да ни на что не подумати -

Не того ли большого быка,

Да быка рободановского?»

Да тому ли-то волынщику,

Да молодому-то гудошнику

Да как кожу-то кнутом набили,

Да как справили двести рублей,

Да по двести с полтиною,

Да еще не покинули;

Кабы не люди добрые,

Не заступы-те крепкие,

Да не гости-те Строганова,

Лише только головы отстать.

Да как та-то беда не беда,

Да как боле бы той не беды.

Да к тому ли к большому быку,

Да к быку рободановскому

Да как кажная косточка

Да как стала-то в пять рублей,

Да как кажное ребрышко

Да как стало-то в семь рублей,

Оприче становых костей —

Ровно тысяча семьсот рублей,

А становым костям

И цены не знай.

Старец Игренище

Из монастыря да из Боголюбова

Идет старец Игренища,

Игренища-Кологрениша,

А и ходит он по монастырю,

Просил честныя милостыни,

А чем бы старцу душа спасти,

Душа спасти, душа спасти, ее в рай спусти.

Пришел-та старец под окошечко

[К] человеку к тому богатому,

Просил честную он милостыню,

Просил редечки горькия,

Просил он капусты белыя,

А третьи – свеклы красныя.

А тот удалой господин добре

Сослал редечки горькия

И той капусты он белыя,

А и той свеклы красныя

А с тою ли девушкой повареннаю.

Сошла та девка со двора она

И за те за вороты за широкия,

Посмотрит старец Игрениша-Кологренища

Во все четыре он во стороны,

Не увидел старец он Игрениша

Во всех четырех во сторонушках

Никаких людей не шатаются, не матаются,

И не рад-та старец Игрениша

А и тое ли редечки горькия,

А и той капусты белыя,

А третьи – свеклы красныя,

А и рад-та девушке-чернавушке.

Ухватил он девушку-чернавушку,

Ухватил он, посадил в мешок

Со тою-та редькою горькаю,

И со той капустой белою,

И со той со свеклой со красною.

Пошел он, старец, по манастырю,

И увидели ево ребята десятильниковы,

И бросалися ребята оне ко старцу,

Хватали оне шилья сапожныя,

А и тыкали у старца во шелковай мешок -

Горька редька рыхнула,

Белая капуста крикнула,

Из красной свеклы рос[с]ол пошел.

А и тута ребята десятильниковы,

Оне тута со старцом заздорили.

А и молится старец Игрениша,

А Игрениша-Кологренища:

«А и гой вы еси, ребята десятильниковы!

К чему старца меня обидите?

А меня вам обидить – не корысть получить.

Будьте-тка вы ко мне в Боголюбов монастырь,

А и я молодцов вас пожалую:

А и первому дам я пухов колпак,

А и век-та носить, да не износить;

А другому дам комчат кафтан,

Он весь-та во титивочку повыстеган;

А третьему дам сапожки зелен сафьян

Со теми подковами немецкими».

А и тут ему ребята освободу дают,

И ушел он, старец Игрениша,

А Игренишша-Кологренишша,

Во убогия он свои во кели[й]ки.

А поутру раненько-ранешонько

Не изробели ребята десятильниковы,

Промежу обедни, заутрени

Пришли оне, ребята десятильниковы,

Ходят оне по манастырю,

А и спрашивают старца Игрениша,

Игрениша-Кологрениша.

А увидел сам старец Игрениша,

Он тем-та ребятам поклоняется,

А слово сказал им ласковое:

«Вы-та, ребята разумныя,

Пойдем-ка ко мне, в келью идите».

Всем россказал им подробна всё:

«А четверть пройдет – другой приди».

А всем россказал, по часам россказал.

Монастырски часы были верныя,

А которой побыстрея их, ребят,

Наперед пошел ко тому старцу ко Игренишу.

Первому дал он пухов калпак:

А брал булаву в полтретья пуда,

Бил молодца по буйной голове -

«Вот молодцу пухов колпак,

Век носить, да не износить,

Поминать старца Игрениша».

И по тем часам монастырскием

А и четверть прошла – другой пришел.

А втапоры старец Игренища

Другому дает кофтан комчатной:

Взял он плетку шелковую,

Разболок ево, детину, донага,

Полтараста ударов ему в спину влепил.

А и тех-та часов монастырскиех

Верно-та их четверть прошла -

И третий молодец во монастырь пошел

Ко тому старцу ко Игренишу,

Допрошался старца Игрениша.

И завидел ево старец Игрениша,

Игрениша-Кологрениша,

А скоро удобрил и в келью взял,

Берет он полена березовое,

Дает ему сапожки зелен сафьян:

А и ногу перешиб и другую подломил.

«А вот вы, ребята десятильниковы,

Всех я вас, ребят, пожаловал:

Первому дал пухов колпак,

А и тот ведь за кельей валяится;

А другому наделил я комчат кафтан,

А и тот не ушел из монастыря;

А последнему – сапожки зелен сафьян,

А и век ему носить да не износить».

Чурилья Игуменья

Да много было в Киеве божьих церквей,

А больше того почес[т]ных монастырей;

А и не было чуднея Благовещения Христова.

А у всякай церкви по два попа,

Кабы по два попа, по два дьякона

И по малому певчему по дьячку;

А у нашева Христова Благовещенья чес[т]нова,

А был у нас-де Иван-пономарь,

А гораз[д]-де Иванушка он к заутрени звонить.

Как бы русая лиса голову клонила,

Пошла-та Чурилья к заутрени;

Будто галицы летят – за ней старицы идут,

По правую руку идут сорок девиц,

Да по левую руку – друга сорок,

Позади ее девиц и сметы нет.

Девицы становилися по крылосам,

Честна Чурилья в олтарь пошла.

Запевали тут девицы четью петь,

Запевали тут девицы стихи верхния,

А поют оне на крылосах, мешаются,

Не по-старому поют, усмехаются.

Проговорит Чурилья-игуменья:

«А и Федор-дьяк, девей староста!

А скоро походи ты по крылосам,

Ты спроси, что поют девицы, мешаются,

А мешаются девицы, усмехаются».

А и Федор-дьяк стал их спрашивать:

«А и старицы-черницы, души красныя девицы!

А что вы поете, сами мешаетесь,

Промежу собой, девицы, усмехаетесь?»

Ответ держут черницы, души красныя девицы:

«А и Федор-дьяк, девей староста!

А сором сказать, грех утаить,

А и то поем, девицы, мешаемся,

Промежу собой, девицы, усмехаемся:

У нас нету дьяка-запевальщика,

А и молоды Стафиды Давыдовны,

А Иванушки-понамаря зде же нет».

А сказал он, девей староста,

А сказал Чурилье-игуменье:

«То девицы поют, мешаются,

Промежу собой девицы усмехаются:

Нет у них дьяка-запевальщика,

Стафиды Давыдьевны, понамаря Иванушки».

И сказала Чурилья-игуменья:

«А ты Федор-дьяк, девей староста!

А скоро ты побеги по манастырю,

Скоро обойди триста келей,

Поищи ты Стафиды Давыдьевны.

Али Стафиды ей мало можется,

Али стоит она перед Богом молится?»

А Федор-дьяк заскакал, забежал,

А скоро побежал по манастырю,

А скоро обходил триста келей,

Дошел до Стафидины келейки -

Под окошечком огонек горит,

Огонек горит, караул стоит.

А Федор-дьяк караул скрал,

Караулы скрал, он в келью зашел,

Он двери отворил и в келью зашел:

«А и гой еси ты, Стафида Давыдьевна,

А и царская ты богомольщица,

А и ты же княженецка племянница!

Не твое-то дело тонцы водить,

А твое бо дело Богу молитися,

К заутрени идти!»

Бросалася Стафида Давыдьевна,

Наливала стакан винца-водки добрыя,

И другой – медку сладкова,

И пали ему, старосте, во резвы ноги:

«Выпей стакан зелена вина,

Другой – меду сладкова

И скажи Чурилье-игуменье,

Что мало Стафиде можется,

Едва душа в теле полуднует».

А и тот-та Федор, девей староста,

Он скоро пошел ко заутрени

И сказал Чурилье-игуменье,

Что той-де старицы, Стафиды Давыдьевны,

Мало можется, едва ее душа полуднует.

А и та-та Чурилья-игуменья,

Отпевши заутрени,

Скоро поезжала по манастырю,

Испроехала триста келей

И доехала ко Стафиды кельицы,

И взяла с собою питья добрыя,

И стала ее лечить-поить.

Петух и лисица

Как сидел петушейло, духовное дитя,

Во березоньке.

Как пришла тут лисица ко березоньке,

Стала она петуха есть оманывати,

Ай, оманывати да подговаривати:

«Ай же, петушейло, е духовное дитя,

Опустись теперь на землю!»

Стал петушок опущатися,

С ивинки на ивинку да перепурхивать,

А с пруточка на пруточек перескакивати.

Поймала лисица петуха в когти,

Стала держать его плотно.

Как спроговорит петушейло, духовное дитяте:

«Ай, спусти петуха, меня, духовная мати!

Будешь ты в Даниловом монастыре просвиров печи».

Тут у лисицы отслабли нёгти, отпустила она петуха.

Тут-то пошла лисица ко боярину на двор,

Думала себе она куру изловить.

Тут-то петух запел-зарычал,

Тут-то лисица перепала есть.

Побежали на улицу девки с кокотами,

Бабы с помялами.

Тут-то едва меня, лисицы, не убили.

Тут-то думает лисица: «Уловлю я петуха».

Тут поднялся петух е на седало.

Надо той лисице петуха изловить,

Изловить, уморить петуха, его жизни решить.

Как пришла тут лисица опять,

Опять стала петуха оманывати,

А оманывати да подговаривати:

«Ай ты, петушейло, духовное дитя,

Опустись теперь на землю!»

Смотрит петушейло на лисины слова,

Отвечат он лисице:

«Ты оманешь теперь, задавишь петуха!» -

«Ты не бойся теперь, духовный сын,

Не оману теперь, не задавлю!»

Тут-то лисица обаяла да обсоветовала.

Опустился петух на сыру землю,

Сгребла петуха она в когти,

Стала держать его плотно.

«Ай же ты есть духовная мати лисица,

Спусти ты петуха!» -

«Не отпущу я от себя петуха:

Ты жил-был у господина на дворе,

Захотелось мне курицу уловить, -

Ты затрёснул, запел-зарычал;

Налетели тут девки с кокотами, бабы с помялами,

Так едва меня, лисицы, не убили в ты поры!

Вы блудники, беззаконники,

По девяти, по десяти жен держите,

А на улицу сходите да деретесь,

Не над малою корыстью

Напрасную резную кровь проливаете!»

Крылушка обломала, перышка общипала,

Стала с бочка теребить -

Только и жив был петышка.

Дурень

А жил-был дурень,

А жил-был бабин,

Вздумал он, дурень,

На Русь гуляти,

Людей видати,

Себя казати,

Отшедши дурень

Версту, другу,

Нашел он, дурень,

Две избы пусты,

В третей людей нет.

Заглянет в подполье -

В подполье черти

Востроголовы,

Глаза, как часы,

Усы, что вилы,

Руки, что грабли,

В карты играют,

Костью бросают,

Деньги считают,

Груды переводят.

Он им молвил:

«Бог вам помочь,

Добрым людям!»

А черти не любят,

С[х]ватили дурня,

Зачели бити,

Зачели давити,

Едва его, дурня,

Жива опустили.

Пришедши дурень домой-та,

Плачет, голосом воит,

А мать – бранити,

Жена – пеняти,

Сестра-та – также:

«Ты глупой, дурень,

Неразумной, бабин!

То же бы ты слово

Не так же бы молвил,

А ты бы молвил:

"Будь, враг, проклят

Именем Господним

Во веки веков, аминь".

Черти б убежали,

Тебе бы, дурню,

Деньги достались,

Место кладу». -

«Добро ты, баба,

Баба-бабариха,

Мать Лукерья,

Сестра Чернава!

Потом я, дурень,

Таков не буду».

Пошел он, дурень,

На Русь гуляти,

Людей видати,

Себя казати,

Увидел дурень

Чертырех братов -

Ечмень молотят.

Он им молвил:

«Будь, враг, проклят

Именем Господним!»

Бросились к дурню

Четыре брата,

Стали ево бити,

Стали колотити,

Едва его, дурня,

Жива опустили.

Пришедши дурень домой-та,

Плачет, голосом воит.

А мать – бранити,

Жена – пеняти,

Сестра-та – также:

«А глупой, дурень,

Неразумной, бабин!

То же бы ты слово

Не так же бы молвил,

Ты бы молвил

Четырем братам,

Крестьянским детям:

"Дай вам Боже

По сту на день,

По тысячу на неделю!"» -

«Добро ты, баба,

Баба-ба[ба]риха,

Мать Лукерья,

Сестра Чернава!

Потом я, дурень,

Я таков не буду!»

Пошел же дурень,

Пошел же бабин

На Русь гуляти,

Себя казати.

Увидел дурень

Семь братов

Мать хоронят,

Отца поминают,

Все тут плачут,

Голосом воют.

Он им молвил:

«Бог вам в помочь,

Семь вас братов,

Мать хоронити,

Отца поминати!

Дай Господь Бог вам

По сту на день,

По тысячу на неделю!»

Схватили ево, дурня,

Семь-та братов,

Зачели ево бити,

По земле таскати,

В говне валяти,

Едва ево, дурня,

Жива опустили.

Идет-та дурень домой-та,

Плачет, голосом воит.

Мать – бранити,

Жена – пеняти,

Сестра-та – также:

«А глупой, дурень,

Неразумной, бабин!

То же бы ты слово

Не так же бы молвил,

Ты бы молвил:

"Прости, Боже, благослови,

Дай Боже им

Царство Небесное,

В земли упокой,

Пресветлой рай всем!"

Тебе бы, дурня,

Блинами накормили,

Кутьей напитали». -

«Добро ты, баба,

Баба-бабариха,

Мать Лукерья,

Сестра Чернава!

Потом я, дурень,

Таков не буду!»

Пошел он, дурень,

На Русь гуляти,

Себя казати,

Людей видати.

Встречу ему свадьба,

Он им молвил:

«Прости, Боже, благослови!

Дай вам Господь Бог

Царство Небесно,

В земле упокой,

Пресветлы рай всем!»

Наехали дружки,

Наехали бояра,

Стали дурня

Плетьми стегати,

По ушам хлестати.

Пошел, заплакал,

Идет да воет.

Мать – его бранити,

Жена – пеняти,

Сестра-та – также:

«Ты глупой, дурень,

Неразумной, бабин!

То же бы слово

Не так же бы молвил,

Ты бы молвил:

"Дай Господь Бог

Новобра[ч]ному князю

Сужено поняти,

Под злат венец стати,

Закон Божей прияти,

Любовно жити,

Детей сводити!"» -

«Потом я, дурень,

Таков не буду».

Пошел он, дурень,

На Русь гуляти,

Людей видати,

Себя казати.

Встречу дурню

Идет старец,

Он ему молвил:

«Дай Господь Бог

Тебе же, старцу,

Сужено поняти,

Под злат венец стати,

Любовно жити,

Детей сводити!»

Бросился старец,

Схватал ево, дурня,

Стал ево бити,

Костылем коверкать,

И костыль изломал весь -

Не жаль старцу

Дурака-та,

Но жаль ему, старцу,

Костыля-та.

Идет-та дурень домой-та,

Плачет, голосом воет,

Матери росскажет.

Мать – ево бранити,

Жена – журити,

Сестра-та – также:

«Ты глупой, дурень,

Неразумной, бабин!

То ж бы ты слово

Не так же бы молвил,

Ты бы молвил:

"Благослови меня, отче,

Святы игумен!"

А сам-бы – мимо». -

«Добро ты, баба, Баба-бабариха, Мать Лукерья,

Сестра Чернава!

Потом я, дурень,

Впредь таков не буду!»

Пошел он, дурень,

На Русь гуляти,

В лесу ходити,

Увидел дурень

Медведя за сосной:

Кочку роет,

Корову коверкат,

Он ему молвил:

«Благослови мя, отче,

Святы игумен!

А от тебя дух дурен!»

Схватал его медведь-ят,

Зачал драти,

И всего ломати,

И смертно коверкать,

И жопу выел,

Едва ево, дурня,

Жива оставил.

Пришедши дурень домой-та,

Плачет, голосом воет,

Матери росскажет.

Мать – ево бранити,

Жена – пеняти,

Сестра-та – также:

«Ты глупой, дурень,

Неразумной, бабин!

То же бы слово

Не так же бы молвил,

Ты бы зауськал,

Ты бы загайкал,

Ты бы заулюкал». -

«Добро ты, баба,

Баба-бабариха,

Мать Лукерья,

Сестра Чернава!

Потом я, дурень,

Таков не буду!»

Пошел же дурень

На Русь гуляти,

Людей видати,

Себя казати.

Будет дурень

В чистом поле,

Встречу дурню

Шишков-полковник,

Он зауськал,

Он загайкал,

Он заулюкал.

Наехали на дурня салдаты,

Набежали драгуны,

Стали дурня бити,

Стали колотити,

Тут ему, дурню,

Голову сломили

И под кокору бросили,

Тут ему, дурню,

И смерть случилась.

Ловля филина

Да Матюша услыхал, ко суседу побежал

Да ко суседу-ту к Петру да ко Тарасовицю;

Колотилса под окном да большим рошмаком, да всё шабальником:

«Уш ты стань-ко ты, Петруша, пробудись-ко, мой сусед.

Ище що эко уцюдилосе, що-то удеялось?

Що за Кыркиной за лягой, за детковой за пожней,

за медвежьим наволоком,

Тут кошкой-то кунярка, собакой-то горьцит,

Пищит-верещит, придикоиваё».

Собиралисе ребята во едину во избу

Да садились вдруг да по скамейкам вкрук.

Они советовали, сами беседовали:

«Ище как же мы, ребята, будем хилина ловить?»

Да Петруша ходит – слуша, не хилин ле сидит;

А Матюша ходит – тюка, хоцё сосну рубить;

А Чика ходит – чика, хоцё хилина стрелет[ь].

Да стрелели хилина да из большого ружья

да из оленного.

Да попало хилину по заду и по перу.

Ище хилин трепесталса, да Чика удристалса;

Хилин выше поднималса на сосну, на сушину,

на саму на вершину.

Да сук не пригодилсе, хилин на землю свалилсе.

«Ище как же мы, ребята, будем хилина делить?»

Да Петруши-то – полтуши,

Матюши – серы уши,

Ивану – ноги драны,

Борису – ноги лисы.

Да Петруша схватил хилина да о землю хвоснул:

«Нащо его делить, да как нельзя его варить?

Мы повесим хилиноцька к Ушакову на гумёшку,

на проежжу на дорошку;

Хто пройдё и проедё,

тот и хилина споменёт:

"Теперя тебе, хилин, не по соснам летать

да не Шидмицей пужать"».

Сватовство совы

За морем синичка пышно жила:

Солоду украла, хмелю заняла,

Солоду украла, хмелю заняла,

Всех она пташечек в гости зазвала,

Одну совоньку да не примолвила к себе.

Сведала сова да прилетела в пир сама,

Села та совонька повыше всех,

Повыше всех да на печной на столп.

Сычик по горенке похаживаёт,

Весело на совоньку поглядываёт,

Сам-от изопьет да советы подает:

«Испей-ко, Сова да Елизарьевна!» -

«Спасибо те, Сычу да Офонасьевичу!

Что же ты, сычик, не женисся?» -

«Рад бы я жаниться, да невесты-ту мне нет:

Ворону взять – полоротая,

Галку не взять: пустоперая;

Синицу не взять: синеглазая.

Взять ли – не взять ли тебя, душа сова?

Ты умеешь ли, совонька, ткать или прясть?» -

«У нас батюшко не прял, не ткал – не нанаго ходил,

Матушка ткала, пряла – не по две носила,

Не по две носила, в том же перье ходила!

Умеешь ли ты, сычик, пашенку пахать?» —

«В городе не пашут – калачики ядят,

В деревне-то пашут – дак мякину жрут!»

Свадьба совы

Сова ль моя, совка,

Бедная вдовка,

Где ж ты бывала,

Где ж ты живала?

«Была я, совка,

Была я, псовка,

Во темном лесище,

На старом дуплище.

Никто же про совку,

Никто же про вдовку,

Да никто не знает,

Никто не спознает».

Спознали про совку,

Спознали про вдовку

Всё добрые люди,

Всё милые други,

Стали сову сватать,

Сватов засылали.

Заслали свата Совиного брата:

«Сова ль моя, совка,

Пойдешь ли ты замуж

За белого луня,

За милого друга?» —

«С чего мне не йтити,

С чего не ходити?

Али я кривая,

Али я слепая,

Али я безносая,

Али я безрукая?

Совсем сова здравая,

Зарецкая барыня

Савельевна Саввишна,

Вчерашняя давешна,

Красная княгиня,

Совушка Совина».

Стали убирати:

Лапотки – ошмётки,

Онучи – отрёпки,

Оборки – верёвки.

Сова засмеется,

Хохол затрясется.

Синицы – игрицы,

Сидят на полице,

Песни играют,

Сову величают.

Ворона-то свахой,

Галка стряпухой,

Сорока плясухой,

Воробушка дружкой,

А ворон-то – повар,

По двору летает,

Куриц собирает:

А куры вы, дуры,

Ничего не знаете,

Идите к совице,

К совушке на свадьбу!»

Как нашу-то совку

Повезли венчати

Ко синему морю,

Ко старому дубу.

Сустрелися с совкой

Синеньки, маленьки,

Крылушки рябеньки,

Ноженьки тоненьки,

Ноготки востреньки,

А носики длинные,

А задочки глиняны.

Стали сову рвати,

На клочки метати,

Во кусты головой,

Да и кверьху ногой!

Сова всторопилась,

Назад полетела,

Прилетела ко двору,

Повалилась на полу,

Расплакалася,

Раскудахталася:

«А лунюшка белой,

Друг ты мой милой,

Что это за люди,

А что за татаре?

Синеньки, маленьки,

Крылушки рябеньки,

Ножки тоненьки,

Ноготки востреньки,

А носики длинные,

А задочки глиняны?» —

«Сова ты, дурища!

Это наши люди,

Наши крестьяне,

За морем бывали,

Сено косили,

В стоги пометали,

Домой прибывали».

У мово ли тестя

Есть что поести:

Сорок кадушек

Соленых лягушек,

Сорок амбаров

Сухих тараканов,

Сорок бочонков

Свежих мышонков.

Сова в гостях

Воробей пиво варил,

Молодой гостей сзывал,

Ай люли, ай люли!

Он всех гостей созывал,

Всех мелких пташечек;

Одною сову не звал.

Совушка не спесива,

Савельевна не гордива —

Сама пришла незваная,

Она села посеред пола,

Середь полу на лапочки,

Заиграла во скрипочку.

Воробей пошел плясать,

Молодой в присядочку,

Отдавил сове ногу,

Савельевне правую.

Совушка рассердилася,

Савельевна возгордилася,

Она дверью хлопнула,

Воротами скрыпнула.

Воробей пошел в догон,

Молодой с поклонами:

«Воротися, совушка,

Воротись, Савельевна!» —

«Не того я отчества,

Чтоб назад воротитися,

А я роду царского,

А лица дворянского,

Я сама вино курю,

Я сама крестьян держу».

Смерть и похороны комара

Далече, далече в чистом поле

Стояли тут два садочка,

В них вспевали два щеглочка,

Что будет-де свадьба веселая,

Веселая, матерая:

Комар с мухой сговорится

И будет он на ней жениться.

Прилетали к комару слепни,

Они свадьбу разбивали:

«Худа тебе муха невеста:

Прясти она не умеет,

Ни в кроснах ткати не знает».

Полетел комарище в лесище,

Садился комар на дубище.

Дуб под ним зашатался,

Комар весьма испугался.

Стукнуло-грянуло в лесе —

Комар с дубу свалился;

Упал он на коренище,

Сбил он до костей плечище.

Слеталися мухи-горюхи,

Славныя громотухи;

Стали они возглашати,

О комаре вспоминати:

«Ах ты, наш милый комаре,

Жаль нам тебя, и не вмале!

Как будешь ты умирати,

Где нам тебя погребати?» —

«Похороните меня в поле,

При зеленой дуброве!»

Там-то казаки бывают,

Часто горелку вспивают,

Туды и сюды обзирают,

Про комара вспоминают:

«Тут-де лежит комарище,

Славный донской казачище;

Лежит тут брат комару,

Сей дубровы господарю!»

Мызгирь

Покрай болота

Жили мызгирь толстой, клоп простой,

Мошка грязная да строка некошная.

Оне завоевали да и заворовали:

Дескать, друг дружку и хвалят,

А мызгиря-борца ни к какому делу не ставят.

Это мызгирю стало вредно,

И взяло его великое непокорство.

Он с горя, с кручинушки

Став ножками трясти

Да мережки плести

И ставить те мережки

На те путь-дорожки,

Где мухи летали.

Одна муха летала

Да в мережку и попала.

Мызгирь пришов,

В мережке муху застав,

Ей руки и ноги связав,

И став ее бити-губити

И за горло давити,

А муха – вопити.

Услыхала их драку

Честная госпожа оса,

Она прилетела вскорости, боса,

Да и без пояса;

Прилетала да тут же в мережку и попала.

Однако рвалась да вырвалась И говорит:

«Ах, тошно моей голове!

Лучше жить бы мне в своей слободе:

У нас выезды частые,

А у мызгиря-плута вымыслы лихие!»

Вот пропустили про мызгиря такую славу,

Будто бы его заслали в дальные города,

Будто бы ему там руки и ноги связали

И шибко-больно наказали.

Мухи после того первую весенку летают

Да песенки попевают;

В барские домы летают,

Крестьян кусают.

Как бы муху убить -

А она, плутовка, и улетит.

Вот мухам стал жар не по нутру,

И все они забрались в дуплю.

А мызгирь тогда сдружився

С клопом да с тараканом

И со сверчком-блинником,

Адуплю подтенётив.

Сверчок-смовчок

Сев на ковер

Да в дудочку заиграв,

А клоп да таракан

Учали бить в барабан.

Мухи такого шума испугались,

Тотчас все из дупли выбирались,

И все в мережку попались.

Мызгирь их в мережке застав,

Всем им руки-ноги связав,

И учав их бити-губити

И больно за горло давити,

А мухи – вопити.

Тогда мухи, которые и по воле летали,

К мызгирю тут прилетали,

И все ему покорство воздавали.

Сему судному делу конец,

А хто сложив про его – молодец!

Хмель себя выхваляет

Как во городе было во Казани,

Середи было торгу на базаре,

Хмелюшка по выходам гуляет,

Еще сам себя хмель выхваляет:

«Уж как нет меня, хмелюшки, лучше,

Хмелевой моей головки веселее!

Еще царь-государь меня знает,

Князья и бояре почитают,

Священники-попы благословляют;

Еще свадьбы без хмеля не играют,

И крестины без хмеля не бывают;

Еще где подерутся, побранятся,

Еще тут без хмеля не мирятся.

Один лих на меня мужик-крестьянин:

Он частешенько в зеленый сад гуляет,

Он глубокие борозды копает,

Глубоко меня, хмелину, зарывает,

В ретиво сердце тычиночки втыкает,

Застилает мои глазоньки соломкой.

Уж как тут-то я, хмель, догадался,

По тычинкам вверх подымался,

Я отростил свои ярые шишки.

Но всё лих на меня мужик-крестьянин:

Почастешеньку в зеленый сад гуляет;

Он и стал меня, хмелюшку, снимати

И со малыми ребятами щипати,

В кульё, в рогожи зашивати,

По торгам, по домам развозити.

Меня стали мужики покупати

И со суслицем во котликах топити.

Уж как тут-то я, хмель, догадался,

Я из котлика вон подымался,

Не в одном мужике разыгрался;

Я бросал их о тын головами,

А во скотский помет бородами».

Хмель

От чего хмелек зарождается сперва?

От матушки от сырой земли, от гнилой соломины.

Кто поводится с хмелечком, тот и будет человек!

Как повадился детинка во кабак ходить гулять.

Во кабак идет детинка – ровно маков цвет цветет,

С кабака идет детинка – ровно липенька гола,

Что гола, гола, гола, в чем матушка родила,

В чем баушка повила!

Он и улицей прошел, он к народу подошел,

Он к народу подошел, во весь голос закричал.

А у нас вчера, робята, Филимон ночевал,

На полатях спал, семь бед сбедовал —

Семь девушек украл,

В кошелище поклал, на плечище поднял,

На льдище снес, по льдищу растрес;

Да и все эти девчонки располозилися, Разъелозилися;

А как старая девчища Васильевища

Залезла в дуплище в осиновище.

Калачом-то манили, да не выманили;

Топором-то рубили, да не вырубили.

Как и стара старика, его чорт догадал —

Девке кукиш показал.

Девка выскочила, глаза вытаращила;

Девка дура, девка дура пошла к старосте на думу:

«Уж ты дядя староста, рассуди пожалуйста!»

Староста умен, праву рученьку отвел,

Девку по уху оплел.

Агафонушка

А и на Дону, Дону, в избе на дому

На крутых берегах – на печи на дровах,

Высока ли высота потолоч[н]ая,

Глубока глубота подпольная,

А и широко раздолье – перед печью шесток,

Чистое поле по подлавечью,

А и синее море – в лохани вода.

А у белова города, у жорнова,

А была стрельба веретенная,

А и пушки-мушкеты горшечныя,

Знамена поставлены помельныя,

Востры сабли – кокошники,

А и тяжкия палицы – шемшуры,

А и те шешумры были тюменских баб.

А и билася-дралася свекры со снохой,

Приступаючи ко городу ко жорному,

О том пироге, о яшном мушнике,

А и билися-дралися день до вечера,

Убили оне курицу пропашшую.

А и на ту-та на драку, великой бой,

Выбежал сильной могуч богатырь,

Молодой Агафонушка Никитин сын.

А и шуба-та на нем была свиных хвостов,

Белестью опушена, комухой подложена,

Чирьи да вереды – то пуговки,

Сливныя коросты – то петельки.

А втапоры старик на полатех лежал,

Силу-ту смечал, во штаны насрал;

А старая баба, умом молода,

Села срать, сама песни поет.

А слепыя бегут, спинаючи гледят,

Безголовыя бегут, оне песни поют,

Бездырыя бегут, попердовают,

Безносыя бегут, понюхивают,

Безрукой втапоры клеть покрал,

А нагому безрукай за пазуху наклал,

Безъязыкова – тово на пытку ведут,

А повешены слушают,

А и резаной – тот в лес убежал.

На ту же на драку, великой бой,

Выбегали тут три могучие богатыри:

А у первова могучева богатыря

Блинами голова испроломана,

А другова могучева богатыря

Соломой ноги изломаны,

У третьева могучева богатыря

Кишкою брюхо пропороно.

В то же время и в тот же час

На море, братцы, овин горит

С репою, со печенкою.

А и середи синя моря Хвалынскова

Выростал ли тут крековист дуб,

А на том на сыром дубу крековистом

А и сивая свинья на дубу гнездо свила,

На дубу гнездо свила,

И детей она свела, сивеньких поросяточок,

Поросяточок полосатиньких.

По дубу оне все разбегалися,

А в воду оне гледят – притонути хотят,

В поле гледят – убежати хотят.

А и по чистому полю карабли бегут,

А и серой волк на корме стоит,

А красна лисица потакивает:

«Хоть вправо держи, хоть влево, затем куда хошь!»

Оне на небо гледят, улетети хотят.

Высоко ли там кобыла в шебуре летит.

А и чорт ли видал, что медведь летал,

Бурою корову в когтях носил.

В ступе-де курица объягнилася,

Под шес[т]ком-та карова еиц снесла,

В осеку овца отелилася.

А и то старина, то и деянье.

Молодец

У дородного доброго молодца

Много было на службе послужено:

На печи было вволю полежано;

Дослужился я, добрый молодец, до край печи

И увидел корыто предолгое.

Он спросил ли у товарищев:

«Не та ли то Волга широка да долга,

Широка да долга, крутобережна?»

Что увидел он во ставчике ложечки:

«Не те ли то весла, чем на Волге гребут?»

У дородного доброго молодца

Много было на службе послужено:

С шелепом за свиньями было похожено;

Много цветного платья поношено:

По подоконью онуч было попрошено;

И сахарного куса поедено:

У ребят корок отымано;

На добрых на конях поезжено:

На чужие дровни приседаючи,

Ко чужим дворам приставаючи.

У дородного доброго молодца

Много было на службе послужено:

На поварнях было посижено,

Кусков и оглодков попрошено,

Потихоньку без спросу потаскано,

Голиками глаза были выбиты,

Ожогом плечи поранены.

«Былинка»

Как вчерась-то я, братцы, не ужинал,

Да сегодня встал – не позавтракал,

Как схватились мы обедать – да и хлеба нет,

Хлеба нет да брюшко голодно.

Как у моей государыни у маменьки,

Она каждый день пекет мяконьки,

Она день не пекет и второй не пекет,

Да два денечка пропустит и опять не пекет.

Завела она коврижки -

На горшка накрышки,

В стену бросить – хлеб ломится,

Хлеб не ломится – стена колется.

Как женил-поженил меня батюшка,

Не у голого женил, не у богатого,

Приданого-то много, дак человек худой.

Все люди сидят, как будто свечечки горят,

А мой муж сел на покрасу всем:

Уж он бороду погладил да ус залощил,

Ус залощил да глаза вытаращил;

Муж на меня, как черт на попа,

А я на него помилее того,

Помилее того – как свинья на говно.

Фома и Ерёма

Как у наших у господ был и повар дорогой.

Ехал повар на чумичке, две кастрюли впереди,

Он с ушатом поровнялся: «Здравствуй, милая лохань!»

В роще Марьиной гулянье, в самый жаркий день– Семик.

Играл Губин на гитаре, тут и я с ними, старик.

Там цыгане танцовали под березкою одни.

Как на них-то глядя, Ванька с торбаном пошел.

Торбанисты с торбанами – словно черти с кистенями.

Как между-то них был и Ерема со Фомой.

Вот Ерема с Фомой что побратилися.

Вот Ерема жил на горке, а Фома-то – под горой;

Как Ерема жил в избушке, а Фома-то – в хлевчике;

Как Ерема ел ветчинку, Фома – заиньку;

Как Ерема глядел в дверь, а Фома смотрел в окно.

«Ах, и брат Фома, посконная борода!

Не пора ли нам с тобой за хороше ремесло,

За хороше ремесло – черну пашеньку пахать?»

Вот Ерема купил лошадь, а Фома-то – жеребца;

Вот Ерема запряг в соху, а Фома-то – в борону;

Вот Ерема кричит: «Но!» – а Фома кричит: «Возле!»

Вот Еремина не едет, а Фомин-то не везет.

Вот Ерема-то ножом, Фома шкуру на рожон,

Сохи, бороны – в огонь, сами с поля долой.

Вот Ерема-то бежит, не оглянется;

А Фома-то за ним дует, не останется.

«Ах, брат, постой! Еремей, погоди!

Не пора ли нам с тобой за хороше ремесло,

За хороше ремесло – за охотою ходить,

За охотою ходить, серых заиньков травить?»

Вот Ерема купил суку, а Фома-то – кобеля;

Вот Ерема дал полтину, а Фома-то дал алтын.

Вот Ерема: «Ту-ту-ту!» – а Фома-то: «Тю-лю-лю!»

Вот Еремина не гонит, а Фомин-то не бежит.

Вот Ерема на осину, а Фома-то на лозину.

Вот Ерема-то бежит, не оглянется,

А Фома-то за ним тянет, не останется.

«Ах, брат, постой! Еремей, погоди!

Не пора ли нам с тобой за хороше ремесло,

За хороше ремесло – при дорожке стоять,

При дорожке стоять, кафтаны, шубы снимать?»

Как Ерема срубил палку лутоховую,

А Фома-то срубил палку, с чего лыки дерут.

Как на тот-то ведь раз – пятьдесят подвод.

Вот Ерему-то связали, Фоме – руки назад;

Вот Ерему-то палкой, Фому – навезнем.

Вот Ерема-то вырвался, а Фома-то выбрался.

Вот Ерема-то бежит, не оглянется,

А Фома-то за ним тянет, не останется.

«Ах, брат, постой! Еремей, погоди!

Не пора ли нам с тобой за хороше ремесло,

За хороше ремесло – к Божьей церкви ходить,

К Божьей церкви ходить, всё молебны служить?»

Вот Ерема взошел в церковь, а Фома – в алтарь;

Вот Ерема стал креститься, Фома – кланяться.

Как на тот-то ведь раз что ведь злой пономарь.

Вот Ерему-то по шее, а Фому-то в толчки;

Вот Ерема-то ушел, а Фома-то убежал.

Вот Ерема-то бежит, не оглянется,

А Фома-то за ним дует, не останется.

«Ах, брат, постой! Еремей, погоди!

Знать, не наше с тобою дело к Божьей церкви ходить,

А наше с тобою дело – белу рыбицу ловить!»

Вот Ерема сел на лодку, а Фома-то – на краю;

Вот Ерема стал тонуть, Фому за ноги тянуть;

Вот Ерема-то на дно, а Фома-то там давно.

«Уж, знать, нам с тобой, брат,

к Петрову дню не бывать!»

У нас было в селе Поливанове…

У нас было в селе Поливанове,

Боярин-от дурак в решете пиво варил.

Пойтить было молоденьке, поучить дурака!

Возьми, дурак, котел – больше пива наваришь!

А дворецкий-дурак в сарафан пиво сливал.

Возьми, дурак, бочку – больше пива насливаешь!

А поп-от дурак косарем сено косил.

Возьми, дурак, косу – больше сена накосишь!

А пономарь-дурак на свинье сено возил.

Впряги, дурак, лошадь – больше сена навозишь!

А попович-дурак шилом сено подавал.

Возьми ты вилы – больше сена подашь!

А крестьянин-дурак косточкой пашню пахал.

Возьми, дурак, соху – больше пашни напашешь…

Панья

Панья к пану приходила,

Всё у пана выспрошала:

«Куда ты, пан, поезжаешь,

Куда, молодой, поезжаешь?» —

«В чужую дальнюю землю,

Вывезу вам погонялку».

Куры поют с певунами,

Жены больши над мужьями:

Старостой Варвара,

Выборной Татьяна,

Причастьё даё Окулина,

В Москву посыла Катерина,

Пироги скала Аксинья,

Наливала Опросинья,

В печь сажала Алёна,

На стол выставляла Аграфёна,

Кланялась душа Марья:

«Ешь, ешь, душа Анна».

Красна рубашка – Агашка,

Бура убора – Федора,

Длинный клин – Настасья,

Кислый квас – Василиста,

Светла иголка – Феколка.

Небылица

А во славном во городе во туесе,

А за крепкой-ле стеной было, за жёрновом,

А стояла тут-ле льдина воеводою,

А стояла-то ледина до Петрова дни,

О Петрове дни эта льдина-то ростаела;

А не стало-де во городи управителя,

А не стало-де во городи распоряччика.

Роздралисе тут невески со золовками,

А вострыма-то щиками всё лучинами,

Каленыма-ти стрелами всё лопатами,

А тугима-ти луками да коромыслами,

А невеска-то золовку пересилила;

Они скоро-то гледят да на синё морё,

Как бежит-ле караб да по синю морю,

На носу-ту сидел серой волк укащиком,

На середке медведь сидел расправщиком,

На кормы-то ли бык сидел приправщиком,

Кривоногоёт-де заец бичевой тащит,

Бичевой-то тащит – только вода шульчит,

А вода-де шульчит, да бичева трещит.

Небылица про щуку из Белого озера

Да худому-де горё да не привяжетса,

Да тому-то-де горюшко нонь привяжитцэ,

Ищо хто-жо горё можот измыкати,

После матери горё перемыкати.

Да это не чудо, да не диковина,

Да я-то того-то почудне скажу,

Почудне-де скажу да подиковинне:

Да медведь-от летит да по поднебесью,

Да короткими лапами помахиват,

Да коротким хвостиком подправливат.

Да это не чудо, да не диковина,

Да я-то того да почудне скажу,

Почудне-то скажу да подиковинне:

Да корабль-от бежит да по сырой земли,

Да тёмные лесы да бицевой идут.

Да это не чудо, да не диковина,

Да я-то того да почудне скажу,

Почудне-то скажу да подиковинне:

Да во славном-то было да Беле-озере,

Заселилася щука да приогромная,

Да робят-де хватат, да жоребят глотат,

Кабы стали-то думу да они думати:

Ищэ как-то бы щуку да нынь добыть её?

Да сковали-то уду нынь десить пудов,

Да надели жеребёнка тут кобыльего,

Да бросили-де во славно Бело-озеро,

Да хваталася щука приогромная,

Да немала, невелика – девяносто пуд.

Потенули-то щуку нынь на вёшной лёд,

Да бы вёшной-от лёд тут изгибаитце,

Кабы добыли-то щуку на крутой берег,

Да отсекли у щуки большу голову,

Положили-то голову на больши сани,

Повезли эту голову во три коня,

Повезли-то ли голову к самому царю.

Привозили-то голову к самому царю,

Собиралосе народу да многое множество,

Удивилисе они да большой головы,

А отсекли у ей да праву ягодицу,

Отдавали царю ей на почесен пир,

Пировали-столовали тут челы суточки,

Кабы вси-то тут ягодицей наедалисе.

Небылица

Хотите ли, братцы, старину скажу,

Старину скажу-скажу да стародавную,

Стародавную да небывалую,

Небывалую да неслыханную?

Я хотел сказать, да нечего;

Оглянусь назад – да слушать некому.

По синю морю да мужички орут,

По чисту полю да корабли бежат,

По запольицу они да езки бьют,

Езки бьют да ходят рыб ловить,

Осетров ловят да бородатыих,

ороженек да оне с рожками,

Уклеенок да все в очелочках.

Сокол идет да пеш дорогою;

Медведь летит да по поднебесью,

Во когтях да он несет коровушку

Черно-пеструю да белохвостую.

Во бору кобыла да белку взлаяла;

В осеку овца да яйцо снесла;

На дубу свинья да гнездо свила,

Гнездо свила да детей вывела,

Малых деточек да поросяточек;

По сучкам сидят да ускочить хотят;

Под верх глядят да улететь хотят.

Ай за славным городом за жерновом

Разыгрался мелин да с хлопотом.

Уж ты, хлопот, хлопот, хлопотушец!

В высоких горах – да на печи в дровах,

На печи в дровах да сидит богатырь;

Он хрен да редечку повыломал,

Белу капусту повырубил,

Пироги да шаньги он полками брал.

Ай сказали блины, что в печи каша есть,

И молочная да наволочная.

Как за славным городом за ступою,

Толкут тут бабы, стукают;

И пошла у них стрельба-пальба,

Стрельба-пальба да веретенная,

На выручку да поваренками.

Ай пошел у них рукопашный бой,

Рукопашный бой да издерихами,

Исподелали шпаги да все лучинные;

У них тут пошел да кровопролитный бой…

Примечания

В книге публикуются наиболее яркие в художественном отношении произведения, отражающие характерные черты той или иной эпохи. Варианты даются в единичных случаях, когда встречаются иные версии сюжета или разработки темы. Заглавия, как правило, народные (в основном – из использованных источников) или пояснительные. В исключительных случаях заглавия изменены составителями (например, в вариантах для большего соответствия названия песни ее содержанию).

При издании соблюдались диалектные особенности и ударения источника. В примечаниях к каждому тексту указаны источник и первоисточник произведения, к которым читатель может обратиться в случае необходимости. В список источников и сокращений внесены повторяющиеся в примечаниях названия книг.

Былины

Волх Всеславьевич Печ. по изд.: Азбелев, с. 217–221. Первоисточник: КД, № 6.

Вольга и Микула

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 323–328. Первоисточник: Гильфердинг, т. 2, № 156.

Святогор и тяга земная

Печ. по изд.: Героические былины, с. 23 (разбивка на стихотворные строки сделана нами). Первоисточник: Рыбников, т. 1, № 51.

Исцеление Ильи Муромца

Печ. по изд.: Селиванов, с. 117–119. Первоисточник: Рыбников, т. 1, № 51.

Илья Муромец и Святогор

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 28–33. Первоисточник: Парилова – Соймонов, № 4.

Илья Муромец и Соловей Разбойник

Печ. по изд.: Азбелев, с. 19–25. Первоисточник: Гильфердинг, т. 2, № 74.

Илья Муромец и голи кабацкие

Печ. по изд.: Селиванов, с. 152–155. Первоисточник: Гильфердинг, т. 2, № 76.

Илья Муромец и Идолище в Киеве Печ. по изд.: Селиванов, с. 125–130. Первоисточник: Марков, № 43.

Илья Муромец и Идолище в Царе-граде

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 187–194. Первоисточник: Гильфердинг, т. 1, № 48.

Илья Муромец в ссоре с князем Владимиром

Печ. по изд.: ААзбелев, с. 30–32. Первоисточник: Киреевский, вып. 4, с. 46.

Илья Муромец и Калин-царь

С начала по строку «Кормила, поила Илью ровно сорок дней» включительно – печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 144–146. Первоисточник: Гильфердинг, т. 3, № 257.

Далее: печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 150–165. Первоисточник: Гильфердинг, т. 2, № 75.

Бой Ильи Муромца с сыном

Печ. по изд.: Селиванов, с. 143–152. Первоисточник: Ончуков, № 1.

Богатыри на Соколе-корабле

Печ. по изд.: Азбелев, с. 28–30. Первоисточник: Тихонравов – Миллер, № 16.

Три поездки Ильи Муромца

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 215–220. Первоисточник: Гильфердинг, т. 2, № 171.

Мамаево побоище

Печ. по изд.: ААзбелев, с. 62–69. Первоисточник: Тихонравов – Миллер, № 8.

Поединок Ильи Муромца и Добрыни Никитича Печ. по изд.: ААзбелев, с. 74–78. Первоисточник: ММБ, № 11.

Добрыня и Змей

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 48–56. Первоисточник: Гильфердинг, т. 1, № 5.

Добрыня и Василий Казимирович Печ. по изд.: Азбелев, с. 91–99. Первоисточник: Гуляев, № 10.

Бой Добрыни с Дунаем Печ. по изд.: Азбелев, с. 136–140. Первоисточник: Григорьев,

т. 3, № 310.

Добрыня и Дунай сватают невесту князю Владимиру

Печ. по изд.: Азбелев, с. 140–150. Первоисточник: Григорьев,

т. 3, № 377.

Добрыня и Маринка

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 69–75. Первоисточник: КД, № 9.

Женитьба Добрыни

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 57–59. Первоисточник: Парилова – Соймонов, № 34.

Добрыня Никитич и Алеша Попович

Печ. по изд.: ААзбелев, с. 103–112. Первоисточник: Гильфердинг, т. 2, № 149.

Алеша Попович едет в Киев

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 256–263. Первоисточник: Ефименко, с. 25 – 30.

Алеша Попович и Тугарин Змеевич

Печ. по изд.: Селиванов, с. 155–159. Первоисточник: Ончуков, № 85.

Алеша Попович и сестра братьев Петровичей

Печ. по изд.: ААзбелев, с. 129–133. Первоисточник: Ончуков, № 3.

Василий Игнатьевич и Батыга

Печ. по изд.: ААзбелев, с. 163–168. Первоисточник: Гильфердинг, т. 1, № 60.

Михайло Данилович

Печ. по изд.: ААзбелев, с. 151–158. Первоисточник: Рыбников, т. 2, № 104.

Сухмантий

Печ. по изд.: ААзбелев, с. 158–163. Первоисточник: Рыбников, т. 2, № 148.

Калика-богатырь

Печ. по изд.: ААзбелев, с. 177–179. Первоисточник: Гильфердинг, т. 3, № 207.

Идолище сватает племянницу князя Владимира

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 100–105. Первоисточник: Марков, № 79.

Победа над войском Тугарина Печ. по изд.: Азбелев, с. 179–181. Первоисточник: Гуляев, № 6.

Глеб Володьевич Печ. по изд.: ААзбелев, с. 212–216. Первоисточник: Марков, № 80.

Князь Роман и братья Ливики

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 478–484. Первоисточник: Рыбников, т. 2, № 152.

Королевичи из Крякова

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 420–427. Первоисточник: Гильфердинг, т. 2, № 87.

Царь Саул Леванидович и его сын

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 452–460. Первоисточник: КД, № 26.

Михайло Козаренин

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 442–448. Первоисточник: КД, № 22.

Данило Ловчанин Печ. по изд.: Азбелев, с. 273–277. Первоисточник: Киреевский,

вып. 3, с. 32–38.

Иван Гостиный сын Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 136–139. Первоисточник:

КД, № 8.

Ставр Годинович

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 120–129. Первоисточник: Рыбников, т. 1, № 30.

Иван Годинович Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 50–57. Первоисточник:

КД, № 16.

Михайло Потык

Печ. по изд.: ААзбелев, с. 228–254. Первоисточник: Гильфердинг, т. 1, № 52.

Царь Соломан и Василий Окулович

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 60–66. Первоисточник: Со/колов – Чичеров, № 208.

Князь Роман и Марья Юрьевна

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 106–111. Первоисточник: Григорьев, т. 3, № 421.

Соловей Будимирович Печ. по изд.: Селиванов, с. 159–165. Первоисточник: КД, № 1.

Хотен Блудович

Печ. по изд.: ААзбелев, с. 278–284. Первоисточник: Григорьев, т. 3, № 373.

Чурило Пленкович у князя Владимира

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 240–246. Первоисточник: Гильфердинг, т. 3, № 223.

Дюк Степанович и Чурило Пленкович

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 225–239. Первоисточник: ИГРА, № 7.

Чурило и Катерина

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 254–257. Первоисточник: Гильфердинг, т. 3, № 224.

Сорок калик

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 200–209. Первоисточник: КД, № 24.

Вавило и скоморохи

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 149–154. Первоисточник: Григорьев, т. 1, № 121.

Садко

Печ. по изд.: ААзбелев, с. 349–363. Первоисточник: Гильфердинг, т. 1, № 70.

Бой Василия Буслаева с новгородцами

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 1, с. 352–360. Первоисточник: Рыбников, т. 2, № 169.

Смерть Василия Буслаева

Печ. по изд.: Селиванов, с. 193–199. Первоисточник: КД, № 19.

Молодец и Горе

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 281–286. Первоисточник: Рыбников, т. 1, № 48.

Рахта Рагнозерский

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 342–349. Первоисточник: Парилова – Соймонов, № 42.

Бутман Колыбанович

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 350–352. Первоисточник: Ончуков, № 14.

Нерассказанный сон

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 361–373. Первоисточник: Рыбников, т. 1, № 35.

Исторические песни

Авдотья Рязаночка

Печ. по изд.: ИП 1, № 1. Первоисточник: Рыбников, т. 2, № 182.

Русская девушка в татарском плену

Печ. по изд.: ИП 1, № 5. Первоисточник: «Донские областные ведомости», 1875, № 84.

«Взбунтовались-взвоевались…»

Печ. по изд.: ИП 1, № 9. Первоисточник: Архив ГО, ф. XII, оп. 2, № 4, песня 46.

«Не белая лебедка в перелет летит…»

Печ. по изд.: ИП 1, № 19. Первоисточник: «Этнографический сборник», вып. VI, СПб., 1864, с. 92–93.

Добрый молодец и татары Печ. по изд.: ИП 1, № 21. Первоисточник: Миллер, с. 59.

«Воздалече то было, воздалеченьки…»

Печ. по изд.: ИП 1, № 23. Первоисточник: «Донские областные ведомости», 1875, № 8.

Мать встречает дочь в татарском плену

Печ. по изд.: ИП 1, № 26. Первоисточник: Якушкин, с. 79–82.

«Ай, не шум шумит, не гром гремит…» Печ. по изд.: ИП 1, № 38. Первоисточник: Былины Севера, т. 2,

№ 224.

Щелкан

Печ. по изд.: ИП 1, № 39. Первоисточник: КД, № 4.

Взятие Казани Печ по: ИП1, № 48. Первоисточник: Шейн, 1877, с. 49.

Молодец не хочет идти в поход в Казань

Печ. по изд.: ИП 1, № 108. Первоисточник: Мякутин, т. 1, с. 1.

Кострюк

Печ. по изд.: ИП1, № 109. Первоисточник: КД, № 5.

Гнев Ивана Грозного на сына Печ. по изд.: ИП1, № 200. Первоисточник: Конашков, № 22.

Смерть Ивана Грозного Печ. по изд.: ИП 1, № 267. Первоисточник: Известия АН,

Прибавления, 1854, т. III, с. 323–324.

Оборона Пскова от Стефана Батория

Печ. по изд.: ИП 1, № 274. Первоисточник: «Денница». М.,

1834, с. 158–162.

Часовой плачет у гроба Ивана Грозного

Печ. по изд.: ИП 1, № 278. Первоисточник: Путилов, № 4.

Терские казаки и Иван Грозный

Печ. по изд.: ИП 1, № 287. Первоисточник: «Терские ведомости», 1868, № 40.

Правеж

Печ. по изд.: ИП 1, № 295. Первоисточник: Киреевский, вып. 6, с. 194–195.

Иван Грозный встречает в избушке доброго молодца

Печ. по изд.: ИП 1, № 303. Первоисточник: Пивоваров,

№ 46.

Поход голытьбы под Казань

Печ. по изд.: ИП 1, № 308. Первоисточник: Известия АН, Прибавление, 1854, т. III, с. 319–320.

Разбойный поход на Волгу Печ. по изд.: ИП 1, № 318. Первоисточник: Киреевский,

вып. 6, с. 27–28.

Ермак в казачьем кругу

Печ. по изд.: ИП 1, № 329. Первоисточник: Е. А. Ознобишин. Цымлянская станица // «Донские областные ведомости», 1875, № 10.

Казаки убивают царского посла Печ. по изд.: ИП 1, № 356. Первоисточник: КД, № 13.

Взятие Ермаком Казани Печ. по изд.: ИП 1, № 358. Первоисточник: Пивоваров, № 15.

Ермак у Ивана Грозного

Печ. по изд.: ИП 1, № 364. Первоисточник: Русская старина: Карманная книжска для любителей отечественного на 1825 год, изд. А. Корниловичем. СПб., 1825, с. 336–341.

Турки нападают на казачью крепость

Печ. по изд.: ИП 1, № 371. Первоисточник: «Донские областные ведомости», 1875, № 80.

Ермак просит выпустить его из неволи

Печ. по изд.: ИП 1, № 386. Первоисточник: Листопадов, т. 1, ч. 1, № 68.

Смерть царевича Дмитрия Печ. по изд.: ИП2, № 1. Первоисточник: Кале, с. 5–7.

Борис Годунов

Печ. по изд.: ИП 2, № 3. Первоисточник: Киреевский, вып. 7, с. 2–3.

Гришка Отрепьев Печ. по изд.: ИП2, № 5. Первоисточник: КД, № 12.

Плач Ксении Годуновой

Печ. по изд.: ИП 2, № 24. Первоисточник: Памятники и образцы народного языка и словесности. Прибавления к «Известиям ОРЯС», 1852, т. I, стб. 8.

Сборы польского короля на Русь

Печ. по изд.: ИП 2, № 26. Первоисточник: Киреевский, вып. 7, Дополнения, с. 121–122.

Лжедмитрий II

Печ. по изд.: ИП 2, № 29. Первоисточник: Известия ОРЯС, 1854, с. 233.

Скопин-Шуйский

Печ. по изд.: ИП 2, № 30. Первоисточник: Памятники и образцы народного языка и словесности. Прибавление к «Известиям ОРЯС», 1852, стб. 7–8.

«Как бы во сто двадцать седьмом году…»

Печ. по изд.: ИП2, № 31. Первоисточник: Суханов. СПб., 1840. С. 33.

Минин и Пожарский

Печ. по изд.: ИП 2, № 76. Первоисточник: Киреевский, вып. 7, с. 21–23.

Поход царя Михайла на Астрахань

Печ. по изд.: ИП 2, № 78. Первоисточник: Киреевский, вып. 7, с. 24–25.

Выкуп Филарета из плена

Печ. по изд.: ИП2, № 81. Первоисточник: Истомин – Ляпунов, № 4.

Сборы казаков под Азов Печ. по изд.: ИП2, № 86. Первоисточник: Путилов, № 83.

Взятие Азова

Печ. по изд.: ИП2, № 94. Первоисточник: Гильфердинг, т. 1, № 37.

Оплошность казаков под Азовом

Печ. по изд.: ИП 2, № 100. Первоисточник: Киреевский, вып. 8, с. 75–76.

Оплошность казаков под Азовом

Печ. по изд.: ИП2, № 133. Первоисточник: Догадин, с. 16, № 17.

Рождение царевича Петра Печ. по изд.: ИП2, № 135. Первоисточник: КД, № 32.

Смерть царя Алексея Михайловича Печ. по изд.: ИП2, № 138. Первоисточник: Шейн, 1877, с. 71.

«Во славной во старой во крепости – каменной Москве…»

Печ. по изд.: ИП 2, № 139. Первоисточник: Киреевский, вып. 7, с. 45–46.

Разин и казачий круг Печ. по изд.: ИП2, № 143. Первоисточник: Чулков, ч. 1, № 137.

Поход Разина на Яик

Печ. по изд.: ИП 2, № 161. Первоисточник: Русский вестник, 1858, т. ХХ, с. 573–574.

Сынок

Печ. по изд.: ИП 2, № 163. Первоисточник: Киреевский, Новая серия, вып. II, ч. 2, № 2117.

Разин чувствует недоброе

Печ. по изд.: ИП 2, № 350. Первоисточник: Донские губернские ведомости, 1875, № 81.

Разин перед царем

Печ. по изд.: ИП 2, № 351. Первоисточник: Сборник материалов, т. XXIV, отд. 1, с. 113.

Разин в тюрьме Печ. по изд.: ИП2, № 352. Первоисточник: Шейн, 1877, с. 66–67.

Девица горюет по Разину

Печ. по изд.: ИП 2, № 353. Первоисточник: Киреевский, вып. 7, с. 42–43.

Солдаты получают приказ идти под Азов Печ. по изд.: ИП3, № 28. Первоисточник: Чулков, ч. 3, № 156.

Азов взят хитростью

Печ. по изд.: ИП 3, № 33. Первоисточник: Известия АН, 1852, т. I, л. VIII, с. 124.

Царь судит стрельцов

Печ. по изд.: ИП 3, № 36. Первоисточник: Киреевский, вып. 8, с. 18–19.

Казнь стрелецкого атамана Печ. по изд.: ИП3, № 50. Первоисточник: Чулков, ч. 2, № 129.

Вещий сон

Печ. по изд.: ИП 3, № 54. Первоисточник: Макаренко, № 12.

Петр I скорбит о потере полков

Печ. по изд.: ИП3, № 57. Первоисточник: ЛН, с. 525–526, № 4. Из архива Д. П. Ознобишина.

«Угощение» шведскому королю

Печ. по изд.: ИП 3, № 60. Первоисточник: Киреевский, вып. 8, с. 117–118.

Молодец собирается под Полтаву

Печ. по изд.: ИП 3, № 66. Первоисточник: Иваницкий, № 580.

Взятие Орешка

Печ. по изд.: ИП 3, № 83. Первоисточник: Чулков, ч. 2, № 75.

Краснощеков сражен пулей

Печ. по изд.: ИП 3, № 102. Первоисточник: ГПБ, собр. Титова, № 4272, лл. 55 об.-56.

Вести о восстании на Дону Печ. по изд.: ИП3, № 118. Первоисточник: Сахаров, с. 289–290.

Некрасов пишет письмо Долгорукову

Печ. по изд.: ИП 3, № 139. Первоисточник: Тумилевич, 1963, с. 139–140.

Царь сообщает боярам об уходе Некрасова

Печ. по изд.: ИП 3, № 143. Первоисточник: Тумилевич, 1947, № 36.

Некрасов призывает казаков к бою против царя и бояр

Печ. по изд.: ИП 3, № 150. Первоисточник: Тумилевич, 1947, № 40.

Поединок казака с турком при Петре I

Печ. по изд.: ИП 3, № 154. Первоисточник: ИРЛИ, архив «Русской старины», ф. 265, оп. 3, № 149, л. 7.

Петр I и князь Ганджерин

Печ. по изд.: ИП 3, № 158. Первоисточник: «Терскиеведомости», 1868, № 52.

Солдаты жалуются на тяготы государевой службы

Печ. по изд.: ИП3, № 174. Первоисточник: Шейн, 1877, с. 85.

Петр I и невольник Печ. по изд.: ИП3, № 223, Первоисточник: ЛН, с. 353.

Молодец на правеже Печ. по изд.: ИП3, № 224. Первоисточник: Рыбников, т. 1, № 46.

Рождение царевича Алексея

Печ. по изд.: ИП3, № 229. Первоисточник: Шейн, 1877, с. 72–73.

Царевича Алексея хотят казнить

Печ. по изд.: ИП 3, № 230. Первоисточник: Шейн, 1877, с. 102–103.

Жалобы царицы, заточенной в монастырь

Печ. по изд.: ИП 3, № 232. Первоисточник: Известия АН, т. I, 1852, л. VIII, с. 121.

Солдат оплакивает кончину Петра I Печ. по изд.: ИП3, № 240. Первоисточник: Чулков, ч. 3, № 80.

Жалоба солдат на немецкое начальство Печ. по изд.: ИП3, № 263. Первоисточник: Чулков, ч. 2, № 127.

Девушка просит Петра I помиловать родителей

Печ. по изд.: ИП 3, № 265. Первоисточник: Савельев, с. 149–150.

Помощь австрийскому цесарю

Печ. по изд.: ИП 3, № 278. Первоисточник: Киреевский, вып. 9, с. 252.

Прусский король похваляется захватить русскую землю

Печ. по изд.: ИП 3, № 284. Первоисточник: ЛН, с. 526. Из архива Д. П. Ознобишина.

Прусский король ведет армию Печ. по изд.: ИП3, № 286. Первоисточник: Мякутин, с. 54.

Взят Берлин

Печ. по изд.: ИП 3, № 298. Первоисточник: Сборник материалов, вып. VII, с. 114.

Краснощеков в гостях у прусского короля

Печ. по изд.: ИП 3, № 397. Первоисточник: Догадин, вып. 2, № 13.

Краснощеков ранен

Печ. по изд.: ИП 3, № 404. Первоисточник: Киреевский, вып. 9, с. 173–174.

Солдаты жалуются на тяготы войны Печ. по изд.: ИП3, № 408. Первоисточник: Шейн, 1877, с. 114–115.

«Не беленькая березонька.»

Печ. по изд.: ИП3, № 409. Первоисточник: Записки Уральского общества любителей естествознания, антропологии и этнографии, 1883, т. VII, вып. 3, с. 124–125.

Жалобы Екатерины II Печ. по изд.: ИП3, № 437. Первоисточник: Пыпин, с. 588.

Румянцев ведет войско против турок

Печ. по изд.: ИП 3, № 440. Первоисточник: Архив ГО, р. 23, оп. 1, № 157, л. 5.

Турки похваляются захватить Румянцева (Потемкина)

Печ. по изд.: ИП3, № 441. Первоисточник: Архив ГО, р. 25, оп. 1, № 42, лл. 2–3.

Победа при Кагуле Печ. по изд.: ИП3, № 446. Первоисточник: Чулков, ч. 2, № 126.

Гибель одного из трех братьев Печ. по изд.: ИП3, № 463. Первоисточник: Мякутин, с. 47–48.

Взятие Измаила Печ. по изд.: ИП3, № 466. Первоисточник: Мякутин, с. 63.

Русский адмирал грозит туркам Печ. по изд.: ИП3, № 469. Первоисточник: Трутовский, № 30.

Суворов переправляет войско на плотах

Печ. по изд.: ИП 3, № 472. Первоисточник: Шейн, 1877, с. 130–131.

Взятие Очакова

Печ. по изд.: ИП 3, № 482. Первоисточник: Киреевский, вып. 9, с. 254–255.

Казаки возвращаются из похода

Печ. по изд.: ИП 3, № 492. Первоисточник: Киреевский, вып. 9, с. 116–117.

Земля турецкая Печ. по изд.: ИП3, № 493. Первоисточник: Путилов, № 8.

Суворов ранен

Печ. по изд.: ИП 3, № 496. Первоисточник: Архив ГО, р. 55, оп. 1, № 79, л. 39–39.

Начало восстания на Яике

Печ. по изд.: ИП 3, № 501. Первоисточник: Железнов, с. 166–168.

Пугачев в Астрахани

Печ. по изд.: ИП 3, № 507. Первоисточник: «Русская старина», 1873, т. VIII, с. 317.

Пугачев и Панин

Печ. по изд.: ИП 3, № 511. Первоисточник: Киреевский, вып. 9, с. 248.

Пугачев в темнице

Печ. по изд.: ИП 3, № 514. Первоисточник: Народные песни Южного Урала, с. 21.

Милый помогает Пугачеву Печ. по изд.: ИП3, № 518. Первоисточник: Бардин, с. 55.

Салтыков с казаками переправляется за Кубань

Печ. по изд.: ИП 3, № 526. Первоисточник: Сборник материалов, в. VII, с. 113.

Суворов ведет солдат на французов

Печ. по изд.: ИП 3, № 535. Первоисточник: Киреевский, вып. 9, с. 414–415.

Жалобы солдат на Павла I

Печ. по изд.: ИП 3, № 536. Первоисточник: Архив ГО, р. 27, оп. 1, № 25, л. 2.

Смерть Павла I

Печ. по изд.: ИП 4, № 1. Первоисточник: Киреевский, вып. 9, с. 419.

Коронация Александра и персидский шах

Печ. по изд.: ИП 4, № 3. Первоисточник: Гос. архив Ростовской обл., ф. 55, оп. 1, № 482.

Кутузов и казаки Печ. по изд.: ИП 4, № 11. Первоисточник: Мякутин, т. 1,

с. 78.

Платов встречает казаков Печ. по изд.: ИП 4, № 12. Первоисточник: Пивоваров, с. 129.

Платов ведет казаков на неприятеля

Печ. по изд.: ИП 4, № 13. Первоисточник: Пивоваров, № 93, с. 95.

Ходоки у царя в Петербурге Печ. по изд.: ИП 4, № 30. Первоисточник: Киреевский,

вып. 10, с. 83.

Французский король пишет письмо Александру

Печ. по изд.: ИП4, № 37. Первоисточник: Киреевский, вып. 10,

с. 1–2.

Русские войска получают приказ готовиться к сражению

Печ. по изд.: ИП 4, № 42. Первоисточник: Мякутин, с. 97.

Кутузов призывает солдат победить французов

Печ. по изд.: ИП 4, № 46. Первоисточник: Григорьев, т. 1, ч. 2, № 60 (96).

Генерал продает Москву Печ. по изд.: ИП 4, № 48. Первоисточник: Потанин, с. 104.

Наполеон в Москве Печ. по изд.: ИП 4, № 51. Первоисточник: Чичеров, с. 279.

Француз зажигает Москву

Печ. по изд.: ИП 4, № 60. Первоисточник: Архив ГО. р. 47, № 26, л. 18.

Девушка в плену у француза

Печ. по изд.: ИП 4, № 61. Первоисточник: Киреевский, вып. 10, с. 4–5.

Кутузов (Платов) допрашивает французского майора

Печ. по изд.: ИП 4, № 63. Первоисточник: Архив АН, ф. 104 (собр. П. В. Шейна), оп. 1, № 666.

Платов во время битвы Печ. по изд.: ИП 4, № 72. Первоисточник: Киреевский,

вып. 10, с. 37–38.

Битва с французами Печ. по изд.: ИП 4, № 79. Первоисточник: Акимова, № 23.

Француз похваляется Парижем

Печ. по изд.: ИП 4, № 81. Первоисточник: Архив ГО,

р. XXXVI, д. 58, № 23.

Александр I обвиняет Наполеона Печ. по изд.: ИП 4, № 99. Первоисточник: Пивоваров, № 105.

Русские войска разбивают французов

Печ. по изд.: ИП 4, № 104. Первоисточник: Архив ГО, р. 29, д.

46, лл. 26 об.-27.

Русские преследуют французов Печ. по изд.: ИП 4, № 113. Первоисточник: Тумилевич, 1947,

№ 26.

Наполеон горюет о разгроме и гибели племянника (брата)

Печ. по изд.: ИП4, № 116. Первоисточник: Якушкин, с. 93–94.

Казаки собираются в поход за границу Печ. по изд.: ИП 4, № 119. Первоисточник: Догадин, вып. 2,

№ 8.

Сражение двух армий Печ. по изд.: ИП 4, № 121. Первоисточник: Савельев, № 24.

Русская армия готовится вступить в Париж

Печ. по изд.: ИП 4, № 125. Первоисточник: Киреевский, вып. 10, с. 26–27.

Платов в гостях у француза Печ. по изд.: ИП 4, № 132. Первоисточник: ГПБ, XVII, 230, л. 11.

Курьер сообщает о смерти Александра I

Печ. по изд.: ИП 4, № 183. Первоисточник: Архив АН, ф. 104, оп. 1, № 669, л. 4–4 об.

Хоронят Александра I

Печ. по изд.: ИП 4, № 199. Первоисточник: Архив ГО, р. XXIII, д. 16, № 5, лл. 24 об.-25 об.

Корабельщики бранят Аракчеева Печ. по изд.: ИП 4, № 237. Первоисточник: ЛН, с. 191–92.

Турецкий султан пишет письмо

Печ. по изд.: ИП 4, № 263. Первоисточник: Киреевский, вып. 10, с. 461.

Турки похваляются разбить русские войска Печ. по изд.: ИП4, № 274. Первоисточник: Абрамычев, № 22.

Казаки получают приказ идти в турецкие земли

Печ. по изд.: ИП 4, № 292. Первоисточник: Гос. архив Ростовской обл., ф. 55, оп. 1, ед. хр. 721, св. 20, л. 83.

Взятие Варны Печ. по изд.: ИП 4, № 296. Первоисточник: Попов, № 93.

Поднимался турок на Россию

Печ. по изд.: ИП 4, № 352. Первоисточник: Догадин, вып. 2, с. 37–38.

Русские готовы защищать свой край Печ. по изд.: ИП 4, № 353. Первоисточник: Мякутин, т. 1, с. 150.

Дружина приходит в Бельбек

Печ. по изд.: ИП 4, № 354. Первоисточник: Архив ГО, р. XXVII, № 23, л. 3–3 об.

Казаки собираются под Севастополь

Печ. по изд.: ИП 4, № 355. Первоисточник: Архив АН, ф. 104 (собр. П. В. Шейна), оп. 1, № 670, л. 8.

Солдаты под Севастополем Печ. по изд.: ИП 4, № 360. Первоисточник: Гуляев, с. 182.

Нахимов ведет эскадру

Печ. по изд.: ИП 4, № 367. Первоисточник: Земля родная, с. 227–228.

Штурм Карса

Печ. по изд.: ИП 4, № 370. Первоисточник: Бигдай, с. 660.

Русские охраняют балтийские берега

Печ. по изд.: ИП 4, № 371. Первоисточник: ЦГАЛИ,

ф. 1422.

Солдаты из-под Риги идут к Дунаю Печ. по изд.: ИП 4, № 372. Первоисточник: Добровольский, с. 32.

Баллады Дмитрий и Домна Печ. по изд.: Балашов, с. 45–18. Первоисточник: Рыбников, т. 1, № 92.

Василий и Софья Печ. по изд.: Балашов, с. 50–51. Первоисточник: Бессонов 1861,

с. 699.

Королевна впускает молодца в город Печ. по изд.: Балашов, с. 81. Первоисточник: Киреевский, вып. 5,

с. 173.

Молодец и королевна Печ. по изд.: Балашов, с. 83–84. Первоисточник: Чулков,

ч. 3, № 58.

Молодец и княжна

Печ. по изд.: Балашов, с. 106–107. Первоисточник: «Донские областные ведомости», 1875, № 92.

Игра тавлейная Печ. по изд.: Балашов, с. 93–94. Первоисточник: Чулков,

ч. 3, № 57.

Девушка поборола молодца

Печ. по изд.: Балашов, с. 94–95. Первоисточник: А. М. Листопадов. Донские былины. Ростов-на-Дону, 1945. № 50.

Девица отравила молодца Печ. по изд.: Балашов, с. 104. Первоисточник: Чулков, ч. 2, № 150.

Злые коренья

Печ. по изд.: Балашов, с. 104–105. Первоисточник: Савельев, с. 156.

Неудачное отравление молодца

Печ. по изд.: Балашов, с. 105–106. Первоисточник: Сборник материалов, вып. 7. С. 83.

Девушка защищает свою честь

Печ. по изд.: Балашов, с. 119. Первоисточник: «Русская беседа», 1860, т. 1, с. 98.

Угрозы девушки молодцу

Печ. по изд.: Балашов, с. 141. Первоисточник: «Летописирусской литературы и древности, изд. Н. Тихонравовым», кн. 1, М., 1859. С 111.

Доня

Печ. по изд.: Балашов, с. 144. Первоисточник: Архив ГО, собрание С. М. Пономарева, ф. 12, опись 2, № 6, л. 4.

Молодец, слуга и девица

Печ. по изд.: Балашов, с. 150–151. Первоисточник: Чулков, ч. 1, № 129.

Удалой гречин

Печ. по изд.: Балашов, с. 151–153. Первоисточник: Листопадов, т. 1, ч. 1, № 47.

Похищение девушки

Печ. по изд.: Балашов, с. 156–157. Первоисточник: Чулков, ч. 3, № 60.

Девушку обманули и обесчестили

Печ. по изд.: Кирдан, с. 210–211. Первоисточник: Чулков, ч. 3, с. 581–582.

Обманутая девушка

Печ. по изд.: Балашов, с. 167–169. Первоисточник: Киреевский, Новая серия, № 1462.

Обиженная любимым девушка хочет уйти в монастырь

Печ. по изд.: Кирдан, с. 224–225. Первоисточник: КД, № 37.

Устинья

Печ. по изд.: Балашов, с. 159–160. Первоисточник: Суханов, с. 28.

Параня

Печ. по изд.: Балашов, с. 159–160. Первоисточник: Киреевский, Новая серия, № 2141.

Девушка и адъютант Печ. по изд.: Балашов, с. 162–163. Первоисточник: Чернышев,

№ 153.

Соперницы

Печ. по изд.: Балашов, с. 165–166. Первоисточник: Архив ГО, собрание А. Н. Пасхаловой, разр. 36, опись 1, № 58, с. 168–169.

Казак и шинкарка Печ. по изд.: Балашов, с. 270–271. Первоисточник: Савельев, с. 124.

Рождение внебрачного ребенка

Печ. по изд.: Кирдан, с. 238–239. Первоисточник: Путилов, № 12.

Монашенка – мать ребенка

Печ. по изд.: Кирдан, с. 240. Первоисточник: Архив ГО, собрание С. М. Пономарева, ф. 12, опись 2, № 29, тетр. 1,

Жених-старик

Печ. по изд.: Кирдан, с. 201–202. Первоисточник: Чернышев, с. 196–197, № 186.

Князь Михайло (Василий)

Печ. по изд.: Балашов, с. 54–57. Первоисточник: ГПБ, собрание А. А. Титова, 2321, л. 18–19.

Рябинка

Печ. по изд.: Балашов, с. 65–66. Первоисточник: Халанский, № 28, с. 135.

Оклеветанная жена

Печ. по изд.: Балашов, с. 63–64. Первоисточник: Киреевский, Новая серия, № 1703.

Князь Роман жену терял

Печ. по изд.: Балашов, с. 66–68. Первоисточник: Чулков, ч. 2, № 128.

Казак жену губил Печ. по изд.: Балашов, с. 144–145. Первоисточник: Савельев, с. 152.

Молодец и худая жена

Печ. по изд.: Балашов, с. 86–87. Первоисточник: Миллер, с. 70–72.

Худая жена – жена умная

Печ. по изд.: Балашов, с. 87–90. Первоисточник: Рыбников, т. 1, № 101.

Злая жена

Печ. по изд.: Балашов, с. 90–91. Первоисточник: Студитский, с. 56.

Жена мужа зарезала

Печ. по изд.: Балашов, с. 116–117. Первоисточник: Киреевский, Новая серия, № 1448.

Жена сжигает нелюбимого мужа

Печ. по изд.: Кирдан, с. 299. Первоисточник: С. М. Соловьев. История России с древнейших времен, т. XIV, приложение 2. Записано в XVII в.

Князь Волконский и Ваня-ключник

Печ. по изд.: Балашов, с. 153–154. Первоисточник: «Вологодские губернские ведомости», 1883, вып. 19, № 5.

Любила княгиня камер-лакея

Печ. по изд.: Кирдан, с. 355–357. Первоисточник: Чулков, вып. 3,

с. 688–689, № 168.

Гибель пана

Печ. по изд.: Балашов, с. 100–101. Первоисточник: Истомин – Дютш, с. 225.

Панья

Печ. по изд.: Балашов, с. 101–103. Первоисточник: Пятиречие,

№ 17.

Жена короля умирает от родов

Печ. по изд.: Балашов, с. 120–121. Первоисточник: Магнитский,

с. 81.

Жена князя Михайлы тонет Печ. по изд.: Балашов, с. 122–123. Первоисточник: Рыбников,

т. 2, № 222.

Иван Дородорович и Софья-царевна

Печ. по изд.: Балашов, с. 133–135. Первоисточник: Марков,

№ 32.

Федор и Марфа

Печ. по изд.: Балашов, с. 170–172. Первоисточник: Архив ГО, собрание А. Н. Пасхаловой, разр. 36, опись 1, № 58, с. 179–181.

Муж-солдат в гостях у жены

Печ. по изд.: Балашов, с. 163–165. Первоисточник: Архив ГО, собрание А. Н. Пасхаловой, разр. 36, опись 1, № 58,

с. 245–247.

Алеша и сестра двух братьев

Печ. по изд.: Балашов, с. 75–76. Первоисточник: Киреевский, вып. 2, с. 64.

Алеша Попович и сестра Петровичей

Печ. по изд.: Балашов, с. 76–77. Первоисточник: Григорьев, т. 1, № 100.

Иван Дудорович и Софья Волховична

Печ. по изд.: Балашов, с. 77–79. Первоисточник: ММБ, т. 2, с. 85.

Федор Колыщатой

Печ. по изд.:Балашов,с. 80–81. Первоисточник: «Этнографическое обозрение», 1913, 1–2, с. 220.

Девица по ошибке отравила брата Печ. по изд.: Балашов, с. 107. Первоисточник: КД, № 36.

Сестра-отравительница

Печ. по изд.: Балашов, с. 107–108. Первоисточник: Сборник материалов, вып. 16, с. 344.

Брат, сестра и любовник

Печ. по изд.: Балашов, с. 108–109. Первоисточник: Киреевский, Новая серия, № 1930.

Сестра брата извести хочет Печ. по изд.: Балашов, с. 109. Первоисточник: Чулков, ч. 1, № 140.

Сура-река

Печ. по изд.: Балашов, с. 110. Первоисточник: Листопадов, т. 3, № 171.

Сестры ищут убитого брата

Печ. по изд.: Балашов, с. 112–113. Первоисточник: Киреевский, Новая серия, № 1775.

Охотник и сестра

Печ. по изд.: Балашов, с. 132–133. Первоисточник: Чернышев, № 259.

Брат женился на сестре Печ. по изд.: Балашов, с. 140–141. Первоисточник: Магнитский,

с. 63.

Чудесное спасение

Печ. по изд.: Балашов, с. 196–197. Первоисточник: «Живая старина», 1905, вып. 3–4, с. 293–294 и 336.

Насильный постриг Печ. по изд.: Балашов, с. 91. Первоисточник: Перетц, с. 17.

Три жеребья

Печ. по изд.: Балашов, с. 113–114. Первоисточник: Киреевский, Новая серия, № 2682.

Замужняя дочка пташкой прилетает в родной дом

Печ. по изд.: Кирдан, с. 367–368. Первоисточник: Костомаров – Мордовцева, с. 45.

Дети вдовы

Печ. по изд.: Балашов, с. 135–136. Первоисточник: Григорьев, т. 1, № 6.

Царь Давыд и Олена Печ. по изд.: Балашов, с. 137–138. Первоисточник: Бессонов

1861, с. 718.

Дочь тысячника Печ. по изд.: Балашов, с. 138–139. Первоисточник: Бессонов

1861, с. 720.

Проданный сын

Печ. по изд.: Балашов, с. 229–230. Первоисточник: Григорьев, т. 1, № 24.

Мать не принимает беглого солдата

Печ. по изд.: Кирдан, с. 70. Первоисточник: Филиппов, № 10.

Молодец убивает целовальника

Печ. по изд.: Балашов, с. 272–273. Первоисточник; Киреевский, Новая серия, № 2525.

Крестовый брат Печ. по изд.: Балашов, с. 279–280. Первоисточник: Марков, № 55.

Молодец и река Смородина

Печ. по изд.: Балашов, с. 213–216. Первоисточник: КД, № 33.

Горе

Печ. по изд.: Балашов, с. 216–217. Первоисточник: Рыбников, т. 2, № 187.

Братья-разбойники и сестра

Печ. по изд.: Балашов, с. 124–125. Первоисточник: Гильфердинг, т. 2, № 167.

Жена разбойника Печ. по изд.: Балашов, с. 128–129. Первоисточник: Ончуков, № 101.

Девица – атаман разбойников

Печ. по изд.: Балашов, с. 273–275. Первоисточник: Чулков, ч. 3, № 59.

Вор Гаврюшка

Печ. по изд.: Балашов, с. 275–276. Первоисточник: Архив ГО, собрание А. Н. Пасхаловой, разр. 36, опись 1, № 58, с. 119–120.

Илья кум темный Печ. по изд.: Балашов, с. 276–279. Первоисточник: Марков, № 54.

Скоморошины

Старина о птицах

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 407–410. Первоисточник: Гильфердинг, т. 2, № 130.

Спор птиц и суд орла Печ. по изд.: Шейн, 1898, № 986.

Травник

Печ. по изд.: КД, № 66.

Гость Терентьище

Печ. по изд.: КД, № 2.

Сергей хорош Печ. по изд.: РЭФ, с. 40–42. Первоисточник: КД, № 7.

Скоморохи грабят старуху

Печ. по изд.: Соболевский, т. 6, № 545. Первоисточник: Новгородские губернские ведомости. 1876, № 37.

Усы

Печ. по изд.: КД, № 65.

Хороша наша деревня… Печ. по изд.: Соболевский, т. 6, № 453.

Старина о большом быке

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 417–422. Первоисточник: Гильфердинг, т. 3, № 303.

Старец Игренище Печ. по изд.: КД, № 46.

Чурилья-игуменья Печ. по изд.: КД, № 57.

Петух и лисица

Печ. по изд.: Чернышев, № 241. Первоисточник: Гильфердинг, т. 1, № 29.

Дурень

Печ. по изд.: КД, № 59.

Ловля филина

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 444–445. Первоисточник: Григорьев, т. 1, № 197.

Сватовство совы Печ. по изд.: Копылова, с. 21–23.

Свадьба совы Печ. по изд.: Бессонов 1868, № 85.

Сова в гостях Печ. по изд.: Шейн, 1898, № 997.

Смерть и похороны комара

Печ. по изд.: Чернышев, № 307. Первоисточник: Новое и полное собрание российских песен. М., 1780. Ч. 1., с. 192.

Мызгирь Печ. по изд.: Рыбников, т. 3, с. 159–161.

Хмель себя выхваляет

Печ. по изд.: Чернышев, № 317. Первоисточник: Новый российский песенник. СПб., 1791. Ч. 1., с. 124.

Хмель

Печ. по изд.: Соболевский, т. 7, № 274. Первоисточник: Варенцов,

с. 251.

Агафонушка

Печ. по изд.: КД, № 27.

Молодец

Печ. по изд.: Соболевский, т. 7, № 320. Первоисточник: Новое и полное собрание российских песен. М., 1780. Ч. 3., с. 151.

«Былинка»

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 451. Первоисточник: Былины Севера, т. 2, № 188.

Фома и Ерёма

Печ. по изд.: Соболевский, т. 7, № 6. Первоисточник: Древняя и новая Россия. 1876. Т. 1., с. 364.

У нас было в селе Поливанове…

Печ. по изд.: Соболевский, т. 7, № 16. Первоисточник: Чтения Московского общества истории и древностей. 1878. Кн. 1., с. 225.

Панья

Печ. по изд.: Иванова, с. 486.

Небылица

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 454. Первоисточник: Ончуков, № 67.

Небылица про щуку из Белого озера

Печ. по изд.: Пропп – Путилов, т. 2, с. 452–453. Первоисточник: Ончуков, № 79.

Небылица

Печ. по изд.: Соболевский, т. 7, № 321. Первоисточник: П. И. Якушкин. Сочинения. СПб., 1884. С. 628.

Список источников и сокращений

Абрамычев– Сборник русских народных песен. Записал Н. Абрамычев. СПб., 1879.

Азбелев– Былины. Подготовка текстов, вступительная статья и примечания С. Н. Азбелева. Л., 1984.

Акимова – Фольклор Саратовской области. Кн. 1. Составление Т. М. Акимовой. Под редакцией А. П. Скаф-тымова. Саратов, 1946.

Балашов – Народные баллады. Вступительная статья, подготовка текста и примечания Д. М. Балашова. М. – Л., 1963.

Бардин – Песни оренбургского казачества. Составил А. В. Бардин. Оренбург, 1938.

Бессонов 1861 – П. А. Бессонов. Калеки перехожие. Т. 1. М., 1861.

Бессонов 1868 – П. А. Бессонов. Детские песни. М., 1868.

Бигдай – Песни кубанских казаков для одного голоса и хора. Сборник А. Бигдая. Вып. 8: Песни линейных и терских казаков (Материалы к изучению кубанского казачьего войска). Екатеринодар, б.г.

Былины Севера – Былины Севера. Т. 1: Мезень и Печора. Записи, вступительная статья и комментарий А. М. Астаховой. М. – Л., 1938; Т. 2: Прионежье, Пинега и Поморье. Подготовка текста и комментарий А. М. Астаховой. М. – Л., 1951.

Варенцов – В. Варенцов. Сборник песен Самарского края. СПб., 1862.

Героические былины – Героические былины. Составление, редакция текстов, вводная статья и словарь старинных и местных слов В. И. Чичерова. Подстрочные примечания к тексту былин П. Д. Ухова. М., 1962.

Гильфердинг – Онежские былины, записанные А. Ф. Гиль-фердингом летом 1871 года. Изд. 4-е. В 3-х тт. М. – Л., 1949, т. 1; 1950, т. 2; 1951, т. 3.

ГО – Географическое общество СССР

ГПБ – Государственная Публичная библиотека имени М. Е. Салтыкова-Щедрина (Санкт-Петербург). Рукописный отдел.

Григорьев – Архангельские былины и исторические песни, собранные А. Д. Григорьевым в 1899–1901 гг., с напевами, записанными посредством фонографа. В 3-х тт. СПб., 2002, т. 1. СПб., 2003, т. 2, 3.

Гуляев – Былины и песни Южной Сибири: Собрание С. И. Гуляева. Новосибирск, 1952.

Добровольский – Смоленский этнографический сборник. Составил В. Н. Добровольский. Ч. 4. М., 1903. // Записки Русского Географического Общества по отделению Этнографии. Т. XXII.

Догадин – Былины и песни астраханских казаков для одноголосного хора. Собрал и на ноты положил A. А. Догадин. Под редакцией Н. С. Кленовского. Астрахань, вып. 1, 1908; вып. 2, 1911.

Ефименко – П. С. Ефименко. Материалы по этнографии русского населения Архангельской губернии. Ч. 2. М., 1878.

Железнов – Уральцы: Очерки быта уральских казаков, сочинение Иоасафа Железнова. Изд. 3-е. Т. 2, 3. СПб., 1910.

Земля родная – Земля родная: Альманах. Кн. 13. Пенза, 1956.

Иваницкий – Памятники русского фольклора: Песни, сказки, пословицы, поговорки и загадки, собранные Н. А. Иваниц-ким в Вологодской губернии. Подготовка текстов, вступительная статья и примечания Н. В. Новикова. Вологда, 1960.

Иванова – А. А. Иванова. Скоморошья традиция в современном фольклорном репертуаре: По полевым материалам 1970–1996 гг. // Русский фольклор. Т. 30. СПб., 1999. С. 466–499.

ИГРА – Былины Ивана Герасимовича Рябинина-Андреева. Подготовка текстов к печати, статья и примечания B. Г. Базанова. Под редакцией А. М. Астаховой. Петрозаводск, 1939.

Известия АН – Известия Императорской Академии наук. СПб.

Известия ОРЯС – Известия Отдела русского языка и словесности Императорской Академии наук. СПб.

ИП 1 – Исторические песни XIII–XVI веков. Издание подготовили Б. Н. Путилов, Б. М. Добровольский. М. – Л., 1960.

ИП 2– Исторические песни XVII века. Издание подготовили О. Б. Алексеева, Б. М. Добровольский, Л. И. Емельянов, В. В. Кор-гузалов, А. Н. Лозанова, Б. Н. Путилов, Л. С. Шептаев. М. – Л.,1966.

ИП 3 – Исторические песни XVIII века. Издание подготовили О. Б. Алексеева и Л. И. Емельянов. Л., 1971.

ИП 4 – Исторические песни XIX века. Издание подготовили Л. В. Домановский, О. Б. Алексеева, Э. С. Литвин. Л., 1973.

ИРЛИ – Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Академии наук СССР.

Истомин – Дютш – Песни русского народа. Собраны в губерниях Архангельской и Олонецкой в 1886 г. Записали: слова Ф. Ф. Истомин, напевы Г. О. Дютш. СПб., 1894.

Истомин – Ляпунов – Песни русского народа, собранные в губерниях Вологодской, Вятской и Костромской в 1883 г. Записали: слова Ф. И. Истомин, напевы С. М. Ляпунов. СПб.,1899.

Кале – Ем. Кале. Русские исторические песни XVII века. // Филологические записки, вып. IV. Воронеж, 1897.С. 1-48.

КД – Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. Издание подготовили А. П. Евгеньева,Б. Н. Путилов. М., 1977.

Кирдан – Баллады. Составление, подготовка текстов и комментарии Б. П. Кирдана. Вступительная статья А. В. Кулагиной. М., 2001.

Киреевский – Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 1-10. М., 1860–1874.

Киреевский, Новая серия – Песни, собранные П. В. Киреевским: Новая серия. М., 1918, вып. 2, ч. 1; 1929, ч. 2.

Конашков – Сказитель Ф. А. Конашков. Подготовка текстов, вводная статья и комментарии А. М. Линевского. Под редакцией А. М. Астаховой. Петрозаводск, 1948.

Копылова – М. Копылова. Песни поются для радости. Ч. 1. Йошкар-Ола, 1991.

Костомаров – Мордовцева – Русские народные песни, записанные в Саратовской губ. // Летописи русской литературы и древностей. Т. 4. Отд. 2. М., 1862.

ЛН – Литературное наследство. Т. 79: Песни, собранные писателями. Материалы из архива П. В. Киреевского. М.,1968.

Листопадов – А. Листопадов. Песни донских казаков. Под общей редакцией Г. Сердюченко. М., 1949, т. 1, чч. 1 и 2; 1950, т. 2; 1951, т. 3.

Магнитский – Песни крестьян села Беловолжского, Чебоксарского уезда, Казанской губернии В. Магнитского. Казань, 1877.

Макаренко – А. Макаренко. Сибирские песенные старины // Живая старина. Вып. 2. 1907.

Марков – Беломорские былины, записанные А. В. Марковым. М., 1901.

Миллер – В. Ф. Миллер. Исторические песни из Сибири // Известия ОРЯС. СПб., 1904. Т. IX, кн. 1.

ММБ – Материалы, собранные в Архангельской губернии летом 1901 года А. В. Марковым, А. Л. Мас-ловым и Б. А. Богословским. // Труды Музыкально-этно-графичесской комиссии, состоящей при Этнографическом отделе Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии). М., 1905, т. 1; 1911,т. 2.

Мякутин – Песни оренбургских казаков. Собрал сотник А. И. Мякутин. Оренбург, 1904, т. 1; 1905, т. 2.

Народные песни Южного Урала – В. Е. Гусев. Народные песни Южного Урала. Челябинск, 1957.

Ончуков – Печорские былины. Записал Н. [Е.] Ончуков. СПб., 1904.

Парилова – Соймонов – Былины Пудожского края. Подготовка текстов, статья и примечания Г. Н. Париловой и А. Д. Соймонова. Предисловие и редакция А. М. Астаховой. Петрозаводск, 1941.

Перетц – В. Н. Перетц. Современная русская народная

песня. СПб., 1893.

Пивоваров – Донские казачьи песни. Собрал и издал А. Пивоваров. Новочеркасск, 1885.

Попов – Боевые песни русского солдата (с прибавлением песен бытовых). Собрал и с голоса на ноты положил Г. М. Попов. СПб., 1902.

Потанин – Г. Н. Потанин. Юго-западная часть Томской губернии в этнографическом отношении. // Этнографический сборник Императорского Русского Географического Общества. Вып. VI. СПб., 1864.

Пропп – Путилов – Былины. Подготовка текстов, вступительная статья и комментарии В. Я. Проппа и Б. Н. Путилова. В 2-х тт. М., 1958.

Путилов – Песни гребенских казаков. Публикация текстов, вступительная статья и комментарии Б. Н. Путилова. Грозный, 1946.

Пыпин – А. Н. Пыпин. Дела о песнях в XVIII веке. // Известия ОРЯС. Т. V. Кн. 2. СПб., 1900. С. 554–562.

Пятиречие – О. Э. Озаровская. Пятиречие. Л., 1931.

Рыбников – Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Изд. 2-е. Под редакцией А. Е. Грузинского. В 3-х тт. М., 1909, т. 1; 1910, т. 2, 3.

РЭФ – Русский эротический фольклор. Составление и научное редактирование А. Л. Топоркова. М., 1995.

Савельев – Сборник донских народных песен. Составил А. Савельев. // Известия Донского войскового статистического комитета. СПб., 1866.

Сахаров – И. П. Сахаров. Песни русского народа. Изд. 3-е. Т. I. Кн. 3. СПб., 1841.

Сборник материалов – Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Тифлис – Махачкала, 18811929.

Селиванов – Ф. М. Селиванов. Русский эпос: Учебное пособие для вузов. М., 1988.

Соболевский-А. И. Соболевский. Великорусские народные песни. Т. 6. СПб., 1901; Т. 7. СПб., 1902.

Соколов – Чичеров – Онежские былины. Подбор былин и научная редакция текстов акад. Ю. М. Соколова. Подготовка текстов к печати, примечания и словарь В. [И.] Чичерова. // Государственный литературный музей. Летописи. Кн. 13. М., 1948.

Студитский-Народные песни Вологодской и Олонецкой губерний, собранные Ф. Студитским. СПб., 1841.

Суханов – М. Суханов. Древние русские стихотворения, служащие в дополнение к Кирше Данилову. СПб., 1840.

Тихонравов – Миллер – Русские былины старой и новой записи. Под редакцией Н. С. Тихонравова и В. Ф. Миллера. М., 1894.

Трутовский – В. Трутовский. Собрание русских простых песен с нотами. Под редакцией и со вступительной статьей В. Беляева. М., 1953.

Тумилевич, 1947 – Песни казаков-некрасовцев. Запись песен, вступительная статья и сведения о сказителях Ф. В. Тумилевича. Ростов-на-Дону, 1947.

Тумилевич, 1963 – Неопубликованные песни об Игнате Некрасове // Народная устная поэзия Дона: Материалы научной конференции по народному творчеству донского казачества, 18–23 декабря 1961 г. Ростов-на-Дону, 1963.С. 125–156.

Филиппов – 40 народных песен, собранных Т. И. Филипповым и гармонизиро-ванных Н. А. Римским-Корсаковым. М., 1882.

Халанский – М. Халанский. Русские народные песни, записанные в Щигровском уезде, Курской губернии. // «Русский филологический вестник», 1883, № 3.

ЦГАЛИ – Центральный государственный архив литературы и искусства, Москва.

Чернышев – Русская баллада. Предисловие, редакция и примечания В. И. Чернышева. Вступительная статья

Н. П. Андреева. Л., 1936.

Чичеров – Исторические песни. Вступительная статья, подготовка текстов и примечания В. И. Чичерова. Л., 1956.

Чулков – Сочинения Михаила Дмитриевича Чулкова. Т. 1: Собрание разных песен. Чч. 1, 2 и 3 с Прибавлением, 17701773 гг. СПб., 1913.

Шейн, 1877– Русские народные песни, собранные П. В. Шейном: Песни былевые. Издание Общества истории и древностей российских при Московском университете. М., 1877.

Шейн, 1898 – П. В. Шейн. Великорусс в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т. п. Т. 1. Вып. 1. СПб., 1898.

Якушкин – П. И. Якушкин. Народные русские песни. СПБ., 1860.

Словарь

При составлении словаря в основном использовался «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля, а также словари, помещенные в книгах – источниках текстов.

Аксамит – старинное название бархата.

Александрийская (рубашка) – из александрейки, красной бумажной ткани, с прониткой другого цвета (белой, синей, желтой).

Альяненький – льняной.

Бабаечки, бабаички – весла из целого бревна, для управления дощаником, баркой, плотом; на ручном конце бабайки, навешенной на железный штырь, торчит целый ряд т. н. «пальцев», за которые хватаются рабочие.

Баберек – шелковая парча.

Баенка, байна – баня.

Базыыка – старый хрыч.

Баса – красота; баской – красивый.

Баять – говорить.

Безвременье – несчастье, горе, неудача. Беремя – охапка.

Большой угол – угол, где поставлены иконы. Буево, буевка – погост (кладбище с церковью). Бурнастый – рыже-бурый (о мехе), без черноты и огневой красноты.

Бус, буса – ладья, лодка-однодеревка с набивными досками по бортам.

Вальячный, вольяшный, вальящетый – литой или чеканный.

Веред – чирей, нарыв. Верея – воротный столб.

Верно-угол – угол, расположений ближе к дверям. Вершок – мера длины, равная 4,45 см (1/16 часть аршина).

Весто – известно.

Ветляный, ветляненький (стружок, жребий и т. д.) – из ветлы; легкий.

Волжаный – см. таволжаный

Воровски – тайком.

Выжлок – охотничья собака.

Выздынуть – вытащить.

Выкопать (очи) – вырвать, выколоть.

Выть – прием пищи.

Вязивце – привязь, повод для скотины.

Гармузинный – см. кармазин.

Глуздырь – неоперившийся птенец, который еще не может летать.

Гоголь – утка подсемейства нырков. Гольяшный – см. вальячный.

Гость (торговый) – купец; гостиный – купеческий.

Гридня, гридница – покой в княжеском дворце, где князь собирал дружину (по-древнерусски «гридь») для пиров и бесед.

Гудок – старый русский струнно-смычковый музыкальный инструмент.

Дел – раздел, дележ.

Десятинник, десятильник – сборщик пошлин с церквей и монастырей в пользу архиерейского дома. Добре – очень. Долонь – ладонь.

Дранка – колотые дощечки (идут для кровель).

Дробина – квасная, пивная или винная гуща (барда), идет на откорм скота.

Дуван – сходка для дележа добычи у татар, казаков и разбойников; «дуван дуванить» – делить добычу.

Ез, езок – частокол или плетень поперек реки с ловушкой для рыбы.

Ендова – широкий сосуд или медная посудина с носком (рыльцем) для разливания напитков. Ества – еда.

Жеребеек, жеребеечек – кусочек; мельчайшая доля при дележе. Жерябш (пан) – искаженное польское слово неясного значения.

Живой (мост) – наплавной.

Живот – имущество, богатство; жизнь.

Жога, жогарка – птица дубонос, с навислыми бровями.

Жуковина – перстень с драгоценным камнем.

Заберега[16] – часть реки, озера, моря, отделенная узкой косой от остального водного пространства.

3абирается – собирается. Заведь – запястье.

Загон – мера пахотной земли в четверть десятины. Займовать – занимать.

Заколодеть – быть заваленным упавшими деревьями.

Замураветь – зарасти травой.

Затресье – часть водоема, заросшая тростником.

Затюремщик – узник, тюремный сиделец.

Заход – отхожее место.

Здынуть – поднять.

Зень – земля.

Зенька – колыбель.

Зобать – есть (о животных).

Зуй, зуёк – птица из отряда куликов.

Ископыть – след от копыта.

Кавелды – кандалы.

Калика – паломник, странник по святым местам. Камка, камочка – шелковая узорчатая ткань. Карга – ворона.

Кармазин – тонкое ярко-алое сукно.

Кикать, кыкать – кричать (о голосе лебедя).

Кичига – орудие для молотьбы (из части ствола дерева, которою ударяют по снопам, с длинной веткой, за которую держатся руками).

Клепик – нож.

Кокора – дерево с вывернутым из земли корнем. Кокоток, кокотушка – колотушка, деревянный молоток. Кологривый (конь) – с густой, косматой гривой, спускающейся по обе стороны шеи. Комуха – лихорадка.

Копыл – одна из деревянных стоек (чаще всего их шесть), скрепляющих полозья саней с кузовом.

Корсаки – киргизы и киргиз-кайсаки (казахи).

Корчага – большой глиняный горшок; также – кривая дуга (отсюда «согнуть корчагою»).

Косач – тетерев.

Косица – висок.

Косящатое, косявчатое (окно) – с косяками (оконной рамой); «красное» окно, выходящее на улицу, со слюдяными или стеклянными оконницами (в отличие от маленького, «черного», или волокового окна – прорезанного в стене и задвигаемого заслонкой, без стекла).

Котух – хлев для мелкой скотины.

Кочеты – колышки на бортах, вместо уключин.

Кросна, кросенца – ткацкий стан.

Кружало – кабак, питейный дом.

Крущатый – см. хрущатый.

Крыылос (искаж. от клирос) – место для певчих в церкви. Кряковистый (дуб) – кряжистый. Крянуться – шататься. Кстить – крестить. Куняркать – мяукать.

Купав (молодец) – красивый (южнослав. хубав); купава – пышная, гордая красавица.

Кура, курева – песчаная или снежная пыль, поднимаемая ветром.

Куропки – куропатки.

Куря – цыпленок.

Куяк – щитковые или чешуйчатые латы из кованых пластинок по сукну.

Лодка-коломенка – разновидность речного судна.

Ложинушка – лужица.

Ложня – спальня.

Лохалище – лоханище, лохань.

Лука – выступающий изгиб переднего или заднего края седла.

Ляга – лужа или небольшое болото. Лясы – россказни, хитрые и льстивые речи. Магарыч – угощенье с выпивкой (или плата деньгами) посреднику при торговых сделках. Марьюха – самка глухаря.

Матица – бревно или брус, поддерживающий потолок; вообще – середина.

Меженный, меженный (день) – в середине лета. Мех – мешок. Мизгирь – паук.

Митусить – щуриться на один глаз; суетиться, мельтешить; метаться, болтаться. Могорец – см. магарыч. Могота, могута – мощь, сила.

Мост – пол в доме.

Муравленая (печь) – покрытая муравлеными (т. е. обливными, глазурованными, часто – зеленого цвета) изразцами. Мызгирь – см. мизгирь.

Мытный двор, мытная изба – место, где собирали мыто, т. е. пошлины.

Мяконек – свежий хлеб. Наволок – мыс.

Навязень – гирька, привязанная к дубинке. Назём – навоз. Назола – досада.

Након – раз («во первый након» и т. д.). Налучно, налушно, налучье – саадак (ножны для лука). Насадка – соединение древка копья с острием. Нахаживать – находить. Небылое слово – лживый вымысел. Некошной, некошный – недобрый, нечистый. Нелегчёный (конь) – не холощенный, т. е. жеребец. Новой – другой.

Обезвечить, обезвичить – изувечить.

Обжи – оглобли у сохи.

Огневица, огневушка – горячка, лихорадка.

Огноище – гнойные язвы.

Одёр – ложе.

Одноконечная: в одноконечную – без перерыва. Ожурённая (чара) – поднесенная без уважения, с бранью и упреками.

Окатистый (холм) – крутой; окатистый (жемчуг) – круглый, крупный, высшего качества.

Олюторцы, алюторцы – народ, говорящий на одном из чукотско-камчатских языков, живет на севере Корякского автономного округа.

Онати – манатьи (монашеские мантии).

Омех, омешек – сошник, лемех.

Опочив, опочин – отдых, сон.

Орать – пахать; оратай – пахарь.

Осек – огороженный выгон или загон для скота.

Остров – возвышенное, сухое место среди болот, поросшее лесом.

Отгануть – отгадать.

Отселье, очелье – девичий головной убор наподобие кокошника.

Отстянуть – отстегнуть.

Отяпыш – шлепок. Охичать – похищать.

Охлупень – конек крыши (бревно, часто с вырезанной конской головой, которым пригнетаются верхние концы тесин обоих скатов крыши).

Очестливый – почтительный, обходительный.

Ошесток – см. шесток.

Ошмёток, ошемёток – старый рваный лапоть. Пабедье – послеобеденное время. Паволока, поволока – тканевый верх меховой шубы. Падера – ураган.

Панцырь – вид брони (кольчужная рубаха до колен из плотно сплетенных мелких металлических колец, с короткими рукавами).

Паробок – слуга, работник.

Перёное (крыльцо) – с перилами.

Перес[т]ки – персты, т. е. пальцы рук.

Пестно-угол – угол против устоя печки.

Пестр/уха – самка глухаря или тетерева.

Плетень – веревка, повод для скотины.

Плужок – силок для ловли птиц.

Плутивце – поплавок у сети.

Победный – бедный, несчастный.

Повалуша – летняя неотапливаемая спальня при жилой избе.

Поветь – крытый сеновал.

Погода – ненастье.

Погудало, погудальце – смычок.

Подорожник – разбойник, грабящий по большим дорогам. Подорожничек – чарка, которую выпивают с дороги. Подчеревье – подбрюшье; «по подчеревью скатилось» – скатилось под брюхо коня. Пожня – сенокосный луг.

Покляпый – кривой, наклонный, свислый, согнутый вперед, сутулый.

Полати – дощатый настил для спанья, устраиваемый в избе под потолком между печью и стеной, над входною дверью; тремя углами полати примыкают к стенам, четвертым опираются на печной столб, между которым и стеной их поддерживает полатный брус.

Полевать – охотиться.

Полоротый – горлан, крикун; разиня, ротозей. Полохать(ся) – пугать(ся).

Полтретья – два с половиной. Поляница – женщина-богатырка. Поманить – подождать. Помитуситься – см. митусить.

Понюгало, понюгальце – плеть, которою погоняют лошадей. Портище – платье, одежда.

Поршни – грубая крестьянская кожаная обувь, сгибаются из одного лоскута сырой кожи (или шкуры с шерстью), у щиколотки перехватываемого ремешком.

Посрочить – отсрочить, отложить на время.

Посягнуться – броситься.

Потик – под у печи.

Поторчина – вбитый в землю кол.

Похабно – оскорбительно, позорно, стыдно.

Правёж – взыскание долга или недоимок с прилюдными побоями и истязанием.

Правильное перо – крайнее перо в крыле, особого вида.

Прелесть – обман, лукавство.

Прикрутье – склон, обрыв.

Прилавок (в избе) – лавка у печи.

Притинное (место) – укромное, подходящее для засады или караула.

Причелина, причалина – доска (обычно с Богатой резьбой) над окном.

Пробой – остроконечный железный стержень (с «ушком» на тупом конце), пробитый сквозь стену и загнутый с ее внутренней стороны; на проушину пробоя навешивается замок.

Протаможье – штраф за провоз товара, не объявленного на таможне.

Прохладный – приятный, утешный.

Пупорезная бабка – повитуха.

Пустынь – монастырь.

Пясть, пясточка – горсть, кисть руки.

Пята (дверная) – нижний шип, вставляемый в гнездо в основании двери; (отворить дверь) на пяту – настежь.

Пятисотная (верста) – равная 500 саженям.

Раменье – густой, дремучий, темный лес, глушь лесная непроезжая; мешаное чернолесье (ель, пихта, липа, береза, осина, более по суглинку с моховиной); лес, соседний с полями, с пашней (по говорам значение этого слова сильно разнится).

Ратовище – древко копья.

Рель – виселица (не «глаголем», а в два столба с перекладиной).

Ременчатый (стул) – складной, походный, раскидной на ремнях.

Росстань – распутье дорог.

Рошмак – кнут.

Ротиться – клясться.

Рудый – красный.

Рыбий зуб – моржовый клык.

Рытый (бархат) – с узорами, тисненными по ворсу. Ряб – рябчик.

Рядобная (чара) – подносимая гостю на пиру в свой черед, смотря по его чину и месту.

Сажень, сажень – мера длины, равная 3 аршинам (1 аршин равен 71,12 см); печатная сажень – утвержденная как образец, с печатями на обоих концах; косая сажень – расстояние от пятки ноги до конца поднятой вверх руки другого бока.

Самит – см. аксамит.

Сароженин, суроженин – из города Сурожа в Крыму. Сголз(а)нуть – соскользнуть. Седало – птичий насест. Середа – пол в доме.

Сибирка, сибирочка – короткий кафтан с перехватом и со сборками, на мелких пуговках или застежках, со стоячим воротником.

Сидень – безногий калека.

Скатный (жемчуг) – круглый, правильной формы. Слега, сляга – жердь, подпорка. Слука – см. лука.

Смурый – темного, буро-черно-серого цвета (цвет крестьянского некрашеного сукна из мешаной темной шерсти). Сороковка – бочка емкостью 40 ведер. Соян – сарафан. Спальчивый – вспыльчивый.

Ставец – деревянная глубокая чашка, глубокое блюдо, общая застольная миска.

Стамед, стамет – шерстяная косонитная ткань.

Стегно – верхняя часть ноги, от таза до колена, бедро, ляжка.

Степь (у коня, быка) – спинной хребет, холка. Стопка – деревянный гвоздь в стене для вешания шапки, пояса и т. д.

Стретный – встречный. Строка – овод.

Су – («су вор Яшка») – сокращение слова «сударь», «государь».

Сугонь – погоня; в сугонь – вдогонку.

Сурмить, сурьмить – красить сурьмой, чернить.

Сцапина – царапина.

Сыта – медовый взвар на воде.

Сыть – корм, еда.

Тавлеи – игра в кости на расчерченной доске; также – шашки (иногда и шахматы).

Таволжаный – из таволги (дерево из рода ив); избушка-(та)волжаночка – небольшая избушка с плетеными стенами.

Талан – участь, судьба.

Тезичьи (тизичьи) корабли – принадлежащие тезикам (татарским купцам). Тожно – тогда.

Тоня – одно закидывание невода.

Торока – ремешки позади седла для приторочки чего-либо.

Трою – трижды.

Туляться – прятаться.

Тур – вымерший в XVII в. дикий бык.

Тура – плетенная из лозы и ветвей засыпанная землей башенка (во временных военных укреплениях).

Тысяцкий, тысячник – военачальник над тысячью воинов; тысяцкий на свадьбе – один из свадебных чинов (самый почетный гость, обычно – богатый родственник).

Тычок – кол или шест.

Тьма – войско в 10000 человек.

Угор – пригорок, высокое место.

Уздень – свободный горский крестьянин, рядовой горский воин.

Укладный (нож) – стальной.

Украина – окраинная местность, дальняя страна.

Укрятать – утомить, укротить.

Упав (молодец) – см. купав.

Усумляться – сомневаться.

Утин – радикулит.

Хамкать – широко разевать рот.

Хобот – хвост; хоботы метать – плутать.

Хрущатый, хрущетый – кружчатый (с узорами из кругов).

Хрящ – крупный песок, щебень.

Цевка – катушка для наматывания пряжи, ниток; «красно золото на цевке» – моток золотой пряжи, волоченое золото.

Целовальник – присяжный человек (целовал крест, вступая на должность), сборщик и хранитель казенного имущества при таможнях, весах, при продаже соли и т. д.; смотритель мирской

житницы и сборщик ссыпного хлеба; в кабаках продавцы вина также звались целовальниками.

Чембур– повод уздечки, за который водят или привязывают верхового коня.

Червчатый, червлёный, червончатый – багряный (цвета червца, т. е. кошенили).

Черевоста – беременна.

Черкальское (седло) – черкасское.

Четверть – как мера длины – 4 вершка; как мера объема – четверть кадки (две осьмины или 8 четвериков). Чухарь – глухарь. Шабальник – батог.

Шабур, шабура – рабочий армяк, сермяга. Шалыга, шалапуга, шелепуга – дорожный посох; кнут с тяжелым привеском на конце.

Шамшура, шемшура – женский головной убор. Шанцы – окопы. Шелеп – плеть, кнут.

Шесток – передний под печи (полка в основании устья). Ширинка – полотенце; также – искаж. от «шеренга». Шлык – шапка, колпак. Шоломя – холм.

Шпенёк – колок (у струнного инструмента).

Штоф – плотная шелковая ткань, обычно с разводами.

Щап – щеголь; щапливый – щеголеватый.

Щебетко, щепетко – щегольски.

Щёкоты – чёботы, женские полусапожки по щиколотку, с загнутыми острыми носами, с каблуками. Щелья – каменистый берег.

Щётка (у коня) – часть ноги над копытным сгибом (и волосы пучком на этом месте).

Юфть, юхта – кожа рослого быка или коровы, выделанная по русскому способу, на чистом дегте.

Ягодница, ягодица – щека.

Ярлык – грамота, письмо, указ.

Яровчатые (гусли) – сделанные из явора (платана или клена платановидного).

Примечания

1

А.А. Горелов. Разговор с биографами Кирши Данилова // Русский фольклор: Материалы и исследования. Т. 31. СПб., 2001. С. 76–90.

2

Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Ч. 1. М., 1861; Ч. 2. М., 1862; Ч. 3. Петрозаводск, 1864; Ч. 4. СПб., 1867.

3

П. Н. Рыбников. Заметка собирателя // Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Изд. 2-е. Т. 1. М., 1909. С. LX–CII.

4

В. Н. Татищев. История российская с самых древнейших времен. М., 1768. Кн. 1. Ч. 1. С. 44 – 45.

5

Б. Д. Греков. Киевская Русь. М., 1953. С. 7.

6

Русский фольклор: Хрестоматия для высших педагогических учебных заведений / Сост. проф. Н. П. Андреев. Изд. 2-е. М. – Л., 1938. С. 8.

7

Н. А. Добролюбов. О степени участия народности в развитии русской литературы // Н. А. Добролюбов. Собрание сочинений. Т. 2. М., 1962. С. 218–273.

8

Контаминация – соединение частей разных фольклорных текстов в одном произведении.

9

В. Я. Пропп. Жанровый состав русского фольклора // В. Я. Пропп. Поэтика фольклора. М., 1998. С. 41

10

Больше богатырей сказительница вспомнить не могла, как ни старалась, но сказала, что прежде помнила всех (собиратель).

11

Рассказ Ильи Муромца, что он видел, составляющий буквальное повторение предыдущего в 49 стихах, выпускается (Н.Е. Он-чуков).

12

Христианского – крестьянского.

13

Про себя – для себя.

14

Припев повторяется после каждой строки.

15

«Убить хотят» (прим. исполнительницы).

16

Здесь и далее слова, для которых точное место ударения сомнительно, оставлены составителями без знака ударения.

Content

Сборник
Былины. Исторические песни. Баллады
Составители А.Калугина, В.Ковпик

Былины

Волх Всеславьевич

Вольга и Микула

Святогор и тяга земная

Исцеление Ильи Муромца

Илья Муромец и Святогор

Илья Муромец и Соловей-разбойник

Илья Муромец и голи кабацкие

Илья Муромец и Идолище в Киеве

Илья Муромец и Идолище в Царе-граде

Илья Муромец в ссоре с князем Владимиром

Илья Муромец и Калин-царь

Бой Ильи Муромца с сыном

Богатыри на Соколе-корабле

Три поездки Ильи Муромца

Мамаево побоище

Поединок Ильи Муромца и Добрыни Никитича

Добрыня и Змей

Добрыня и Василий Казимирович

Бой Добрыни с Дунаем

Добрыня и Дунай сватают невесту князю Владимиру

Добрыня и Маринка

Женитьба Добрыни

Добрыня Никитич и Алеша Попович

Алеша Попович едет в Киев

Алеша Попович и Тугарин Змеевич

Алеша Попович и сестра братьев Петровичей

Василий Игнатьевич и Батыга

Михайло Данилович

Сухмантий

Калика-богатырь

Идолище сватает племянницу князя Владимира

Победа над войском Тугарина

Глеб Володьевич

Князь Роман и братья Ливики

Королевичи из Крякова

Царь Саул Леванидович и его сын

Михайло Казаренин

Данило Ловчанин

Иван Гостиный сын

Ставр Годинович

Иван Годинович

Михайло Потык

Царь Соломан и Василий Окулович

Князь Роман и Марья Юрьевна

Соловей Будимирович

Хотен Блудович

Чурило Пленкович у князя Владимира

Дюк Степанович и Чурило Пленкович

Чурило и Катерина

Сорок калик

Вавило и скоморохи

Садко

Бой Василия Буслаева с новгородцами

Смерть Василия Буслаева

Молодец и Горе

Рахта Рагнозерский

Бутман Колыбанович

Нерассказанный сон

Исторические песни

Песни XIII–XVI веков

Авдотья Рязаночка

Русская девушка в татарском плену

Взбунтовались-взвоевались

Не белая лебедка в перелет летит

Добрый молодец и татары

Воздалече то было, воздалеченьки

Мать встречает дочь в татарском плену

Ай, не шум шумит, не гром гремит

Щелкан

Взятие Казани

Молодец не хочет идти в поход на Казань

Кострюк

Гнев Ивана Грозного на сына

Смерть Ивана Грозного

Оборона Пскова от Стефана Батория

Часовой плачет у гроба Ивана Грозного

Терские казаки и Иван Грозный

Правеж

Иван Грозный встречает в избушке добра молодца

Поход голытьбы под Казань

Разбойный поход за Волгу

Ермак в казачьем кругу

Казаки убивают царского посла

Взятие Ермаком Казани

Ермак у Ивана Грозного

Турки нападают на казачью крепость

Ермак просит выпустить его из неволи

Песни XVII века

Смерть царевича Дмитрия

Борис Годунов

Гришка Отрепьев

Плач Ксении Годуновой

Сборы польского короля на Русь

Лжедмитрий II

Скопин-Шуйский

Как бы во сто двадцать седьмом году

Минин и Пожарский

Поход царя Михаила на Астрахань

Выкуп Филарета из плена

Песни об Азове

Сборы казаков под Азов

Взятие Азова

Оплошность казаков под Азовом

Сватовство царя Алексея Михайловича

Рождение царевича Петра

Смерть царя Алексея Михайловича

Во славной во старой во крепости

Песни о Разине

Разин и казачий круг

Поход Разина на Яик

Сынок

Разин чувствует недоброе

Разин перед царем

Разин в тюрьме

Девица горюет по Разину

Песни XVIII века

Песни об Азовских походах

Солдаты получают приказ идти под Азов

Азов взят хитростью

Песни о восстании стрельцов

Царь судит стрельцов

Казнь стрелецкого атамана

Песни о северной войне

Вещий сон

Петр I скорбит о потере полков

«Угощение» шведскому королю

Молодец собирается под Полтаву

Взятие Орешка

Краснощеков сражен пулей

Песни о восстании под руководством К. Ф. Булавина

Вести о восстании на Дону

Некрасов пишет письмо Долгорукову

Царь сообщает боярам об уходе Некрасова

Некрасов призывает казаков к бою против царя и бояр

Поединок казака с турком при Петре I

Петр I и князь Ганджерин

Солдаты жалуются на тяготы государевой службы

Петр I и невольник

Молодец на правеже

Рождение царевича Алексея

Царевича Алексея хотят казнить

Жалобы царицы, заточенной в монастырь

Солдат оплакивает кончину Петра I

Жалоба солдат на немецкое начальство

Песни о семилетней войне

Помощь австрийскому цесарю

Прусский король похваляется захватить Русскую землю

Прусский король ведет армию

Взят Берлин

Краснощеков в гостях у прусского короля

Краснощеков ранен

Солдаты жалуются на тяготы войны

Не беленькая березонька

Жалобы Екатерины II

Песни о турецких войнах

Румянцев ведет войско против турок

Турки похваляются захватить Румянцева (Потемкина)

Победа при Кагуле

Гибель одного из трех братьев

Взятие Измаила

Русский адмирал грозит туркам

Суворов переправляет войско на плотах

Взятие Очакова

Казаки возвращаются из похода

Суворов ранен

Песни о крестьянской войне под руководством Е. И. Пугачева

Начало восстания на Яике

Пугачев в Астрахани

Пугачев и Панин

Пугачев в темнице

Нет больше народного заступника

Милый помогает Пугачеву

Суворов ведет солдат на французов

Жалобы солдат на Павла I

Песни XIX века

Смерть Павла I

Песни о русско-персидской войне (1804–1813 гг.)

Коронация Александра и персидский шах

Кутузов и казаки

Платов встречает казаков

Платов ведет казаков на неприятеля

Ходоки у царя в Петербурге

Песни об Отечественной войне 1812 г

Французский король пишет письмо Александру

Русские войска получают приказ готовиться к сражению

Кутузов призывает солдат победить французов

Генерал продает Москву

Наполеон в Москве

Француз зажигает Москву

Девушка в плену у француза

Кутузов (Платов) допрашивает французского майора

Платов во время битвы

Битва с французами

Француз похваляется Парижем

Александр I обвиняет Наполеона

Русские войска разбивают французов

Наполеон горюет о разгроме и гибели племянника (брата)

Казаки собираются в поход за границу

Сражение двух армий

Русская армия готовится вступить в Париж

Платов в гостях у француза

Курьер сообщает о смерти Александра I

Хоронят Александра I

Корабельщики бранят Аракчеева

Песни о русско-турецкой войне 1828–1829 гг

Турецкий султан пишет письмо

Турки похваляются разбить русские войска

Казаки получают приказ идти в турецкие земли

Взятие Варны

Песни о крымской (восточной) войне 1853–1856 гг

Поднимался турок на Россию

Русские готовы защищать свой край

Дружина приходит в Бельбек

Казаки собираются под Севастополь

Солдаты под Севастополем

Нахимов ведет эскадру

Штурм Карса

Баллады

Любовные и добрачные отношения

Дмитрий и Домна

Василий и Софья

Королевна впускает молодца в город

Молодец и королевна

Молодец и княжна

Игра тавлейная

Девушка поборола молодца

Девица отравила молодца

Злые коренья

Неудачное отравление молодца

Девушка защищает свою честь

Угрозы девушки молодцу

Доня

Молодец, слуга и девица

Удалой гречин

Похищение девушки

Девушку обманули и обесчестили

Обманутая девушка

Обиженная любимым девушка хочет уйти в монастырь

Устинья

Параня

Девушка и адъютант

Соперницы

Казак и шинкарка

Рождение внебрачного ребенка

Монашенка – мать ребенка

Жених-старик

Семейно-бытовые и социальные отношения

Князь Михайло (Василий)

Рябинка

Оклеветанная жена

Князь Роман жену терял

Казак жену губил

Молодец и худая жена

Худая жена – жена умная

Злая жена

Жена мужа зарезала (повесила)

Жена сжигает нелюбимого мужа

Князь Волконский и Ваня-ключник

Любила княгиня камер-лакея

Гибель пана

Панья

Жена короля умирает от родов

Жена князя Михаилы тонет

Иван Дородорович и Софья-царевна

Федор и Марфа

Муж-солдат в гостях у жены

Алеша и сестра двух братьев

Алеша Попович и сестра Петровичей

Иван Дудурович и Софья Волховична

Федор КолЫщатой

Девица по ошибке отравила брата

Сестра-отравительница

Брат, сестра и любовник

Сестра брата извести хочет

Сура-река

Сестры ищут убитого брата

Охотник и сестра

Брат женился на сестре

Чудесное спасение

Насильный постриг

Три жеребья

Замужняя дочь пташкой прилетает в родной дом

Дети вдовы

Царь Давыд и Олена

Дочь тысячника

Проданный сын

Мать не принимает беглого солдата

Молодец убивает целовальника

Крестовый брат

Молодец и река Смородина

Горе

Братья-разбойники и сестра

Жена разбойника

Девица – атаман разбойников

Вор Гаврюшка

Илья кум темный

Скоморошины

Старина о птицах

Спор птиц и суд орла

Травник

Гость Терентьище

Сергей хорош

Скоморохи грабят старуху

Усы

Хороша наша деревня…

СтАрина о большом быке

Старец Игренище

Чурилья Игуменья

Петух и лисица

Дурень

Ловля филина

Сватовство совы

Свадьба совы

Сова в гостях

Смерть и похороны комара

Мызгирь

Хмель себя выхваляет

Хмель

Агафонушка

Молодец

«Былинка»

Фома и Ерёма

У нас было в селе Поливанове…

Панья

Небылица

Небылица про щуку из Белого озера

Небылица

Примечания

Былины

Список источников и сокращений

Словарь

Примечания