Михаил Юрьевич Лермонтов

Исповедь

I

День гас; в наряде голубом

Крутясь бежал Гвадалкивир,

И не заботяся о том,

Что есть под ним какой-то мир,

Для счастья чуждый, полный злом,

Светило южное текло,

Беспечно, пышно и светло;

Но в монастырскую тюрьму

Игривый луч не проникал;

Какую б радость одному

Туда принес он, если б знал;

Главу склоня, в темнице той

Сидел отшельник молодой,

Испанец родом и душой;

Таков был рок! – зачем, за что,

Не знал и знать не мог никто;

Но в преступленье обвинен,

Он оправданья не искал;

Он знал людей и знал закон...

И ничего от них не ждал.

Но вот по лестнице крутой

Звучат шаги, открылась дверь,

И старец дряхлый и седой

Взошел в тюрьму – зачем теперь?

Что сожаленья и привет

Тому, кто гибнет в цвете лет?

<II>

«Ты здесь опять! напрасный труд!..

Не говори, что божий суд

Определяет мне конец.

Всё люди, люди, мой отец...

Пускай погибну, смерть моя

Не продолжит их бытия,

И дни грядущие мои

Им не присвоить – и в крови,

Неправой казнью пролитой,

В крови безумца молодой,

Согреть им вновь не суждено

Сердца, увядшие давно;

И гроб без камня и креста,

Как жизнь их ни была свята,

Не будет слабым их ногам

Ступенью новой к небесам.

И тень невинного, поверь,

Не отопрет им рая дверь.

Меня могила не страшит.

Там, говорят, страданье спит

В холодной вечной тишине,

Но с жизнью жаль расстаться мне;

Я молод – молод, – знал ли ты,

Что значит молодость, мечты?

Или не знал – или забыл,

Как ненавидел и любил,

Как сердце билося живей

При виде солнца и полей

С высокой башни угловой,

Где воздух свеж и где порой,

В глубокой скважине стены

Дитя неведомой страны,

Прижавшись голубь молодой

Сидит, испуганный грозой!

Пускай теперь прекрасный свет

Тебе постыл – ты слеп, ты сед,

И от желаний ты отвык;

Что за нужда? – ты жил, старик

Тебе есть в мире что забыть!

Ты жил! я также мог бы жить!

III

«Ты слушать исповедь мою

Сюда пришел – благодарю;

Не понимаю: что была

У них за мысль? – мои дела

И без меня ты должен знать —

А душу можно ль рассказать?

И если б мог я эту грудь

Перед тобою развернуть,

Ты верно не прочел бы в ней,

Что я преступник иль злодей.

Пусть монастырский ваш закон

Рукою неба утвержден;

Но в этом сердце есть другой,

Ему не менее святой;

Он оправдал меня – один

Он сердца полный властелин;

И тайну страшную мою

Я неизменно сохраню,

Пока земля в урочный час

Как двух друзей не примет нас.

Доселе жизнь была мне плен

Среди угрюмых этих стен,

Где детства ясные года

Я проводил, бог весть куда!

Как сон, без радости и бед,

Промчались тени лучших лет,

И воскресить те дни едва ль

Желал бы я – а всё их жаль!

Зачем, молчание храня,

Так грозно смотришь на меня?

Я волен... я не брат живых.

Судей бесчувственных моих

Не проклинаю... но, старик,

Я признаюся, мой язык

Не станет их благодарить

За то, что прежде, может быть,

Чем луч зари на той стене

Погаснет в мирной тишине,

Я, свежий, пылкий, молодой,

Который здесь перед тобой,

Живу, как жил тому пять лет,

Весь превращуся в слово: нет!..

И прах, лишенный бытия,

Уж будет прах один, – не я!

IV

«И мог ли я во цвете лет,

Как вы, душой оставить свет

И жить, не ведая страстей,

Под солнцем родины моей?

Ты позабыл, что седина

Меж этих кудрей не видна,

Что пламень в сердце молодом

Не остудить мольбой, постом!

Когда над бездною морской

Свирепой бури слышен вой

И гром гремит по небесам,

Вели не трогаться волнам,

И сердцу бурному вели

Не слушать голоса любви!..

Да если б черный сей наряд

Не допускал до сердца яд,

Тогда я был бы виноват;

Но под одеждой власяной

Я человек, как и другой!

И ты, бесчувственный старик,

Когда б ее небесный лик

Тебе явился хоть во сне,

Ты позавидовал бы мне

И в исступленье, может быть,

Решился б также согрешить,

Отвергнув всё, закон и честь,

Ты был бы счастлив перенесть

За слово, ласку или взор

Мое страданье, мой позор!..

V

«Я о спасенье не молюсь,

Небес и ада не боюсь;

Пусть вечно мучусь: не беда!

Ведь с ней не встречусь никогда!

Разлуки первый, грозный час

Стал веком, вечностью для нас!

И если б рай передо мной

Открыт был властью неземной,

Клянусь, я, прежде чем вступил,

У врат священных бы спросил,

Найду ли там, среди святых,

Погибший рай надежд моих?

Нет, перестань, не возражай...

Что без нее земля и рай?

Пустые звонкие слова,

Блестящий храм без божества!

Увы! отдай ты мне назад

Ее улыбку, милый взгляд,

Отдай мне свежие уста,

И голос сладкий, как мечта...

Один лишь слабый звук отдай...

О! старец! что такое рай?..

VI

«Смотри, в сырой тюрьме моей

Не видно солнечных лучей;

Но раз на мрачное окно

Упал один – давным-давно;

И с этих пор между камней

Ничтожный след веселых дней

Забыт, как узник, одинок

Растет бледнеющий цветок;

Но вовсе он не расцветет,

И где родился – там умрет;

И не сходна ль, отец святой,

Его судьба с моей судьбой?

Знай, может быть ее уж нет...

И вот последний мой ответ:

Поди, беги, зови скорей

Окровавленных палачей:

Судить и медлить вам на что?

Она не тут – и всё ничто!

Прощай, старик; вот казни час:

За них молись... в последний раз

Тебе клянусь перед творцом,

Что не виновен я ни в чем.

Скажи: что умер я как мог,

Без угрызений и тревог,

Что с тайной гибельной моей

Я не расстался для людей...

Забудь, что жил я... что любил

Гораздо более, чем жил!

Кого любил? отец святой,

Вот что умрет во мне, со мной;

За жизнь, за мир, за вечность вам

Я этой тайны не продам!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

VII

... И он погиб, – и погребен.

И в эту ночь могильный звон

Был степи ветром принесен

К стенам обители другой,

Объятой сонной тишиной,

И в храм высокий он проник...

Там, где сиял Мадонны лик

В дыму трепещущих лампад,

Как призраки стояли в ряд

Двенадцать дев, которых свет

Причел к умершим с давних лет;

Неслась мольба их к небесам,

И отвечал старинный храм

Их песни мирной и святой,

И пели все, кроме одной.

Как херувим, она была

Обворожительно мила.

В ее лице никто б не мог

Открыть печали и тревог.

Но что такое женский взгляд?

В глазах был рай, а в сердце ад!

Прилежным ухом у окна

Шум ветра слушала она,

Как будто должен был принесть

Он речь любви иль смерти весть!..

Когда ж унылый звон проник

В обширный храм – то слабый крик

Раздался, пролетел и в миг

Утих. Но тот, кто услыхал,

Подумал, верно, иль сказал,

Что дважды из груди одной

Не вылетает звук такой!..

Любовь и жизнь он взял с собой.

Content

Михаил Юрьевич Лермонтов
Исповедь

I

<II>

III

IV

V

VI

VII