Даниэль Клугер

Сатанинская пристань

1

Я давно заметил, что стук в дверь столь же характерен для человека, как наряд или прическа, и так же соответствует настроению, как выражение лица или, скажем, интонация. Поэтому, когда утром Моя Девушка постучала ко мне, я понял, что она пребывает в странном настроении.

Слава богу, мать ушла к себе сразу после завтрака. Она имела обыкновение задавать Моей Девушке дурацкие вопросы и не особо вслушиваться в ответы. К тому же, когда у Моей Девушки такое настроение, вопросы переадресовывались мне, что уж совсем ни в какие ворота не лезло. И вообще – ей никогда не было дела ни до настроения собеседника, ни до прочих глупостей, на которые обращаю внимание я. Ей, по-моему, никогда ни до чего не было дела.

Словом, мать ушла к себе. Я сидел за неприбранным столом и лениво размышлял, что лучше: выпить еще чашку чая, пойти погулять или завалиться на диван и проспать до обеда? Больше всего меня устраивало последнее. В этот момент Моя Девушка постучала в дверь.

– Входи! – крикнул я.

Распахнулась дверь. Моя Девушка остановилась у порога и прислонилась к притолоке. Насчет настроения я, к сожалению, угадал. Она окинула комнату долгим внимательным взглядом, столь же внимательно осмотрела меня с головы до ног и трагическим голосом протянула:

– Какой у-ужас…

Начало прозвучало вполне традиционно. Впрочем, продолжение тоже:

– Это же твоя комната. Разве можно жить в таком кавардаке? Удивляюсь, как ты еще ухитряешься находить здесь нужные вещи.

– У меня их просто нет, – сказал я. – Войди в комнату и закрой дверь. По-моему, мы с тобой сегодня не виделись. Может быть, поздороваемся?

Моя Девушка захлопнула дверь и сказала – так, словно прощалась со мною навеки:

– Здравствуй.

– Ну вот, – я позволил себе слегка улыбнуться. – Привет.

Она нашла свободный стул и села.

– Чем ты собирался сегодня заниматься?

– Пока ничем.

– Погуляем?

– Конечно, – ответил я. Несколько минут назад я мечтал о диване. Что делать! – Конечно, – повторил я. – Только мне нужно поставить в известность мать.

– С какой стати? – сухо спросила Моя Девушка.

– В нашем доме так принято.

– Хорошо, – сказала она и поднялась со стула. – Можешь предупредить. Я подожду тебя на улице. Пожалуйста, недолго.

Она вышла из комнаты и направилась во двор.

Я с трудом – что правда, то правда – нашел гребешок, тщательно, насколько удалось, расчесал волосы и побрел на женскую половину нашего большого дома.

2

Мать сидела в спальне за туалетным столиком и внимательно разглядывала свое отражение. Ночная сорочка была наброшена на плечи, словно большой шарф. Постель все еще стояла разобранной, хотя время близилось к полудню, шторы на окнах плотно задернуты. Единственным источником света был светильник, стоявший перед зеркалом на столике.

Кстати говоря, зеркало было единственным предметом, который мне нравился здесь. Особенно массивная литая рама из серебра. Когда я вошел, мать не повернулась, только чуть повела глазами в мою сторону.

Я не любил здесь бывать. Мне всегда становилось нехорошо. Может быть, причиною этому был тяжелый, невыветривающийся аромат духов, от которого начинала кружиться голова.

Молчание затягивалось, становилось таким же душным, как этот аромат. Я не смел нарушить тишину ни движением, ни словом. Я уже не понимал – от духов или затянувшегося молчания плывет голова.

Наконец, она спросила:

– Чего ты хочешь?

Я понял, что она недовольна. Она не любила, когда кто-то – особенно я – мешал ей примерять новые украшения, придумывать новую прическу или просто сидеть у зеркала.

– Может быть, ты заболел?

– Доброе утро, – сказал я.

– Я думала – вечер…Неважно. Ты здоров?

– Здоров, – ответил я, судорожно борясь с тошнотой.

– Вид у тебя нездоровый, – сказала она, роясь в шкатулке с драгоценностями. – Куда же я их дела… Это хорошо, что здоров… А, вот они, – она вынула из шкатулки золотые подвески. – Вот они, я думала, что потеряла… У тебя лицо бледное, – мать внимательно разглядывала подвески. – А что это они…

Голова кружилась все сильнее. В это утро аромат духов показался мне абсолютно тошнотворным.

– Я себя прекрасно чувствую, – сказал я.

– Значит, мне показалось.

– Здесь темно.

– От яркого света у меня болят глаза. Я свожу тебя к нашему врачу, – мать слегка оживилась, – у нас во дворце чудесный врач. Халдей, по-моему. Или не халдей. Кого жгут по воскресеньям?

– Евреев, – сказал я.

– Да? Значит, он еврей, – с сомнением произнесла мать. – Н-нет, по-моему… Ты уверен?

– Уверен.

– А когда жгут халдеев?

– Халдеев вообще не жгут, – сказал я. – Жгут евреев и еретиков.

– Может быть, его назначили еретиком?

– Может быть.

– Или евреем? Я забыла – их уже сожгли?

– В прошлом месяце.

– Значит, его вполне могли назначить евреем. Но это неважно. Важно, что он замечательный врач.

– Я здоров, – сказал я и почувствовал, что через минуту сползу на пол. – Я просто хочу погулять.

– Хорошо, – сказала она. – Я не возражаю. Можешь идти. Только обязательно вернись к обеду.

– Зачем?

– Я жду твоего отца.

– Хорошо. Я вернусь к обеду.

– Не забудь.

– Не забуду. До свидания.

– Что? Да, конечно, до свидания. Иди, ты мне мешаешь. Я хочу одеться, не сидеть же весь день голой.

3

Моя Девушка стояла у калитки. Я остановился на крыльце, глубоко вдыхая прохладный осенний воздух. Потом подошел к ней.

– Ну что? – спросила она.

– Все в порядке, пойдем скорее, – голова уже не кружилась, только слегка ломило виски.

– Тебе разрешили?

– Велели вернуться к обеду.

– А когда вы обедаете?

– По-разному.

– А…

– Пойдем, это не имеет значения.

Она больше ни о чем не спрашивала. Мы довольно долго шли молча. Наша узкая улочка была грязной, пыльной, как большинство улиц нашего района. По обе ее стороны тянулись глухие бутовые заборы. Я часто думал о том, почему все улицы, прилегающие к проспекту, покрыты толстым слоем пыли, а вот в центре, на Садовой площади, например, идеально чисты, словно отполированы. Даже ходить скользко. А за Центральным рынком, где живет Моя Девушка, очень трудно дышать. Особенно в районе старого мясокомбината. Как-то я провожал Мою Девушку и едва не задохнулся, почти как в спальне у матери.

Мы миновали мост, пересекли проспект, и тут мои шаги замедлились сами собой, а ленивый ход мыслей мгновенно пресекся.

– Что-то не так? – спросила Моя Девушка.

– Все так, – ответил я и подумал совершенно обратное. За универсамом, у пивного ларька уже собралась небольшая толпа – человек двадцать. Меня-то они все знали, а вот Мою Девушку – нет.

– Почему ты остановился?

– Нипочему.

У нее были все шансы не понравиться собравшимся. Обогнуть толпу не представлялось никакой возможности. И как это мне удалось не заметить их от моста? Я плотнее прижал локтем ее руку и спокойным шагом приблизился к любителям пива.

– Привет!

Возглас относился ко мне. Пришлось остановиться. Кое-кто перестал поглощать из грязных банок пиво и уставился на нас. Ко мне подошел тощий и нескладный Валек, парень с нашей улицы. Обтрепанные джинсы поддерживались на бедрах новеньким кожаным поясом. Такими же новенькими, во всяком случае, такими же блестящими выглядели жестяные шпоры на больших не по размеру, стоптаных башмаках. Нечесаные медно-рыжие волосы покрывал пыльный берет с пером, по-моему, петушиным.

– Привет, Валек.

– Далеко собрался?

– Гуляю.

На истрепанной куртке ярко горел большой гвардейский значок. Я вспомнил, что со вчерашнего дня Валек зовется как-то иначе, только не мог вспомнить, как именно. Соседи говорили, что он поступил в гвардию и живет теперь в центре, в обкомовской казарме.

– Как тебе шпоры? – Валек притопнул ногой. – Класс, правда? Скоро дадут настоящие, но по мне, так эти красивее. правда?

– Правда.

Те, кто поначалу смотрел на нас с подозрением, снова занялись пивом.

– Ты не на стадион? – спросил Валек. – А то я туда собираюсь.

– Нет, просто гуляю перед обедом.

– Ну-ну, – сказал Валек. – Будешь возвращаться, загляни к моим, скажи, что видел меня, что я, может, завтра зайду. А может, и не зайду.

– Обязательно скажу. Пока.

– Пока, – Валек отвернулся от меня, и мы неторопливо пошли дальше.

– Почему ты меня не представил? – спросила Моя Девушка.

– Еще чего! Чтобы все узнали, что ты – не из наших?

– Ну и что?

– Как это что? – я даже остановился от такой непонятливости. – Если бы они узнали, что ты не наша, тебя бы тут же изнасиловали.

– Подумаешь, – сказала Моя Девушка. – Наши делают тоже самое. Ничего особенного.

– Конечно, ничего особенного. Только их там было человек двадцать. Это ты заметила?

– Заметила, ну и что?

– А то. Мы бы застряли часа на три. А я обещал матери, что к обеду вернусь.

– В таком случае, – обиженным тоном заявила она, – можешь возвращаться прямо сейчас. И вообще: с тобой мне очень скучно, запомни. Я сама не понимаю, зачем пришла сегодня. Словом, мне пора.

И она ушла, гордо задрав голову, а я вздохнул с облегчением. Потому что, когда она в таком настроении как сегодня, прогулка может получить неожиданное завершение. Так что возвращался я домой в прекрасном расположении духа.

4

По мере того, как я приближался к дому, хорошее настроение сходило на нет. Причиной тому была предстоящая встреча с отцом и, как следствие, семейный обед.

Отец не терял надежды на то, что я пойду по его стопам. Иными словами – в один прекрасный день отправлюсь в походный лагерь царя Леонида и стану спартанцем. Ребята с нашей улицы говорили, что спартанцы готовятся к очередному походу. Если это так, то, видимо, страстное желание отца напялить на меня бронзовый шлем и кожаный панцирь стало горячее.

Меня спасало то, что мать не любила спартанцев, иначе бы я не отвертелся, вдвоем они бы со мной справились. Но мать каждый раз пыталась доказать мужу, что для сына (то есть, для меня) будет лучше и полезнее стать пажем при дворе Людовика ХП или Франциска Васильевича. При этом она напирала на то, что имеет обширные связи как при одном, так и при другом дворе.

Естественно, что споры о моем будущем разгорались именно на семейных обедах, поскольку в другой обстановке родители мои не встречались. Ни к чему эти споры не приводили, каждый оставался при своем мнении. Временами – чем дальше, тем чаще – мне казалось, что они не слышат и не слушают друг друга, просто каждый торопится произнести вслух то, что подготовил к встрече, нимало не интересуясь результатами.

Рано или поздно они все равно что-нибудь придумают, мне придется смириться с их решением. Лучше, конечно, позже, чем раньше, ни перспектива стать пажем, ни перспектива стать спартанцем меня не радовали. Так что пусть спорят подольше и без меня.

Стол был накрыт под навесом, во дворе. Отец никогда не входил в дом – за исключением одной ночи, около семнадцати лет назад.

– Наконец-то, – мать уже сидела за столом. – Мог бы и пораньше вернуться.

– Разве я опоздал?

– Я хочу поговорить с тобой до прихода отца. Сегодня – твой день рождения.

– Знаю, – я нимало не придавал значения этому факту.

– Тебе сегодня шестнадцать.

– Ну и что? – я пожал плечами. – В прошлом году было пятнадцать. Какая разница?

– Большая, – мать поджала губы. – Пора подумать о будущем.

– Что о нем думать?

– Тебе очень пойдет бархатный берет.

– Не сомневаюсь.

– И короткая шпага.

– Возможно, – я не хотел спорить. С минуты на минуту придет отец, вот пусть они и спорят. Без моего участия.

– Все очень просто, – сказала мать. – Я предупрежу камергера, и тебя примут. Никаких проблем.

– Отлично, – сказал я. – Можно, я поем?

– Нужно только решить, к которому из королей ты пойдешь на службу.

– К самому лучшему, – сказал я.

– Наверное, к тому, который ближе живет, – сказала мать.

– Гениально, – сказал я. – А поесть можно?

В эту минуту, наконец, заскрипела калитка, и во двор вошел отец. Мать замолчала. Он прошел в дальний угол двора. Я заметил, что его панцирь разорван на боку, а над глазом запеклась кровь.

– Почему так поздно? – сухо спросила мать. Он не ответил.

– Что случилось? – спросил я. Отец снова не ответил. Он возился с застежками и ремешками своего панциря и ругался вполголоса.

– Помоги ему, – сказала мать. Я не пошевелился. Я не мог преодолеть отвращения, которое вызывало во мне все, что связано с оружием или войной. Я не мог заставить себя прикоснуться к панцирю.

Отец справился с доспехами без моей помощи и вернулся к столу. Мать подала ему ломоть праздничного хлеба и кружку молока. Он принялся за еду.

У меня пропал аппетит. Больше всего мне хотелось, чтобы традиционный разговор начался как можно позже, а еще лучше – не начался бы вообще.

Отец доел, смахнул крошки на пол и сказал:

– Война.

– Опять, – мать вздохнула. – Вам еще не надоело?

Он тяжело посмотрел на нее и ничего не сказал.

– С кем? – спросил я.

– С Центральным Рынком.

Не зря у меня портилось настроение. За Центральным Рынком жила Моя Девушка. Значит, наше примирение откладывается, как минимум, на три-четыре дня.

– С Центральным Рынком? – задумчиво спросила мать. – А где это?

– На юге, – сказал я. – Точнее, на юго-западе.

Она удивилась.

– Там же нечем дышать! Как же там воюют?

Отец поднялся из-за стола, молча осмотрел автомат, повесил на плечо тяжелый щит. После этого подошел ко мне и хмуро сказал:

– Собирайся, пойдешь со мной.

– Зачем?

Для отца подобный вопрос звучал, по меньшей мере, нелепо. Тем не менее, он ответил:

– Пора начинать.

– Наш президент распустил гвардию, – сказала вдруг мать. – Я имею в виду, старую гвардию. Скоро будут набирать новую. Может быть, дня через три. Или четыре. Так говорят при дворе. Во всяком случае, я так слышала.

Отец молча смотрел на меня. Я медленно поднялся из-за стола. Он кивнул и направился к калитке.

– А казнить их будут, видимо, завтра, – сказала мать.

– Кого? – спросил я машинально.

– Старых гвардейцев, кого же еще? – мать отщипнула корочку хлеба. – Президент не может набирать новую гвардию до казни. Вот я и подсчитала: если через три дня будут набирать новую, значит, старую гвардию казнят завтра или послезавтра.

Отец остановился у калитки и вопросительно посмотрел на меня. Я не двигался.

– Я жду.

– Не пойду, – сказал я. – Не хочу.

Он пожал плечами:

– Как хочешь, сегодня у меня нет времени тебя уговаривать.

Он ушел. Я посмотрел на мать. Она молчала, но по ее торжествующему лицу видно было, что в споре о моем будущем она уже считала себя победительницей.

Зря она так считала. Становиться пажем мне хотелось еще меньше, чем становиться спартанцем.

– Ты оскорбил отца, – сказала мать сдержанно. – Когда он вернется, попроси у него прощения.

– Если вернется, – сказал я.

– Что?

– Ничего.

– Впрочем, – сказала она, – он тоже неправ. Ты уже взрослый. С твоим мнением следует считаться.

Она имела в виду свое мнение.

– Эти спартанцы, – мать брезгливо поморщилась, – редко моются и едят всякую гадость, – она выжидательно посмотрела на меня.

Я промолчал.

– Голова болит, – сказала мать. – Пойду прилягу.

Я снова промолчал, я понимал, что никуда не денусь, отправлюсь вслед за отцом, едва только мать уйдет к себе.

5

Причин, заставивших меня отправиться к Центральному Рынку, было две. Во-первых – Моя Девушка. Она жила на Юго-Западной окраине города, то есть, за Рынком. А во-вторых – я испытывал какое-то смутное чувство вины перед отцом. Не знаю, почему.

Когда я подошел к Рынку, там уже собралось множество любопытных, в основном – детей и подростков. Они стояли у пограничных столбов, пересекавших с запада на восток базарную площадь, облепили росшие у входа деревья, балконы близлежащих домов.

За столбами шла война. Там убивали, жгли, насиловали женщин. Все шло, как положено на войне. Я, впрочем, ничего такого не видел. Отец рассказывал о прежних войнах, так что я прекрасно представлял себе все это, убедиться же в истине этих рассказов воочию особого желания не было. Я просто ждал, когда все закончится.

Ждать мне пришлось часа полтора. Любопытные разошлись. Я миновал пограничные столбы и осторожно пошел по Рынку.

Среди тлеющих развалин валялись убитые. Я старался подальше обходить их. Посередине рынка, за длинным пустым прилавком сидел, подперев голову, продавец помидоров. Помидоры лежали аккуратной горкой рядом с весами. Я подошел, чтобы спросить, кто победил, но понял, что он тоже мертв.

Из ближайшего бара донеслось нестройное пение. Бар находился возле боковых ворот, которые во время войны запирались.

Я вошел внутрь.

Пели пьяные солдаты. Голые по пояс, они сидели за длинным узким столом, залитым пивом. Оружие и грязная одежда были грудой свалены в угол, подле незажженного камина. Стол загромождали кружки, тарелки с рыбой, бутылки.

Я подошел к бармену, равнодушно взиравшему из-за высокой стойки на веселившихся, и спросил:

– Кто победил?

– А что, опять война? – спросил он, в свою очередь.

– Да, с самого утра, по-моему.

– То-то, я смотрю, за целый день – ни одного клиента.

– Так ты не знаешь?

Бармен флегматично пожал плечами.

– Может быть, эти, – он показал на солдат. – А может быть, те, – он указал пальцем в угол, за моей спиной. Я оглянулся. Там, за угловым столиком, веселилась еще одна группа.

– А может быть, никто не победил, – сказал бармен. – И даже скорее всего – никто. Просто скоро стемнеет. Перенесли на завтра. Если, конечно, не перепьются.

Я посмотрел на солдат. Один из них поднялся на ноги и, надсаживаясь, заорал:

– А ну-ка, выпьем за здоровье Филиппа, потому как… – он не договорил – почему – пошатнулся и рухнул на табурет. Солдаты одобрительно заржали, дружно выпили за Филиппа – без пояснений.

– Кто такой Филипп? – спросил я.

– Филипп? – бармен зевнул. – Царь, что ли? Или президент? Кто его знает.

– Он с Центрального Рынка?

– Какая разница? – бармен задумчиво поскреб щетинистый подбородок. – Выпей за его здоровье и считай, что он умер, – он поставил на стойку полную кружку и пододвинул ее ко мне.

– Я не пью, – сказал я.

Он взял кружку, немного подумал и осушил ее сам. Тут я понял, что бармен пьян мертвецки. Видимо, в отсутствие клиентов, он весь день обслуживал сам себя. Поставив пустую кружку, он сосредоточенно посмотрел на меня и спросил:

– А если ты не пьешь, так что ты здесь делаешь?

– Ничего.

Бармен с сожалением перевернул пустую кружку вверх дном.

– Ты лучше проваливай, – посоветовал он. – А то мне не понравится, я и убить могу. Без всякой войны. Очень просто, – он ткнул кружкой в сторону двери. Я и сам не собирался больше оставаться в баре, мне была неприятна густая винная сырость.

Выбравшись на улицу, я поспешил к дому Моей Девушки. После бара дышать на улице было много легче.

Кто такой царь Филипп? Среди наших я такого не помнил. Впрочем, это ровным счетом ни о чем не говорило, потому что царей, королей и прочих президентов было великое множество: Леонид, Генрих, Иван, два Франциска (правда, с разными отчествами), Людовик восемнадцатый. За Центральным Рынком – в Залесье и далее – их, по-моему, было не меньше. То, что бармен не знал царя Филиппа – или не царя – тоже ничего не значило. Я, например, о Генрихе узнал только позавчера.

Кроме царей, королей и прочих были еще архиэкстрасенсы, двое. Раньше было трое, и столько же антиэкстрасенсов, но третьего сожгли, как еретика, а антиэкстрасенсов назначили евреями и тоже сожгли. Или повесили, точно не помню.

Все они имели небольшие дворы, гвардии, армии, все они плели интриги, вели войны.

Архиэкстрасенсы жгли еретиков, и это вызывало интерес, особенно по праздникам.

Впрочем, за последнее время костры многим наскучили, поскольку жгли не только еретиков и не только архиэкстрасенсы.

6

Когда я добрался до старого двухэтажного дома, в котором жила Моя Девушка с дядей, уже стемнело. Здесь, на окраине, дышалось легко, почти так же, как у нас, в Диком районе.

Окна второго этажа были ярко освещены, из дома доносились громкие голоса и веселая музыка.

Я вошел во двор, поднялся на высокое крыльцо и собрался было постучать, но что-то удержало меня. Может быть, голоса в доме зазвучали резче, может быть, музыка заиграла громче, но мне почему-то расхотелось встречаться с родственниками Моей Девушки. Не скажу, что они плохо относились ко мне. Ее дядя однажды подарил мне кинжал с костяной рукояткой и кожаными ножнами. Правда, я никогда не носил его и сейчас даже не помнил, куда его забросил.

Стараясь не шуметь, я сбежал с крыльца, обогнул дом и остановился под окном спальни Моей Девушки. Шторы на окне были плотно задернуты, оставляя лишь узенькую полоску света, пробивавшегося изнутри. Я трижды свистнул. Ответа не последовало, шторы остались неподвижными. Я снова засвистел.

Громко хлопнула входная дверь. Из-за угла дома вышел человек. Он остановился в нескольких шагах от меня. Свет упал на его лицо. Я узнал дядю Моей Девушки.

– Ну? – процедил он. – Чего свистишь? Что тебе здесь надо?

– Ничего, – я отступил на шаг. – Я хотел навестить Мою Девушку.

– Мою Девушку… – протянул дядя. – Мою Девушку. Его Девушку. Их Девушку. И так далее. Но зададим себе вопрос, а не одно и то же лицо подразумевается под этими именами?

– Одно, – я отступил еще на шаг.

– И что же это за лицо?

– Моя Девушка.

– Твоя Девушка? – его губы растянулись в улыбку. – Но твоя девушка может быть только в твоем доме. Значит, это твой дом?

– Нет, это не мой дом, – ответил я. – Это твой дом.

– Верно, – он согласно кивнул головой. – Это мой дом. И, следовательно, твоей девушки здесь быть не может. Здесь есть только моя сестра и моя племянница.

Говоря так, он медленно приближался ко мне. Я так же медленно отступал. Он остановился и спросил:

– Не означает ли все это, что ты пришел к одной из них? Если так, то я должен тебя убить, потому что это моя сестра и моя племянница. Надеюсь, ты понимаешь?

Я промолчал. Он некоторое время выжидательно смотрел на меня, потом сказал:

– Ты должен ответить. Если прав я, то я должен убить тебя. Если же я неправ, то наоборот.

Я попытался отступить к калитке. Заметив мое движение, он тут же, в несколько шагов, перекрыл мне путь. Теперь за моей спиной оказалась стена дома, а передо мной – он.

– Отвечай!

– Я не знаю, – сказал я. – Я не могу ответить. Война окончена.

Он задумчиво посмотрел на меня и положил руку на рукоять кинжала, болтавшегося у широкого пояса. Я подумал, что кинжал был точь-в-точь такой же, как тот, который он мне подарил.

Во рту пересохло. Единственным желанием было желание поскорее убраться отсюда. Но бежать я не мог и повторил, с трудом ворочая сухим шершавым языком:

– Война окончена.

– Окончена… – повторил он. – Собственно, это еще не факт, а даже если и факт, то он не может иметь решающего значения. Поскольку солнце зашло, постольку война окончилась. Поскольку завтра солнце неизбежно взойдет, постольку война столь же неизбежно возобновится. В то же время ты говоришь об этом. Следовательно, для тебя это имеет определенное значение. Из чего я делаю вывод: ты там был.

– Да, был, – я не успел сказать, что был не на самой войне– среди зрителей. Одним прыжком дядя Моей Девушки оказался совсем рядом. Могучая лапа сдавила мне горло, лицо с вытаращенными глазами склонилось надо мной, его черты чудовищно исказились.

– Но это же непорядок, – сказал он. – С войны не следует возвращаться, потому что это война. Тебя должны были убить, но почему-то не убили. Я не могу с этим согласиться. Так же, как и с тем, что здесь живет т в о я девушка.

Красные круги поплыли перед глазами. Еще миг – и он придушил бы меня. Когда все уже, казалось, было кончено, снова хлопнула дверь, и женский голос позвал его. Он легко отшвырнул меня в сторону и скрылся за углом. Невнятные голоса, скрип дверных петель – и все стихло.

Кое-как поднявшись на ноги, я прислонился к забору и закрыл глаза, пытаясь отдышаться. Болела шея, кровь стучала в висках.

Только сейчас, когда он ушел, мне по-настоящему стало страшно. Я не боялся его возвращения. Скорее всего, он уже забыл о моем существовании. Я не боялся того, что нахожусь на Залесской. Война возобновится только завтра, и никто не знает, кто и с какой стороны будет в ней участвовать.

Просто мне неожиданно вспомнился недавний и очень странный сон. Мне снился какой-то город, совершенно непохожий на наш. В нем были очень ровные и широкие улицы, высокие дома, и окна в них были тоже очень высокими и очень широкими, так что сами дома казались много легче наших, хотя и значительно больше.

Людей, жителей этого города, я тоже видел, и они тоже совсем не походили на нас. Может быть, потому, что разговаривали друг с другом, словно не существовало никаких законов, запрещающих это. Разговаривали и при этом улыбались друг другу.

А мне – нет. Меня они не видели, проходили словно мимо пустого места.

Меня пугал не столько сам сон, сколько то, что он так не походил на нашу жизнь.

Что-то невидимое сдавило мне грудь, едва я вспомнил сон. До боли, до судороги. Во время сна мне тоже все время не хватало воздуха. Я не мог больше стоять и бессильно сполз по забору в высокую влажную траву.

Не знаю, сколько времени я просидел скорчившись и закрыв глаза. Возможно, я потерял сознание. Во всяком случае, когда способность думать и чувствовать вновь вернулась ко мне, в доме было темно и тихо.

7

Я возвращлся узкой извилистой улочкой к Центральному Рынку. Каждый шаг давался мне с трудом, несколько раз я падал. Сама улица внезапно стала моим врагом, коварным и жестоким. Я задыхался, горячий воздух обдирал гортань, обжигал легкие. Глаза мои слезились, освещенные луной дома расплывались, теряя четкость очертаний.

Они угрожающе раскачивались надо мной, они превратились вдруг в злых демонов-убийц.

Мне казалось, что эта враждебная улица никогда не кончится, что она свилась в кольцо, и мне уже не вырваться из этого кольца. Но дома неожиданно расступились, улица ослабила хватку, и я увидел пограничные столбы. Я оглядывался по сторонам, пытаясь отыскать давешний бар, но вокруг царила полная тишина, и угадать, которая из разбитых витрин была именно той, не представлялось возможным.

Я собрался с силами и зашагал быстрее, но у столбов снова остановился.

Прямо на дороге лежал человек. Сначала я подумал, что это кто-то из перепивших в баре солдат. Подойдя ближе, я увидел, что человек лежит ничком, и у него из-под лопатки торчит короткая арбалетная стрела-болт.

Я наклонился над убитым и перевернул его. На меня смотрело посеребренное луною лицо моего отца. Глаза его были широко открыты, губы крепко сжаты, на подбородке темной коркой запеклась кровь.

Я медленно опустился на землю. После всего, что случилось за день, у меня уже не осталось сил пугаться. Чувство вины, не оставлявшее меня с момента прощания с отцом, стало еще сильнее.

«Собирайся, пойдешь со мной…»

На груди отца панцирь был пробит мечом. Из арбалета выстрелили уже в мертвого.

Я не испытывал ни страха, ни отвращения. Только чувство усталости и чувство вины за… За что? За то, что не пошел с ним? За то, что последним словом, услышанным им от меня, стало слово «нет»? Или еще за что-то?

Отец неподвижным взглядом мертвых глаз уставился в мое лицо. Я расстегнул плащ, аккуратно растелил его чуть в стороне и уложил на него убитого. Потом связал концы плаща, взвалил мертвое тело на спину.

Кости мои затрещали. Я не думал, что он окажется таким тяжелым. Но делать было нечего, ждать помощи неоткуда. Я зашагал по направлению к дому.

Теперь под моими ногами расстилался проспект, но и он вдруг ожил, стал враждебным мне, будто нарочно подбрасывал камни и ухабы, пугал внезапно вырывающимися из дворов языками пламени.

Было душно, я задыхался, ноги мои подгибались под непомерной тяжестью, на лбу выступил пот.

Рука мертвеца высвободилась из узла, легла мне на плечо.

Остывшие пальцы цеплялись за подбородок. Я собрал последние силы и свернул к мосту, соединяющему проспект с нашей улицей.

8

Ворота в наш двор были распахнуты. Кто-то из соседей, вернувшихся с сегодняшней войны, успел сообщить матери о смерти отца, и подле дома уже сложили погребальный костер. Его вершина поднималась на несколько локтей выше крыши дома. Видимо, за телом собирались идти ближе к утру, как обычно. Если бы не нашли, то из старой одежды отца сшили бы чучело и сожгли бы на рассвете вместо покойника.

Какие-то парни в гвардейских мундирах освободили меня от ноши. Ноги больше не держали. С трудом разогнувшись, чуть не падая, я поплелся в угол и бессильно опустился на низкую скамью.

Один из парней побежал к воротам – видимо, его послали за экстрасенсом. Остальные склонились над моим плащом.

Странное безразличие охватило меня, все, что происходило вокруг, не имело ко мне никакого отношения. Словно прозрачная, но плотная пелена окружила меня, пелена, оставившая возможность видеть, но поглотившая звуки и замедлившая движения.

Равнодушно смотрел я на то, как один из гвардейцев выдернул сломанную стрелу, как с отца сняли пробитые доспехи. Гардейцы осторожно омыли нагое тело святой водой, смешанной с жертвенной кровью («Кого сегодня принесли в жертву?» – вяло подумал я), и торжественно подняли его на самую вершину костра. Все это происходило томительно, словно в тяжелом болезненном сне.

Так же медленно, в клубящемся белом плаще, во двор вплыл экстрасенс, и пение его было таким же тягуче-медленным. И медленно, плавно плыла рука с зажженным факелом – к поленьям погребального костра…

Поленья вспыхнули. Я сидел далеко, но мне показалось, что пламя полыхнуло прямо в лицо, я почувствовал жар, и этот жар словно сжег прозрачную пленку. Оцепенение, наконец, оставило меня.

– Не расстраивайся, сынок.

Это прозвучало настолько неожиданно, что я растерялся. Голос снова произнес:

– Сынок.

Я поднял голову. Надо мной качалась грустно-сочувствующая физиономия рыжего Валька, новоиспеченного обкомовского гвардейца. Я ощутил прилив дикой ненависти. Дубина несчастная, нашел время для шуток.

Странно, он не шутил. Скорбно нахмурившись, он произнес торжественным тоном:

– Главное – вовремя выполнить сыновний долг.

– Твой отец прав, – услышал я за спиной голос матери.

У меня слегка кружилась голова, я повернулся к матери и тут увидел, что поверх пурпурного вдовьего платья на ней была белая свадебная накидка.

– Месть – святой долг, – сказала мать и поцеловала Валька. – Твой живой отец – я хочу сказать, твой новый отец – полагает, что тебе следует сегодня же отомстить за своего отца – я имею в виду, за убитого отца. За прежнего. Думаю, что он прав, хотя можно было бы это сделать и после сна, на свежую голову.

– Да, сынок, я считаю именно так, – сказал Валек. – И с сегодняшней ночи, поскольку теперь я – твой отец, ты должен слушаться меня во всем.

– Пусть побудет один, – сказала мать и снова поцеловала гвардейца. – Ему следует побыть одному и собраться с силами. Он сделает все, что нужно.

Они отошли в сторону. Придя в себя от неожиданности, я начал думать о том, чего же от меня хотят. Сыновний долг, о котором толковал Валек, заключался в том, что мне следовало сейчас же отправиться на Центральный Рынок или в Залесье и убить кого-нибудь из тамошних жителей. Мать, правда, сказала, что это не так спешно. Но идти туда мне придется. Я должен был исполнить этот долг сразу же, как только нашел тело отца. И на костре, вместе с ним, должна была сгореть голова искупительной жертвы.

Огонь давно скрыл тело отца. Глядя в ярко-желтые, пляшущие языки, я почувствовал, что сейчас не удержусь и расплачусь, и все увидят мои слезы. Мне вдруг показалось, что собравшиеся смотрят не на костер, а на меня, и ждут. Гвардейцы, мать, новый отец. И, конечно же, экстрасенс – чтобы, едва заметив слезы, произнести ритуальное проклятие. Нет греха страшнее, чем слезы на погребении.

Костер догорел. Все, кто был во дворе, потянулись в дом, на женскую половину. Уже светало, и с первыми лучами солнца должно было начаться свадебное пиршество.

Ко мне подошел один из гвардейцев.

– На, – он протянул мне какой-то предмет. – Возьми. Валек велел передать. Сказал, что дарит. Очень надежная вещь.

Он ушел следом за всеми. Я бесцельно вертел в руках очень надежную вещь – маленький пистолет с рифленной рукояткой и коротким стволом. Новый отец напоминал о долге.

9

Я шел пустою улицей и плакал. Я думал о том, что никому это не нужно, и все этим занимаются. Что один из солдат, пивших давеча в баре, сейчас вытирает с меча кровь моего отца или чистит ствол автомата. А может быть, сам лежит с распоротым животом где-нибудь на Малофонтанной или превращается в каком-то дворе в горький дым. И что у того человека, возможно, тоже есть сын, который не смог удержать слез и убежал из дома на улицу, чтобы тайком поплакать.

И тут я остановился, и слезы мои мгновенно высохли. Скорее всего, он вышел не для того, чтобы поплакать. Он вышел для того, чтобы исполнить сыновний долг. Он идет теперь в нашу сторону так же, как я – к Центральному Рынку.

Я отчаянно замотал головой и снова замер. Мне вдруг явственно представилась картина смерти моего отца. Я видел все так, будто это происходит сейчас, здесь, перед моими глазами. Я видел, как копье пробивает отцовский щит, щит отлетает в сторону, и вслед за этим длинный меч вспарывает панцирь и вонзается в незащищенную грудь. Отец падает, на его искривленных губах выступает кровавая пена, и скрюченные пальцы его хватают с земли пригоршни сухой пыли. А убийца поворачивается ко мне, на его лице виден животный ужас. И точно такой же ужас испытываю я, узнав в убийце дядю Моей Девушки.

Этого не могло быть. Этого п р о с т о не могло быть. Тогда, у столбов, ожидая окончания сражения, я не видел и не хотел видеть ничьих лиц, почему же сейчас лицо убийцы представилось мне именно таким?

Пистолет неприятной тяжестью лежал в кармане.

Идти туда? Или ждать здесь его?

Или ее.

Мою Девушку.

У меня закружилась голова.

Конечно, именно ее я должен убить. Именно ее я должен сегодня встретить.

Я медленно тронулся с места. Солнце уже поднялось довольно высоко, но мне казалось, что оно освещает только то, что остается за спиной. Впереди, там, куда я иду, по-прежнему клубится тьма.

Шаги мои становились быстрее, я бежал, сначала медленно, потом все быстрее, мне не хватало воздуха, я глотал его широко раскрытым ртом, и это продолжалось до тех пор, пока я не споткнулся о чьи-то ноги.

Человек вскочил и выругался. Я пробормотал какие-то извинения. Человек спросил:

– Что-то стряслось?

Я все не мог отдышаться. Он положил руку мне на плечо и снова спросил:

– У тебя что-то стряслось? Тебе нужна помощь?

Я поднял голову и посмотрел на него. Он мне не понравился. У него было длинное лошадиное лицо и редкие свалявшиеся волосы.

– Нет, – сказал я. – Мне не нужна помощь.

Одежда у него была подстать внешности – рванье неопределенного цвета.

– По-моему, ты плакал, – он покачал головой. – Видимо, с тобой случилось несчастье.

Я испугался. Не хватало, чтобы этот урод сейчас произнес ритуальное проклятье. Он открыл рот, и я судорожно сжал рифленную рукоятку пистолета. Но он сказал с виноватой улыбкой:

– Прости, я не то имел в виду… Давай-ка присядем, а?

Я сел – на какую-то подстилку, кажется, старый плащ, расстеленный у каменного забора. Я сел не для того, чтобы его слушать или, тем более, разговаривать с ним. Просто я почувствовал колоссальную усталость и понимал, что не сделаю и шага без того, чтобы не упасть.

Он сел рядом и пристально посмотрел мне в глаза. Я отвернулся.

– Ничего не говори, – сказал он, – я попробую угадать… Ты поссорился со своей девушкой?

Я неопределенно пожал плечами.

– Возможно, но необязательно, – задумчиво произнес он. – Ты был на войне?

Я не пошевелился и не ответил.

– Скорее всего, – сказал он. – Но ты, по-моему, не воевал. Иначе у тебя было бы другое настроение. Ты просто смотрел. Само по себе это тоже неприятно.

Меня удивило слово «тоже».

– Ты считаешь, что воевать неприятно? – спросил я.

Он удивленно воззрился на меня.

– Что же может быть приятного в драке? А война – та же самая драка, да еще с оружием. Драка или резня – называй, как хочешь.

– Называю войной.

– Суть от этого не меняется.

– Мой отец был убит.

– Вот оно что… – он потер подбородок. – Да, это тяжело. Мне жаль, поверь. Но есть ли разница?

– В чем?

– В названии того, от чего погиб твой отец. По=моему, люди просто любят играть в слова.

– Мне не нравится то, что ты говоришь.

– Естественно, – он усмехнулся. – Я всегда говорю то, что не нравится многим. Этим-то мы и отличаемся друг от друга. Им не нравится то, что я говорю, а мне не нравится то, что они делают. Так что мы квиты. Согласен?

– Кто ты?

– Никто, – он рассмеялся. – Человек. Можешь назвать меня бродягой, я не обижусь. Или странником. Это одно и тоже. Или учителем – я был когда-то учителем.

– У тебя нет имени?

– Есть, конечно. Но, поскольку его выбирал не я, несколько лет назад я решил, что оно мне не подходит. Тебя что-то смущает?

– Где ты живешь?

– За рекой.

– Почему ты называешь себя бродягой?

Он задумался. Я ждал. Не то, чтобы мне так уж хотелось с ним разговаривать. Просто разговор этот откладывал мой поход на Центральный рынок.

– Потому, наверное, что я, действительно, бродяга. Я, действительно, очень много видел. В том числе и настоящие войны, гораздо большие, чем сегодняшняя. То есть, вчерашняя. Слава богу, больших войн здесь не бывает.

– Почему?

Он пожал плечами и усмехнулся:

– А не все ли равно? Хватит и того, что здесь бывает.

Пришла моя очередь пожимать плечами. Бродяга сказал:

– Я думаю, что больших войн здесь не бывает потому, что здесь им не место.

– Где – здесь?

– Здесь, – он прикрыл глаза. – В нашем родном городе.

– Разве есть другие города?

– Другие города?

– Ты все время говоришь: «здесь», «в этом городе»…

И тут меня словно током пронзило: сон! Мне же снился другой город! Неужели и бродяге снятся такие же сны?

Вместо ответа бродяга запел, не открывая глаз:

Разинув рот, стоит дурак,

в преддверье тишины.

На нем красивый синий фрак

и модные штаны…

Он засмеялся:

– Нравится песенка? Это я сам о себе сочинил. Ничего, правда? Похоже. Только у меня никогда не было фрака. И штаны давным-давно вышли из моды. Дальше, правда, получше, вот, послушай:

Стоит, уставясь в небеса,

и мнет в руке колпак.

Его седые волоса

завиты кое-как…

Бродяга отбивал такт рукой. Ему самому нравилось его пение.

Ему нравилось, а мне нет. Я прервал его довольно бесцеремонно:

– Ты мне не ответил.

– Разве?.. – он оборвал пение. – Какое-то наваждение. Мне еще ни разу не удалось допеть эту песню до конца. В ней очень много куплетов, и каждый раз что-нибудь мешает. Или кто-нибудь.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– А ты спрашивал меня о чем-то? – рассеянно спросил он и открыл глаза.

– Я спросил – почему ты все время говоришь: «В нашем городе»? Разве есть еще какой-нибудь город?

Бродяга вздохнул.

– Все может быть, – сказал он. – Я точно не знаю.

– Ты говоришь так, будто знаешь.

– Тебе показалось, – проворчал он. – Ни черта я не знаю. В этом чертовом городе никто ни черта не знает точно.

– А неточно?

– И неточно в этом чертовом городе никто ни черта не знает.

– Видишь, ты опять говоришь: «В этом городе».

– Ну и что? – он невесело усмехнулся. – Просто привычка… Кстати, ты куда-то торопился. Не скажешь ли, куда именно?

Я поднялся на ноги. Он тоже встал.

– Не скажу, – сказал я. – Не твое дело. Ты не отвечаешь на мои вопросы, с какой стати я должен отвечать на твои?

Бродяга зябко потер руки.

– Ты прав, – сказал он. – Видишь ли… мм… как бы тебе сказать… Вобщем, меня считают сумасшедшим.

– Кто считает? – собственно, ничего удивительного в этом не было.

– Все. Все считают. Главное – не кто, а почему.

– И почему же?

Он отвернулся.

– Думаю, ты не поверишь.

– Поверю.

– Видишь ли… ну-у… – он снова повернулся ко мне. – Я участвовал в одной из войн… вроде вчерашней, но не вчера, а пару лет назад…

– На чьей стороне?

Бродяга удивленно воззрился на меня.

– На чьей стороне? – брови его поползли вверх. – Понятия не имею. Да это и неважно. Сейчас, во всяком случае.

Я так не думал, но промолчал.

– Вот, – сказал он. – Послушай, если ты не торопишься, давай присядем.

– Земля холодная, – сказал я. – Я замерз.

– Холодная? – рассеянно повторил он. – Да, действительно… Видишь ли, в ту войну меня однажды занесло… Занесло на вокзал. Знаешь, что это такое?

– Еще бы!

В нашем доме это место называлось «Сатанинская пристань».

Бродяга промурлыкал:

Пойдем на вокзал – там часы и асфальт,

гудок тепловоза – надтреснутый альт,

ведь мы друг о друге не знаем – когда

уехать, вернуться, уйти – и куда…

– Это тоже ты сочинил? – спросил я.

Бродяга покачал головой.

– Один мой приятель.

– А он где?

– Не знаю…

– Там очень страшно?

– На вокзале?

– Где же еще.

– Очень.

– Почему? – я спрашивал, а у самого поджилки тряслись от страха. Железнодорожный вокзал. Проклятое место и для всех запретное.

– Не знаю, – сказал бродяга. – Это очень трудно передать. Почти невозможно.

– А ты попробуй.

– Н-ну вот… – его подвижное лицо застыло. – Там легко сойти с ума. Чем дольше стоишь на перроне, тем страшнее делается. Это даже не страх. Будто ледяная рука сжимает сердце. И не отпускает. Я хотел убежать – и не мог сделать ни шагу. Ноги как-будто примерзли к перрону… – он замолчал. – Расписание, – бродяга повернул ко мне растеряное лицо. – Вот что меня доконало окончательно. Расписание на стене… Я не сразу понял, что это … Какие-то слова в столбик, какие-то цифры. И вдруг меня осенило: это же названия городов… Часы на башне… Я подумал: что, если они существуют? Ведь совсем нетрудно проверить. Нужно только дождаться поезда и сесть в него. Ничего больше.

Мне казалось, что его растерянность, его страх передаются мне, что это мое сердце сжимают ледяные когти, что это мои ноги прирастают к перрону.

– И что же? – тихо спросил я. – Ты дождался поезда?

Он молча покачал головой.

– Почему?

– Мне было страшно. Самое страшное там знаешь, что?

– Откуда мне знать.

– Рельсы. Железные пути, занесенные песком, идущие из бесконечности в бесконечность… – бродяга помотал головой, словно отгоняя воспоминания. – Это было ужасно.

Он вздохнул, лицо его вновь обрело подвижность.

– Ну вот, – сказал он. – Я, кажется, ответил на твой ворос. Теперь твоя очередь.

– У меня есть дело, – мрачно ответил я.

– Какое?

Я молча показал ему пистолет. Бродяга помрачнел, по=моему, куда сильнее меня.

– Все ясно, – сказал он, и лицо его вновь застыло. – Вот оно что. Вот оно как. И куда же ты теперь?

– На Рынок. Или за Рынок.

– Знаешь там кого-нибудь?

Я кивнул.

– И убьешь?

Я снова кивнул, но уже не так уверенно. Мне снова стало душно, в горле – комок.

Он пристально посмотрел на меня.

– Ну-ка, дай мне, – бродяга протянул руку, и я отдал ему пистолет. – Вот так, – сказал он. – Вот так-то лучше.

Странно, но, отдав ему пистолет, я почувствовал облегчение.

– А теперь можешь идти.

Куда мне было идти? Ни домой, ни в южный район я не мог идти безоружным. Дома обожаемый Валек начал бы нудить о сыновнем долге, а за Рынком… Перед моим взором вновь предстало искаженное ненавистью лицо дяди Моей Девушки.

– Отдай пистолет, – сказал я. Бродяга хмуро взглянул на меня, хмыкнул и ничего не сказал.

– Отдай, – повторил я. – Я не пойду с ним на Рынок, обещаю.

Придя домой, я молча отдал пистолет Вальку, нашел угол потемнее и завалился спать.

10

Все пространство до самого горизонта заполняли цветы. Разные – желтые, красные, белые. Больше всего было белых, остальные казались редкими разноцветными точками на белом полотне. Небо у горизонта сверкало белизной, и белизна цветов сливалась с небесной.

Из ослепительного сияния горизонта медленно плыла ко мне женщина. Ее золотистые волосы плавно струились по тонкому прозрачному воздуху. Улыбаясь, она что-то говорила мне, я видел, как шевелятся ее губы, но ни один звук не долетал до меня.

Сияние неба начало меркнуть, цветы поблекли. Все стало серым, потом темно-серым и, наконец, черным. Чернота растворила, размыла идущую женщину, только волосы еще какое-то время сверкали в глубокой тьме золотой искрой…

Кто-то решительно потряс меня за плечо. От этого сон почти мгновенно пропал, но я никак не мог открыть глаза.

– Вставай, некогда мне с тобой возиться.

Не открывая глаз, я попытался приподняться.

– Не притворяйся, открой глаза! – это был голос рыжего Валька. Я с трудом разлепил тяжелые веки и молча воззрился на него.

– Что ты уставился? – тут недовольное выражение его лица несколько смягчилось. Не знаю, что усмотрел он в моем взгляде, но добавил: – Ладно, я тебя понимаю, вобщем-то ты молодцом. Хотя это тоже не дело – дрыхнуть полдня и всю ночь.

Видимо вчера, когда я без разговоров вернул ему пистолет, он ничего не понял и решил, что я сделал все так, как они хотели. Во всяком случае, сейчас он протягивал мне кожаную перевязь с мечом в ножнах. Ножны были украшены медными кольцами.

Я сел на кровати.

– Это кому?

Валек широко улыбнулся:

– Тебе, кому же еще? Классный клинок, правда?

Меч как меч. Не нравился он мне так же, как и любое другое оружие.

– Надень, что смотришь?

Я поднялся, заправил влажную от пота рубаху в штаны и перекинул перевязь через правое плечо. Меч был довольно тяжелым. Я поправил перевязь и выжидательно посмотрел на Валька.

Он отошел на два шага и внимательно меня осмотрел. Довольно осклабился.

– Сойдет, – сказал он. – Типичный юный гвардеец, только значка не хватает. Ничего, все впереди. Меч можешь носить, дарю. Нам пора.

Я никуда не собирался идти сегодня. Конечно, это ничего не значило. Обычно кто-нибудь решал за меня, что я должен делать или чего не делать.

– Что ты стоишь столбом? Никак не проснешься? – раздраженно сказал Валек. – На площадь, на площадь пора. Мы и так опаздываем.

Это мне не понравилось. Я никогда не любил нашу площадь и то, что на ней происходит. Но поди растолкуй это бравому гвардейцу Вальку. Тяжелые башмаки его уже стучали по лестнице. Пришлось мне идти следом.

Валек ждал меня во дворе. Улица была пуста, несколько человек торопливо миновали наш двор, направляясь в сторону проспекта.

– Видишь, все уже пошли, – сказал Валек с досадой. – Очень уж ты медлительный, не знаю, как тебе придется в гвардии… Будем теперь топтаться сзади, ничего не увидим.

Когда мы, наконец, добрались до площади, она уже была заполнена народом. Резиденцию архиэкстрасенсов окружало двойное кольцо стражников. Солнце играло на широких лезвиях их алебард. Обе двери резиденции были распахнуты, и это означало, что оба архиэкстрасенса с минуты на минуту выйдут к собравшимся. На площади тремя аккуратными стопками были сложены книги.

– Ну вот, облегченно сказал Валек. – Кажется не опоздали. Сейчас начнется.

Из резиденции, из обеих дверей одновременно появились архиэкстрасенсы, в одинаковых плащах, с одинаковыми венками на головах. Мне показалось, что и лица были одинаковыми. Впрочем, отсюда было плохо видно.

Взобравшись на помост, сооруженный перед зданием, архиэкстрасенсы одновременно заговорили. Я почти ничего не понимал, только отдельные слова. Возможно, они говорили на сакральном языке, которого никто, кроме них не знал и знать не мог, поскольку сакральный язык каждый раз придумывался заново, к каждому выступлению. Так что, и суть слов, и суть всего выступления остались для меня загадкой.

Когда они замолчали, на площадь вывели нескольких мужчин в длинных серых рубахах. Судя по висевшим на шеях чернильницам, это были писцы, написавшие сложенные на площади книги. Писцов должны были сжечь вместе с книгами, но прежде директор библиотеки назначил новых, которым вменялось в обязанность в течение года написать столько же новых книг – для нового сожжения. Новых писцов отвели в подвал библиотеки, а старых привязали к врытым в землю столбам, обложили книгами и, по знаку, поданному архиэкстрасенсами одновременно, подожгли. Заиграл духовой оркестр. Толпа восхищенно гудела и свистела. Кое-кто танцевал.

Когда костры догорели, я хотел уйти. Слишком много сожжений пришлось на последние дни. Но меня задержал Валек. Оказывается, этим дело не кончилось. Оказывается, в позавчерашней войне наших разбили. Поэтому на площади сегодня не было спартанцев. Все они, все шестьдесят четыре человека, полегли на Центральном Рынке, и тела тех из них, кого не забрали родственники, уже отвезли на мясокомбинат.

Над площадью раздались призывы к крестовому походу. В этом вопросе мнения архиэкстрасенсов разделились. Один требовал немедленно, прямо с площади отправиться на Центральный Рынок, второй предлагал вначале назначить некоторых собравшихся еретиками, а еще лучше – евреями, и сжечь их. «А там, – сказал он, – видно будет».

Его речь вызвала у собравшихся разочарование. Сколько ни назначай евреев, они рано или поздно заканчиваются.

Валек сказал:

– Ну все, мне пора. Ты иди домой, у меня еще дела. Сегодня совещание заговорщиков, скажи матери, что я вернусь к вечеру.

Площадь опустела. Остались только врытые в землю почерневшие столбы и черные спекшиеся груды подле них. Внезапно налетевший ветер нес над площадью клубы пыли и пепла.

11

Мать сидела на высокой скамье у зеркала и тщательно, прядь за прядью, укладывала и закалывала голубые локоны своего парика. Когда я вошел, она мельком глянула на меня и снова повернулась к зеркалу.

– Ну, что там, на площади? – спросила она.

– Жгли, – ответил я.

– Cколько их было?

Я ответил наугад:

– Семеро.

– Мало, – сказала мать, наклоняясь за упавшей заколкой. – А книги?

– Книги тоже.

– Много?

– Не знаю, – мне вообще не хотелось разговаривать. После того, что было на площади, меня взяла тоска.

– Всегда одно и то же, – сказала мать. – Придумали бы что-нибудь новенькое.

– Валек сказал, что придет поздно.

– Валек? – она удивленно отвернулась от зеркала. – Ах, да, Валек…

– Он на совещании заговорщиков.

– Ах, да, – мать вспомнила. – Через неделю совершеннолетие их вице=президента. Как, кстати, его зовут?

– Не помню, – ответил я. – Кажется, Василий. Помню, что Великий.

Руки матери, проворно летавшие над париком, замерли.

– Это который же у них будет Василий? – задумчиво спросила она. – Третий, что ли?

– Второй. Василий Второй, Великий.

– Да-да, Второй… Бедняга Валентин. Все заговоры. Бывает, что в последнюю минуту все раскрывается. То есть, именно так обычно и бывает. Тогда ему не сносить головы. Как, впрочем, и вице-президенту и всей его гвардии… Ну, это его дело, – она надела парик и принялась его поправлять. – А ты как – Валек уговорил тебя?

Я не сразу понял, что она имеет в виду.

– Я о гвардии говорю. Пойдешь в гвардию?

Видимо, она увидела мою перевязь с гвардейским мечом. Я снял с себя оружие и аккуратно положил на стол.

– Напрасно, – сказала она. – Гвардеец – это почти так же хорошо, как и паж… Я хочу сказать – так же красиво, – она вколола в парик еще две заколки и поднялась со скамьи. – Мне пора. Сегодня во дворце большой прием. Если хочешь есть – молоко в погребе… Кстати, – мать остановилась у порога. – Почему ты перестал встречаться с этой девочкой? Сколько ей лет, я не помню…

– Четырнадцать.

– Скоро невестой будет… Вы что, поссорились?

Я неопределенно пожал плечами.

– Ну-ну, – сказала мать. – Как знаешь… – она взглянула на часы. – Совсем заболталась с тобой. Пей молоко. Мне пора.

Я спустился в погреб, нашел кувшин с молоком и снова поднялся в дом.

Я сидел за столом напротив зеркала и разглядывал свое отражение. Мне почему-то казалось, что я должен был здорово измениться за последние дни.

Я пытался найти следы этих изменений и ничего не находил. Лицо прежнее, даже недавняя царапина на щеке никуда не исчезла. Разве что волосы лохматые, я не причесывался сегодня. И пепел на кончике носа.

Я допил молоко, отставил кувшин в сторону и задумался. Происходило что-то непонятное. То ли во мне, то ли вокруг. Впрочем, не вокруг, вокруг происходило то же, что и всегда – вчера, неделю назад, год назад. Что-то происходит во мне. Даже сейчас. Странное состояние.

Обычно я любил оставаться дома один. Мне нравилось, когда все расходились по своим делам. Я любил пустоту и тишину нашего дома. Мне казалось, что опустел не только дом, но и город, весь мир, все люди исчезли в неведомые дали, и я остался единственным обитателем этого мира и владыкой его. Ибо в моей власти было сохранить или разрушить тишину этого мира.

Сегодня же я не чувствовал этого. Я никогда не испытывал особого удовольствия от общения с кем-либо наподобие рыжего Валька и его друзей или моей матери. Я чувствовал, что, окажись сейчас хоть кто-то из них здесь, я испытаю сильнейшее раздражение. В то же время я просто физически ощущал необходимость общения с кем бы-то ни было.

Я перевернул пустой кувшин. На ладони осталось несколько молочных капель. Я вытер руку о штанину и нехотя поднялся из-за стола. Слоняясь из угла в угол внезапно осточертевшей комнаты, я мучительно пытался придумать себе какое-то развлечение. Кончилось мое хождение тем, что я окончательно разозлился неизвестно на кого и швырнул пустой кувшин в свое отражение. Кувшин и зеркало разлетелись вдребезги, а я убежал из дома, даже не закрыв за собой дверь.

12

Бессмысленное хождение по городу надоело мне так же быстро, как и пребывание дома. И тогда я отправился к тому месту, где вчера наткнулся на странного человека по прозвищу то ли бродяга, то ли странник. Не то, чтобы мне очень хотелось его отыскать, да, честно говоря, я не помнил, где именно он мне повстречался. Просто так – пошел наугад, вдруг вспомню.

Поэтому, наверное, я удивился, увидев его ноги, вытянутые поперек дороги. Остановился, как вкопаный, даже немного испугался.

Солнце уже садилось. Я не любил возвращаться домой в сумерках. Я не испытывал страха за свою жизнь, хотя, конечно, каждый встречный мог оказаться смертельным врагом. Но зябкое и неуютное чувтво овладевало мною в послезакатные часы.

– А, это ты, – бродяга зевнул. – Ну, привет, что новенького?

– Привет, – сказал я. – Ничего новенького. Так, все по-старому. Кого-то жгут, в кого-то стреляют.

– Садись.

Я сел рядом с ним и обхватил колени руками.

– Новенькое, не новенькое… – сказал бродяга. – Все равно, расскажи что-нибудь. Я сегодня никуда не ходил. Я сегодня думал.

Я хотел спросить, о чем можно было думать целый день, но вместо этого начал рассказывать ему обо всем, что видел и слышал сегодня – о матери, о рыжем Вальке, о сожжении книг, о крестовом походе. Он лег навзничь, заложил руки за голову и закрыл глаза. Я рассказывал долго и, наверное, путанно, потом замолчал. Мне показалось, что он заснул.

– Бродяга, – осторожно позвал я.

– Что? – он откликнулся тотчас, по-прежнему, не открывая глаз.

– Я думал, ты спишь и не слушаешь.

– Нет, что ты, я слушаю тебя. Я никогда не сплю днем, а сейчас ведь почти день. Я и ночью-то сплю мало. Старость, малыш, старость… Ты рассказывай, рассказывай, я слушаю тебя внимательно.

Я принялся рассказывать дальше – о том, что успел услышать во время сегодняшних блужданий по городу.

– Татары в Богдановке сожгли своего старосту, – сказал вдруг бродяга. Глаза его все еще были закрыты.

– За что?

– У него на поле урожай вырос больше положенного. Пшеницу сожгли и хозяина поля.

С татарами мы обычно не общались. Два раза в год, весной и осенью, на их поля делали набеги хлеботорговцы, отнимали урожай, потом продавали на Центральном Рынке. Одновременно разрушали часть домов, которые татары успевали отстроить в промежутках между набегами.

– Свалка, – бродяга вздохнул. – Свалка.

– О какой свалке ты говоришь? – спросил я. – И при чем тут татары? И вообще – я рассказывал о том, что готовится крестовый поход.

Вместо ответа он опять затянул свою песенку:

Разинув рот, стоит дурак,

в преддверье тишины,

на нем красивый синий фрак

и модные штаны…

– Не хочешь отвечать?

– Я просто хочу петь, – ответил он. – Татары? Крестовый поход? Не знаю, не знаю…

Стоит, уставясь в небеса,

и мнет в руке колпак…

– Может быть, ни при чем. Просто так, к слову. Ты рассказываешь, я рассказываю. Ты о крестовом походе, я о татарах.

И тут я, неожиданно для самого себя, заговорил о своих снах. Он сразу же оборвал пение, вскочил, повернул ко мне дергающееся лошадиное лицо, я даже испугался и от испуга замолчал.

– Нет-нет, – торопливо заговорил бродяга, – продолжай, пожалуйста, это очень интересно.

Я еще раз рассказал ему свои сны. О чужом городе, о цветах.

– Ну вот, – он вздохнул и сел точно так же, как я, подтянув колени к подбородку и обняв их руками. – А ты спрашиваешь, какая свалка… Ты же сам прекрасно все понимаешь.

– Ничего я не понимаю.

– Зато чувствуешь, это еще лучше… Свалка – это то, что тебе не снится. Не приснится. Не может приснится. Вот она, свалка… – он взмахнул тощей костлявой рукой и очертил в воздухе окружность. – Вокруг нас, понимаешь?

Я подумал и честно ответил:

– Нет.

– Вот она, вот, мы с тобой живем на ней, на этой проклятой свалке, здесь и на свет появились, здесь и сдохнем, понимаешь? А где-то есть совсем другая, настоящая жизнь…

– Где?

Бродяга усмехнулся.

– Во всяком случае, в наших снах.

– Ты говоришь: настоящая жизнь. А эта – ненастоящая?

Он задумался.

– Черт его знает, – он вздохнул. – Тоже, вроде бы, настоящая. Но… Не знаю, как бы тебе…Ну вот, представь себе дом.

– Какой дом?

– Любой. Просто дом. Понимаешь?

– Понимаю.

– Вот стоит дом. Обыкновенный. В нем живут люди. Нормальные люди.

– Кто именно?

– Какая разница? Долго живут, понимаешь? И у этих людей есть вещи.

– Какие вещи?

Бродяга нетерпеливо мотнул головой.

– Перестань меня перебивать, – сказал он. – А то собьюсь. Я ведь и сам не очень уверен в том, что я говорю. Чувствовать – это одно, а рассказывать – другое.

– Я не буду перебивать.

– Ну вот. В доме живут люди. У людей имеются вещи. Все то, что их окружает. Понимаешь?

Я по-прежнему ничего не понимал. Бродяга видел это. Он досадливо наморщил лоб, лицо его пару раз передернулось.

– То, что им мешает, – сказал он, – постепенно накапливается в доме. Всякий хлам, понимаешь? Старье, ветошь, мусор. И для того, чтобы в доме можно было жить, чтобы он от всего этого старья не лопнул, его чистят. Выбрасывают хлам подальше от дома… – он вздохнул. – Ну хоть это тебе понятно?

Это мне было понятно, я только не мог понять, к чему он ведет.

– Вот так и образуется свалка, – сказал бродяга. – Свалка – и чистый дом. Потом дом перестраивают, переделывают, достраивают. Все, что отслужило, не держит – на свалку. Гнилые балки, разрушенные опоры могут не выдержать, значит, их тоже на свалку. Понял?

Я ничего не ответил.

– Значит, не понял. Эх-х, – бродяга вздохнул и грустно посмотрел на меня.

– Дом – это нормальная жизнь, – сказал он. – Настоящая жизнь, понимаешь? А свалка… Она, конечно, тоже настоящая, но – свалка. Свалка останется свалкой… – он снова лег и закрыл глаза. – Свалка – это н а ш а жизнь, дружище.

13

Мне снились низкие тучи, бесконечной чередой плывшие по багровому небу. Тучи тяжело дышали, я ощущал на лице их ледяное дыхание. Под ногами скрипел песок. Он был таким же багровым, как небо, словно кто-то плеснул в мир кроваво-красную краску, и она залила все пространство. Я не знал, почему иду, я знал только, что должен идти и ни в коем случае не останавливаться. И я шел по бесконечному плоскому полю, покрытому кровавым песком, а сверху на меня давило затянутое низкими тучами кровавое небо. Я шел по направлению к какому-то сооружению, темневшему на горизонте. Мой путь казался таким же бесконечным, как поле, но все-таки я приближался к сооружению, и скоро мог различить, что это огромные железные ворота. Их створки были широко раскрыты, я чувствовал, что мне необходимо как можно скорее войти в ворота, я ускорил шаги, я побежал, хотя прошел уже невероятно долгий путь, и ноги мои устали.

Я бежал, задыхаясь и обливаясь потом, кровавый песок скрипел под ногами, кровавое небо угрожающе гудело над головой, но я не останавливался, пока не добежал до распахнутых железных ворот. И тогда, преодолев непонятную слабость и внезапную робость, я шагнул в ворота и оказался по другую сторону.

Здесь было все таким же, как и перед воротами, только облака плыли в другую сторону, а значит, и мне предстояло теперь бежать в другую сторону. И я с ужасом понял, что отныне и навсегда буду обречен проходить через железные ворота, неизвестно зачем и неизвестно кем установленные посреди кровавой безлюдной пустыни под низко гудящим кровавым небом…

Ужас этого понимания оказался столь велик, что уничтожил сон, растворил его в себе, и проснувшись я долго не мог справиться с дыханием, словно и правда только что бежал по бесконечному полю. Настроение, когда я вышел к завтраку, было отвратительным, правда, не только от тяжелого, непонятного сна, но и от странного вчерашнего разговора с бродягой.

– Последнее время ты выглядишь очень плохо, – сказала мать, подавая мне чай. – Ты, все-таки, должен показаться врачу. Кстати, я тебе уже говорила об этом.

– Я просто не выспался, – ответил я.

Валек заржал и поперхнулся чаем. Мать недовольно посмотрела на него, но он не обратил внимания.

– Рановато загуливаешь, – весело сказал он. – А вообще-то, сынок, пора тебе жениться, зима скоро.

– Ему еще рано, – сухо сказала мать. – Кстати, ты куда-то собирался, по-моему.

Валек хлопнул себя по лбу.

– Чуть не забыл! – он поспешно допил чай. – Бегу!

Мы остались одни.

– Куда это он? – спросил я.

Мать досадливо махнула рукой.

– Я же тебе говорила: все заговоры, заговоры…

Я вспомнил, что Валек вступил в юную гвардию, группировавшуюся вокруг вице-президента. Обычно к дню его совершеннолетия гвардейские офицеры составляли заговор с целью возведения его на престол. В этом случае президента убивали или, что случалось значительно реже, он сам кончал с собой. Считалось, что заговор, обычно, держится в глубокой тайне. Если президент получал в руки реальные доказательства его существования, смерть постигала вице-президента. И, конечно, всю его гвардию.

Мне казалось странным, что о тайных заговорах всегда знали все. Видимо, причины официального раскрытия или нераскрытия их таились в чем-то ином, о чем я не догадывался.

– Может быть, тебе действительно не стоит идти в гвардию, – сказала задумчиво мать, – но вот насчет жентьбы Валентин прав: осень на дворе, скоро зима. Самое время жениться.

Я молча пил чай.

– Все-таки его назначили не евреем, а еретиком, – сказала мать. – Я же говорила, а ты спорил.

– Кого? – спросил я.

– Нашего замечательного врача. Его вчера казнили. Не как еврея, а как еретика.

– Во-первых, я не спорил, – сказал я. – А во-вторых, какая разница?

– Разница? – мать задумалась. – Ну, не знаю. Конечно, и то, и другое на «е», но «еретик» длиннее, чем «еврей».

– Какая разница, как его казнили. Казнили, все-таки, в живых не оставили, – сказал я.

Мать удивленно посмотрела на меня:

– В живых? Зачем же его оставлять в живых? У нас уже новый врач назначен. Правда, он еще ничего не умеет. Но это неважно.

– Действительно, – сказал я и отставил в сторону чашку. – Какая разница? Еврей или еретик? Жизнь или сон?

– А при чем тут сон? – спросила мать.

– Ты видишь сны? – я не знаю, как у меня вырвался этот вопрос. Видимо, после разговора с бродягой я все время об этом думал.

– Сны? – чашка замерла в руке. Вопрос явно озадачил мать. – Разумеется. Мне снятся сны, так же как всем.

– Что тебе снилось сегодня?

Она задумалась.

– Я не помню.

– А вчера?

– Говорю же тебе, я не помню! – она поставила чашку. – В конце концов, это мое личное дело. Если тебе не о чем говорить и если ты уже позавтракал, не лучше ли будет прогуляться? у меня много дел, ты меня задерживаешь.

– Хорошо, – сказал я. – Не буду тебя задерживать. Пойду погуляю.

Наверное, я вновь бесцельно прошатался бы по улицам до самого вечера, если бы в городе не началось нечто непонятное.

Когда я вышел на проспект, собираясь прогуляться на площадь, навстречу мне попалась странная процессия.

Мне даже подумалось сначала, что осенний карнавал в этом году начался за неделю до праздника урожая, а не после хлебного набега, как обычно. Но когда процессия приблизилась, я понял, что ошибся.

Нестройную толпу – несколько сотен человек – возглавлял некто в черном плаще с нашитым на груди белым крестом. Я узнал в нем одного из двух архиэкстрасенсов, споривших вчера по поводу крестового похода на Центральный Рынок. За ним несли огромный, сколоченный из двух плохо обтесаных бревен крест. Люди, составлявшие медленно двигавшуюся толпу, были в разношерстной одежде, но у каждого на груди был нашит такой же крест, как у предводителя. Они шли в молчании, лишь иногда останавливаясь и хором выкрикивая короткое слово. Я не сразу понял, что они кричат. Лишь когда толпа почти поравнялась со мной, я расслышал:

– Воскрес!

– Кто воскрес? – машинально спросил я. Голос за моей спиной ответил:

– Распятый.

Я резко обернулся и облегченно вздохнул:

– Ты? – это был бродяга.

– Пойдем скорее, – он схватил меня за руку и потащил назад к мосту. – Встань за дерево, чтобы тебя не видели.

– А что случилось? – спросил я, ничего не поняв, но подчинившись.

– То и случилось, не видишь разве?

– Что – не вижу?

– Крестовый поход. Иными словами, новая резня.

– А кто воскрес? – спросил я.

Бродяга усмехнулся:

– Они вчера решили окрестить всех, прежде чем выступят на Центральный Рынок. А чтобы крестились охотнее, кого-то распяли на площади. На том самом кресте, который ты только что видел. Сегодня все только и говорят о том, что распятый воскрес.

– А что там делает архиэкстрасенс? – спросил я.

– Он теперь не экстрасенс, – торжественно сказал бродяга. – Он теперь папа римский.

– А второй где?

Бродяга покачал головой.

– Боюсь, что уже нигде. Иначе он тоже шел бы с толпой… – Ну вот, – сказал он с некоторым облегчением. – Кажется, они прошли.

– А почему мы должны были прятаться? – спросил я. – И откуда ты взялся?

Он снова выглянул из-за дерева и посмотрел вслед крестоносцам.

– Просто шел за ними, хотел понаблюдать, – сказал он. – Так, из чистого любопытства. Хотел определить, действительно ли я сумасшедший, а они – нормальные.

– И что же? – спросил я. – Определил?

Бродяга невесело засмеялся:

– Во всяком случае, мы с ними разные, это точно. Если они нормальны, то я, действительно, сумасшедший.

– Ты не ответил на вопрос.

– То есть?

– Зачем нам прятаться.

– Как это – зачем? – он удивленно посмотрел на меня. – Разве у тебя на одежде нашит крест?

– Ты же видишь, что нет.

– Может быть, ты хотел бы его нашить?

– Не знаю, – сказал я. – Думаю, что нет.

– Следовательно, для них ты – чужой. А как поступают с чужими, мой юный друг?

Я неопределенно качнул головой. Это я понимал прекрасно.

– Вот тебе и ответ… Ты куда-то собрался?

– Никуда, – ответил я. – Надоело сидеть дома. Хотел прогуляться до площади и обратно.

– До площади? – он немного подумал. – Что ж, это нехудший вариант. Если не возражаешь, я составлю тебе компанию.

14

Когда мы с бродягой добрались до площади, она была пуста. На месте резиденции архиэкстрасенсов красовалась хаотичная груда камней – все, что осталось от двухэтажного здания.

– Ну вот, – бродяга тяжело вздохнул, провел рукой по лицу. – Они здесь уже побывали.

– Кто? – спросил я, не отрывая взгляда от нелепо торчащего посреди каменных обломков обгоревшего остова дверей. На его перекладине покачивался повешенный.

– Крестоносцы, – ответил бродяга. – Кстати, тебя интересовало, где второй архиэкстрасенс? Вот он, полюбуйся. – он указал на повешенного. – Видимо, первый расторопнее… Ладно, пойдем.

– Куда?

– Туда, – он указал на развалины. – Сегодня они уже не вернутся. Во всяком случае, я очень на это надеюсь. Так что здесь – самое безопасное место в городе. По крайней мере, на ближайшие несколько часов.

– Ты уверен?

– Конечно, – по его лицу скользнула не то гримаса, не то улыбка. – Им сейчас хватит дел в других районах.

Мы подошли к развалинам, отыскали уголок, более других защищенный от ветра. Бродяга, в который раз, повторил излюбленную свою фразу:

– Свалка, малыш. Все это – свалка.

Тогда я спросил его о том, что не давало мне покоя все время, с момента нашего прошлого разговора.

– Послушай, – сказал я. – Я вот чего понять не могу. Вот ты говорил вчера: свалка, дом… Это я, кажется, понял. Я только не могу понять, кто же нас с тобой выбросил из дома? Кто нас отправил на свалку? Выходит, кто-то лучше, а кто-то хуже? Кто-то живет в доме, кто-то подыхает на свалке, так?

Бродяга устало взмахнул рукой.

– Все у тебя просто, – сказал он. – Выбросили, отправили на свалку… Да никто нас не выбрасывал. Мы сами себя выбросили. Понимаешь? Мы – вчерашний день. Разве кто-то выбрасывает вчерашний день? Разве не сам он уходит?

– И что же? – спросил я. – Что же с нами будет? За нами никто не придет?

– Ты можешь прийти во вчерашний день? – тихо спросил он. – Ты можешь разглядеть его?

Я непонимающе посмотрел на него.

– Разве можно вернуться во вчерашний день? – спросил он еле слышно. – Разве вчерашний день существует?

– Не знаю. – ответил я. – Не представляю. Так что же теперь с нами будет? Даже ты этого не знаешь?

Бродяга невесело улыбнулся.

– Боюсь, что это я как раз знаю. Плохо будет, очень плохо… Понимаешь, – сказал он, – меня не оставляет мысль, что все дело в словах.

– Не знаю, – сказал я. – Вряд ли.

Бродяга скосил глаза вправо, туда, где ветер трепал ободранную мантию повешенного.

– Ну, хорошо, попробую пояснить, – сказал бродяга. – Я тебе уже рассказал, что происходило после решения о крестовом походе? Ну-ка, повтори.

Я помрачнел. Мне хотелось просто сидеть в этой груде камней. Как ни странно, но здесь было довольно уютно – ветер не продувал, остаток козырька над нами укрыл бы от дождя, в случае, если бы дождь пошел.

– Что молчишь? – тон бродяги стал требовательнее. – Думай, черт тебя побери!

– Решили перебить язычников, – неохотно сказал я. – По-старому – экстрасенсов.

– Дальше.

– Устроили крещение.

– Дальше.

– Никто не хотел.

– Дальше.

– Кого-то распяли, – сказал я. – Да ладно, все это было еще вчера.

– Правильно. А сегодня сообщили, что распятый воскрес. И все побежали окунаться в реку и кричать, что они христиане и крестоносцы.

– Почти все, – сказал я.

– Почти, – бродяга согласно кивнул головой. – Остальных все равно – либо окрестят, либо перебьют. И нас с тобою тоже… Все перепутано. Все логично, и все – вопреки логике. Потому я и говорю: идет какая-то грязная игра словами. Грязная и кровавая. Для того, чтобы сжечь резиденцию архиэкстрасенса, а его самого повесить, необходимо обозначить его словом «язычник». Для того, чтобы сжечь ненужного человека, пусть даже соседа, следует назначить его евреем. Можно еще удачнее – убить, а уже мертвого назначить кем угодно. Персы становятся персами в тот момент, когда воюют со спартанцами. И наоборот. Какой-то дурачок, распятый вчера на площади – Христос, потому что его распяли. Воскрес – потому что Христос. И так далее.

– Правда, воскрес?

– Нет, конечно, – бродяга нахмурился. – Это же игра…Все будет очень плохо.

– Куда уж хуже, – сказал я.

– Хуже, хуже, – он закрыл глаза. – Поверь мне. Началась игра словами. Погибнет все. Слова – очень опасная вещь. Говорят, прежде чем создать мир, Бог создал буквы. А теперь люди извратили их смысл. Значит, все погибнет. Все погибнут… Слышишь? – спросил вдруг он.

Я прислушался.

– Ничего не слышу.

– Потому что ты еще мальчишка. Слышишь, какая тишина? Это ведь особая тишина, жуткая тишина, тишина разрушенных слов… Слова кричат, эта тишина соткана из крика… Э-э-эх…

Разинув рот, стоит дурак,

В преддверье тишины,

На нем красивый синий фрак

И модные штаны…

– Расскажи о Сатанинской пристани, – сказал я.

– О чем? – он приоткрыл один глаз и посмотрел на меня. – О какой еще пристани?

Я забыл, что он называет это иначе.

– О вокзале.

– Ах, о вокзале… Тоже выдумал: Сатанинская пристань. Слова-то какие – бр-р…

– Проклятое место, – пояснил я. – Потому и название такое.

– Или наоборот, – сказал бродяга. – Название такое – потому и место проклято.

Стоит, уставясь в небеса

И мнет в руке колпак.

Его седые волоса

Завиты кое-как…

– Не расскажешь? – спросил я.

– Опять, – сказал он с досадой. – Опять ты меня перебил. Я допою когда-нибудь мою песенку или нет?

– Не хочу я слушать твою песенку. Я хочу слушать о вокзале.

– О вокзале… – бродяга вздохнул. – О вокзале… – он задумался, и я не мешал ему думать. – Там холодно, – сказал вдруг он. – Там очень холодно. Словно ледяное дыхание какого-то чудовища тебя обволакивет, обжигает… – он снова замолчал.

– А может быть, это просто страх. Мой собственный страх, и никакого холода в действительности… Знаешь, – сказал вдруг он, и голос его показался мне необычным. – Тебе никто не мешает самому отправиться туда.

Мне показалось, что я ослышался.

– Да-да, – повторил бродяга, глядя перед собой. – Я стар, мне не дождаться поезда. Будь я моложе, я бы попробовал.

– Ты же говорил, что там можно не выдержать…

Он вяло махнул рукой.

– Я говорил. А ты не слушай и не верь. Если кто и смог бы там выдержать, так это ты.

– Почему?

– Потому… – он посмотрел мне в глаза. – Потому что ты видишь эти сны. Потому что ты ходишь без оружия. Вот почему. Потому что здесь тебе не место. Уходи. Оставь этот город за спиной.

Мысли мои начали путаться. Уйти из города? На Сатанинскую… то есть, на вокзал? И остаться там, пока не придет поезд?..

Уйти… Умереть?

– Я… – я сглотнул слюну и откашлялся. – Я даже не знаю, куда идти.

Бродяга усмехнулся.

– Это не имеет значения. Куда бы ты ни пошел, придешь на вокзал. Так что уходи. Прямо сегодня. Сейчас.

– Нет, – сказал я. – Без тебя я никуда не пойду.

– Малыш, – сказал он усталым голосом. – Не говори чепухи. Ты ведь не собираешься в крестоносцы?

– Нет, конечно.

– Значит, тебя убьют. Назначат язычником, экстрасенсом, евреем, Бог знает, кем еще, и убьют.

– А тебя? – спросил я. – Тебя разве не убьют?

– Сумасшедшие имеют определенные привилегии. Благодаря им сумасшедшие зачастую выживают там, где нормальные люди гибнут.

– А… – начал было я, но бродяга вдруг прошептал:

– Тс-с… – он смотрел куда=то в сторону, лицо его приняло озабоченное выражение. – Кажется, я зря надеялся… Беги!

Я не успел сообразить, что случилось, а ноги уже несли меня прочь. Добежав до угла я остановился и оглянулся.

Подошли несколько солдат с грубо нашитыми матерчатыми крестами на плащах и остановились подле сидящего бродяги. Один из них что-то сказал, обращаясь к нему. Бродяга помотал головой. Солдат отступил на шаг и поднял арбалет. Я отпрянул за угол. Когда я снова выглянул, крестоносцев уже не было. Бродяга сидел на прежнем месте, привычно вытянув ноги и прислонившись к остаткам стены. Я подошел к нему. Он не пошевелился. В его груди торчала стрела, но он был еще жив.

– Птицы… – прохрипел он. – Ты посмотри… Птицы… Давно не видел… Редко смотрел… вверх…

Я поднял голову. Большая птица плавно кружила над нами, ее распластанные крылья в солнечных лучах казались рубиновыми. Я некоторое время следил за ней, потом снова посмотрел на бродягу, но его глаза уже не видели ничего. Я осторожно прикрыл его одеялом и ушел.

15

Я пробирался задворками, не зная толком, куда собираюсь идти. Меня вновь охватило какое-то странное спокойствие. Если бы сейчас встретились крестоносцы, я не стал бы бежать или сопротивляться. Мне было все равно.

В таком состоянии я пришел домой.

– Наконец-то, – сказала мать. На ней было вечернее бархатное платье, на груди – большой золотой крест. – Где ты пропадаешь целыми днями?

– Где Валек? – спросил я. Не потому, что меня это действительно интересовало, просто надо было что-нибудь сказать.

– Валек? – мать на минуту задумалась. – Ах да, Валек… Он в погребе, – она ушла в свою комнату. Я сел на скамью, прислонившись к стене и вытянув ноги. Тут мне пришло в голову. что я сижу так, как обычно сидел бродяга. Мне стало неприятно, я поспешно встал.

– Что он делает в погребе? – спросил я.

– Ничего, – отозвалась мать. – Просто сидит. Прячется. Кстати, – она вышла из-за шторы, закрывавшей вход в спальню, – отнеси ему поесть. Там, по-моему, все кончилось, он ведь со вчерашнего дня там сидит. А я не люблю ходить по этой лестнице, того и гляди, ступени обвалятся… Там, на столе – хлеб. Отнеси ему, пожалуйста.

– От кого он прячется? – спросил я. – Неужели от крестоносцев?

Мать удивленно подняла брови.

– От кого?

– От крестоносцев.

– При чем тут крестоносцы? – она пожала плечами. – Просто заговор не удался. Кто-то выдал. В последнюю минуту, как всегда. Бедняжке Василию отрубили голову. А Валентин залез в погреб… Или нет, сначала Валентин залез в погреб, а потом Василию отрубили голову.

– Давно?

– Позавчера.

– А президент?

– Который?

– Который казнил вице.

– Ах, этот… Не помню точно… – рассеянно ответила мать. – У нас при дворе говорили, что он умер сегодня утром. Или вчера. Я не интересовалась подробностями. Ты случайно не видел моих заколок? Только что лежали на столе, а теперь их нет.

Я взял кусок хлеба и спустился в погреб. Валек сидел у большого ящика, на котором стояла горящая свеча, и как=будто спал.

– Валек, – тихонько позвал я. Он вскочил, отпрянул в тень, едва не опрокинув ящик. Узнав меня, облегченно вздохнул:

– Ты, сынок? Ну, что там, наверху?

Я протянул ему хлеб. Он ел жадно, лицо его, в слабом колеблющемся свете казалось осунувшимся, под глазами лежали глубокие тени. Поев, он выжидательно уставился на меня.

– Ну? – спросил он. – Что там? Что нового?

– Ничего нового, – ответил я. – Резня, обычная резня.

Валек озадаченно посмотрел на меня.

– Резня? Какая резня?

– Крестоносцы режут язычников.

– Крестоносцы? Какие крестоносцы?.. Ах, эти. Которые на Центральный Рынок собрались, – он махнул рукой. – Да ну, ерунда это. Наша гвардия цела, не знаешь?

– Не знаю.

– А президент?

– Ваш?

– Чей же еще?

– Говорят, умер.

– Ну?! – Валек возликовал. – Вот здорово! Что ж ты сразу не сказал?!

Я промолчал.

– Теперь мы им покажем! – весело крикнул Валек. – Не глупи, сынок, айда со мной, я запишу тебя в гвардию.

– Вице казнили, – напомнил я.

– Какого вице? – непонимающе спросил Валек.

– Вице-президента твоего.

– Моего? Ну и что? Это ерунда, сынок, это глупости, – он махнул рукой. – Главное, что старый козел сдох. Наша взяла. Вице-президента можно найти нового. Мы теперь живо приберем их к рукам.

Кого «их», я не понял. Я молча смотрел, как он поднимался по разваливающейся лесенке вверх и весело насвистывал гвардейский марш.

Открылась и закрылась сколоченная из широких досок дверь, я остался один.

Я вернулся к ящику, на котором горела свеча, и сел на скрипучий колченогий табурет. Мне не хотелось наверх. Я сидел и смотрел на ровный желтый язычок пламени. Я думал о бродяге. О птицах, которых он редко видел и которые появились над ним в час его смерти. О доме и о свалке. О Сатанинской пристани. О…

– Уйди отсюда, оставь этот город за спиной…

Голос бродяги прозвучал так реально и близко, что я содрогнулся. Язычок свечи качнулся от моего движения.

– Оставь этот город за спиной.

Оставить город? Уйти? На Сатанинскую пристань? То есть, на железнодорожный вокзал? Дрожь пробрала меня до костей, на лбу выступил холодный пот, словно я уже стою на перроне в полной тишине и жду поезда, а передо мной лежат рельсы, ведущие из никуда в никуда.

«… Ноги будто примерзли… ледяные когти… хватают за сердце… ледяное дыхание… дыхание…»

Ледяное дыхание…

Я задул свечу и поднялся. Хочу я наверх или нет, но не сидеть же вечно в погребе. Я ощупью нашел лестничные перила.

Дом был пуст, ни матери, ни рыжего Валека, видимо, ушли: мать – во дворец, Валек – в казарму.

«…Уйди отсюда, уйди со свалки, оставь этот город за спиной…»

Я вышел на крыльцо и замер от неожиданности: в воротах стояла Моя Девушка. В первое мгновение мне показалось, что она голая. Солнце светило ей в спину, и платье просвечивало насквозь, словно его не было, а была лишь дымка, прозрачное облачко вокруг ее хрупкой фигурки.

– Ты… – я растерялся. Эти несколько дней я провел без нее, у меня было чувство, что она исчезла.

– Ты где пропадал? – спросила она. – Почему не приходил?

– Не мог.

– Другие могут, а ты нет, – сказала она капризно. – Почему ты никогда не можешь того, что могут другие?

– Ты опять забыла поздороваться, – сказал я.

– Погуляем?

– Конечно, – сказал я. – Мы не просто погуляем. Мы уйдем отсюда.

– Как это?

Я принялся рассказывать ей о бродяге, о том, что услышал от него, о том, что происхдило здесь в последние дни.

– Очень интересно, – сказала Моя Девушка. – К чему ты все это рассказываешь?

Тогда я рассказал ей о своих снах. Сны ее заинтересовали.

– Вот странно, – сказала она. – И часто ты видишь такие сны?

– Часто, а что?

– Странно, – повторила Моя Девушка. – А мне, почему-то, совсем другое снится. Во всяком случае, так мне кажется. Честно говоря, я не помню ни одного своего сна.

– Неважно, – сказал я. – Это неважно. Я просто хочу, чтобы ты поняла – мы должны уйти. Вместе, понимаешь?

Моя Девушка слегка покраснела.

– Если я тебе нужна, – сказала она, – ты должен пойти к моей матери и сказать ей, что хочешь на мне жениться.

– Жениться?

– Конечно, – она улыбнулась. – И заплатить. Вот и все. Цены на невест сейчас низкие, почти те же, что в марте.

«Тебе жениться пора, – сказал Валек. – А то зима скоро».

Я отвернулся от нее, подошел к врытой в землю скамейке и сел.

– Что ты молчишь?

– Подойди, – сказал я. – Сядь рядом со мной.

Она подчинилась.

– Послушай, – сказал я. – Неужели ты не понимаешь? Неужели ты не понимаешь, что мы должны отсюда уйти? Это же свалка, понимаешь, свалка!! Разве можно жениться на свалке?! Разве недостаточно того, что мы родились здесь?

Она нахмурилась.

– Ты странный.

– Я не странный, – терпеливо сказал я. – Я нормальный.

Моя Девушка поднялась со скамьи.

– Ты странный, – повторила она. – Такой же странный, как твои сны, – она медленно пошла к калитке. У калитки остановилась, искоса глянула на меня. – Я никуда не пойду с тобой.

Я догнал ее на улице.

– Подожди, – я взял ее за руку. – Подожди…

Она остановилась. Уговаривать ее я больше не мог. Я крепче взял ее за руку и повел за собой. Она попыталась высвободиться, потом подчинилась и молча пошла рядом. Рука ее безвольно лежала в моей руке, босые ноги ступали рядом с моими ногами.

Наша улица никогда не отличалась оживленностью. Окраина есть окраина – утром ли, вечером, в полдень – прохожие встречались здесь редко. Так что если сегодня она показалась мне особено пустой, по-настоящему вымершей, то причиной была тишина – душная и давящая, непривычная тишина, о которой как-то раз сказал бродяга.

В полном одиночестве дошли мы почти до конца улицы, до моста. Здесь я остановился, не выпуская руки Моей Девушки. Во рту появилась теплая горечь.

– Валек… – прошептал я. – Рыжий…

Валек висел на покосившемся телеграфном столбе, нелепо растопырив руки. Хорошо, что мне не было видно его лица, только затылок, поросший рыжими космами, и большой грубый узел за ухом.

– Говорил ведь тебе: крестоносцы…

Моя Девушка молчала. Голова ее была опущена, на повешенного она даже не взглянула.

– Пойдем, – сказал я. – Пора.

Она подняла голову. Взгляд был холодным и чужим.

– Отпусти.

Я разжал руку.

– Я никуда с тобой не пойду, – сказала она. – Я не хочу с тобой идти.

– Почему?

– Мне с тобой плохо, – сказала Моя Девушка.

Я медленно опустился на ступеньку, ведущую к мостику, и прижался затылком к холодным перилам.

– Прощай, – сказала Моя Девушка и пошла по мостику в сторону проспекта. Она ни разу не оглянулась, а я не пытался ее удержать. Я сидел и смотрел, как она уходит. Что-то сдавило мне грудь, я почувствовал ледяную тяжесть. Я подумал, что именно так чувствовал себя бродяга, когда впервые пришел на запретное место.

Моя Девушка уходила все дальше, но мне казалось, что она не уходит, а медленно тает у меня на глазах, становится все тоньше и тоньше, солнце уже светило сквозь нее так же, как раньше – сквозь ее платье.

Я понимал, что больше никогда не увижу ее, и то, что я вижу сейчас – всего лишь память о ней, и эту память смывает чья-то невидимая рука. Я вздохнул и закрыл глаза. Вот и нет Моей Девушки. И рыжего Валька нет, нет моего второго, глупого и нахального отца, подарившего мне меч и звавшего в гвардию.

Может быть, и других не было, не было отца, не было бродяги, я все это увидел в собственных снах, нафантазировал и, неизвестно с чего, вдруг поверил. В действительности все это было бредом, наваждением, болезнью воспаленной крови.

Поднялся ветер, он был холоден и он принес с собою голоса – их голоса.

– Пора начинать, – это сказал отец.

– Не хочу, – прошептал я, и голос исчез.

– Попроси у отца прощения, – это сказала мать.

– Не хочу, – ответил я, и голос исчез.

– Женись на мне, – это сказала Моя Девушка.

– Не хочу! – выкрикнул я, и голос исчез.

– Уйди из этого города, – это сказал бродяга.

– Не хочу!!. – заорал я. – Не уйду!!!

Все. Нет никого. Есть только я – и этот проклятый город. Я – и эта проклятая свалка.

Я почувствовал, как, под порывами ледяного ветра стынет и стягивается кожа на моем лице. И – странное дело – именно сейчас, именно здесь я, наконец-то, ощутил покой, настоящий покой.

Потому что сейчас, сидя у моста, под телеграфным столбом, на котором вырос сегодня ужасный уродливый плод, я слушал ветер и думал о том, что произойдет дальше.

Я знал, что сейчас уйду отсюда. Не на железнодорожный вокзал, не на Центральный Рынок, не куда-то конкретно – просто отсюда – с этой улицы, подальше от дома, ставшего мне чужим.

Я знал, что буду долго, очень долго бродить по каменистым, разбитым улицам, и улицы эти будут казаться мне незнакомыми и враждебными, хотя никто – это я знал точно – никто не причинит мне зла. Потому что никого не встречу я в городе, ни с кем не придется мне останавливаться. Я знал, что буду кружить безлюдными улицами до тех пор, пока не устану и не усядусь где-нибудь, на каком-нибудь перекрестке. Усядусь прямо на землю, в пыль, и с наслаждением вытяну ноги. И буду сидеть вот так – долго, может быть, дольше, чем бродил.

Я буду сидеть так, в пыли, вытянув ноги, до тех пор, пока не наткнется на меня незнакомый плачущий мальчишка. Я усажу его рядом, я утру ему слезы. Я расскажу ему о городах. Я расскажу ему о вокзале. Я расскажу ему о словах и о снах.

Может быть, я расскажу ему о бродяге. Словом, расскажу обо всем, что знаю сам.

Но это будет потом. А пока что я сидел у мостика и напевал песенку бродяги:

Разинув рот, стоит дурак,

В преддверье тишины.

На нем красивый синий фрак

И модные штаны.

Стоит, уставясь в небеса,

И мнет в руке колпак.

Его седые волоса

Завиты кое-как.

Чужих имен не разгадав,

Не переделав слов,

Он оказался навсегда

В плену нелепых снов.

Не то мудрец, не то палач,

Ни взять, ни побороть,

И остается только плач —

Прозрачнейшая плоть.

Content

Даниэль Клугер
Сатанинская пристань

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15