Рыбошлыков Александр

Логинов Святослав

Вокруг Гекубы

Вокруг Гекубы

Создание художественного произведения сродни ловле рыбы: чем крупнее ожидается добыча, тем глубже следует забрасывать крючок. Но многое должен иметь в виду самонадеянный рыболов, дабы не вытащить из заповедных глубин свой же собственный стоптанный башмак.

Николя Пфальц – придворный историограф.

Глава 1

Абордаж

Приказ, полученный по спецсвязи, следует немедленно выполнять, в какой бы странной форме он ни был отдан. Поэтому Дин Крыжовский сначала включил торможение и только потом, обернувшись к экипажу, изумленно протянул:

– Это надо же так придумать! Такое и на лукойере не вдруг запрограммируешь. Стойко, мальчик, скажи, мне не померещилось? Нас действительно собираются атаковать?

Стойко Бруч вместо ответа включил только что сделанную запись, и в кабине вновь зазвучал красивый, богатый глубокими контральтовыми переливами женский голос:

– Эй, на звездоходе! Приказываю немедленно остановиться, иначе будете уничтожены!

– Может быть, впереди опасность? – предположил Стойко.

– Тогда зачем нас атаковать?

– Должно быть, мы вошли в запретную зону, – голосом известного диктора сказал Ангам Жиа-хп. – Например, впереди энергетические установки орбитальных детских садов. В случае катастрофы дети могут остаться без света и воздуха, поэтому целесообразней уничтожить только нас.

– Да не может этого быть! Какие детские сады в этой части Галактики? – математик Лира Офирель взвилась из кресла, но тут же, беспомощно расслабившись, опустилась назад. – И неужели вы думаете, что я могла направить звездоход на детей?

– Вы знаете, Лира, – красиво продолжал Ангам Жиа-хп, – счетные муравьи корабельного Мозга избаловались свыше меры. Точность расчетов снизилась. В Мозг необходимо подсаживать новую матку.

– Все равно, не может быть, – прошептала Лира Офирель. – Я проверяла расчет, – она запнулась и, покраснев, прибавила совсем тихо: – На арифмометре…

Никто не отреагировал на ее признание. В рубке наступила тишина, только пятнышко времяуказателя с легким шелестом прыгало по сегментам кольцевых часов. Галактический звездоход «Конан Дойл» шел в режиме аварийного торможения. Потом тишину нарушил громкий квакающий звук – радиостанция звездохода принимала еще одну передачу.

– Молодцы, ребятки! – раздался из передатчика знакомый голос. – Трусоваты слегка, но на вашем языке это называется благоразумием. Лучше быть благоразумным, чем мертвым, не так ли? Открывайте люки, будем брать вас на абордаж.

– Ничего не понимаю, – признался Дин Крыжовский.

– Абордаж – атака судна с воды, осуществляемая с помощью крючьев и пиратов, – пояснил Ангам Жиа-хп.

– Сам знаю! – огрызнулся Крыжовский. – Не забывайте, что именно я приучил вас всех к старинным романам. Но кто мне ответит, как взять на абордаж современный звездоход и кому это нужно?

– Это нужно мне… – ласково пропела невидимая дама.

– Да кто ты, черт побери? – рявкнул Крыжовский, с досады переходя на архаический лексикон своих любимых приключенческих романов.

Досада, впрочем, не помешала ему включить пеленгатор, и тот шустро задвигался, широко расставив усики антенн и тускло мерцая фасеточными глазами.

– Я – Ида Клэр, космическая воительница! – сообщил динамик.

– Вот это да!.. – Стойко даже не пытался замаскировать восхищение.

Пеленгатор бешено вертелся, не понимая, откуда идет передача. Усики антенн метались из стороны в сторону, наконец один из них попал в жвалы, пеленгатор мгновенно откусил его, громко застрекотал и, разрывая нейронные связи, прыгнул через рубку. Вскоре он уже висел под потолком, запутавшись в сетке эмоционального детектора. Детектор, предчувствуя внеочередную кормежку, весело бежал к нему из своего угла.

Неудача обескуражила экипаж «Конан Дойла», так что трое землян и один дуэнец ничего более не предпринимали, пока звездоход не погасил скорость. Тогда капитан включил экран кругового обзора.

То, что увидели потрясенные звездоходчики, требует для описания изрядное количество бумаги и авторучки куда более изощренной в хитростях словоплетения, нежели наша. Но так как читатель имеет право знать, что увидели потрясенные звездоходчики, то описание, хотя бы краткое, все же придется дать.

Бок о бок с «Конан Дойлом» стояла пиратская шхуна.

Косые паруса бессильно никли в почти идеальном вакууме свежевытраленного пространства, флаг со стилизованным черепом болтался мятой тряпкой, зато водоросли, налипшие на сухое днище, развевались, как прическа медузы. Позеленевшие пушки разевали в сторону звездохода круглые рты, и свет далеких звезд безропотно гас в ржавчине, будучи не в силах найти на судне хотя бы одну надраенную деталь, чтобы отразиться от нее веселой искрой.

Команда кошмарного судна была здесь же. Невероятного вида головорезы разгуливали по палубе, прямо в безвоздушном пространстве, грязные, оборванные, одетые в трепанные кафтаны, камзолы и тельняшки, твердо ступая на заплеванные доски подкованными подошвами башмаков и ботфортов. Их засаленные волосы, скрученные в неопрятные косицы, торчали в самых неожиданных направлениях, и лишь это указывало, что вокруг царствует невесомость.

Бандиты были сверх меры вооружены всеми видами колющих и режущих предметов. Встречались и огнестрельные орудия.

– Пищали, аркебузы, мушкеты… – забормотал Стойко Бруч, бывший большим знатоком военной археологии.

Да, все было на месте, даже пресловутые крючья, с помощью которых осуществляется ответственная операция абордажа. Четверо самых звероподобных пиратов стояли, вцепившись этими крючьями в обшивку «Конан Дойла». По обшивке волнами пробегала перистальтическая дрожь, время от времени она выталкивала отвратительное железное острие, и тогда оборванец широко размахивался и вновь всаживал крюк в пунцовую от негодования поверхность.

Разумеется, звездоходчики не ожидали ничего подобного и теперь бездействовали, не зная, что будет дальше.

Между тем на палубе поднялся переполох, бандиты подхватили свою амуницию и, подняв над нечесаными головами лес иззубренной стали, сгрудились на одном борту. Похоже, действительно готовился абордаж.

Однако до начала атаки произошло событие, может быть, даже более важное, чем открытие военных действий.

Распахнулась дверь какой-то палубной надстройки, и оттуда вышла женщина. Какой контраст представляла она с неумытым сбродом, толпящимся вдоль борта! Белокурые волосы пенящейся волной ложились на плечи. Лиф платья из розового атласа призывно рассекали узкие прорези «адских окошек», сквозь которые волнующе белели ослепительные кружева белья. Само платье опускалось почти до земли, позволяя видеть лишь кончики парчовых башмачков. Кружевная мантилья была… нет, не на голове, а накинута на плечи наподобие шали. Она не закрывала ничего, лишь оттеняла словно черный экран прелесть фигуры: пышность бюста, тонкую гибкость талии и тревожно изогнутую линию бедра.

Белоснежная болонка, путаясь в шелковистой шерстке, следовала за хозяйкой и, охраняя ее, скалила крошечные, но острые зубки.

Дин Крыжовский, резко нагнувшись, включил увеличение. Лицо красавицы приблизилось.

– Ах! – воскликнула Лира Офирель и опрокинулась в обморок.

Вероятно, только закоснелый в устаревших классических традициях грек мог бы сказать слово неодобрения по поводу внешности пиратской дамы. Слегка вьющиеся волосы обтекали ее лицо, оставляя открытым чистый лоб и идеальные дуги бровей, лишь у самых висков чуть вскинутые вверх наподобие крошечных дерзких крылышек. Глаза под пушистыми ресницами сияли мягкой зеленью майской травы. Носу было далеко до академической римской холодности. То был очаровательнейший вздернутый носик. Пухлые губы сами собой складывались в капризный бантик, и едва заметный, нисколько не портящий красоты шрам виднелся справа над губой.

Звездоплаватели, не сговариваясь, повернулись в сторону Лиры Офирель. Девушка безжизненно лежала в кресле, белокурые волосы рассыпались по подлокотнику, пухлые губы страдальчески сжались, а тонкая полоска шрама, успевшая за долгие недели полета запомниться всем и даже полюбиться некоторым членам экипажа, была особенно заметна на побелевшем лице.

«Вот те раз!» – невольно мелькнула мысль у каждого.

Дама в старинном костюме не спеша приблизилась к борту. Сзади к ней подбежал оруженосец, неся на вытянутых руках маленькую, почти игрушечную алебарду. Наконец-то звезды смогли отразиться в хищно отточенном лезвии. Дама протянула изящную руку и взяла оружие. О позолоченную рукоятку звякнуло кольцо с редкостным вишневым рубином.

Космонавты вздрогнули, осознав, что они явственно слышат все, что происходит за стенами звездохода, даже скользящие шаги оруженосца, уносящего в каюту жалобно повизгивающую болонку.

Прелестная пиратесса легонько стукнула обушком алебарды по обшивке и проговорила дивным контральто:

– Отворите!

– Боже, что это? – испуганно вскрикнула очнувшаяся Офирель, и ее серебристый голосок зазвенел так жалобно-трогательно, что у команды звездохода не осталось никаких сомнений, кто из двух красавиц их настоящая Лира.

– Я сказала – откройте! – повторила Ида Клэр, капризно топнув ножкой.

– Не откроем! – храбро ответил Дин Крыжовский.

Пираты забарабанили по переборке мечами, откуда-то принесли несколько топоров. Поверхность «Конан Дойла» побагровела от боли и обиды и включила защитное поле. Теперь оружие бандитов отскакивало, не причиняя кораблю никакого вреда. Очевидно, это стало ясно и нападающим; предводительница сделала рукой небрежный знак, пираты отступили.

– Может быть, все-таки откроете? – спросила Ида Клэр неожиданно мягко, с умоляющими даже интонациями. – У нас есть средство вскрыть вас, но поверьте, так не хочется прибегать в нему.

Крыжовский бросил мгновенный взгляд на бледную испуганную Лиру и после секундного колебания ответил:

– В таком случае, у нас есть чем встретить вас!

Он вышел и вскоре вернулся, неся в руках ящичек, по гладкой стенке которого змеилась предостерегающая надпись: «Ремонтники-цементаторы. Запасные комплекты. Обращаться с осторожностью!» Крыжовский поднял крышку и начал раздавать сразу посуровевшим членам экипажа серые шары из рыхлой бумаги. Из шаров доносилось грозное растревоженное гудение.

Пираты, посовещавшись, выкатили наверх большую медную пушку.

– Пушка! – вскрикнула Лира Офирель.

– Кулеврина, – поправил Стойко Бруч. – Ничего эта штука нам сделать не сможет, это, по сути дела, тот же топор. Пальнут пару раз и убедятся, что бесполезно.

– Какой ты храбрый, Стойко, – нежно прошептала Лира. – А я так боюсь, просто ужасно. Откуда они взялись такие?

– Откуда взялись, туда и уберутся! – твердо заявил Бруч.

При виде зеленых глаз, с признательностью глядящих на него, он преисполнился отваги. Хотелось даже, чтобы пираты ворвались на звездоход, и тогда он, Стойко Бруч, могучими пинками вышвырнул бы их обратно в пространство, чтобы прекраснейшая математик Вселенной наконец поняла, кто действительно достоин звания капитана на этом корабле.

Бруч расправил плечи, взгляд его метал молнии, пальцы гневно сжимали шарик запасного комплекта. В конце концов, хрупкая бумага не выдержала и порвалась. Ремонтники один за другим выбрались через прореху и, громко жужжа, полетели искать повреждения и микропробоины.

– Стойко, мальчик, не надо нервничать, – мягко сказал капитан.

Большего унижения невозможно было представить!

Пираты прочистили орудие, вытряхнув из жерла сор и пустые бутылки. Потом двое, что поздоровей, сгибаясь от непосильной тяжести, приволокли огромное свинцово сереющее ядро. Ядро вкатили в дуло просевшей пушки и стали ждать пушкаря.

Вскоре и он вышел из-за мачты с небрежным видом провинциального артиста, все первое действие просидевшего за кулисами и теперь вышедшего на сцену играть неожиданно приехавшего издалека дядюшку.

Как ни мало были искушены космонавты в тонкостях старинного гардероба, но все же сразу признали в артиллеристе человека иной эпохи, нежели его окружение. Грязно-зеленый френч с густыми золотыми эполетами ладно сидел на широких плечах, фуражка с блестящим лаковым козырьком и высокой тульею, украшенной сияющей кокардой, безуспешно тщилась примять круто вьющиеся волосы. Хромовые сапоги, начищенные до немыслимого блеска, до колен прикрывали голые волосатые ноги. И даже кюлоты, выдержанные в духе окружающих мод, совершенно такие же, как у оруженосца Иды Клэр: с буфами, прорезями, гульфиком на двух перламутровых пуговицах и выпуском «гусиное брюхо», скорее казались шортами, еще бывшими на памяти у наших бабушек. В пальцах офицера небрежно дымилась длинная сигара с узким серебряным ободком.

Все в облике канонира изобличало человека бывалого, а также опытного ловеласа, и никто не удивился, когда юный паж поспешно вынырнул из палубного люка и, ревниво расправив узкие плечи, встал между госпожой и офицером.

Но все же самым примечательным в артиллеристе оказалась не внешность; не френч и не кокарда заставили Лиру Офирель удивленно ахнуть, а невозмутимого дуэнца заскрипеть нечто непереводимое. На золотом генеральском погоне, крепко вцепившись когтистыми лапами в витое шитье, сидел лингвист, почти такой же, как у Ангама Жиа-хп, но не жизнерадостно-зеленый, а нехорошего кровавого цвета.

– Это инопланетянин? – с тревогой спросил Ангам Жиа-хп.

Волнение его было так велико, что голос известного диктора изменился, в нем проскользнула резкая кричащая нота.

– Я вообще не знаю, кто они все, – задумчиво проговорил Дин Крыжовский. – И если бы не желание выяснить это, я бы уже давно включил двигатели и оставил их плыть куда им заблагорассудится.

– Смотрите, стреляют! – прервал их Стойко.

Бомбардир поднес дымящую сигару к запальному отверстию. Выстрела не было. Стрелок удивленно передернул плечами и вдавил сигару плотнее. Сигара погасла, выстрела не было. Напустив на лицо выражение брезгливой скуки, неудачник вытащил из нагрудного кармашка стекло монокля и, собрав свет далекой Бетельгейзе на кончике своей сигары, начал раскуривать ее.

– Модест, вы скоро? – негромко спросила Ида Клэр.

– Сию минуту, мадам, – ответил обладатель монокля и, нагнувшись, принялся изучать нестреляющую пушку. Лингвист, балансируя на плече, искоса смотрел желтым глазом. Потом он резко ударил по орудию кривым клювом. Раздался долгий колокольный звук.

– Халтурщики!.. – процедил Модест сквозь зубы. – Порох забыли!

– Сам дурак! – крикнул лингвист голосом известного диктора.

Пушку перевернули, ядро тяжело ухнуло на крякнувшие доски. Принесли порох. Вместо пыжа оскорбленный пушкарь сорвал берет с пером с головы ближайшего разбойника. Тот отошел, недовольно ворча.

Наконец сигара вновь коснулась запального отверстия, и выстрел грянул! От страшного толчка орудие сорвалось с лафета и, пробив противоположный фальшборт, унеслось в космическое пространство наподобие допотопной пороховой ракеты, каковой оно, по сути дела, и являлось. Ядро, выскользнув из удравшего ствола, вновь шлепнулось на прогнившую палубу и лениво покатилось.

Стойко Бруч весело захохотал. Но смех быстро иссяк. Встревоженные космопроходцы в молчании наблюдали, как неудержимо катилось к цели ядро. Стало видно, что оно не свинцовое. Оно пухло и вздувалось комками бесформенной серости. Вот оно коснулось борта «Конан Дойла», раздался долгий треск и вслед за тем пронзительный визг вырывающегося наружу воздуха. В стене рубки зияла здоровенная дыра.

Толпа пиратов с гиканьем бросилась к пробоине.

В следующую секунду дружным залпом хлопнули полсотни бумажных шаров. Понизившееся давление разорвало их, и ремонтники-цементаторы, мгновенно активизировавшиеся при виде столь явной опасности, черно-желтой воющей тучей рванулись к пробоине, залепляя ее комками глины, замешенными на слюнном ферменте, да и просто собственными телами. Когда корабль находился в опасности, им было не до незваных гостей.

И они спасли звездоход, погибнув все до единого, так что астронаторы оказались безоружными перед вооруженными до зубов негодяями, ибо Ида Клэр, сопровождаемая юным оруженосцем, золотопогонник Модест, а также пятеро пиратов успели ворваться внутрь корабля. Шестого мерзавца ремонтники зацементировали в стене, и теперь он орал, размахивая руками внутри рубки, а ногами в свободном космосе.

Впрочем, головорезы не торопились пускать в ход оружие. Они сгрудились вокруг Иды Клэр, ожидая команды, а сама завоевательница озиралась с крайне растерянным видом. В самом деле, после учиненного разгрома рубка «Конан Дойла» не представляла зрелища, ласкающего глаз. Многочисленные микродатчики и приборы, сорванные со своих мест воздушным потоком, шурша и стрекоча, кружили вокруг голов или ползали по стенам и потолкам. Экран кругового обзора не выдержал межзвездного вакуума, пахнувшего через дыру, и взорвался. Вся вода из него вытекла, превратив стерилизующий мох ковра в грязное болото.

Густой туман ходил волнами, фильтрующая железа под потолком захлебывалась от напряжения, но не могла удалить из помещения избыточную влагу. Конденсаторы-разрядники, оставшиеся без воды, шлепали по дну экрана блестящими хвостами, беззвучно разевали рты и сыпали вокруг искрами. Время от времени кто-нибудь из них, резко ударив хвостом, подпрыгивал, вылетал через разбитый экран и шлепался в мох, разбрызгивая во все стороны мутную воду.

Космоходчики сгрудились в углу. Ангам Жиа-хп возвышался над ними, как всегда спокойный и самоуглубленный, только его лингвист, сидящий на жердочке возле псевдолица, позабыв все правила приличия, хлопал крыльями и испускал воинственные крики.

Первыми пришли в себя механизмы звездохода. Два десятка уборщиков, волоча за собой длинные голые хвосты, выбежали на середину рубки. Ида Клэр мгновенно отреагировала на их появление потрясающей силы звуком, напоминающим визг гравитационной дюзы при резком торможении. Подобрав юбки, бандитесса одним прыжком взлетела в кресло. Испуганные уборщики серыми молниями метнулись к норам. Кресло завозилось, стараясь приспособиться к странно усевшемуся клиенту. Клэр взвизгнула еще менее музыкально и спрыгнула вниз, наступив на лапу спешащему к разбитому экрану оптику. После этого она уже не переставала визжать, составив вместе с воющим в стене бедолагой замечательно спевшийся дуэт.

Оптик, не обращая внимания на отдавленную лапу, разлегся поперек рубки, отгородив друг от друга враждующие стороны. Из его широкой пасти стекала прозрачная слюна, оптик подхватывал ее красным раздвоенным языком и размазывал по основе, где она застывала. Острый гребень на спине мастера подрагивал от наслаждения. Экран рождался на глазах. Вскоре в нем уже плескалась вода, и резвые мальки-конденсаторы начали чертить замысловатые узоры. Оптик попятился к выходу.

Ида Клэр, испугавшись сорвать голос, прекратила визг и сердито сказала своему все еще воющему напарнику:

– Педро, замолчи!

Педро немедленно умолк и лишь временами жалостно моргал, глядя перед собой.

Экран сиренево засветился, стала видна шхуна с толпящимися у правого борта абордажниками и ласковые огоньки звезд, а на переднем плане – торчащие ноги Педро. Собратья по ремеслу успели содрать с них башмаки, и теперь Педро, пытаясь согреться, постукивал голыми пятками друг о друга.

Когда оптик окончательно исчез в проходе, осмелевшая воительница шагнула вперед.

– Что вам здесь надо? – спросил Крыжовский, тоже шагнув ей навстречу. – Чего вы хотите?

– Связать и ограбить вас, – улыбнулась Ида Клэр и вытащила из-за корсажа пару наручников.

Но все же сражение начали не люди. Лингвист, ярко пламеневший на золотом плече Модеста, неожиданно заорал:

– Цукаты! Цукаты! – и, бросившись в чащу Ангама Жиа-хп, вырвал из хвоста блока-переводчика длинное зеленое, словно глаза Лиры, перо.

Обида мгновенно возбудила успокоившегося было переводчика. Он сразу вспомнил, что не вечно служит у древоподобного джентльмена, что некогда звали его Калиостро, жил он тогда в родных джунглях, и мало находилось наглецов, осмеливавшихся залететь в его охотничьи владения.

Он ринулся на обидчика, так что онемевший Ангам Жиа-хп мог только размахивать рукой, пытаясь поймать дерущихся попугаев. Модест с проклятиями подпрыгивал, но достать мечущийся под потолком клубок перьев не мог.

– Взять их! – крикнула Ида Клэр.

Неизвестно, кого она имела в виду, но бандиты поняли ее по-своему. Один из них, пожилой человек в долгополом бархатном кафтане с кружевным жабо и в желтых носках, достав из-под полы моток веревки, двинулся к Стойко Бручу.

– Берегись! – крикнул Дин Крыжовский.

Он сорвал стенку гузгулаторного бокса и, подняв ее двумя руками, бросился вперед. Взметнулись кривые абордажные сабли, воздух рассек дружный визг Клэр и Офирель.

В этот напряженный момент, когда решалась судьба звездоплавателей-конандойловцев, обнаружилось новое лицо, никак не участвующее в суете баталии, но своим неучастием произведшее на пленяемый экипаж особо сильное впечатление. Левый борт шхуны, освободившийся от снующих уголовников, теперь украшала неподвижно-единственная фигура, нелепый рострум, водруженный здесь чьей-то больной фантазией. По всем признакам это был рыболов, терпеливо ожидающий свою рыбу с удочкой в руках. На нем длинный непромокаемый макинтош и фуражка не то путейца, не то лесничего. В неверном свете звезд трудно различить детали, размытые к тому же временем и непогодой. В руках фигуры росло предлинное бамбуковое удилище, леска уходила вдоль борта вниз, в бесконечность. Лица рыболова не разглядеть в мертвой тени козырька, надвинутого почти до носа. Удильщик казался погруженным в глубокий транс, и мелкая рябь событий не тревожила глубин его сознания.

Первым увидел загадочного рыбака Стойко Бруч, с голыми руками метавшийся между двух фронтов.

– Капитан, гляньте, у того субъекта по левому борту сегодня, кажется, рыбный день! Интересно, на что здесь клюет?

– На окрошку из таких ротозеев, как ты, мой мальчик! – Дин Крыжовский умудрился отразить одновременно два удара от себя и от Стойко. Ловко орудуя массивной стенкой бокса, он заставил отступить двух флибустьеров, один из которых, тот, что в желтых носках, тут же споткнулся и сел в отсек гузгулатория с недоразвитой и потому особо вредной пеной.

Стойко подхватил выпавшую у неудачника саблю и, взревев: «Ура!» – ринулся вперед. Крыжовский последовал было за ним, но неожиданно почувствовал, что не может сделать ни шагу. Увлекшись сражением, он неосторожно приблизился к бывшей пробоине, и вокруг его талии цепко сомкнулись жилистые руки Педро. Капитан рвался в бой, но ничего не мог сделать. Скорее удалось бы выбить из стены заплату, чем разжать намертво сцепившиеся пальцы Педро.

Стойко, оставшегося в одиночестве, сбили с ног, обезоружили и связали. Сопротивление было подавлено, лишь Крыжовский временами рычал и обрушивал стенку бокса на голову всякому неосторожно приблизившемуся. После пары безуспешных попыток обезоружить капитана пираты отступили.

– Должен же он когда-нибудь угомониться, – сказал один из них, обращаясь к Педро. – Ты только держи его крепче.

Наконец в рубку снизошли тишина и спокойствие, и можно стало оглядеться.

Несомненно, центральной и живописнейшей группой композиции являлась пара Модест – Ангам Жиа-хп. Они успели не только разнять попугаев, но и подраться друг с другом. Лицо и руки Модеста густо покрывали царапины от шипов, так что он мог без труда изображать красиво татуированного дикаря. Дуэнцу тоже изрядно досталось. Лохмотья коры на его боках поредели, а прямо на груди крест-накрест виднелись две зарубки, словно некий хулиган собрался, но не успел вырезать краткое похабное слово.

Четверо воинов Иды, тяжело дыша, сидели во мху возле спеленатого Стойко. Пятый окончательно провалился в гузгулаторий, откуда доносилось сочное чваканье, время от времени среди бурлящей пены мелькали желтые носки.

Посиневший от натуги Педро держал Дина Крыжовского. Черная повязка, закрывавшая глаз, сбилась и съехала на ухо.

А в самом далеком и темном углу стоял на коленях юный паж, умоляюще протягивая руки к хищно изогнувшимся фигурам Иды Клэр и Лиры Офирель.

– Не надо драться! – взывал несовершеннолетний захватчик-пацифист. – Зачем ссориться? Давайте любить друг друга. Вот новые стихи, они навеяны видом здешних неизведанных краев, – оруженосец указал рукой в глубь рубки и принялся декламировать излившиеся экспромтом строки:

На востоке вдалеке

Огоньки давно погасли,

Как растопленное масло

Солнце плавает в реке…

Рубка была вовсе не столь велика, но светящиеся блики контрольных зон на противоположной стене создавали впечатление чуть зыблющейся водной глади, украшенной золотой закатной дорожкой.

Утро.

Утки.

Штуцер – трах!

Птица впрах.

И брусничины как будто

Выступят по перламутру

Перебитого крыла.

Ил болотца всколыхнется

От поверхности до дна,

Крик утиный захлебнется,

И вернется тишина.[1]

Мальчишеский голос сорвался на самой патетической ноте. Но эта отчаянная попытка восстановить мир, конечно же, не могла иметь успеха. Только один из налетчиков громко сглотнул голодную слюну, да великолепный Модест мечтательно пробормотал:

– А охота здесь, должно быть, знатная!.. – и погладил большим пальцем потертую кобуру, приминавшую пышные буфы панталон.

Что касается Иды, то она, вероятно, даже не слышала творения своего слуги, поскольку всецело была занята ловлей Лиры Офирель. На правой руке Лиры был защелкнут один браслет наручников, второй Ида держала в руках, медленно водя им в воздухе и выжидая момент, чтобы поймать левую руку математика.

– Тебе не жмет, детка, мой браслет? Умоляю, примерь и второй, – гипнотизирующим шепотом уговаривала она. – В этом сезоне самый модный цвет – ржавое железо. Ха-ха-ха! Лира в кандалах! Свободу Лире Офирель!

Сбившись со взятого тона, амазонка неловким движением накинула браслет на свое запястье, приняв на миг собственную руку за руку соперницы. Изъеденные ржой железные наручники соединили короткой, но толстой цепью конечности обеих дам. Обнаружив ошибку, предводительница пиратов пришла в замешательство.

– Это вы виноваты, – обратилась она с упреком к Офирель, дергавшей ее за руку.

Вынув из-за пояса связку ключей, королева абордажа отщипнула безупречными зубами один из них и, пытаясь подхватить его свободной рукой, уронила на пол.

– Ах! – воскликнули обе дамы.

Но ключик уже утонул в желто-зеленых космах сфагнумного ковра. Женщины опустились на колени и, не сговариваясь, принялись его искать.

– Что это? – спросила вдруг Ида, указывая на бледно-розовый шарик, от которого в мох уходила тонкая бескровная нитка.

– Клюква, – ответила Офирель, зондируя тонкими пальцами мох. – Тут ее много. Вот приходите через месяц… Теперь еще кислятина, а как созреет – пальчики оближете.

– Лизать пальцы? – удивилась Ида Клэр. – Зачем?

– Ах, оставьте! – отмахнулась Офирель. – Придет время, попробуете и сами поймете. Главное, в меру добавить сахарной пудры.

– И вкусно?

– Прелесть! А вот и он! – с этими словами Лира вытащила из-под ковра ключ. – Дайте-ка руку, не пойму, как снимается эта железяка.

Некоторое время Лира возилась с замком, потом Ида Клэр сказала недовольно:

– Пустите, я сама. Вы не умеете.

Теперь уже Ида склонилась над браслетом Лиры, пытаясь расстегнуть его. В конце концов ключ, не выдержав, переломился, а наручники закрылись еще на один щелчок.

– Ах! – дружно сказали пленницы.

– Это вы виноваты! – заявила Офирель, спеша отвести подозрение, что ключ треснул еще у нее в руках.

– Не будем выяснять степень виновности, – сказала пиратесса, выдавая своей лексикой богатый опыт по части судопроизводства. – Лучше подумаем, что нам делать? Мы с вами, голубушка, связаны одной цепочкой, и ссориться нам не следует. Милочка, давай дружить?

– Давай! – подхватила Лира, и новоявленные подруги направились к выходу.

– С тобой мне будет спокойнее, – говорила Ида, – да и тебе тоже. Этот Модест, он ужасный человек… Кстати, – добавила она громко, – Модест, займитесь пленными и добычей.

Чмокнул входной клапан, гофрированная глотка коридора поглотила женщин.

– Позвольте представиться, – выступил золотопогонник, – Модест фон Брюгель! – он покосился на генеральский эполет и честно добавил: – Подпоручик.

– Что вам от нас надо? – устало спросил Крыжовский.

– Не изображайте наивных детишек! – оскорбился фон Брюгель. – Что может понадобиться пиратам? Добыча – корабль и пленники. И все, что есть на корабле. Например, из этой колючей дубины, – он указал рукой на Ангама Жиа-хп, – должны получиться неплохие комод и вешалка для шляп. Я поставлю ее в своей каюте.

– Протестую! – сказал Ангам Жиа-хп. Дикторский голос зазвенел гневными нотками.

– Так ты не полено?! – вскипел барон. – Значит, ты меня нарочно изодрал? Ладно же! Быть тебе комодом! А пока ты у меня посидишь в клетке!

Однако никаких шагов к осуществлению угрозы подпоручик не успел предпринять, и все из-за того, что женщины никогда не закрывают дверей производственных помещений. Настоящий момент не был исключением, пленка входного клапана оказалась откинутой, и в приоткрытую дверь влетело около десятка ремонтников-цементаторов, неловко выпущенных Стойко Бручем и потому уцелевших во время катастрофы.

– Осы! – взвизгнул Модест. – Только не это, у меня аллергия!

– Осы! – испуганным эхом откликнулся Педро, и в этот момент один из ремонтников всадил жало-зонд ему в губу.

– Ой! – вскрикнул замурованный негодяй, и сразу же ремонтники-цементаторы бросились на него, облепив нос и щеки.

– О-о-у-у!.. – выл несчастный.

В конце концов он не выдержал и замахал руками, отгоняя от своей физиономии крошек, добросовестно исследующих странную заплату. Неожиданно освобожденный Крыжовский перелетел через рубку и с разгону врезался в многострадальный экран кругового обзора. Зазвенело стекло, шумно хлынула вода. Вдалеке послышался топот бегущего оптика.

– О-о-о!.. – стонал Педро, прикрывая руками изувеченную распухшую рожу.

– Закрой рот, воздух выходит! – сердито приказал мокрый Крыжовский.

Педро умолк, и ремонтники, убедившись, что заплата, несмотря на свою необычность, герметична, улетели. Крыжовский, боевой дух которого угас, залитый холодным душем, нерешительно взялся за стенку бокса.

– Хватит драться, – сказал вдруг Модест. Он тоже был мокр, с козырька фуражки свисали водоросли. – В конце концов, это не дело, просыхать не успеваем. Так и простудиться недолго, инфлюэнцу схватить. К тому же ваше положение безнадежно, вы тут один, а нас пять с половиной. Предлагаю почетный плен.

Крыжовский в знак согласия подошел к гузгулаторию и поставил на место стенку, скрыв от нескромных глаз полощущиеся желтые носки.

– И чего вы добились? – спросил он. – Кораблем управлять вы не умеете…

– Сумеем, – пообещал многоопытный подпоручик конно-артиллерийского полка.

Экран засветился, но тускло, поскольку разрядников не хватало. Запасы тины, икры и улиток тоже подходили к концу. Но изображение все же прояснилось, и Крыжовский увидел, что на шхуне готовят сеть. Пираты всегда были неплохими рыбаками, к тому же присутствие молчаливого конкурента с удочкой подбадривало их. Бесконечные мили пеньковых канатов мелькали в мозолистых руках, на палубе чинили ячеи, навешивали ряды поплавков из пустых кокосовых орехов. Но вот сеть готова, и несколько молодцов, перекрестившись и закатав штанины выше колен, спустились с корабля и принялись обводить бреднем «Конан Дойла». Переплетения веревок, рассекшие созвездия, казались прутьями решетки.

На шхуне подняли якорь, межзвездный пассат надул паруса, и корабли, плененный и пленивший, тронулись в путь. Скорость превысила восемьсот квадрильонов узлов, созвездия поворачивались, меняя очертания, и исчезали за кормой. А впереди мрачно и безобразно вырастало опасное, непроницаемо серое пятно.

– Стойте! – закричал Крыжовский. – Мы там погибнем! Это же Гекуба!

– Мы не погибнем, – ответил Модест фон Брюгель, указав рукой вперед, где на корме летящей на всех парусах шхуны бронзовело название: «Заря Гекубы».

Дин Крыжовский обреченно опустился в кресло. Пираты, сидя кружком на полу, жевали незрелую клюкву.

Глава 2

Научно-познавательная

Гигантское скопление астеровируса было обнаружено прошлыми экспедициями в области повышенной активности биоплазмы с эмоциональным фоном 400 килоэм. Это наконец объясняло непонятные выбросы живого вещества в самый густонаселенный сектор Галактики. Когорта Пауля Вреггильса, буравившая квазислоистую платформу квазара У-003, была спешно снята и брошена навстречу опасности. Старенькие звездоходы тридцать седьмого поколения, выстроенные из допотопных жидких биогелей, едва выдерживали крутые виражи пространства с радиусом 50–60 физиологических ступеней, то есть в половину возможного для этой части Вселенной.

Положение складывалось критическое, и потому можно понять чувство облегчения, которое испытал суперкапитан Недовасси, когда узнал, что в его распоряжение поступают два новейших тральщика, а в скором времени, возможно, появится и третий.

Звездоходы подкрепления «Конан Дойл» и «Агата Кристи» вышли на скопление из самой неудобной позиции – под прямым углом к плоскости эклиптики, но это не помешало им тут же выбросить тралы и приступить к работе.

Тральщики продвигались вперед, огибая сенсорные выбросы, а за ними оставалось чистое, свободно дышащее пространство. Грузовые трюмы постепенно заполнялись прессованным астеровирусом. Рост скопления был остановлен, и уже можно было предвидеть, когда последний зараженный участок исчезнет с лица Галактики.

Тем неожиданней казалась радиограмма, приказывавшая кораблям немедленно вернуться на базу.

* * *

Суперкапитан Недовасси вел себя по меньшей мере странно. Он бегал по кабинету, то и дело вытирая пушистым лопухом пот, выступавший на загорелой лысине, нечленораздельно бормотал под нос, быстро писал какие-то записки, тут же рвал их, некоторые, впрочем, отправлял с почтовыми голубями, небрежно выбрасывая их в окно. Короче, суперкапитан занимался чем угодно, но не обращал внимания на экипажи звездоходов, выстроившиеся вдоль стены.

Те дисциплинированно ждали.

– Что же делать? – выкрикнул Недовасси. Он остановился и впервые осознанно взглянул на шестерых астронавтов. – Вы уже здесь? – спросил он.

– Так точно! – ответил за всех Демьян Стриббс, оказавшийся ближайшим.

– Печальные вести, – проговорил Недовасси. – Очень печальные. «Жорж Сименон» погиб!

– Ах! – вскрикнула Лира Офирель.

«Жорж Сименон» был третьим тральщиком, идущим сюда из межгалактических просторов.

– И самое скверное, – продолжал Недовасси, – что мы не знаем причин его гибели, хотя он погиб буквально на глазах. Звездоход благополучно вошел в регион, сообщил о прибытии и погиб, хотя на пол-Галактики вокруг нет ни одного астеровируса. Еще никто никогда не летал в таком чистом пространстве – и вдруг катастрофа!

– Астеровирус здесь ни при чем, – в один голос сказали Стиббсы. – У тральщика достаточно мощная антибиотическая защита. Он может на полном ходу врезаться в самое густое скопление, в худшем случае отделавшись легким насморком.

– Есть ли данные о последних часах звездохода? – спросил Дин Крыжовский.

– Имеется пленка, на которой заснята его гибель. Запись сделана на тригонометрическом буе. К слову сказать, буй тоже погиб через несколько минут.

– Из-за чего?

– Из-за Гекубы. Так мы условно назвали обнаруженный объект.

– Это уже интересно. Можно посмотреть?

– За этим я вас и позвал. Извольте взглянуть. – Недовасси упал в глубокое кресло-демонстратор. На бархатной поверхности стены возникла желтая петля экрана. В воздухе пряно запахло телергонами. С полминуты ничего не происходило. – Недовасси распечатывал синюю коробку, перегрызая в нетерпении бечевку, обвивавшую ее. Затем он распахнул коробку и вытряхнул содержимое в воздух.

Сотни разноцветных мотыльков закружились радужным облаком, переливаясь, как мыльный пузырь. По команде Недовасси, крикнувшего: «Садись!» – облако вытянулось в мерцающий конус и равномерно покрыло собой экран.

– Извольте видеть, – повторил Недовасси, и хаотический гобелен крыльев преобразился в черную космическую ночь, испещренную сотнями звезд. Картина пульсировала и переливалась глубокими обертонами, иллюзия космического пространства была свыше ста процентов, даже сам Недовасси залюбовался ею. Повинуясь неощутимому для людей телергоновому сигналу кресла-демонстратора, мотыльки безупречно точно поднимали и опускали крылышки, производя перед глазами сидящих картину космоса.

Но вот изображение резко изменилось, по звездному небу пробежала рябь, многочисленные пятна покрыли его.

– Гекуба! – торжественно выдохнул Стойко Бруч.

– Погодите минутку! – прервал Недовасси и включил свет. Стало видно, что экран страшно поредел, а те мотыльки, что остались на месте, неспокойно хлопают крылышками.

– Так и есть! – проворчал Недовасси. – Кто-то неподалеку смотрит кино. Никак не можем договориться о разных кодах, чтобы не переманивать друг у друга мотыльков.

Не переставая брюзжать, суперкапитан побрызгал в углах дезодорантом и достал новую коробку с мотыльками.

Гекуба появилась на экране в виде бесформенного серого пятна, закрывавшего звезды. Серость не была однородной, она клубилась, на поверхности временами появлялись тяжи, потом они исчезали, и Гекуба, казалось, распухала еще больше.

– Она растет? – пискнула Офирель.

– Да, она растет, – подтвердил Недовасси.

Грязные волны Гекубы медленно приближались к кинокамере.

– Это не астеровирус, – уверенно констатировали Стриббс, потеряв всякий интерес к происходящему.

* * *

Стриббс Петухов был по преимуществу тральщик-вирусолог. Это означало не только то, что он был в курсе всех новейших открытий в области космического траления и вирусологии, но также, что он был не в курсе всего остального, что составляет жизнь обычного человека. Случай почти патологический.

Стриббс превосходно работал с тралом, но никакая сила не могла заставить его чистить простое пылевое скопление. Он считался великолепным пилотом и мог бы на соревнованиях забирать все медали подряд, но проявлял свое искусство только в деле увеличения зоны тралового захвата. С ним можно было очень содержательно побеседовать о вирусологии вообще и об астеровирусологии в частности.

Однажды Стойко Бруч, тогда еще практикант, предложил ему редчайший штамм астеровируса Х-17, если он скажет комплимент Лире Офирель. Стриббс подошел к Лире и отчеканил:

– У вас прелестный цвет лица. Совершенно такой же оттенок бывает при внедрении в клетчатку ворсовника бородавчатого вируса типа…

Далее юная математик слушать не стала и в скором времени перевелась с «Агаты Кристи» на «Конан Дойл», что, собственно, и было тайной целью Стойко Бруча.

И, к сожалению, переводы с «Агаты Кристи» были не редкостью. Никто не мог ужиться со Стриббсом Петуховым. Стриббс очень расстраивался из-за этого, ведь один он не мог управиться с большим звездоходом. Он так сильно расстраивался, что в результате решил растроиться. Техника растроивания отработана давно, а в данном случае задача облегчалась тем, что Стриббс хотел, чтобы все растройняшки были абсолютно идентичны. Обычно стараются сделать наоборот, так что нормальные растройняшки, набираясь индивидуального опыта, с течением времени становятся почти такими же разными, как однояйцевые близнецы.

Стриббсы же, явившись на свет, остались друг другом совершенно довольны и с этой минуты уже не расставались. Чтобы различать трех Стриббсов, их называли: Иван, Степан и Демьян. Иван был тот, что справа, Степан – посередине, а Демьян – слева. Впрочем, злые языки поговаривали, что Стриббсы, опасаясь стать чересчур разными, постоянно меняются местами.

Эти-то три индивидуума и составляли дружную команду «Агаты Кристи». Так что нетрудно понять скуку, овладевшую ими, как только стало ясно, что таинственная Гекуба не имеет никакого отношения к вирусам.

* * *

– Да, это не астеровирус, – подтвердил Недовасси. – Мы думаем, что это метастабильное перерождение пространства, нечто наподобие раковой опухоли. Наблюдаются даже метастазы. Подробнее вас ознакомят потом. А сейчас, смотрите. Появляется «Жорж Сименон»!

Изображение метнулось, приборы буя обнаружили приближающийся звездоход, и камера поворачивалась, чтобы заснять его прохождение.

Очевидно, сименоновцы слишком поздно встревожились по поводу Гекубы. Ближний обжитый космос, что может угрожать тут межгалактическому страннику? Сверхскоростной астромобиль, прошедший сквозь передряги септических пункций, казалось, мог, не заметив, пронизать ничтожную туманность. К тому же скорее всего облако создано искусственно, и если бы проходить рядом не разрешалось, то предупреждение об этом пришло бы еще полчаса назад.

«Жорж Сименон» должен был пройти по крайней мере в сотне астрономических единиц от Гекубы, но в этот момент тяжи, опутавшие ее тело, растворились, и она всклубила свои волны перед самым носом корабля. Тормозить уже не имело смысла.

Звездоход не взорвался, он просто исчез, только три отсека: жилой и два грузовых – с белком и ДНК вируса на долю терции пережили все остальное.

– А ведь у двигателя защита мощнее, – заметил Крыжовский.

– Да, но она другого типа. Возможно, именно здесь находится ключ к пониманию природы явления.

Гекуба на экране тяжело вздохнула и выбросила в пространство крошечный клубок серости, диаметром от силы в сотню километров.

– Метастаза, – назвал Недовасси. – Мы проследили за ней. Она вышла за пределы Галактики и постепенно рассосалась. Вторая такая же штука врезалась в наше скопление и тоже исчезла. Но вы понимаете, что рано или поздно они сумеют где-то внедриться и мы получим вторую Гекубу. Поэтому я решил до подхода специальной экспедиции послать туда один из кораблей. Вы должны собрать первичную информацию и проследить за развитием Гекубы.

– Правильно! – в унисон заявили Стриббсы. – Они, – три головы мотнулись в сторону конандойловцев, – полетят к Гекубе, а чтобы дело тем временем не страдало, вы разрешите нам использовать новый трал с десятикратным захватом.

– Не возражаю, – сказал Крыжовский.

– Вот и хорошо, – подвел итог Недовасси. – Вы отправитесь сразу, как только вам установят информационный гузгулаторий, – глаза Стриббса блеснули завистью, – а вы, – продолжал суперкапитан, – работаете по-старому, а свой трал испытаете как положено, в присутствии компетентной комиссии. И, пожалуйста, никакой самодеятельности.

Стриббсы понурили головы и, дружно волоча ноги, вышли из кабинета.

– А теперь последнее, – сказал Недовасси. – Я считаю, что информационного гузгулатория недостаточно для исследования Гекубы, поэтому мы усилим ваш экипаж физиком, специалистом по сверхпространственным изменениям.

Недовасси хлопнул в ладоши, дверь распахнулась, и две наряженные в ливреи гориллы внесли в кабинет кадку с величественно растущим Ангамом Жиа-хп.

Пришло время дать краткое описание этого существа, сыгравшего, как и все остальные главные герои, не последнюю роль в той драме, которую благосклонный читатель, как мы теперь видим, готов наблюдать до финала. Ангамы с погибающей, а ныне уже окончательно погибшей планеты Дуэнья, собственно, и не являются существами, ибо, строго говоря, не существуют. Их бытие проходит по малоизученному каналу метасуществования, что не мешает им, так же как, скажем, гарумбам, прозванным небесными бантиками, иметь псевдоконтакты с кем угодно и где попало. Ангам, кроме того, не индивид, но целое сообщество, иногда класс, племя, раса. Ангам Жиа, как тридцать три клона Ангамов из рода Хп, был типичным продуктом цивилизации Люб, возникшей на пересечении древних торговых путей в те времена, когда вселенская очередь за Великим плодом Ананаба пересекала чертоги миллиардов галактик, двигаясь сразу во все стороны и увеличиваясь до бесконечности.

Ананабов, к слову сказать, всем не хватило, и распавшиеся элементы гигантской очереди долго еще беспорядочно дрейфовали там и сям, наблюдаясь у нас как огромные скопления вещества и мощнейшие источники рентгеновского излучения. Пришлось отбуксировать в этот район несколько сотен черных дыр крупного калибра, которые, жадно чмокая, поглотили неудачников и тучи ананабовой кожуры.

Ангамы же, потеряв во время всеобщей сумятицы свою планету, а заодно и цивилизацию, потеряли также вкус к практическим преобразованиям окружающей среды, возлюбили предметы абстрактные и с тех пор исправно снабжают мыслящую Вселенную физиками-теоретиками и поэтами-символистами.

Командированный на «Конан Дойл» Ангам Жиа-хп был молод и красив собой. Кора густыми мочальными прядями свисала с его боков, мясистая древесина брюха и псевдолица лоснилась, красиво обнажая текстуру. Единственная рука (Ангамы, как известно, не терпят принципа симметрии), до поры вложенная в серединное дупло, выставляла наружу мускулистый локоть, казавшийся огромным наростом чаги. Блок-лингвист сидел на жердочке, выклевывая из шевелюры хозяина перезревшие ягоды. Его зеленое оперение изящно гармонировало с бежевой листвой.

То, что лингвист поедал плоды разумного существа, не должно вызывать удивления. Ангамы всегда были замкнутой экологической системой, а размножаются они черенками.

– Приветствую вас! – прозвучал Ангам Жиа-хп, а вернее, лингвист, заранее настроенный на голос известного диктора.

– Вечное утро, магистр Жиа, – приветствовала его по-хрионски Лира Офирель.

И по-хрионски же ответил ей учтивый дуэнец:

– Вы и я!

Прочие земляне, не столь искушенные в поэтичнейшем из инопланетных языков, скромно молчали. Лира же, окрыленная первым успехом, стремительно развивала знакомство.

– Магистр Жиа, вы, должно быть, не подозреваете, но мы знакомы задолго до этой волнительной минуты. Да-да. Ваш портрет украшал у нас в лицее сразу три кабинета: физики пространства, изящной словесности и…

– Истории сгинувших цивилизаций, – печально отозвался потомок сынов Люб.

– …э… ботаники! – Лира не умела говорить неправду, и яркие румяна стыда расцветили ее лицо.

Наступила неловкая тишина. Все взгляды скрестились на бедной девушке, так некстати оказавшейся поклонницей многогранной личности поэта-сверхпространственника, несуществующего по строгим, но, быть может, устаревшим канонам экзистенциологии. Надо было спасать положение:

– Но вы знаете, я начисто забыла ботанику, а стихи ваши мы переписывали в альбомчики из натуральной бумаги. Я многое и сейчас помню:

Не надо мудро улыбаться,

Непроницаемо молчать,

Весьма таинственным казаться,

Носить на профиле печать…

Правда, нас очень журили за это. А Юленьку Квик даже лишили поездки в кратер «Хозезм-II», когда у нее нашли ваши стихи знаменитые: «Я не люблю страдания…» А вы не прочтете нам?

Ангам Жиа-хп внимал всей неподвижной листвой. Потом раздалось:

– Пожалуйста. Там так:

Я разлюбил страдания

И бросил навсегда

Стенания, рыдания

И поиски вреда.

Не нравятся мне более

Тоска и меланхолия,

Любые формы боли

И происки любови.

Покончено решительно

С зависимостью от

Успехов незначительных,

Падений огорчительных,

Видений горячительных

И каторги забот.

Забыты все борения,

Труды до изнурения

И сладкие мгновения

На стадии забвения.

Не стану дольше корчиться

На крестовине творчества,

И вот мое последнее

Культурное наследие.

Вы спросите, товарищи,

А чем душа жива еще,

И в чем альтернативная

Платформа позитивная?

Я улыбнусь беспомощно,

Я улыбнусь безжалостно:

Товарищи, опомнитесь,

Очухайтесь, пожалуйста!

Я пусть еще в тумане

Свой путь ищу к нирване,

На ваш навет отчаянный

Один ответ – молчание.

Молчание тут же и наступило. Растроганная Лира Офирель силилась и не могла сказать: «Ах!», Дин Крыжовский с сомнением жевал губами, разглядывая нового члена экипажа. Недовасси и Стойко, не понимавшие поэзии, не знали, как реагировать в подобной ситуации. Мнение Стойко было скорее отрицательным, ибо он уже предвидел, что на звездоходе у него появится соперник. Недовасси же, бюрократ-администратор старой формации, еще не привык, что демократия распространилась столь широко, что лирические стихи по желанию присутствующих могут читаться даже на самых важных совещаниях.

Ангам Жиа-хп тряхнул вершиной, выходя из поэтического транса.

– Помню, мне тоже досталось за эти стихи. Сами понимаете, какие тогда были времена. К тому же оранжерея, где я воспитывался, оказалась с физическим уклоном. Чуть не выпололи меня… Но потом применили кварцевое облучение, усилили подкормку, и я все-таки стал физиком.

При этих словах Дин Крыжовский облегченно вздохнул, а Недовасси, поднявшись, скомандовал:

– Все свободны. Вам осталось только получить гузгулаторий. Старт завтра в семь ноль-ноль. Счастливого пути.

В окно донесся жалобный вой терзаемых форсажем дюз. Огорченные Стриббсы улетали к своему скоплению.

Глава 3

Гекуба

Так оно и вышло, что астромобиль правнучатого поколения, гордость и флагман тралфлота, радужный девятигигаметровый красавец самых чистых кровей с блистательной родословной был взят на абордаж, спеленат потрепанным неводом и увлечен забавной, маленькой, несуществующей шхуной по черным коридорам космоса в серые чертоги Гекубы.

Гекуба сомкнулась вокруг экстравагантной пары, звезды погасли словно огни родного города, закрытые внезапно недоброй стеной черного леса от глаз пассажира, которого далеко и надолго увозит ночной экспресс. Дремлющая враждебная субстанция окружала их, сыто дыша и лениво примериваясь, с какого момента начать свою разрушительную работу.

Приборы на «Конан Дойле» отказали, едва завидев туманность, а серая мгла вокруг обманывала чувства. Можно было только предполагать, что остановилась шхуна в самом ядре Гекубы, в ее потайных недрах.

Ржаво заскрипел брашпиль, якорь рухнул вниз. Путешествие закончилось. Победители на паруснике выкатили на бак бочонок с перебродившим и плохо перегнанным соком сахарного тростника, принялись пить его из крупнокалиберной посуды и петь простуженными голосами:

Нам не страшен в трубах затхлых

Потайной крысиный ход,

Нам не страшен трупный запах

И красивый эшафот.

Победители на звездоходе собрались вокруг обвисшего Педро и держали совет. За стеной пели:

Не боимся узнавать мы

О несчастьях без конца,

Нам не страшно под кроватью

Обнаружить мертвеца!

– Потише вы там! – потребовал Модест фон Брюгель.

Пьяницы притихли. Барон вполголоса отдал приказание подручному, которого звали Песя Вагончик, громила встал и скрылся в лиловой тьме бытовки. Слышно было, как он возится там, сбрасывая на пол истошно верещащее оборудование.

– Нашел! – с этим возгласом гангстер появился в дверях, таща охапку спальных гамаков.

Гамаки повесили под потолком и в первый из них зашили беспомощного Стойко Бруча. Только после этого Песя перерезал кинжалом веревку, стягивающую запястья незадачливого тралириста. Стойко, почувствовав себя свободным, хотел спрыгнуть на пол, но, вовремя поняв предостерегающий кашель капитана, остался недвижим. Крыжовский безропотно позволил запаковать себя в желтый Лирин гамак. Правонарушители едва успели завершить этот акт произвола, как в рубку явились сияющие и свободные дамы. Паж с наручниками спешил сзади.

– Видишь ли, дорогая, – тараторила Лира, – наука великая сила. Задача о том, как, не раскрывая, снять наручники, является одной из самых простых в топологии. Связность такой системы равна нулю…

– Вот именно! – подхватила Ида. – И поскольку нас больше ничто не связывает, то… ты уж не обижайся, голубушка, но я прикажу тебя связать.

– Как? – не поняла Лира.

– Веревкой. Не беспокойся, больно не будет, – успокоила ее вероломная Клэр. – Ляг вот в эту постельку.

– В чужую кровать? – ужаснулась Лира. – Ни за что!

– Упакуйте ее! – приказала атаманша.

В пять минут все было кончено, и исцарапанные в кровь рецидивисты отошли от сетки, в которой извивалась Офирель. Она была так шокирована случившимся, что даже забыла код, раскрывающий сетку гамака.

– Госпожа! – трагически вскричал привычно рухнувший на колени паж. – Прекраснейшая Клэр! Как вы могли? Ведь ваше подобное адаманту слово охраняло прелестную пленницу! Освободите же ее!

Ида Клэр решительно пересекла рубку, вплотную приблизившись к гамаку. Прозрачными от ненависти глазами она уставилась на лицо соперницы.

– Вы дрянная девчонка, Офирель! В ваши годы я не была такой! Подумать только, не прошло и получаса, а она уже отбила у меня единственного обожателя! Дура, дрянь, гадина! Виси теперь! Что, съела?

– Ида Клэр, – холодно сказала Офирель. – Между нами все кончено. Я не буду с вами дружить.

– А ты!.. – разъяренная Клэр повернулась к пажу. – Неблагодарный мальчишка! Лживый Керубино! Вот какова твоя служба?! Долг забыл? Так я тебе напомню! Читай стихи!

– Не буду! – задрожав, отчеканил мальчик.

– Ах, вот как? Бунт?! Анастасио, утихомирь наглеца!

Рослый бандит в феске схватил пажа, стиснув его под мышкой.

– Гад!.. – визжала Клэр.

– Я не гад, а бард Литте, – отвечал паж, сдавленный мощным бицепсом Анастасио Папа-Драки.

– А ежели так, – издевательски изрекла Ида Клэр, – то изволь работать. Корабельный бард обязан объясняться мне в безответной любви и придумывать стихи. Читай, ничтожный раб!

Литте гордо выпрямился, насколько лишь может выпрямиться человек, засунутый под мышку своему злому врагу, и начал декламировать:

Понеже аз есмь раб смердящий,

Исполнив многажды труды,

Полезно быти мне скорбящу

Бо телом аще есмь худы.

Аз бо доволен пищей днесь,

Пребысть в веселии зело!

Любиши много – благо есть.

Хощу искоренити зло…

– О любви читай, искоренитель, – напомнила Ида.

Почто мя оком зриши, царь? —

зазвенел голос ребенка, —

Вотще, о благий словесы;

Глаголем кривду, государь,

Бо тверды, аки небесы!

– Так ты опять за свое? – Ида захлебнулась негодованием и угрожающе подняла ввысь руку, чуть пожелтевшую от разлития желчи. – В карцер его!

И рече сей, и речь сия

Предста судилищу анклав,

Бо княже возлюбиша мя

И дланью в выю мне наклав! —

донеслось из коридора.

– Подумать только! – пожаловалась Ида Клэр. – Кажется, одержали полную победу, а вместо нее – сплошные огорчения. Модест, вы опять забылись. Приведите пленных к покорности. Я жду… Боже, какая мигрень!.. – С этими словами разбойница сжала виски ладонями и удалилась.

– Вздернуть всех на рею, и будут покорны, – проявил недовольство Модест. – А то, называется, взяли богатую добычу! Где, в таком случае, дукаты?

– Цукаты! – заорал вишневый лингвист.

– Молчи, Дон Карлос! – покровительственно сказал белогвардеец.

– Цукаты! Цукаты!

Пленники рассмеялись.

– Не вижу оснований для смеха, – изрек фон Брюгель. – Это страшные слова, и вы поседели бы от ужаса, узнай их истинный смысл. Дон Карлос заслуженный пират, он сидел на плече у Малыша Винченцо в тот день, когда его мафиози громили кондитерскую фабрику в Бердичеве. Я тогда был вольноопределяющимся. О, мы славненько позабавились! Одной ромовой пропитки было выпито двенадцать сотен бочонков. Юнкер Рубанов-Орловский утонул в грушевом сиропе. Цукаты россыпью валялись на земле. Там-то Дон Карлос и выучился этим мрачным словам.

Воспоминания погромщика прервал приход Каркаса – высокого худого пирата с бледным испитым лицом и лысой головой, которую больше не прикрывал бирюзовый берет, погибший в зеве кулеврины. Острый кадык переламывал Каркасову шею, мосластые руки далеко торчали из рукавов камзола, казавшегося на непомерно длинной фигуре головореза кургузой курточкой. Над головой Каркаса весело порхали две желтые капустницы.

– Клетка готова! – прохрипел Каркас, глядя на начальство голодными глазами и облизывая толстым языком сухие, серые, как прошлогоднее сено, губы.

Космонаторы удивленно переглянулись. На «Конан Дойле» не было клеток.

Каркас, Папа-Драки и Песя Вагончик подхватили кадку с несчастным Ангамом Жиа-хп и поволокли ее к выходу. Дуэнец не сопротивлялся, лишь неодобрительно шелестел при виде столь неприкрытого самоуправства. Фон Брюгель, взяв под руку последнего из своих помощников – толстяка в чалме и шароварах, вооруженного очень кривым ятаганом, направился следом за ними. Толстяк, которого звали Сююр-Тук Эфенди и который, судя по исходившим от него ароматам, служил на шхуне коком, доверительно пригнувшись к уху барона, спрашивал:

– Скажите, господин, те цукаты, о которых вы нам поведали, вываривались в сиропе с корицей или просто были засахарены?

Навстречу уходившим вылетело пяток пестрых крапивниц, пара махаонов и редкостная бабочка «мертвая голова».

«Все ясно, – отметил про себя Крыжовский, – бродяги взломали вольер с киномотыльками и хотят поместить туда Ангама Жиа-хп. Теперь мы знаем, где он, осталось только наладить с ним связь».

Капитан огляделся. Рубка опустела, лишь пол-Педро бессильно свисало со стены, потеряв сознание, а скорее всего, просто крепко заснув.

– Так что же произошло? – Нарушил тишину и субординацию Стойко Бруч. – Ваша версия, капитан?

– Не готова, – ответил из желтого гамака неподвижный командир.

– Ваша? – ответа ждали из гамака лилового.

– Не готова, – не по-женски кратко ответили оттуда. – Надо бы спросить Ангама, но у нас нет связи. Я не знаю, куда его унесли.

– Ангам в киновольере, – сказал желтый гамак. – Стойко, поручаю вам сделать детекторный приемник из подручных средств.

Стойко нехотя произнес код, выпал из гамака и принялся собирать шишки, желуди и сыроежки, необходимые для дела. Дин Крыжовский печально смотрел мимо него, туда, где в округлом юго-западном углу блистал бывало утренней росой Ангам Жиа-хп.

– Кажется, кончил, – доложил Стойко. – Но звук никудышный, половина сыроежек зачервивевшие.

Он повернул верньер настройки, и из рупора гриба-великана, заглушая гомон радиопомех и хрупанье грызущих схему червей, донеслось:

Темнота в глазах мерцает,

Тишина звенит в ушах,

Вся покрытая рубцами,

Не дыша, лежит душа.

И жестокая обида

Просыхает заодно,

Словно зонтик позабытый

Между креслами в кино.

– Ангамчик! – закричала Лира. – Мы тебя слышим!

– А я слышу вас, – неожиданно отозвался со стены Педро, – и будьте уверены, обо всех ваших злонамеренных кознях я немедленно доложу Иде Клэр!

Мгновенная ярость захлестнула Дина Крыжовского, но тренированный сотнями психологических тестов мозг справился с нагрузкой. Звездоходчик лишь побагровел и медленно перевел тяжелый взгляд на экран, туда, где за приплясывающими от скверной радости ногами ябеды Педро гордо вздымалась фигура удильщика.

«Бери пример с меня, – словно взывала она, – учись терпению и настойчивости. Не поддавайся жалким страстям, и долгожданная добыча когда-нибудь забьется на твоем крючке по ту сторону бесконечности».

Крыжовский утер кулаком увлажнившиеся глаза, кряхтя, выбрался из модного Лириного гамака и, остановившись перед Педро, сказал:

– Друг мой, вам очень удобно здесь висеть?

– Ась? – не понял преступник.

– Я говорю, что вы навеки зачислены в списки хозяйственного инвентаря звездохода. Вам не выбраться отсюда, если, конечно, я вас не выпущу.

– Что вы хотите? – задыхаясь, спросил Педро.

– Вы должны принять нашу сторону, – жестко продиктовал капитан. – Ваши донесения буду составлять я. И тогда через неделю…

– Согласен! – закричал Педро.

* * *

Неприветливое пасмурное утро не торопясь вставало над Гекубой. Тусклый свет сочился по каплям и не мог разогнать остатков ночной мглы.

Пленные космопроходцы висели в гамаках, из которых якобы не умели выбраться. Рассветная тишина нарушалась только радиопомехами, которые угрюмо генерировал томящийся в заключении Ангам Жиа-хп.

Но вот хлопнула дверь, послышались легкие шаги, и на пороге появилась выспавшаяся, свежая и благоухающая Лириными духами Клэр. Она скользнула взглядом по спящей Лире, дружески улыбнулась Стойко, пододвинула к стене кресло, чтобы вконец изнемогший Педро упокоил наконец усталую голову, и с отсутствующим видом присела рядом.

Педро, жарко дыша, зашептал, поминутно заглядывая в написанную Крыжовским шпаргалку. Клэр осталась довольна донесением.

– Пожалуй, я выпущу вас, – сказала она, – и будем жить в мире. Ведь бежать вам все равно некуда, и я рада, что вы сами это понимаете.

Пиратесса выудила из-за корсажа боцманскую дудку. Гнусавый сигнал утонул в утреннем тумане. Пришедший на зов зевающий Песя Вагончик распорол кортиком гамаки по швам. Звездоходчики вывалились на пол. Лира Офирель сразу же демонстративно отвернулась от Иды. Но хозяйка Гекубы даже не заметила бестактности своего двойника-математика. Ее внимание было захвачено чем-то находящимся вне звездохода, и это что-то было ужасным. В зеленых глазах прильнувшей к экрану кругового обзора Иды плескался испуг.

Сначала земляне ничего не могли рассмотреть в мутном киселе Гекубы. Потом обрисовалась палуба шхуны, а за ней изуродованные недугом дали. Непривычному глазу трудно было различить и понять, что именно движется там в блеклой дымке, но постепенно оно проявилось и заняло половину неба, с той минуты четко видное всем, как изображение, вдруг обнаружившееся на загадочной картинке.

Ида и Лира инстинктивно прижались друг к другу, забыв о недавней вражде. Педро мелко сучил ногами и верещал, словно Оно уже вцепилось в незащищенные лодыжки. На шхуне поднялась беготня. Сразу стало заметно отсутствие единого руководства, ведь не могла же болонка, запертая в пустующем салоне, заменить в эту тяжелую минуту Иду Клэр! Охрана металась, бесцельно перетаскивая с места на место охапки оружия. Арбалетчики прятались среди канатных бухт, вооруженные тесаками молодцы спешно и беспорядочно разворачивали пушки, двое дезертиров пытались спустить шлюпку, а возле бизань-мачты оборванец в грязной сутане громко молился на варварской латыни. И только фигура в макинтоше, охранявшая угрожаемый левый борт, бросала безмолвный укор паникерам.

Следует, однако, отметить, что паникеров можно было извинить, так велико и ни на что не похоже было Оно.

– Астеровирус! – вдруг произнес Дин Крыжовский.

И сразу еще одна пелена спала с глаз работников тралфлота. Сотни раз виденный на плакатах с наглядной агитацией предстал перед ними миллиардократно увеличенный астеровирус. Толстые слои белковой шубы покрывали его, сквозь разрывы в белке сочно виднелась туго скрученная двойная спираль дезоксирибонуклеиновой кислоты. Монстр был так громаден, что на его боках отчетливо просматривались не только аминокислоты белка, но и отдельные атомы и даже вздувшиеся восьмерки р-орбиталей, словно тающие у периферии, где вероятность проявления электрона становилась пренебрежимо малой. Водородные связи бликами северного сияния мерцали вокруг страшной молекулы.

Астеровирус вел себя неспокойно. Временами его сотрясала такая дрожь, что, казалось, белок вот-вот денатурируется. И вдруг во время одного из самых сильных рывков, там, где цистиновые связи оставляли широкий просвет между двумя атомами серы, появился звездоход. Астронавты сразу узнали стремительные контуры близнеца «Конан Дойла». То была «Агата Кристи»!

Многопалубный галактоптер, ведомый опытнейшими Стриббсами, не желал сдаваться на милость безмозглому веществу. Еще ни на одних соревнованиях не видывали фигур, подобных тем, какие выделывала «Агата Кристи», пытаясь вырваться из цепких атомов астеровируса. Но ничто не помогало, аланиновые ряды встали стеной на пути астролета, и тяжелые кольца аденозинмонофосфата увлекли его в пучину.

– Представляю, что чувствуют сейчас Стриббсы, если они вообще умеют чувствовать, – протянула Лира. – Всю жизнь ловить вирусы, а под конец попасться самим.

– Это еще неизвестно! – выкрикнул Дин Крыжовский.

«Агата Кристи» на полном ходу вылетела из колец молекулярного питона. Победно рокотали дюзы, скорость нарастала. И вот за кормой затрепетало розовое, такое яркое на фоне Гекубы облако. То развертывался небывало емкий, еще ни разу не опробованный Стриббсом новый трал с десятикратным захватом! Под напором встречного вакуума доски слипа развернулись, раскрывая чудовищную горловину. И монстр Гекубы целиком вошел туда! Трал сжался, взвыли центрифуги сепараторов, отделяющих белок от ДНК, громоподобно ударил пресс. Астеровирус был разложен на составные части и упакован в грузовые трюмы. «Агата Кристи» вырвалась на свободу!

Дин Крыжовский шагнул к пульту, лишь на мгновение опередив Стойко, но предпринять ничего не успел, ибо за стеной тяжело вздохнула Гекуба, и с мрачной неотвратимостью повторилась трагедия «Жоржа Сименона».

Гнетущее молчание опустилось на «Конан Дойл». Крыжовский с дрожащими губами отошел от пульта. Спасать было некого.

– Как хорошо, что он исчез! – сказала ничего не понявшая Ида Клэр. – Иметь такого соседа! Бр-р-р-р!..

– Теперь мы знаем, что бывает здесь с теми, кто пытается бежать, – серьезно сказал Крыжовский, глядя на бледного Стойко.

* * *

Потянулись томительные дни плена. Космотральщикам, всем, кроме Ангама Жиа-хп, была возвращена некоторая доля свободы. А вот действия их тюремщиков час от часу становились все менее понятны. Они шатались по звездоходу, заглядывали в рабочие помещения, пугались мирно дремлющих механизмов и постепенно разрушали четко действующий организм корабля.

Вечно голодный Каркас потихоньку объедал пептидную лепнину с карнизов кают-компании. Мерзавец Модест выполнил свою угрозу и устроил «охоту». Это кровавое безобразие заключалось в том, что он застрелил из своего «зауэра» вестибулярный аппарат «Конан Дойла». Сююр-Тук Эфенди изрезал несчастную добычу на части и зажарил, нанизав куски на длинные прутья. Рогатую голову вестибулярного аппарата набили трухой, и Модест повесил её на стене в узурпированной капитанской каюте, где она и висела, напоминая второе издание Педро.

Астромобиль, лишившись вестибулярного аппарата, отключил гравитацию, и обитатели кают начали порхать, наподобие летающих повсюду киномотыльков.

Завершался девятый день пребывания в Гекубе.

«У нас на Гекубе», – как скажет через много лет Стойко Бруч, капитан альфа-гильдии, ветеринар-ветеран разумных кораблей грядущего.

Вечерело. За оконцем клубился серый туман. То возникали мириады очагов скверной болезни пространства. Пространство умирало, перерождаясь в белесое мясо Гекубы.

Лира Офирель грустно и зябко ютилась в кресле-демонстраторе перед мертвым экраном. Неуправляемые мотыльки кружились в причудливом свете ночных плафонов, фосфоресцирующих из последних сил на истощенном и подсохшем питательном киселе.

– Котангенс, котангенс… – бормотала Лира, – должно быть, это спутник Луны… Как я устала…

В дверь постучали.

– Ах, Стойко, к чему эти церемонии? Заходите, сыграем в лото…

Над порогом, щелкнув каблуками, завис грубый военный мужчина с седой прядью в курчавых волосах. С трудом перевернувшись, он сориентировался в пространстве рубки и опустился у кресла Офирель, совершив лишь ту незначительную ошибку, что оказался к ней спиной. Лира не смогла сдержать смешок, услышанный тотчас гостем. Он резко развернулся «Кру-гом!», вновь щелкнул каблуками и дернул головой вниз, отчего вишневый какаду не удержался и съехал с эполета на спину.

– Оставьте нас, Дон Карлос! – оглушительным шепотом приказал Модест.

Попугай расправил крыло и принялся гарцевать под потолком, метко склевывая прямо из воздуха небесно-голубых мотыльков.

– Чему обязана, барон? – лукаво спросила пленница. – Идочке понадобился математик, чтобы сосчитать до десяти, и она шлет своего эмиссара, или…

– Никак нет! – жарко возразил Модест. – Вы мне нужны как мадемуазель, мадемуазель!

– Что такое? У меня в ушах звенит от ваших криков. Изъясняйтесь яснее.

– О мадемуазель, – начал преступник, эффектно помещая эполет в наиболее освещенное пространство, – одним лишь велением сердца, не в силах совладать, овладеть…

– Чем овладеть, кем? – испугалась девушка.

– Своей особой, исключительно-с, – барон уже катился по наезженной, хотя и изрядно заросшей колее. – Сей миг исполнен для меня вашей особой, и такой плезир всех чувств, имею честь! Позвольте присесть. Здесь канапе.

– Курите, – милостиво разрешила Лира, чувствуя себя зрителем необычного спектакля.

Барон достал из-за голенища сигару, откусил кончик, сплюнув его под ноги, и ловко раскурил, используя свой монокль и далекую Бетельгейзе, видимую лишь им одним в кромешном тумане Гекубы. Затем он продолжал, стряхивая пепел себе на колени:

– Чертовски жаль, что мы не встретились с вами прежде. Эскадрон князя Столицина, где я служил… вот была потеха!.. а мы шрапнелью!.. Позвольте ручку. Мы бы им показали «Декольте и галифе», если бы еще четыреста сабель.

– Вы хотели сказать: «Либертэ, эгалитэ», – не выдержала Лира Офирель.

– Вот именно: и галифе. Позвольте ручку, мадемуазель, – злодей захватил запястье Лиры ледяными пальцами и жадно щурил глаз.

– Без рук! – всерьез перепугалась мадемуазель и дернулась из железных клещей фон Брюгеля.

В дверь постучали. Пират издал нечленораздельное проклятие, резво соскочил с кресла и, послав воздушный поцелуй, выскользнул в жаберную щель, обронив по пути сигару. Какаду ретировался в отверстие фильтрующей железы.

На пороге возник нежно улыбающийся Стойко Бруч. В руках он держал коробочку с лото и полотняный мешочек, в котором деревянно хрустели бочонки с цифрами.

– Добрый вечер, Лирочка, – сказал Стойко. – Поиграем немножко?

– Что?! – вскрикнула Лира, предыдущими событиями настроенная истолковывать все в дурную сторону. – И ты, Бруч?

Лира покачнулась. Стойко бросился вперед, чтобы поддержать ее, но Лира, решив, что ей грозит опасность из одних объятий попасть прямиком в другие, собралась с силами, и Стойко, так ничего и не понявший, в мгновение ока очутился в коридоре среди рассыпавшихся бочонков и карточек лото.

Лира, оставшись одна, бросилась к передатчику:

– Ангам Жиа-хп! – взывала она. – Отзовись! Модест фон Брюгель угрожает мне, Стойко ненадежен, всюду враги, я не знаю, кому верить. Отзовись!

Неразборчивое хрипение донеслось из динамика. Он обвис и мягко развалился, обнажив истлевшее нутро, кишащее жирными желтыми червями.

* * *

Карцер на «Конан Дойле» оказался самым обширным помещением. Вольер для кинобабочек, куда поместили обоих опальных героев, был установлен в энергоотсеке.

Здесь действительно открывались если и не безбрежные, то достаточно обширные дали. Гигантские стволы энергоколонн поднимались ввысь, сплетаясь зелеными кронами. Незакатный термоядерный реактор палил в зените, и лишь недолгие бионочи, когда он скрывался за диафрагмой, приносили облегчение. Частые поливы не могли освежить воздух. Эмоциональные детекторы, чрезмерно расплодившиеся на неуправляемом «Конан Дойле», развешивали свои нити на стенах вольера. Литте, лежа на полу, лениво смахивал их и слагал стихи:

В королевстве сосен август славный месяц

От дождя и солнца теплый и сырой.

Тяжко паутинкам ничего не весить,

Ветер их уносит, шелестя корой…

Поэты быстро нашли общий язык и подружились. Они были почти оторваны от внешнего мира, связь налаживалась с трудом и была ненадежна. Они не знали, отчего появилась невесомость, никто не поведал им, как страдал животом Каркас, обожравшийся сырыми полипептидами. Прошло мимо них и освобождение Педро.

Запрограммированные капитаном стенки начали воспринимать испанца как чужеродное тело; на борту звездохода вспух огромный нарыв, и залитый потоками гноя Педро очутился на палубе шхуны. Хотя ему не удалось отнять у сообщников похищенные сапоги, но все же он был на седьмом небе от счастья, непрестанно ощупывал то ноги, то голову, а выходя на палубу, непременно отвешивал галантный поклон в сторону корабельного телеглаза.

Короче, произошло много событий, неизвестных поэтам. Но неведение больше не волновало Ангама Жиа-хп. По личному биоциклу дуэнца наступала весна, и вместе с новой листвой приходили новые настроения и желания. Не хотелось думать над почти готовой теорией гекубизма, гораздо важнее казались невнятное томление и сладкая тоска. Жаль только, что тоска не была сладкой, ведь Ангам Жиа-хп томился в клетке, и ничто не могло вернуть утраченного вместе со свободой благодушия.

В ту ночь Ангам Жиа-хп долго не мог уснуть. Он сидел в центре клетки, стискивая тело рукой, как комок глины, словно намереваясь вылепить из него новое свободное существо. Наконец он угомонился, тяжелые струпья коры перестали колыхаться и тереться друг о друга. Смолисто запахло не то кипарисом, не то ливанским кедром. Спящий в уголке Литте по-детски чмокал губами.

Ангам Жиа-хп тревожно заерзал, терзаемый сновидениями и силясь что-то сказать. Но блок-лингвист молчал и только переступал с ноги на ногу, щелкая клювом.

Тугие, как струны, тонкие ребра клетки гудели смутным телеграфным гулом. Из фильтрующей железы, что вяло сырела над дверью, резко пальнул трескучий крик:

– Цукаты! Цукаты!

Омерзительное чудовище, вишневый какаду по имени Дон Карлос медленно извергался через проток железы в карцер. Калиостро налитыми кровью глазами следил за врагом, рождавшимся из стены. Окончательно перейдя на автономку, Калиостро зажмурил веки и, как ртуть, прошел сквозь стенку вольера.

Неприятель же, оказавшись целиком в карцере, испытывал жгучую потребность утвердиться на чем-либо устойчивом и хоть немного просушить липкие и нехорошо пахнущие после путешествия по протоку перья. Он было завис прямо на железе у входа-выхода ее, уцепившись когтями за дряблую пленку эпидермиса, но тот не был рассчитан на такое и беззвучно лопнул, оросив сатрапа Модеста фон Брюгеля голубоватой влагой.

Железа сократилась, и Дон Карлос сорвался со стены. Сориентировавшись с похвальной быстротой, он избрал для посадки клетку, где сонный Ангам Жиа-хп потягивался, грохоча, как рассыпающаяся поленница дров. Рассыпавшись окончательно, узник пришел в себя и прильнул к решетке, в волнении наблюдая развитие событий.

Посадка врага на клетку хозяина привела Калиостро в ярость. Лингвист издал боевой клич и ринулся в атаку.

– Цука!.. – отчаянно вскрикнул какаду и проскользнул в клетку Ангама. Калиостро настиг его там и атаковал сверху, но тот, сделав бочку, красиво ушел влево. Постоянно сидя в неподвижности, лингвист несколько утратил навыки ведения воздушного боя и потому решил загнать врага в угол. В свою очередь, оправившись и обсохнув, Дон Карлос сам изготовился к нападению. Битва завязалась. Первые цветные перья закружились в воздухе. Бойцы с яростными и угрожающими криками метались меж ветвей энергоколонн. В их бешеной карусели ничего нельзя было разобрать, и никто впоследствии не мог сказать, на чью сторону клонилась чаша весов, потому что неожиданно на месте сражения неярко полыхнуло что-то напоминающее шаровую молнию, раздалось протяжное «шш-шш-ш…», словно воздух выпускали из кислородной подушки, и багряный Дон Карлос исчез. Калиостро, потерявший цель, бестолково вертелся над ареной, ругаясь словами, подслушанными у пиратов.

– Дядя Ангам, что это он? – спросил проснувшийся Литте, но Ангам Жиа-хп, лишенный лингвиста, мог только разводить ветвями, пытаясь успокоить младшего собрата.

А когда Калиостро, утомившись, вернулся на свою ветку, вдруг заработал приемник, светящийся в углу нездоровым гнилостным светом:

– …ам…ель угрожа… – донесся искаженный помехами и отчаянием голос Лиры, – …я не зна… О!..

Передача оборвалась, но и услышанного было достаточно, чтобы Ангам Жиа-хп понял все. Мгновенно привязанности вечно влюбленного поэта прокоммутировали с точным знанием физика, отвлеченные теоретические измышления налились кровью личного опыта, бесценными впечатлениями последних дней и минут. Теория гекубизма была создана, и был создан план спасения Лиры!

Понадобились минуты, чтобы объяснить все верному Литте. Поэты, как ртуть, прошли сквозь частую сетку вольера и двинулись вперед. Красный от натуги Литте толкал кадку с другом, а сам Ангам Жиа-хп настраивал голос лингвиста Калиостро на нужный тембр, бормоча угрожающие формулы то дискантом, то гулким басом.

* * *

Некогда напротив каморки, приютившей изгнанную из своей каюты Лиру Офирель, находился актовый зал звездохода. Но теперь занедуживший «Конан Дойл» сокращал внутренние объемы, и первым делом пострадало помещение театра. Утробистый зал превратился в небольшую комнатушку, уставленную кукольной мебелью, а широчайшая в космофлоте сцена напоминала интимно занавешенный альков. Широкие двустворчатые двери стали не шире кошачьего лаза, а запасной пожарный выход вообще не заслуживал бы упоминания, если бы именно через него мстительные поэты не проникли в зал, воспользовавшись подсмотренным у попугаев умением проходить сквозь малые отверстия.

Ангам Жиа-хп удобно расположился посреди сцены, скрылся в предательском полумраке, притворившись пришедшим в негодность театральным реквизитом, обветшалой авангардистской декорацией. Литте подкрался к дверям и незаметно выглянул наружу.

Модест фон Брюгель метался по опустевшему коридору, осторожно пробуя на прочность упругий входной клапан. Так же как и его канувший в небытие сотоварищ, он был мокр и липок, но, снедаемый нетерпением, не замечал ни ночной прохлады, ни неполадок в своем туалете.

– Очаровательница! – шипел барон, пригнувшись к дверной ручке. – Отворите! Это я, ваш Модя! О, если бы вы могли узреть мое киша… пардон, кипящее сердце, вы бы не колеблясь… колебаясь… бросились в мои объятья. Откройте же, мадемуазель, здесь никого нет!

Никто не отвечал на страстное воркование затянутого в китель ловеласа: Лиры Офирель не было дома, вскоре после описанных событий она была вызвана Дином Крыжовским и теперь находилась в рубке на тайном собрании членов экипажа. Но ни соблазнитель, ни защитники Лириной чести не могли того знать. Следовало спешить, и Ангам Жиа-хп начал действовать.

– Это вы, Модест? – вывел первую руладу блок-лингвист. Голос оказался отрегулирован не очень удачно, он получился слишком низким и грудным, почти как у Иды Клэр.

– Я, мадам! – испуганно откликнулся подпоручик, шатнувшись от запретных дверей.

Ангам Жиа-хп резко крутанул хвост лингвисту, выходя на нужный диапазон. От боли лингвист издал дурной кошачий звук, но следующую фразу произнес голосом почти тождественным Лириному и вдобавок украшенным некоторой долей несвойственного Лире кокетства:

– Простите, я ошиблась, оказывается, ваше превосходительство ожидает здесь свое непосредственное начальство! В таком случае, я удаляюсь. Всего наилучшего!

– О пардоне меня, мадемуазель! – вскинулся Модест. – Ваша шутка, комильфо, как вы меня напугали, имея в виду шарман души, пощадите, прелестница. Но где же вы?

– Тише! – перешел к делу Ангам Жиа-хп. – Кругом посторонние, поберегите мое доброе имя. Идите сюда.

Литте легким толчком распахнул двустворчатые, традиционно неудобные двери. Фон Брюгель изумленно уставился на открывшийся лаз.

– Как прикажете понимать? – вопросил он. – Это небольшой розыгрыш? Весьма мило! Ха-ха.

– Лезьте же, я жду! – колоратурил во тьме Ангам Жиа-хп. – Здесь мы будем в безопасности!

Любвеобильный пират опустился на колени и боязливо заглянул в дверцы. Рассмотреть он успел немногое, но и увиденное превзошло все ожидания.

– Будуар!.. – сладко простонал развратник и решительно ввинтился в лаз.

Хрипя от натуги, остзеец протаскивал себя сквозь узкий ход, как сквозь фильеры, и, потеряв в давке один погон, вывалился в зрительный зал, прямо в колючие объятия безжалостного дуэнца.

Расправа была короткой. Почувствовав на своем челе шипастые тернии, мерзавец бестолково замахал конечностями, закричал: «Ай-ай!» – и более ничего, ибо зеленая вспышка положила конец его бездарному эрзацсуществованию. От заслуженного пирата, бывшего подпоручика конно-артиллерийского полка, черносотенца, остзейского барона Модеста фон Брюгеля остался один незаконно присвоенный эполет и две перламутровые пуговицы.

Оживленная несколькими случайными светляками, вполнакала засветилась под потолком люстра. В мерцающем ультрафиолетовом (длина волны в съежившемся зале тоже сокращалась) свете можно было видеть гордо вздымавшуюся над поверженными останками врага фигуру Ангама Жиа-хп. Ветви его опалила вспышка, широкий ожог обугленной полосой пересекал торс, живица выступала на больном месте и янтарными бусинами скатывалась вниз.

– А где Модест? – недоверчиво спросил Литте. – Лопнул? А почему он лопнул?

– Видишь ли, малыш, – отечески, а вернее матерински произнес, а точнее, произнесла Ангам Жиа-хп, – дело в том, что оный паразит Модест – не живой. Он отродье Гекубы и представляет собой паражизнь. Но ведь меня, Ангама Жиа-хп, тоже нет, мы, Ангамы, являемся метасуществами, и где наличествуем мы, там бытие паражизни стерически затруднено.

– Так ведь я тоже отродье Гекубы! – вскричал мальчик сквозь слезы.

– Ошибаешься, малыш, – последовал ответ. – Ты поэт и, следовательно, существуешь.

* * *

Под покровом беззвездной ночи, трепещущие, но решительные конандойловцы собрались в главной рубке. Непроглядная тишина нарушалась лишь шорохом антирадиационной плесени, прораставшей в головку фурункула, извергшего Педро, да нежным пощелкиванием гузгулатория.

Звездоход жил тайной ночной жизнью. Ультразвуковые локаторы стремительными тенями перечеркивали потолок, врубая на мгновение в его люминесцирующую блеклость черный профиль перепончатых крыльев. Какой-то механизм, вполне возможно, сбившийся с пути и одичавший, однообразно и нудно грыз переборку. Конденсаторы в уснувшем экране толкались глупыми лбами в стекло.

Тайными тропами, ежеминутно рискуя встретить на своем пути алчущего пищи Каркаса, вышедшего на ночную охоту Модеста, а то и саму Иду Клэр, пробирались в запретную центральную рубку непокорные космопроходцы.

– Итак, – открыл заседание Дин Крыжовский, – подведем итоги сделанного за первую декаду плена.

– Девятидневку, – поправил Стойко Бруч.

– Девятидневку, – согласился либеральный капитан. – Вы, Лира.

Ускользнувшая жертва Модестовой страсти поднялась и, глядя на капитана покрасневшими от слез глазами, отрапортовала:

– Рассчитаны восемьсот вариантов выхода из Гекубы, как то: по прямой, по кривой, по синусоиде, спонтанным дрейфом, за лидером, за автосоздаваемым лидером, – голос штурмана прервался, и она прошептала: – Только ведь нету лидера, даже автосоздаваемого… и кривая тоже не вывезет!

– Ничего! – одобрил капитан. – Нету, так будет. Вы молодец. Штурман Офирель, объявляю вам благодарность! Теперь вы, Бруч.

Стойко встал и преувеличенно скромно сказал:

– Мне пока не удалось определить природу Гекубы, но некоторый практический материал накоплен. Предметы, выведенные за пределы пиратского невода, Гекуба немедленно уничтожает. Но живые объекты несколько дольше сопротивляются разрушению. Кроме того, найдено, что на окружающее квазипространство действует особого вида излучение, названное мною лямбда-лучи. При таком воздействии из Гекубы концентрируются формы более или менее материальные. Изучение обнаруженных явлений продолжается, – Стойко сел и, пригнувшись к точеному ушку соседки, прошептал: – Что-то сообщит нам старик? Сам-то он всю неделю проторчал в библиотеке, романы читал.

Дин Крыжовский видел, что товарищи ждут его отчета, но не торопился начинать. Он развернул кресло, уселся в нем поудобнее и вдруг спросил гордого собой Бруча:

– Стойко, а не являются ли таинственные лямбда-лучи обыкновеннейшими дзета-волнами, излучаемыми мозгом всякого разумного существа?

Стойко от изумления подпрыгнул в кресле:

– Откуда вы узнали, кэп?

– Вот к чему приводит скрытность, – наставительно заметил старый звездоходчик. – Прийти к такому выводу я сумел, внимательно сопоставив все имеющиеся у нас необычайные факты. Факт первый: образование, взявшее нас в плен, достаточно необычно, ибо пиратские шхуны мало характерны для свободного космоса. Факт второй: захвачены в плен именно мы, быть может, единственные из всего флота, знающие, что такое пираты и умеющие отличить шхуну от баркентины. Третий необычный факт: Стриббс тоже взяты в плен, и чем? – астеровирусом, монопольно владеющим его мыслями. Ничего другого Стриббсы просто не смогли бы вообразить. А между тем астеровирус, даже очень большой, недостаточно приспособлен для взятия в плен космотральщиков. Вывод: взявшее нас и Стриббсов в плен явление, а я уверен, что это одно явление, порождено Гекубой и не имело никакой определенной формы, пока не вступило в контакт с нами. Возможно, это была обычная метастаза, наподобие той, что показывал нам почтенный Недовасси. Мы сами, своим воображением создали «Зарю Гекубы», а Стриббс свой архивирус. Неясно, зачем явлению понадобилось ловить нас, поскольку самой Гекубе мы не нужны, судьба «Жоржа Сименона» и «Агаты Кристи» наглядно подтверждает сие. Зато твердо можно заключить следующее: шхуна образовалась под воздействием излученных нами дзета-волн; следовательно, дзета-волны действуют на Гекубу. Я предлагаю отработать следующий план спасения: путем интенсивного дзета-волнения создать в Гекубе высокогуманное образование, которое нейтрализует воинственную ораву Иды Клэр, отнимет нас у нее и переправит в незараженную зону. С этой целью я отобрал в корабельной библиотеке ряд книг, повествующих о том, что людей следует любить. Свободные от вахты члены экипажа обязаны немедленно приступить к их чтению. И чтобы никаких приключенческих романов!

– Гениально! – закричал Стойко Бруч.

– Тише, – предупредил капитан. – Нас могут услышать.

И, словно подтверждая его слова, снаружи донеслось далекое, но постепенно приближающееся громыхание.

Лира Офирель выглянула в иллюминатор.

– Кажется, дождь начинается, – сказала она.

* * *

Бедствие готовилось исподволь, загодя. Исполинские тучи сходились к Гекубе, словно на вече, тянулись изо всех уголков Метагалактики, собирались, сбивались в немыслимо тяжелый сгусток. Молнии зрели везде, чтобы в непредвиденный час сорваться в яростной неуправляемой поножовщине.

И грянул космический ливень!

Колонны воды обрушились друг на друга, превращая себя в хаос. Малиновые молнии схлестнулись, сжигая все вокруг. Гром грянул, как это может быть только в космосе, то есть абсолютно беззвучно и от этого особенно ужасно.

«Конан Дойл» выбросил тысячи защитных зонтов, едва выдерживавших потоки дождя. Пленники надели комплекты непромокаемого белья и, сбившись плотной группой возле безнадежно захлебнувшегося экрана, ждали самого худшего.

– Ну и погодка! – заметил Стойко Бруч. – В такой ливень хороший программист киберразведчика из ангара не выгонит.

Ему не ответили. С ним согласились. Лира трусила грома, но, не слыша ничего и не зная, когда надо вздрагивать и затыкать уши, дрожала не переставая, а уши просто закрыла ладонями. Дин Крыжовский настороженно прислушивался к чему-то, происходящему за обшивкой.

В дверь неслышно постучали.

– Кто там? – спросил Дин Крыжовский по инструкции. – Кого носит в такую погоду? – добавил он от себя.

В проеме двери, обливая мох струями воды, стоял Ангам Жиа-хп. Под шатром его ветвей ютилась хрупкая фигурка Литте. Астролетчики кинулись навстречу вырвавшимся из застенка товарищам. Ангама Жиа-хп внесли в помещение, и Стойко Бруч уже навалился на терзаемую вакуумным ураганом дверь, чтобы захлопнуть ее, но его неожиданно остановил Крыжовский.

– Одну минуту, – сказал он и, повернувшись к дверям, крикнул: – Идите сюда! Здесь сухо!

Никто не ответил на его зов. Вспыхнул прожектор на носу звездохода. Луч света, исчерченный частой сеткой дождя, выхватил из тьмы неколебимую в своем ожидании фигуру любителя рыбной ловли. Ниагары воды срывались с козырька фуражки, мутные потоки с ревом неслись в складках макинтоша, молнии озверело лупцевали безбоязненно поднятый ввысь конец удилища. Но ничто не могло отвлечь внимание героя от опущенной в заповедные глубины наживки. Там обитала его Рыба, а прочее было так ничтожно. Призыв капитана остался без ответа.

Стойко пожал плечами и задраил дверь. После этого все повернулись к гостям, и Литте, извиняясь, сказал:

– Простите, что мы явились столь экстравагантным способом, но в коридоре спят Анастасио Папа-Драки и Песя Вагончик. Сам я просто перешагнул бы их, но перетащить тетю Ангаму, не разбудив сторожей, мне не под силу.

– Но как вы сумели выбраться из клетки? Прутья там такие частые, что даже бабочка не протиснется. Как вы прошли? – задала вопрос Лира.

– Как ртуть! – торжествующе ответил Литте.

– Видите ли, – музыкально прозвучал голос Ангама Жиа-хп, – дело в том, что наши тела, как и все на свете, состоят из частиц, и как ни густы прутья решетки, частицы все же меньше, чем просветы между ними. Так что нет ничего удивительного, что мы прошли сквозь сетку.

– Почему же мне это никогда не удавалось? – строго спросил Крыжовский.

– А вы пробовали? К тому же ваши частицы крепче связаны друг с другом. Не забывайте, что мы не являемся истинными существами.

– А лингвист? – не удержался от подкола Стойко.

– Да будет вам известно, – снисходительно объяснил, простите, объяснила Ангам Жиа-хп, – что попугаев на свете не бывает. Подумайте сами, может ли где-нибудь обитать птица, имеющая клюв осьминога, голос человека и оперение, напоминающее клоунское одеяние? Это был бы нонсенс! Запомните, что попугаи, да и не только они, являются метасуществами. А теперь – к делу. Капитан, если это возможно, введите нас в курс событий.

Дин Крыжовский немногими словами обрисовал ситуацию и поведал, что собирается предпринять экипаж звездохода для своего избавления. Молчаливый… – вая Ангам Жиа-хп (запутавшиеся в терминологии авторы приносят извинения, что с этой минуты, принимая во внимание изменившуюся природу дуэнца, а точнее – дуэньи, они будут относиться к нему… к ней… как к женщине), Ангам Жиа-хп внимательно слушала, поникнув вершиной. Потом она сказала:

– К сожалению, ваш план неосуществим. Вы сумели открыть много свойств Гекубы, большинство которых было мне неизвестно, но многое осталось покрыто мраком. Вы не учли, что Гекуба представляет собой антропоморфную раскристаллизацию пространственного континуума. Я не могу сказать, что вызвало энтропийную флюктуацию генезисного узла, но, раз возникнув, Гекуба стремится к высшей организации, ибо она антропийна, но по своей энтропийной природе не может ее достичь. В этом заключается диалектическое противоречие: Гекубе, уничтожающей всякие организованные структуры, самой требуется организующее начало, которое Гекуба жаждет поглотить и не выпускать. Можно предположить, что ваши намерения осуществятся, но даже самое высокогуманное образование не сможет отпустить вас, и вы из плена хамского попадете в ласковый плен.

– Что же делать? – простонала Лира Офирель.

– Выход есть, – произнесла Ангам Жиа-хп. Она запнулась, собираясь с мыслями, потом решительно сказала: – Только что мной уничтожен Идин прихвостень Модест фон Брюгель!

Лира ахнула, Стойко протяжно свистнул, а Крыжовский не терпящим возражений голосом потребовал:

– Расскажите поподробнее, если это, конечно, вас не слишком затруднит.

В течение одиннадцати минут конандойловцы в волнении выслушивали отчет Ангам Жиа-хп, перебиваемый порой сбивчивыми дополнениями Литте. В заключение Ангам Жиа-хп заявила:

– Я предлагаю следующий план: вы разбираете меня на куски, покрываете ими поверхность «Конан Дойла» и выходите из Гекубы, стараясь держаться изохондрической зоны. Отдельные фрагменты Ангама Жиа-хп сохраняют метажизнеспособность в течение трех суток, так что времени вам должно хватить с избытком.

– Неужто вы мыслите, – патетически вскричал Дин Крыжовский, – что мы, аки львы рыкающие, способны разорвать на части своего собрата, а потом, обрядившись в венки и помахивая сорванными ветвями, отправиться на пир жизни, оставив мученика засыхать в катакомбах Гекубы?

Вообще говоря, подобная манера излагать мысли была не типична для доблестного космопроходчика, и изреченная фраза свидетельствовала лишь о том, что, подбирая человеколюбческую литературу, капитан делал немало ложных шагов.

– Я против такого плана, – упрямо сказала Лира Офирель.

Литте плакал, обхватив руками кадку и увлажняя слезами подзолистую почву.

– Я тоже против, – высказался Стойко. – Позорно спасать свою шкуру ценой гибели женщины!

– Если дело только в голосе, – вставила Ангам Жиа-хп, – то его можно изменить.

Благородная представительница дуэнской флоры протянула руку к хвосту блок-лингвиста, но тут же отдернула ее, ибо в звуках, издаваемых Калиостро, отчетливо послышались милые детские интонации.

– Дело не только в том, – пояснил капитан. – Мы должны выбраться на волю все вместе. Кроме вашего, могут быть и другие варианты. Например, раз Гекуба боится метасуществ, мы можем развести их на корабле. Думаю, что сорок тысяч попугаев заменят одного Ангама Жиа-хп.

– Сорок тысяч попугаев не смогут действовать синхронно.

– В таком случае, сооружаем инкубаторы, высиживаем двести пятьдесят миллионов какаду и пускаем в распыл всю Гекубу разом!

– Вы лучше меня знаете мощности космоплана, – примирительно сказала Ангам Жиа-хп, – но не забывайте, что доступ к лабораториям и механизмам для вас закрыт. Ида Клэр строго следит за этим.

– Что касается Идочки, – прошипела Лира Офирель, – то я специально для нее выращу в своей каюте чертову дюжину самых убийственных ара.

– Долг наш – прощать ненавидящим нас… – пробормотал капитан. Потом он тряхнул головой, отгоняя опийные пары идеологически вредной литературы, и скомандовал обычным своим голосом: – Отставить террор! Хотя использование попугаев как личного оружия представляет определенный интерес. К сожалению, многотоннажного производства птиц мы действительно не сможем организовать. Зато теперь мы знаем путь…

Резкий стук прервал речь на полуслове.

– Кто там? – согласно инструкции спросил Крыжовский.

Молчание.

– Кто там? – капитан подбежал к двери и выглянул в проход.

Никого.

Стук повторился, за ним последовали еще какие-то звуки, не то смех, не то бульканье. Заговорщики многозначительно переглянулись. Звуки доносились из гузгулатория.

До сей минуты он был темен, недвижен и тих. Чуть слышно мурлыча и пощелкивая, переваривал никому не ведомую информацию. И вот, когда этого уже никто не ждал, на панели гузгулатория праздничными гирляндами засветились огни, звуковые сигналы слились в причудливую, смутно знакомую мелодию, и на словах: «Трусишка зайка серенький под елочкой скакал», легко откинулась массивная крышка, и на фоне опадающей, перепревшей пены появился исследуемый объект.

Одновременно взревел перфоратор выводного устройства, клацнули ряды острейших глоссопетров и принялись откусывать и выплевывать рулоны, неисчислимые километры и гексапарсеки бумаги, испещренные бесценной информацией.

Лира Офирель подбежала к зубастой морде перфоратора, подхватила начало первой ленты и, глядя на просвет, прочла:

– Гузгулаторное исследование опытных объектов. Объект № 1 – носок желтый, нейлоновый (далее именуемый «Носок»). Объект № 2 – субъект в одном желтом носке (далее именуемый «Субъект»).

Объект № 2 прыгал на одной ноге, стараясь натянуть на вторую Объект № 1. Он, речь идет об Объекте № 2, далее именуемом Субъектом, был чист, причесан и свежевыбрит, от него вкусно пахло туалетным мылом и лосьоном «Цветочный». Пестрая ковбойка и простроченные желтой ниткой джинсы составляли его одеяние, если, конечно, не считать знаменитых желтых носков. Субъект из гузгулатория оказался молодым и довольно симпатичным. По его лицу непрестанно блуждала добрая, хотя и несколько рассеянная улыбка.

Завершив свой туалет, то есть объединившись с Объектом № 1, незнакомец обошел всех присутствующих, пожал им руки и, не порадовав никого разнообразием, представился каждому:

– Субъект В Желтых Носках. Очень приятно… – затем осведомился у капитана, где он может остановиться, и, узнав, что направо по коридору каюты от номера семь до пятьсот сороковой свободны, пожелал хозяевам спокойной ночи и с достоинством удалился.

После его ухода Стойко Бруч завладел лентой и продолжил чтение:

– …при анализировании уникального казуса экологического ренессанса неклассическая квантово-релятивистская ретроспекция невозможна без некоторого психологического резонанса, без выявления эмоционального контекста, сближающего актуальный эпилог спинозовской «amor intellectualis» с ее ренессансным прологом, тем беспрецедентным слиянием критериев истины с критериями добра и красоты, которые являлись безальтернативными диспозициями генезиса контампарентной науки…

Лента выпала из ослабевших пальцев Стойко, не ожидавшего, что лишь специально тренированный мозг способен безболезненно воспринимать данные современной науки.

Ангам Жиа-хп приняла ленту и, мгновенно выявив опытным взглядом естествоиспытателя, привыкшего к работе с гузгулаторием, наиболее важные места, во всеуслышание прочла:

– …принудительная надпространственная девитализация и неизбежно связанное с ней появление обширных анаэробно-стерильных областей приводит к локализованному понижению энтальпии метазон и, согласно второму закону Ньютона Пончикова, повышению энтропии, выражающемуся в сапиенс-термической гиперпопуляции…

– С ума сойти! – призналась Лира Офирель.

– Ясно… – протянул Дин Крыжовский и, развернув ясеневое кресло к подчиненным, начал прояснять окончательно прояснившуюся ситуацию. Подчиненные слушали с проясневшими лицами, только в ясных глазах Лиры еще яснело недопонимание.

– Оказывается, мы с вами создали не только Идиных корсаров, но и всю Гекубу. Знайте же, что жизнь есть способ существования пространства. Где некому двигаться, там незачем быть расстояниям. А что составляет девяносто пять процентов мировой биомассы? Астеровирусы! Мы уничтожили практически всю микрофлору целой Галактики! Посудите сами, много ли жизни осталось в пределах нашей ойкумены? Сотни полторы цивилизаций, пяток планет с узкоспециализированной, неспособной к развитию биосферой, да дюжины полторы молодых, развивающихся планет. Это капля в море мертвого, убитого нами вакуума. Страшно вспомнить, сколько килопудов белка сдал на приемные пункты только наш коллектив! А покойные Стриббсы работали еще эффективней! И вот результат: равновесие в природе нарушено, возможно, непоправимо. Мы встретили в космосе астеровирус, сочли его чуждым и вредным и, не раздумывая, уничтожили. Но вместе с астеровирусом мы уничтожили само пространство, получив нечто действительно чуждое нам – Гекубу. Если срочно не принять мер, причем самых радикальных, то мир отныне будет… – капитан метнул взгляд на перфоленту, – лишь эманацией внепротяженной сущности.

– Не надо! – закричала Офирель. – Я боюсь! Я не могу работать без пространства, я же штурман!

– Будем надеяться, что так далеко дело не зайдет, – спешно поправился капитан. – Есть музеи астерокультур, кое-где водятся и дикие астеровирусы. Только бы не спохватились слишком поздно! Если бы у нас было хоть немного астеровирусов, мы бы нанесли удар Гекубе изнутри. Это единственно действенный метод, а все наши планы со стерическим метавытеснением, заменой одного несуществования на другое оказываются лишь симптоматическим лечением.

– Так ведь у нас полны трюмы…

– Белка, Лирочка, полны трюмы белка и дезоксирибонуклеиновой кислоты. Сепараторы функционируют надежно, вряд ли мы сумеем найти хоть один живой астеровирус.

– Капитан! – закричал Стойко Бруч, невежливо перебивая старшего как по возрасту, так и по званию. – Простите за нескромный вопрос: кто вы по специальности?

– Космолетчик-астроходец, – машинально ответил Крыжовский.

– Я так и знал, что не вирусолог! Ведь уже в далеком двадцатом веке не помню какой эры было известно, что астеровирусы сохраняют жизнеспособность при сепарировании и даже кристаллизации. Мы сумеем построить смеситель?

– Разумеется.

– Тогда мы победили! Смерть Гекубе! Ура-а!!!

– Ура!.. – обреченно подхватил Литте.

На этом собрание закончилось, но никто не торопился уходить. Ангам Жиа-хп, уставшая от непривычной активности, дремала в любимом углу, зная, что дело передано в надежные руки опытных практиков. Крыжовский и Стойко вполголоса обсуждали проект смесителя, а Литте, худенький одинокий мальчик в курточке из светло-коричневого панбархата, только что сделавший все, чтобы погубить себя, сидел, как и полагается пажу и оруженосцу, за спиной Лиры Офирель и с тихим отчаянием говорил:

– Прекраснейшая Офирель! Клянусь, что с этой минуты и до конца моих недолгих дней все помыслы мои будут о вас, и все стихотворения, что удастся создать, будут посвящены вам! Если позволите, я прочту первое из них.

– Да, конечно, – рассеянно согласилась Лира.

И Литте негромко начал читать свое новое и, кто знает, не последнее ли произведение:

Пошел однажды Литте,

Он славный был герой,

С соседями на битву

Осеннею порой.

На нем доспех богатый

От шеи до колен,

На голове рогатый

Легированный шлем.

И славная ватага

Гремит мечами тут,

Четыре злых варяга:

Бьерн, Сигурд, Свен и Кнут.

А у соседа дочка —

Красотка Офирель,

Прекраснее цветочка

Я не видал, поверь!

И не было хоть битвы,

Но все ж попали в плен

Великий викинг Литте,

Бьерн, Сигурд, Кнут и Свен.

А эту сагу скальды

Поют и так, и сяк,

Где бьет в седые скалы

Холодный Скагеррак.

Глава 4

Хеппи-энд

Чудовищный ливень, который обрушил на Гекубу тайфун Полина, имел свои последствия и для пленников. Выступление пришлось отложить, хотя это же давало возможность лучше к нему подготовиться.

Промозглая сырость пропитала волокнистое Гекубье тело, ночью кое-где седая плоть ее покрывалась тонким налетом инея. Днем повсюду горели яркие, как неоновые рекламы, радуги, самым невероятным образом сплетаясь в причудливые узоры. Лира Офирель, впрочем, утверждала, что именно эти сочетания наиболее вероятны.

Как-то в четверг звездонавты целую минуту могли любоваться изящной надписью «Метизы», переливающейся яркими красками среди окружающей зыби. Странное слово плавно разъехалось на части, из которых тут же родилось новое: «Культтовары», затем все потонуло в хаосе. Необразованные разбойники недоумевали по поводу редких оптических явлений, но вынуждены были верить авторитетным объяснениям Лиры.

Дин Крыжовский, хотя и не подавал вида, что знает, откуда взялись «Метизы», но догадывался, что Стойко Бруч продолжает исследование лямбда-лучей, недаром же он, несмотря на то что сезон давно закончился, упорно требует на завтрак живых устриц, а на десерт неизменно заказывает прежде нелюбимые грецкие орехи. Что делать, только через кухню инженер Бруч мог получать необходимое ему остродефицитное оборудование.

Корабль хоть и выдержал налет дождя, но отсырел снаружи и, что опаснее, – изнутри. Разбухшие переборки сделались мягкими и дряблыми. Гомеостаз «Конан Дойла» был серьезно нарушен, тральщик расхворался всерьез.

В неположенных местах развелось неслыханное количество излишних и просто вредных агрегатов. Так, на второй день после дождя из правой тормозной дюзы начался исход богомолов-регулировщиков. Нашествие приняло угрожающие размеры и было остановлено лишь массированным применением инсектицидов. Положительной стороной инцидента явилось то, что на богомолов удалось списать пропавшего без вести Модеста фон Брюгеля. Сююр-Тук Эфенди углядел среди груд отравленных богомолов золотой погон и пуговицы. Вещественные доказательства были представлены Иде Клэр, и назначенная диктатором туманности комиссия заключила, что канонир пал в неравной схватке с кусачими тварями.

На «Конан Дойле» был объявлен трехдневный траур, продолжавшийся ровно сутки, ибо вечером следующего дня случилось очередное ЧП. Экипаж занимался эмоциональной акробатикой, когда в помещениях резко поднялась температура. Обливаясь потом, космоплаватели принялись наполнять малый бассейн, решив окунуться в прохладный сок. Но из обоих кранов, обозначенных петроглифами «Гор» и «Хол», вялой струей пошел теплый с пряным запахом сироп.

Выбив дверь в соседнюю полость, капитан изумленно остановился, не решаясь войти: пол и стены кишели растущими отовсюду желтыми и зелеными шарами. Цепкие щупальца-усы дрожали от нетерпения в воздухе, выбирая очередную точку опоры. Огромные листья, покрытые снизу мелким жестким ворсом, разворачивались, шурша словно газеты на типографском станке. Превращенная в бахчу дыхательная полость начала мелко подрагивать стенами и потолком. Затем толчки распространились на соседние отсеки и полости, объемы и помещения. Корабль сотрясался в неудержимом ознобе.

Аварийная ситуация заставила вернуться к действительности пребывающую в трауре Иду Клэр. С горечью признав свою некомпетентность, корсаресса была вынуждена всю полноту власти временно вернуть Дину Крыжовскому. По приказу командира в рубке появился плакат: «Все на уборку овощей!» Переодевшись в облегченное платье, экипаж бросился на штурм изобилия.

Незаменимым помощником по борьбе с дикорастущими овощами оказался добровольно вышедший на жатву Каркас. Крокодильего захвата челюсти изголодавшегося налетчика в работе напоминали картофелеуборочный комбайн средней производительности. Бобовые, пасленовые, злаки – все сдавалось натиску его зубов, позади вдохновенно жующего корсара оставалась лишь полоса свежевспаханной дымящей земли.

Чем глубже удалялись уборочные бригады, тем богаче становилась и тайная добыча Стойко Бруча. Ежедневно изобретатель выносил, спрятав на теле, то пару водяных скорпионов, то баночку с вожделенным поверхностно-активным илом.

В тот день, когда взбунтовавшаяся растительность была окончательно усмирена, победители торжественным маршем прошли по анфиладе центральных отсеков, неся над собой срубленные в последнем бою стебли борщевика-гераклеума. Ида Клэр приветствовала шествие с порога кают-компании. Если б она только знала, что коварные астронавты несут не просто боевые трофеи, но трубы для почти готового смесителя! Но технически неграмотная захватчица не догадывалась ни о чем и потому была неприятно поражена, когда на следующий день рано поутру неожиданно взревели дюзы.

* * *

Дюзы повсеместно ревут на страницах космически-художественных произведений, и опытный читатель, заслышав их вой, облегченно вздыхает, ибо знает, что приближается счастливая развязка.

Не так обстоит дело в жизни. На этих правдивых страницах однажды уже звучала победная песнь двигателей. И что же? Дело закончилось гибелью Стриббсов Петуховых, всех троих. И в этот раз Гекуба не собиралась сдаваться. Серые волны взметнулись навстречу беглецу, едва челюсти звездохода перекусили пеньковые стенки темницы. «Конан Дойл» окутался защитным облаком, клубы вируса мягко столкнулись с притворно нежной мякотью Гекубы. Плотность перерожденного пространства была слишком мала, и аннигиляция протекала спокойно. С легким шипением обе волны исчезли. И сразу Гекуба заволновалась, устремилась внутрь себя, стремясь поглотить и заделать болезненную живую каверну.

Смеситель работал на полную мощность, сотрясая упругие бока космороллера. Дюзы ревели.

Разбуженная шумом Ида Клэр сначала ничего не могла понять, но потом, заметив в иллюминаторе оборванные концы сети и удаляющийся во мглу корпус шхуны, взвизгнула и, выдернув из-за корсажа боцманскую дудку, протрубила тревогу. Шхуна, словно в день абордажа, ощетинилась копьями. Пираты внутрикорабельные, зажав в зубах искривленные абордажные сабли, выстроились вокруг предводительницы и кинулись на штурм рубки.

Они неслись по плавно изогнутым проходам, сотрясая воздух издревна забытыми проклятиями. И вдруг до их слуха донеслись ругательства еще более изощренные. Лимонно-лиловая, желто-сине-зеленая масса крикливых несуществующих птиц затопила помещение, отрезала бандитов друг от друга, оглушила, раскидала по каютам и заперла их там, связанных по рукам и ногам.

Тяжелее давалась победа за бортом. Гекуба не понимала опасности, и все новые параволны сгущались на траверзе звездохода. Смеситель шумно выдыхал астеровирус, и красивое смарагдовое сияние виталической аннигиляции освещало внутренность опухоли. Накал борьбы нарастал, что-то должно было не выдержать.

Первым начал сдавать смеситель.

– Капитан! – тревожно крикнул Стойко. – Машина перегревается! Температура тридцать восемь и два!

– Держись, сынок! – только и мог ответить Крыжовский.

Ударной дозой амидопирина температуру удалось на время сбить, но затем она принялась расти еще более угрожающими темпами.

– Нужна передышка, хотя бы пяток циклов, – доложил Стойко.

– Один цикл, – лимитировал капитан, придавив рубиновую аварийную кнопку. Попугаи, наполнявшие отсеки «Конан Дойла», полетели за борт. Хлопанье крыльев и гортанные выкрики на миг заглушили растревоженное ворчание Гекубы, но уже через несколько секунд всю тяжесть борьбы вновь взял на себя измученный смеситель.

Однако именно эта отчаянная вылазка принесла победу. Бандиты, узрев тучу сверкающих опасных птиц, оглушенные богохульными выкриками, но более всего испуганные таинственным исчезновением попугаев, от страха потеряли головы и, подняв паруса, пустились наутек. Нерассуждающая Гекуба послушно расступилась перед точеным ростром шхуны, и «Конан Дойл», изо всех сил вцепившийся в обрывок тральной сети, был выдернут из погибельных глубин в интактный, здоровый космос. Все произошло в точном соответствии с расчетом штурмана Офирель, вариант: «следование за лидером».

Смеситель получил передышку и был готов к новым боям. Участь Гекубы, по-прежнему грозной, но уже не опасной свободному астроходу, была решена.

Дюзы ревели. Межзвездная пустота сотрясалась от громогласного рыка. Смертельный живой туман сгущался вокруг тающей Гекубы. Паруса улепетывающей шхуны смутно чернели на горизонте. Почему-то шхуна не уходила совсем, она лавировала в пространстве, иногда испуганно отскакивала, но в целом медленно, словно нехотя, приближалась к своему разоряемому вертепу.

– Какого черта они здесь делают? – раздраженно спросил капитан. – Пусть убираются подобру-поздорову!

– Они не могут, – миролюбиво заметила Ангам Жиа-хп. – Энергию они получают от Гекубы.

– Да здравствует энергетический кризис! – закричал Стойко Бруч.

– Пощадите!

Звездоплаватели обернулись. Только сейчас они обратили внимание, что попугайное воинство случайно загнало Иду Клэр в рубку звездохода. Флибустьерша стояла на коленях, молитвенно воздев стянутые в запястьях руки.

– Сжальтесь, капитан!.. – стонала она. – Гекуба гибнет!

– Что мне Гекуба! – в азарте ответствовал навигатор.

– Милосердия!.. – слезы градом сыпались из зеленых атаманских глаз. Точеный носик распух и покраснел, а шрам – память о былых стычках – грубо рассекал накусанные губы.

В таком виде Клэр была вовсе не симпатична, что радовало оскорбленное Лирино сердце. И вдруг – о, черная неблагодарность! – Стойко Бруч тихо коснулся капитанского плеча и робко произнес:

– Может, пока хватит, а?.. Жалко, все-таки красивая женщина…

– Действительно, – поддержала его Ангам Жиа-хп. – Они же без Гекубы от истощения все перемрут.

– Все? – переспросил Крыжовский.

Он метнул молниеносный взгляд туда, где под сенью Ангамовых ветвей сжался в комочек неприметный Литте, и решительным движением перекрыл подачу белка в смеситель. В нахлынувшей тишине было слышно, как всхлипывает Ида Клэр.

– Капитан, – подала голос Лира, – неужели вы собираетесь сохранить эту гадину? Предупреждаю, она опасна. Если оставить опухоль на воле, то она начнет увеличиваться в тригонометрической прогрессии!

– Не начнет! – успокоил капитан. – Инженер Бруч, готов ли ваш прибор?

– Почти, – отрапортовал Стойко. – Надо три дня на доукомплектование и настройку.

– Вы их получите. С этой минуты мы начинаем создавать новую Гекубу. Штурман Офирель, поручаю вам рассчитать оптимальную форму астеровирусных колец, препятствующих бесконтрольному разрастанию образования.

– Есть, – нехотя сказала Офирель.

* * *

Первая стадия творения была чисто механической. Повинуясь мощным силовым полям и угрожающим движениям трала, выпущенные на волю астеровирусы сомкнулись тремя взаимопроникающими кольцами и сдавили отчаянно трепещущий комочек Гекубы, обратив ее в шар диаметром приблизительно 6 371 032 метра. Вслед за тем был включен размышлятор, удачно смонтированный Стойко Бручем из запасных частей к корабельному лукойеру.

Рыхлое тело Гекубы вздрогнуло, потемнело, в нем обозначились невидимые сверху пласты гранитов, диабазов и диоритов, затем базальтов и туфов. Звездоходцы с удовольствием, а свежеплененные гекубисты с тревогой созерцали процесс создания новой Гекубы.

Пока размышлятор действовал автоматически, ко входному блоку подсоединили элементарный учебник геологии, и, перелистывая его, обстоятельный мудретрон отправлял вниз то немного известняка, то щепотку сланцев или какой-либо иной осадочной породы. Наконец он утомился, а вернее, исчерпал в судовой библиотеке труды по геохимии, геодезии и гидрогеологии. Впоследствии выяснилось, что из-за разницы в данных что-то он напутал с кларком редкого элемента празеодима, но в целом задача была решена удовлетворительно. Пришло время тонкой отделки.

Фронтальная поверхность размышлятора – чело – уже морщинилась плавными складками, напоминая речное дно. Мелкая примитивная фауна закопошилась между ними, обживая пространство, над которым толстым ковром желтела густая желатина мысли. Сквозь янтарное желе концентрированной думы просвечивали домики ручейников, личинки каких-то хищных красавиц, жадно растопырившие не знающие пощады клещи, катышки ила и невесть откуда взявшийся рыболовный крючок с обрывком лески. Словом, все как положено.

Интеллектор творил, выдумывал, пробовал, развивая мощность десять в двадцать седьмой степени пядей. Собравшиеся демиурги, взволнованные и в выходных костюмах соломенного цвета, придвинулись к аппарату, образовав подобие очереди, но то ли из-за своей малочисленности, то ли утратив за века инстинкт, создать настоящей красивой очереди не умели и держались вразнобой.

– Бортмеханик Бруч, подойдите к машине! – торжественно прогудел капитан.

Юноша вытащил из-под полы книжку и засеменил к своему детищу. Из боковой цапфы выползла мохнатая лапка и легла на затылок Стойко. Трясущимися руками Стойко затянул ремни белых очков и приступил к созиданию. Волнение передалось идеатору, вызвав в мыслеариуме небольшой шторм. Жуки-плавунцы, оцепенело висящие у поверхности мыслемассы, бросились на дно и, грубо разбросав ручейников, затонули в скоплениях ила. Хищные личинки и водяные скорпионы в панике забегали в толще мысленистой жидкости, оставляя за собой ртутные пуповины пузырьков.

Конандойловцы пытливо смотрели на мутно светящийся экран, ожидая результатов.

Бурые бока планеты внезапно набухли и принялись посверкивать яркими солнечными искрами. Поверхность выравнивалась, разглаживалась и вдруг засверкала ослепительной синевой.

– Что это? – требовательно вопросил капитан.

– Океан, – ответил размышлятор густым басом.

Стойко перевел дух, улыбнулся экрану и продолжил создавание. На просторах Гекубы дрожала и раскачивалась купоросно-синяя поверхность новорожденного океана. Тучи белых загогулин висели над ним, касаясь лаковой пленки волн остроугольными краями.

– Что за летающие объекты? – уже спокойней полюбопытствовал Крыжовский.

– Чайки, – ответила за творца Лира. – В моей книге они тоже есть. Обычно они крылом волны касаются, но порой и к тучам взмывают. Траектория их полета описывается простейшими уравнениями.

– Ясно, – резюмировал капитан. – Стойко, ты слишком увлекся. Сотворением морской фауны должна заниматься Лира Игнатьевна.

За такими разговорами время полетело незаметно. Один за другим звездоходцы включались в работу, и Гекуба украшалась все новыми и новыми естественно-научными чудесами. Разверзались мрачные ущелья, кипящие лиловыми водопадами, по линейке выверенные гребенки сталактитов расчертили касторовые пещеры, в уединенных озерах заплескалась новенькая, не потерявшая глянца реликтовая фауна. Хищники были очень свирепы, травоядные чрезвычайно грациозны, а пейзажи потрясали хрестоматийной величественностью. Гордости создателей не было предела.

По нескольку раз включались в работу бесшабашно-смелый Бруч, основательный Крыжовский, грациозная Офирель. И только Ангам Жиа-хп оставалась в стороне от бушующего творческого процесса. Но великий лирик не была безучастным наблюдателем происходящего. Безжалостным взглядом художника и тонкого ценителя красоты подмечала Ангам Жиа-хп микроскопические промахи и крошечные недоделки товарищей и готовилась заключительным мощным аккордом вдохнуть душу в несколько палехскую красоту Гекубы.

И великая минута настала!

Ангам Жиа-хп, водруженная на вихлявый десертный столик, ловко подрулила к размышлятору и подключилась к нему. Механизм натужно заскрипел, мыслемасса взволновалась, толща ее замутилась, в ней обозначились коагулирующие сгустки воли. Все замерли в бесконечно-томительном ожидании. И вот… Размышлятор распрямился словно сжатая пружина, раскалившиеся мудропроводы засветились изжелта-зеленым светом, громовой заряд поэтической энергии унесся к Гекубе.

– Ах! – дуэтом воскликнули Лира и Ида.

В самой середине светозарного гекубьего диска зияла черная дыра утонченно-неправильной формы. Дыра увеличивалась, угрожая расколоть только что созданный планетоид.

Положение спас Стойко. Молодой ученый, справедливо гордившийся порождением своего разума, рванулся вперед, вывернув волосатенькую цапфу, нашлепнул ее себе на затылок и успел-таки заткнуть опасную дырку первым, что сумел измыслить. Титанический ком влажной грязи, придуманный Бручем, влепился в середину дыры. Гороподобные брызги смяли тайгу, уложив деревья красивыми радиальными кругами. И, хотя количество перегноя было взято с заведомым избытком, но из-за оседания почвы через несколько часов посреди экваториального таежного массива образовалась устрашающих размеров яма, слегка напоминающая букву Рау хрионского алфавита.

Ангам Жиа-хп была совершенно расщеплена катастрофой. Вершина ее мелко дрожала и поскрипывала. Поэтесса побледнела, бежевые листья стали цвета маренго. Расстроенная неудачей Ангам Жиа-хп не могла сразу перейти от вдохновенной мечтательности к строгому анализу фактов, так что объяснение аварии нашел Дин Крыжовский:

– Идиосинкразия, – мудро решил он. – Не только вы сами, но даже ваша мысль враждебна Гекубе. Никогда ни один Ангам не сможет мыслью творить мир. Мужайтесь, дорогая!

Ангам Жиа-хп молчала, утирая листвой навернувшиеся на глаза непрошеные капли живицы. Капли застывали, обращаясь в янтарные бусины.

– Дядя Дин, а мне можно попробовать? – подал голос Литте.

– Дитя мое, – грустно сказал капитан, – боюсь, что тебя тоже ждет неудача. Парасущества не генерируют дзета-волн. Но все же ты счастливее нас, ты будешь жить на Гекубе и творить ее своими руками!

Таким образом, производство красот пришлось преждевременно свернуть. Интерес к творчеству угас, один Стойко спешно дофантазировал что-то, связанное с внеплановой ямой. Остальным не терпелось поскорее высадиться на молодую планету.

– Собирайтесь! – дал команду Крыжовский, обращаясь к обезоруженным пиратам.

– Ваше сиятельство! – широко осклабился Песя Вагончик. – Барахлишко-то наше на шхуне. К вам мы, хе-хе, без багажа заявились.

– Господин, дозвольте сходить за каганом, – поддержал сообщника Сююр-Тук, – пилавом буду кормить ваше великолепие.

– Ладно… – снизошел командующий. – Отпускаю на судно под честное слово. Возвращайтесь, как только соберете вещи. И оружие с собой не брать.

На свет явилась боцманская дудка. Подчиняясь ее гнусавому напеву, шхуна неохотно приблизилась. В борту «Конан Дойла» распахнулся люк, и Ида во главе абордажной команды покинула столь неудачно атакованный звездоход.

Повелительницу встречал приветливо улыбающийся Педро и корабельный аббат в заштопанной сутане. Очутившись на палубе своего корабля, Ида неприметно поднесла дудку к губам. Резкий свист рассек вакуум. «Заря Гекубы» взвилась на дыбы и, в мгновение ока развив свои коронные квадрильоны узлов, исчезла в клубящихся внизу кучево-дождевых облаках.

Падре, не успевший схватиться за линь, кубарем скатился за борт и величественно поплыл по орбите, определенной ему судьбой. Свежевыбритая тонзура блестела словно полная луна. Совершая полет, служитель господа размеренно двигал ногами, отчего казалось, будто он идет к ведомой лишь ему цели. Несложный расчет показывал, что через семь лет путник войдет в плотные слои атмосферы.

– Удрала! – жалобно воскликнула Лира, бросаясь к люку. – Обманула и сбежала, подлая, подлая!..

– Успокойтесь, Лирочка, – Крыжовский мягко положил руку на плечо арифметика. – Это входило в мои планы. Мне не хотелось совершать посадку на незнакомой планете, имея на борту таких пассажиров. А внизу мы всегда сумеем отыскать их – планета не велика.

– Все равно, она подлая! – упорствовала Лира. – Ее отпустили под честное слово!

– Разумеется, подлая, – согласился Дин Крыжовский. – Иначе и быть не может. Настоятельно советую вам, Лира, побольше читать приключенческих романов, и вы всегда сможете предсказывать Идины поступки. А теперь нам с вами надо рассчитать траекторию спуска. Не годится оставлять их одних надолго.

Глава 5

Преображенный мир

На сотни километров вокруг тайга была сорвана как скатерть, смята и отброшена до южных плоскогорий, изрытых аккуратными оранжевыми каньонами, до тундры на севере, за которой тотчас начинались лагуны и лиманы приполярных тропических морей. В эпицентре катаклизма царила чудовищная воронка, простиравшаяся на многие километры с востока на запад в виде знака Рау хрионского алфавита. Впоследствии, наполненная талыми водами, она сделалась величайшим резервуаром пресной воды на Гекубе и в местном фольклоре гордо именовалась океаном Лак-Бай, а в позднейших цивилизациях – Лох-Бой. Теперь же, явившись рваной раной на невинном теле планеты, окруженная покореженными останками вековых смоковниц, возникших намедни по мановению Лиры Офирель, воронка чернела во всем своем безобразии.

Галактоптер утопал в липком черноземе, выбросив биопеленг на предельную высоту. Стайка гигантских грифов с монотонным клекотом парила над верхними коаструмами, не пугаясь съемочных блицев. На мостике стояли с биноклями капитан Крыжовский и Стойко Бруч.

– Красота-то какая! – с воодушевлением сказал Стойко, опустив бинокль.

– Мой мальчик, – проворчал капитан, не отнимая прибора от глаз, – в чем ты видишь красоту? В разрушенной гармонии? Тут есть население?

– Должен быть старожил-охотник, который не припомнит ничего подобного случившемуся, – объяснил Стойко, возглавлявший группу контроля и, следовательно, отвечавший за события, сопутствующие посадке астролета.

– Должен быть или есть? – строго спросил Крыжовский. – И неужели поленились сотворить дублера? А если старичок контужен взрывом, кто тогда будет ничего не помнить?

– Не контужен, – отвечал юноша. – Он возник уже после катаклизма.

– В таком случае, – разъярился капитан, – почему вы вообще не загладили все следы этого вопиющего недоразумения?!

– Видите ли, Дин Максимилианович, – Стойко снисходительно глянул поверх командирской панамы, – в одной брошюрке, такой древненькой, без обложки, я нашел нечто о преобразовании природы с помощью падающих небесных тел; с картинками. Ведь красиво вышло, удалось! Тайги наломали сто семьдесят тысяч квадратных километров. А карьер каков, а почва – гумус! Тут будет великое озеро, дайте только леднику растаять.

– Как, уже и ледник есть? – изумился капитан. – В плане, который я утверждал, ничего подобного не предусматривалось.

– Ледник будет, – пообещал Стойко, небрежно рассматривая капитанские нашивки. – Покончим только с грядой вулканов на архипелаге… – он слегка стушевался, – на архипелаге Бруч.

– Ну, ты уж хватил! – не удержался Крыжовский.

– Капитан! – торжественно отчеканил владыка вулканического архипелага. – Если оледенение не пустить на самотек, в высокогорье Стриббс может возникнуть красивейший ледник Крыжовского, длиной триста шестьдесят метров.

– Благодарю, – растроганно произнес капитан. – Однако идемте в рубку, пора переместиться. Но, предупреждаю, без преобразования природы.

Мужчины канули в зеленоватом свечении лифта, пурпурный клапан смачно закрылся над двумя белыми панамами: с одной нашивкой и с тремя. Не потревожив дна и берегов будущего озера, «Конан Дойл» легко взмыл над преображенной тайгой и исчез, оставив на пепелище единственного свидетеля – пожилого охотника в парусиновых туфлях и с двустволкой за спиной.

Абориген боязливо заглянул в кратер, на двухсотсаженной глубине которого сгущался туман над быстро натекающей водой, снял ружье и грохнул в воздух из обоих стволов. Эхо, отразившись от дна воронки, от противоположного берега, от скалистой гряды, от каменной бабы с плоским невыразительным лицом, превратило холостой дуплет в бесконечную канонаду, долетевшую до южных плоскогорий, изрытых аккуратными оранжевыми каньонами, до вересковых пустошей на севере. Уже на излете оно достигло маленькой шхуны, застывшей на якоре в одной из тропических лагун далеко за полярным кругом.

Такая акустика на Гекубе.

Не выдержав удара звуковой волны, мягкий край воронки отделился и пополз вниз, увлекая с собой старого следопыта, так и не успевшего решить, где и когда он мог видеть подобное диво в тайге – великое разорение от Большой Небесной Грязи.

Стая гигантских грифов с монотонным клекотом продолжала кружить в зените, бесстрастно, как диск патефона, чудом уцелевшего в развалинах дома.

* * *

«Заря Гекубы» с упоением впитывала густо-синий морской рассол всеми порами истрескавшейся, иссохшей древесины днища. Легчайший ветерок шевелил паутину над клавикордами в капитанской каюте. Но вот внутри древнего инструмента проснулся слабый звук, низкий и ворчливый, словно спящий старик, потревоженный трамвайным звонком с улицы, промычал бессознательно что-то жалобно-брюзжащее. То чуткие струны отозвались на далекий гул ружейной стрельбы, долетевший с юга, от сизой бахромы леса, застилавшей горизонт. Задребезжало битое стекло, слегка заложило уши.

Выстрел мог означать только одно: вооруженные преследователи приближались к шхуне. Следовало позаботиться о своевременной ретираде. Корсары забегали по палубе как хоккейная команда, получившая шанс спасти игру в последние десять секунд.

Две шлюпки были преданы воде, одна из них тут же раскололась, другая закачалась у правого борта, лишь слегка зачерпнув волны. Но и ей не суждено было послужить перепуганному экипажу. Едва жилистый ловкий Каркас, спрыгнувший в нее первым, изготовился принять на руки бесценный груз – предводительницу, припавшую к белой болонке и маленькому сундучку великолепной работы, как из трюма через пролом, образовавшийся в часы героического штурма звездохода от падения многофунтового ядра, высунулись две дюжины усатых крысиных носов. Никто не успел глазом моргнуть, как бурые когорты хлынули из чрева прóклятого судна и обрушились через борт в шлюпку.

Крысы сыпались вниз таким широким фронтом, что многие не попадали в шлюпку, а бултыхались в воду, тотчас находя спасение на обломках второй лодки, плавающих вокруг. Над лагуной все еще слышалась отдаленная канонада, будто кто-то откашливался в перистые занавески облаков, но теперь она звучала в контрапункте с ураганной дробью легионов крысиных лапок, шелестом хвостов, раздирающим слух писком, с ревом несчастного Каркаса, покрытого богатой живой шубой, гневным визгом болонки.

Крысиные орды извергались из трюма одну, самое большее – две минуты. Последняя крыса, видимо, окончательно потерявшая зрение в черноте трюма, с разбега залетела в опрокинутое ведро, которое с грохотом покатилось по палубе и, повинуясь легкой бортовой качке, крутясь волчком, устремилось к трапу, ведущему в нижние помещения корабля. На ступеньках трапа ведро и крыса покинули друг друга и порознь пропали за дверью камбуза.

К чести пиратов надо сказать, что они спустились с грот-мачты и поспешили к своей госпоже, оцепеневшей над бортом с поднятой для шага ногой, почти так же быстро, как две минуты назад забрались туда, оставив Иду под защитой отважной болонки. Теперь собачка находилась в глубоком обмороке.

Крысы, переполнившие шлюпку, едва не потопили ее, а Каркас, резко оборвав свой надсадный крик, широко улыбнулся, сел за весла и принялся грести к берегу. Со стороны шлюпка напоминала плывущего медведя, так густо она была покрыта грызунами. Никто не отважился вернуть безумного. Шлюпка удалялась под эскортом плывущих своим ходом зверьков. Наконец флагман и вся эскадра благополучно достигли отмели, но уже трудно было разглядеть, что с ними стало дальше.

Происшествие исчерпало себя, и Клэр могла вслед за болонкой рухнуть в обморок на руки Педро, имевшего на все случаи жизни поговорку: «Хватит, братцы, не по мне быть затычкою в стене», но оставшегося при том услужливым и ласковым хлопцем.

На палубу брякнулся маленький сундучок, выпавший из Идочкиных ослабевших рук; и не сказать ли теперь, какое имущество столь ревностно ценилось зарянами, что только сама атаманша и не иначе как в глубоком беспамятстве выпустила из рук. О, там хранилась горькая реликвия! – бренные останки подпоручика конно-артиллерийского полка – золоченый эполет и пара прекрасных перламутровых пуговиц. Все это предназначалось для торжественного погребения на суше, в красном коралловом песке.

Роковой выстрел в тайге, вызвавший на сцену полчища крыс и переполох в разбойном стане, таким образом задел рикошетом наш сюжет, которому теперь предстоит некоторое время прихрамывать, впрочем, почти незаметно.

Оставшись без шлюпок, пираты порешили высаживаться вброд, подведя шхуну к самому берегу, что, конечно, было рискованно как в отношении самой шхуны, ввиду обязательных здесь рифов, так и для моряков. Привлеченные крысиным изобилием, из умопомрачительных глубин специальной, популярной и фантастической литературы, беспорядочно заглоченной демиургами, всплыли исчадья, вид которых заставил бы содрогнуться фантастов, усомниться специалистов, а в среде популяризаторов и вовсе сделал бы панику. Гигантские ящеры, способные разжевать крейсер, морской змей с плоской, как портсигар, головой и оранжевым ненасытным брюхом, акулы всех размеров кроме мелких и средних и прочее в том же духе. Вся эта фауна резвилась теперь в теплом бассейне лагуны.

Все же решено было задуманное осуществить; шхуна тихо тронулась с места и вскоре завершила свое плавание, сев на мель в ста ярдах от кружевной оторочки прибоя. Хищные твари не подплывали сюда, и экипаж, не мешкая, приступил к высадке, опустив на воду трап, украденный лет восемьсот назад с дредноута «Брунгильда». Тем временем начался прилив, небывало высокий, как и все на Гекубе, и путешественники столкнулись с тем неудобством, что чем дальше они уходили от родной шхуны, тем дальше отодвигался и берег, заливаемый океаном. Лишь когда уже казалось, что материку уготован первый в его жизни всемирный потоп, прилив выдохся, и все закончилось, как обещано в названии предыдущей главы.

Выбиваясь из последних сил, толкая вперед надувную подушку, на которой восседала Ида Клэр с болонкой, четверо молодцов достигли суши. За ними выбрались остальные. Огляделись. За узкой полоской пляжа до неба поднимался непроходимый тропический лес. В кабельтове от берега на якоре стояла брошенная шхуна, а там, в отсыревших потемках трюма, гонимая ужасом одиночества, металась покинутая слепая крыса.

* * *

– В чем дело, мы опустились наконец? – вопрос, кажется, был задан самому себе. Крыжовский всматривался в экран кругового обзора, за которым, радостно впитывая изобилие солнца, играла зеленым огнем оглушительная симфония хлорофилла.

Звездоход опустился в тропический лес, в самую гущу, хотя самая гуща была здесь везде. Машина, не достигнув земли, повисла в гамаке из крепчайших лиан в двухстах тарзанах от нижнего яруса, кишащего исполинскими насекомыми, возможно, и не тропическими, и не лесными даже, ибо насекомых оказывается на свете несметное число, а в книгах описано еще больше, и перепутать что-нибудь непростительно только особо ученым энтомологам.

Ослепительной окраски птицы, выполненные с величайшей тщательностью, сверкали по богатой зелени, соперничая с орхидеями небывалых оттенков. Изгнанные из-под рисовой бумаги бремовских томов причудливо расцвеченные змеи и ящерицы холодными ручейками скользили по гигантским листьям, исчезая то и дело в утробе друг друга. Хамелеоны проворно настигали мелких чешуекрылых, не забывая при этом менять окраску с такой быстротой, что в результате оказывались совершенно белыми и легко становились кормом серебристых пауков-бархоточников, чье мясистое брюхо так густо покрыто стеклянными микроскопическими блохами, что и впрямь слегка напоминает старый бархатный кисет с монограммой «Иль» хрионского письма.

Все было очень красиво, но тем не менее до нижнего яруса оставалось двести тарзанов.

– У нас есть лестница нужной длины? – спросил капитан.

Нет, на кораблях типа «Конан Дойл» лестниц такой длины не полагалось. Спускаться без трапа не позволяла инструкция, и экипажу было над чем поломать голову.

А лес звенел, шуршал, верещал; все копошилось, переливалось, пульсировало – вырвавшаяся из небытия правильная жизнь наверстывала свое. Астроход, привольно раскинувший девятигигаметровое тело в сетке лиан, дышал зарумянившейся обшивкой.

Взволнованная Ангам Жиа-хп, глядя на праздник жизни, перебирала стихи:

На одну далекую планету

Некто неизвестный залетел.

Видит, жизни на планете нету,

И вообще не то, что он хотел.

Всюду над безжизненной равниной

Облака зеленые висят,

И вернулся человек в машину,

И велел отчаливать назад.

Но машина потеряла силу

И лететь обратно не смогла,

Отдохнуть немного попросила

И на землю черную легла.

И дыханье теплое струилось

От нее на много миль вокруг,

И от этого, скажи на милость,

Жизнь явилась на планете вдруг!

А машина, отдохнув немного,

Сообщила, что готова в путь.

Человек решил перед дорогой

Тоже, хоть немного, отдохнуть.

Он прилег на каменном бархане,

Положив оружье по бокам,

И струилось теплое дыханье

От земли к зеленым облакам.

– Эй, физики-лирики! – пошутил капитан. – Все-таки как нам ступить на твердую землю в прямом и, так сказать, переносном смысле?

– Мы здесь все лирики, – поспешно вставил Стойко, боясь, что каламбур перехватят на лету, – лирики в смысле верные рыцари Лирочки, то есть я хотел сказать…

– Капитан прав, – прервал его голосок Ангам Жиа-хп, – мы опустимся на твердь в переносном смысле. Нас перенесут.

Стойко покраснел, смекнув, что каламбур дуэнийки вышел солиднее.

– Как перенесут? – заинтересовалась Лира Офирель. – Кто нас перенесет?

– Муравьи, – ответила Ангам Жиа-хп и разъяснила экипажу план действий.

Экспедиция снарядилась в несколько минут, и спуск начался. Звездоходцы осторожно перевалились через борт и опустились на ближайшие листья гигантерии, принявшие груз с такой легкостью, с какой крупный лопух встречает падающую на него божью коровку. Усевшись на шершавой поверхности листьев, конандойловцы укутали головы москитными сетками и замерли в ожидании.

Нежно запахло японским апельсином – это Ангам Жиа-хп призывала носильщиков. Но предназначенные на роль транспортного средства смирные счетные муравьи не успели даже выступить из звездохода, потому что тотчас отовсюду бесшумные и стремительные явились хризоформики – золотистый ужас леса – муравьи Лонгуса. Их было слишком много, крепкий парфюмерный смрад окутал лежащих, сознание помрачилось, члены оцепенели и застыли как бы от сильного холода. Необученная, плохо управляемая толпа насекомых облепила неудачников, легко оторвала тела от ворсистого ложа и стремительно понесла вниз, вниз, вниз…

Внезапно спуск прекратился. Крыжовский, очнувшись, оттопырил нижнюю губу и, сильно дунув на марлевый занавес, откинул край москитной сетки.

– Фу! Уф!

Муравьев больше не было, только обезображенные трупики их истекали янтарным соком, подергивая кто лапкой, кто усиком. Астронаторы лежали в густой сочной траве, и те, кто готовился нести их дальше, быть может, навстречу самому ужасному концу, были уже не муравьи Лонгуса, побежденные и рассеянные по лесу, а бурые крысы со шхуны «Заря Гекубы».

Крыжовский увидел это правым глазом, и тотчас левая половина его лица побледнела и отнялась. И то сказать, наблюдавшая за происходящим с высоты корабля Ангам Жиа-хп в ужасе трепетала листвой, в которой на глазах появлялись желтые пряди пережитого. Чем она могла помочь своим друзьям?

Капитан продолжал оцепенело взирать из-под сетки, и все, что он видел, были крысы. Но вот на самой кромке сцены глаз его уловил нечто новое. Повернув голову, Крыжовский увидел странное существо. Покрытый живыми грызунами, на траве сидел и блаженно улыбался человек. То был Иоахим Готфрид Беркенбаум по прозвищу Каркас. Он гладил и ласкал зверьков, и они несли ему свою добычу как охотничьи собаки идеальной выучки. Каркас словно мед в сотах поедал подношения – крупных муравьев.

– Очень рад вас видеть, гражданин Каркас, – осторожно произнес Крыжовский. – Не могли бы вы попросить ваших… э-э… друзей помочь нам? У нас дама.

Каркас заглянул в самую душу капитана и нашел там много страха и мало любви к своим бурым подопечным. Он поморщился и что-то пропел. Крысы схлынули, Стойко и Лира медленно поднялись на ноги, откинув москитные сетки.

– Не скажете, как пройти к морю? – первым делом поинтересовался Стойко, трезво рассудивший, что маршрут крысиного войска должен начинаться с той точки побережья, где скрывается беглая шхуна.

– К утру вы будете у моря, – спел Каркас.

* * *

Освоившись или, как принято ныне выражаться, адаптировавшись, десант со шхуны задумался о ночлеге.

Сон в джунглях. Душный пряный экстракт тропической ночи в зеленом флаконе леса.

Принялись рыть яму в песке. Кортики и заскорузлые длани пиратов легко откопали в красной пушистой крупе удобную экологическую нишу.

– Господа, гляньте, что это? Какие камушки! – оживилась бывшая космическая воительница, заметив обычный янтарь, которым сплошь были нашпигованы кучи добытого мужчинами песка.

– Э, да тут их чертова прорва! – заметил Сююр-Тук Эфенди и, взяв кусок покрупнее, попробовал укусить его. Смола треснула в кремневых резцах кока.

– Э, да тут что-то есть!

На изломе камня и в самом деле было видно нечто – крупная желтая оса с помятыми крыльями искореженного аэроплана. Пока изумленные глаза бродяг с младенческим восторгом таращились на нее, оса шевельнула усиками, напрягла брюшко, после чего тщательно проверила сочленения суставов. Проверка показала, что левая средняя лапка прочно увязла в камне. Измятые крылышки, нервно подергиваясь, помаленьку распрямлялись и вдруг пропали в жужжащем ореоле. Лапка не пускала в полет, но тяга была так велика, что ювелирный суставчик не выдержал, порвался, и свободное создание прянуло вверх.

– Эка! – Анастасио Папа-Драки восхищенно встряхнул кудлатой головой.

Бац! – реликтовое насекомое со всей прытью вонзило жало в облупленный греческий нос. Хозяин носа ойкнул. Ида заверещала. Собачка проснулась на сундучке и затявкала. Педро, живо припомнивший злоключения внутристенного бытия, метнулся в заросли и затаился там, стараясь не дышать и прикрыв для верности лицо.

Но о нем не вспомнили. Было еще достаточно светло, и беглецы, увлекшись сбором янтаря, с восторгом, а ужаленный с ужасом, обнаружили, что в каждом кусочке прячется скрюченное заколдованное существо. Большей частью там были слепни, шершни, пчелы, стрекозы. Встречались пауки, мокрицы и муравьи. Мелкие чечевички прятали комаров и блошек, иногда сразу по несколько штук. Иде Клэр посчастливилось найти великолепный обломок с ящерицей. Сквозь прозрачное тело доисторического минерала был виден даже бумажный ярлычок с латинским наименованием пленницы, привязанный ниткой к сухой лапке.

К зубастому Эфенди выстроилась очередь – колоть образцы. В воздухе, дотоле неподвижном, заметались опасные летуны, оснащенные отточенным разящим оружием. Пауки расползались по песку, в котором трудно барахтались муравьи. Ящерица долго не приходила в себя, но, согретая дыханием женщины, откинула мутные веки и юркнула в атласную норку рукава. Сделался новый переполох. Однако внезапно и густо стемнело. На небо цугом выехали луны. Пора было опускаться в ночевальную яму.

Первым туда на брюхе съехал Сююр-Тук Эфенди. Утвердившись на дне, воткнул в песок ятаган и накинул на него плащ, соорудив подобие палатки для госпожи. Ида Клэр, измученная, но так и не поймавшая прыткую рептилию, явно стремившуюся к симбиозу с роскошной атаманшей, нерешительно ступила на склон конуса. В тишине шуршали струи песка.

Жуткий крик смертельно испуганного животного ударил вдруг из глубины песчаного рупора и отлетел к небу. Атаманшу подхватили, и Песя Вагончик, бухнувшись на живот и свесив бесстрашную голову в самый ад, вытаращился в темноту.

– Ну?.. – слабо икнула Клэр. – Что там?.. Что с Эфенди?

Песя оцепенело молчал, затем взвился на ноги и, тыча трясущейся рукой в провал, зашептал электрическим голосом:

– Я знаю, что это, мадам! Я вспоминаю. Оно называется… Но, боже, какой!.. Такое называется муравьиный лев! Нам учитель рассказывал. Они водятся в песке. Насекомые они. Аркадий Назарыч… В Винницкой у нас гимназии… Мы его так и прозвали – Муравьиный Лев. Фамилия у него была Муравлев…

– Что с нашим другом? – уже грозно и требовательно воскликнула великая разбойница.

– …муравьи, попадая в ловчий конус, неизбежно становятся жертвой сильного и жестокого хищника… – просветленно цитировал Песя, застигнутый теплым дождем детских воспоминаний.

– Сююр-Тук Бек Паша Эфенди не муравей! И не гимназист! – возвысила голос королева. – Я теряю людей! Сделайте что-нибудь. Эй, кто там?

Но «там» никого не было. Лишь храбрая болонка, всегда готовая к беспримерному героизму, залилась боевым лаем и, утопая в песке, ринулась в логово врага.

Тем временем на дне ямы происходило следующее. Жертва неточных представлений и небрежного чтения научной литературы – муравьиный лев пятнадцати пудов почуял муравья на шее Эфенди Бек Паши. Что ему Эфенди? Но несчастный кулинар, впервые осознав себя пищей, произвел крик, закатил свои большие глаза к небу и пал ничком. Чудовище, нипочем не желая упустить своего первого муравья, кропотливо искало его в складках засаленного пластрона, словно терпеливый учитель, не теряющий надежды обнаружить единственный колосок знания в запущенном пустыре ученической головы. Муравей умело уходил по пересечённой местности.

И тут с неба падает собака. Такая породистая и такая яростная. Этакий взрывпакет в красивой упаковке.

А Эфенди все равно. Он тянет божественный мокко и заводит большие глаза в потолок кофейни. Когда же принесут финики? Сколько в Стамбуле собак! Что они так лают? «Ваши финики, Эфенди», – кто-то трясет его за плечо и лает прямо в лицо. Повар поворачивает глаза на место и открывает их. Женевьева тянет его остренькими зубами за бороду. Чудовище закапывается в дно ямы, раздирая плащ кинжалами когтей. Разве оно виновато в таких когтях? Кое-кому следовало внимательнее читать в свое время…

Из тьмы доносятся голоса, все приходит в норму, и натерпевшиеся страху разбойники устраиваются на ночевку подальше от неудачно вырытой норы. Спасенный муравей спит, свернувшись калачиком на жирной шее Эфенди. По небу одна за другой следуют четыре луны, а глубоко под землей ходит неведомыми путями несчастный, изголодавшийся муравьиный лев и мало ли кто еще.

Спалось Иде Клэр худо, мучило незримое присутствие ящерицы. Только под утро неугомонное существо затихло, то ли отправилось на охоту за вылетающими из зарослей поденками, а может, просто притомилось. Уснула и Ида, положив под щечку сложенные ладошки. Ее измученный параразум отдыхал от непосильных волнений последних недель, и Ида не расслышала сквозь сон предостерегающего ворчания болонки. А опасность уже приближалась.

– Подъем! – звонкий крик нарушил розовую дымку утренних снов.

На нежном, искрящемся росой песке стояли Дин Крыжовский и его юные товарищи, перенесенные сюда словом повелителя всего грызущего и пищащего. Первым побуждением застигнутых врасплох моряков было желание бежать, но из окрестного лознячка грозно доносилось шуршание Каркасовых полков, и пираты, выбрав из двух зол то, что показалось меньшим, смирились.

– На зарядку становись! – весело командовал Крыжовский. – Как не стыдно так долго спать! Первое упражнение – ходьба не месте!..

Затем последовали наклоны («Поклоны», – как подобострастно сказал Сююр-Тук Бек Паша), приседания и бег трусцой по берегу, назад к брошенной шхуне. Спортсмены преодолевали пологую возвышенность прибрежной дюны, когда сверху их накрыла большая тень. В голубом воздухе Гекубы порхал «Конан Дойл». Его вела Ангам Жиа-хп, в которой суровая необходимость побудила атавистическую способность к действию. Глаза дуэйнийки сияли, полированный ствол блестел, юная листва развевалась на встречном ветру. Конечно, Ангам Жиа-хп не справилась бы со звездоходом одной рукой, но умный корабль понимал сложность обстановки и двигался ходко и весело. Девятигигаметровый тральщик шумно плюхнулся в лагуну, разогнав зубастую мелочь, и осторожно пришвартовался к борту дремлющей шхуны в то самое мгновение, когда конвоируемые дезертиры ступили на трап с полустертой надписью «Брунгiльда».

Великий боже! Могли ли они предполагать, что ждет их на палубе? Там оказалось трое забытых, и если один из них, тот, что со снастью в руках, сам забыл обо всем на свете, то при виде других слезы выступили даже у бесчувственной красавицы Иды.

На просмоленных досках палубы сидел, прислонившись худеньким плечиком к мощному основанию мачты, паж Литте. Золотое солнце обливало лучами его бледное лицо и живыми бликами играло на потертой бархатной курточке. В руках мальчик держал старую седую крысу, наконец-то нашедшую пусть временное и ненадежное, но все же укрытие от бед и тягот одиночества.

– Не плачь! – говорил Литте, прикрывая слепое существо полой курточки, – не пугайся темноты, просто настала ночь, тебе пора спать.

И Литте запел дрожащим голосом тихую безыскусную песенку:

Баю-бай, усни, mon rat,

Всем мышатам спать пора.

Я желаю bonne nuit,

Спи, родимая, усни.

Далеко ушел gros chat,

Все спокойно у мышат,

Засыпает целый мир,

Tous les rats doivent dormir.

Громкое рыдание прервало песню. Рядом с Литте из струящегося теплого воздуха возник Каркас.

– Я забыл, я забыл ее… – прерывающимся горловым голосом твердил он. – Простите!..

Спящий пушистый комок перекочевал из ладоней в ладони, и Каркас исчез, лишь на палубе осталась медленно высыхающая лужица слез. Литте заметил гостей, бросился к Ангам Жиа-хп, обхватил руками кадку и спрятал лицо в серебристом лишайнике, прикрывавшем ствол.

Присутствующие перевели дух и заулыбались. Но улыбки очень быстро исчезли, ибо по сигналу Дина Крыжовского из грузового трюма астрохода было доставлено несколько стоп книг.

– Друзья мои, – приступил к речи капитан, – наше недолгое, но плодотворное сотрудничество убедило меня, что люди вы добрые, но, к сожалению, недостаточно воспитанные. Я предлагаю вам заняться самообразованием, и, когда вы поймете, что ближних надо любить, мы с вами заживем на славу. Здесь перед вами малая толика тех книг, которые вам надо усвоить. Гражданка Клэр, приступайте.

Воительница растерялась. Густо покраснев, она бросила беспомощный взгляд на болонку, но храбрая Женевьева была бессильна помочь ей. Спасительный выход, как всегда, нашелся в последнюю секунду. Владычица вскинула голову и приказала не терпящим возражений голосом:

– Сююр-Тук Бек Паша Эфенди, возьмите книгу и приступите к чтению.

– Э, госпожа, да ведь я читаю только по-арабски, – возразил кулинар.

– Сейчас будет арабский, – капитан дал знак, и Стойко скрылся в люке.

Тем не менее Сююр-Тук, к вящему Идиному неудовольствию, получил отсрочку.

– Песя, тогда ты, – выхватила Клэр из толпы очередную жертву. – И не вздумай утверждать, что неграмотный, – поспешила она упредить маневр, – у Муравлева учился, Аркадия Назарыча, не у кого-нибудь!

– Помилосердствуйте! – лепетал экс-гимназист. – Давно было, не припомнить… изгнан из заведения за недопонимание…

– Разговоры отставить! – жестко скомандовала Клэр. – Понимания от тебя никто не требует. Пока… – добавила она многозначительно.

Песя понял, что погиб. Он еще юлил, бормотал что-то неубедительное, испуганно пятился, но все же взял бы книгу, если бы, отступив еще на шаг, не свалился через пролом, образовавшийся в часы героического штурма космохода от удара улетевшей медной кулеврины. С шумным плеском головорез погрузился в воды лагуны.

И тут… Привлеченный аппетитным бульканьем, со дна поднялся гигантский ящер, способный разгрызть если не крейсер, то уж миноносец средних размеров – наверняка. Вздымая волны и издавая глухое мычание, зверь ринулся к добыче. Песя понял, что погиб второй раз.

Герои наши оцепенели, и даже непреклонная Женевьева, не умевшая плавать, ничем не могла помочь. Исчерченная бесчисленными зубами пасть приближалась. Из глотки, напоминавшей вход в железнодорожный тоннель, неслось характерное уханье и мычание, столь ужасавшее мореходов древности. Да и не только древности! Думается, некоторые из присутствующих горько пожалели в этот миг, что не умерили некогда прыть своей фантазии. Ах, как легко исчезнет сейчас Вагончик в надвигающемся тоннеле!

Песя, Песя! Жить бы тебе в родной Виннице, учиться, сменить на тяжелом посту престарелого Аркадия Назарыча! И что за нелегкая занесла тебя в далекую галактическую пустыню, вырядила в немодный пиратский мундир и швырнула в пасть безобразно придуманному хищнику? Неужто только злая воля того литератора, что об одном тебе и умел писать и в погоне за жирным гонораром напяливал на тебя то римскую тогу, то нелепый литой скафандр, и заставлял порхать по странам и эпохам. Увы тебе!

К счастью для выпускника винницкой гимназии, животное слишком торопилось к пиршественному столу и решило сократить путь. Правда, при этом на дороге оказывалась «Заря Гекубы», но почему бы не пожрать заодно и ее? Однако проглот не подозревал, что на его алчном пути появилась преграда неизмеримо более мощная, нежели дубовый корпус шхуны. Там на борту стояла скромная фигура с бамбуковым орудием лова в руках. И дракон со всего маху налетел на опущенную в воду леску!

Нет, это не была его Рыба! Не качнулся поплавок, не согнулось удилище, не дрогнуло радостным ожиданием сердце рыбака. Словно бы головастик проплыл мимо снасти, поставленной на крупную щуку. Совершенно иной была реакция дракона. Бронированный плавучий динозавр, налетев на тончайшую и крепчайшую капроновую нить, был разрезан ею пополам, и обе половинки мгновенно пошли на дно, удивленно косясь друг на друга и силясь понять, что же их разлучило.

Песю Вагончика извлекли из кровавых волн, и он тут же потребовал бюллетень, в чем ему не было отказано. Иде Клэр пришлось искать другую кандидатуру.

– Педро… – неуверенно назвала она.

– Это, братцы, не по мне… – мгновенно откликнулся испанец.

Авторитет атаманши падал с каждой минутой. Напрасно она взывала к Анастасио Папа-Драки, обращалась к остальным пиратам – безымянным статистам, нужным лишь для шума и создания колорита. Подчиненные прятали глаза, разводили руками, говорили нечленораздельно, но книг не брали.

Неведомо, чем бы закончилась тягостная сцена, если бы на арене не появилось еще одно действующее лицо. Появившись, оно обошло всех присутствующих и поздоровалось с каждым за руку, приятно улыбаясь и шаркая ногой в желтом носке.

– Извините, – обратилось оно к капитану, – мне показалось, что здесь выдают книжки. Можно почитать?

– Пожалуйста, – неуверенно произнес капитан, совершая гостеприимный жест в сторону кучи.

Субъект В Желтых Носках выбрал несколько манускриптов, отвесил общий поклон и канул в переходах средней палубы. Навстречу ему из тьмы люка появился Стойко, сгибающийся под тяжестью арабских сочинений.

– Э-эх! – неожиданно выдохнул Сююр-Тук Эфенди и, придвинувшись к куче, осторожно вытащил книжицу потоньше.

Прочие пираты, уяснив преимущество первых мест, кинулись к книгам. Иде Клэр пришлось утешиться тем, что ей достался том хотя и толстый, но зато с картинками.

Остаток дня прошел в ожесточенной зубрежке и не был омрачен никакими событиями. Вечером глава конандойловцев удовлетворенно констатировал, что пираты, располагаясь на ночлег, уныло пожелали друг другу спокойной ночи.

* * *

Богатейшие во Вселенной залежи празеодимовых руд – вот единственная ошибка, допущенная размышлятором, пока тот работал автоматически. Недочеты конандойловцев, хоть и не столь грубые, были гораздо многочисленнее. Помимо теплых полярных морей, следует отметить еще один промах: никто из галактопроходцев не вспомнил, а значит, и не создал звездное небо. То, что вечно перед глазами, забывается легче всего. Зато каждый из демиургов изобрел лунный диск, соответствующий его характеру и устремлениям, так что ночи на Гекубе красотой превосходили все ожидания, особенно когда всходили все четыре луны и заливали ландшафт снопами призрачного света. Четвертой луной служила нарядная тонзура летающего аббата.

Но иногда, хотя и очень редко, все четыре луны исчезали за горизонтом, и тогда наступала ночь, черная, как душа Иды Клэр. Первым в морскую даль скатился мрачно кровавый диск Бруча, за ним исчез элегантный Лирин рожок, несколько дольше освещало хрусткий ракушечник добропорядочное произведение капитана. Последним погас ореол, окружавший плешь аббата. Патер скрылся за краем земного круга, неуклонно стремясь к тому великому мигу, когда он, окруженный огненным смерчем, рухнет в центр уединенного острова Недовасси, до полусмерти перепугав диких аборигенов, принявших его за живого бога. И весь остаток жизни непреклонного инквизитора будет посвящен борьбе с этой пагубной ересью.

Тьма пала на побережье, поглотив смутно сереющие силуэты состыкованных шхуны и астроллера. Настала ночь, благоприятствующая тайным замыслам.

Вот протяжно заскрипел плохо смазанный клапан входного люка, слышны шаги, кто-то пробирается по палубе, спотыкаясь о тела спящих пиратов, которые в ответ сонно бормочут: «Карамба!» Некто останавливается у левого борта. Слышен тихий шепот:

– Кто ты? Скажи! Зачем ты здесь? Кто придумал тебя? Ведь это я, правда? Ответь, прошу!

Узенький лучик света прокалывает тьму. Смутно угадываются две фигуры. Дрожащий огонек индикаторного светляка вспыхивает на прелестнейшей ладошке одной из фигур и с трудом освещает ее соседа, дозволив увидеть лаковый козырек фуражки и волевой подбородок, заросший двухнедельной щетиной. Больше ничего нельзя рассмотреть в мертвой тени козырька. Безжалостная косая черта удилища разделяет фигуры.

– Цукаты! Цукаты! – крик гаснет, убитый чернотой. То кричит Калиостро, каждую ночь во сне заново переживающий грозную баталию с Дон Карлосом.

Ладонь вздрагивает, светлячок, очнувшись, снимается с нее и плавно улетает ввысь – единственная блестка на черном бархате ночи.

Жалобно, по-детски всхлипывает Лира Офирель, нетвердо ступая, возвращается на звездоход.

Мягко размывается черненое серебро небосвода. Скоро взойдут луны. Ночь. Все спят.

* * *

Очередное занятие по человеколюбию закончилось, на шхуне наступил час трудотерапии. Бывшие налетчики в это время приводили в порядок сильно потрепанную былыми шквалами «Зарю Гекубы». И, надо сказать, занимались они этим гораздо охотнее, нежели благородным умственным трудом. Тысячелетние наслоения грязи уступали натиску швабр и скребков. Шхуна, избавившись от лишнего балласта, снялась с мели и дрейфовала по зеркалу лагуны, кокетливо отражаясь в нем.

Не обошлось и без передержек. Сююр-Тук Эфенди, вычистив камбуз, сбросил отскобленную грязь за борт. Тонны прогорклого сала растеклись по воде безобразной, переливающейся радужными разводами лужей, затем, подгоняемые пассатом, двинулись к берегу и безвозвратно погубили золотистые пляжи Полярной Ривьеры. Триста лет спустя в этих местах возникла цепь грязелечебниц и несколько участков нефтедобычи.

Но в целом работа успешно продвигалась. Отмытую шхуну решено было перекрасить в белый прогулочный цвет. Крыжовский выделил со склада пять банок цинковых белил, и работа забурлила. Выкрашенную поверхность расписывали цветами и райскими птицами. Эту тонкую операцию выполнял пират по имени Джон. Во времена Идиного правления он не пользовался никаким влиянием, ибо, несмотря на гиппопотамью внешность, был слишком робок и деликатен. Выручали его могучие бицепсы, лишь благодаря им Ида Клэр сочла возможным доверить будущему художнику абордажный крюк.

Под руководством Лиры талант моряка развился и окреп. В кратчайший срок Джоном была создана галерея картин в духе мифического живописца древности Петрония ван Бооха. Эмоциональная сила их была так велика, что явившиеся на открытие выставки звездоходцы безо всякого размышлятора, силой одного лишь потрясенного чувства воплотили в жизнь разношерстную толпу апокалипсических уродцев, изображенных на полотнах. Монстры немедленно расползлись и в скором времени, неслыханно расплодившись, заселили прибрежные камыши, выстроив там свою столицу Лиргород и тем нанеся смертельное оскорбление штурману «Конан Дойла». Джона попросили временно новых выставок не организовывать, и теперь он халтурил, расписывая борта шхуны.

Ида Клэр, которую высокая должность не оберегала более от работы, перемешивала краску тонкой палочкой эбенового дерева, прочие перевоспитуемые дружно действовали кистями под руководством Анастасио Папа-Драки, назначенного бригадиром за зычный голос и размашистые жесты. Один только Субъект В Желтых Носках был освобожден от физической работы, да и от теоретических занятий тоже. Информационный гузгулаторий, исследуя его, повредил что-то в хрупком механизме злодейства, и теперь в Субъекте нечего было перевоспитывать. Он был идеален, этот молодой человек в джинсах и пестрой ковбойке, читавший сейчас в своей каюте брошюру «Как стать вежливым». А ведь еще и поныне живы люди, помнившие его под кличкой Старикашка Гоп, или попросту Вредный Тип.

Освободившиеся конандойловцы могли в этот час заняться своими делами. Литте, принятый в дружную семью космотральщиков, пропалывал землю в кадке своего старшего товарища, а Ангам Жиа-хп, впавшая в меланхолию со дня приснопамятной лак-байской катастрофы, уныло творила упадочнические стихи, нимало не опасаясь, что их пессимизм может повредить безмятежности Гекубы:

От вспышки трамвая зеленой

Еще не ложился с налету

Таинственный медный покров,

Ударом кувалды фотонной

Сдирающий позолоту

С полуночных куполов…

Остальные члены экипажа были собраны педантичным Дином Крыжовским для очередного отчета о проделанной работе. Звездоходчики, посвежевшие, румяные, пахнущие репеллентами и змеиной сывороткой, собрались в главной рубке. После диких просторов Гекубы немного странно было очутиться здесь, в привычной обстановке звездохода, вновь увидеть экран кругового обзора, обрамленный косичками цветущего вьюнка, ступить ногой на ковер, покрытый перезревшей позабытой клюквой, ощутить на обветренном лице прикосновение паутины, которую покинул эмоциональный детектор.

Мужчины устроились на диване, оставив Лире Офирель мягкое кресло. Почему-то штурман запаздывала. Капитан поглядел на часы и кашлянул как бы про себя. В этот момент появилась Лира. Она вбежала так стремительно, что не успевший открыться клапан был сорван и отброшен к стене, на гладкой поверхности которой вспухла большая, медленно багровеющая шишка.

– Капитан! – крикнула Лира от порога. – Она, эта женщина, крадет книги! Вот, поглядите, это мой библиотечный абонемент. А какие книги на нем? Читаю: «Некоторые специальные аспекты вирусологии», «Влияние Asterovirus specius на клетчатку ворсовника бородавчатого», «Скопление астеровируса в созвездии Дождевого Червя и особенности борьбы с ним». Тут еще много! Я этих книг не брала! Это все Идка! Она хочет разрушить охранные кольца и снова захватить власть на Гекубе, для этого она взялась изучать вирусологию. А я-то не могла понять, куда девался мой читательский билет!

– Понятно, – сказал помрачневший капитан, – мы примем меры, чтобы похищения не повторялись. К счастью, в вашем курсе нет ни одного «Курса основ» или «Введения в…», а без фундаментальных знаний разобраться в специальных монографиях будет трудновато. Так что не беспокойтесь, Лира. Меня значительно сильнее волнует, что госпожа Клэр, как видим, плохо поддается облагораживанию. Я полагаю, следует ввести некоторые изменения в процесс…

Резкий квакающий звук прервал речь капитана. Это включился передатчик спецсвязи. Молодой неопытный пеленгатор шустро задвигал антеннами, настраиваясь на нужную волну. Из пышного ворса нетоптаного сфагнумного ковра высунулся динамик, до той поры мирно ловивший генераторы ультразвука, и проквакал голосом суперкапитана Недовасси:

– Обеспокоен молчанием. Приказываю двухдневный срок завершить экспедицию и вернуться базу когорты.

– Как же так?! – вскричал Стойко. – Ведь мы еще ничего не успели сделать!

Но передатчик уже замолк, глаза его сузились, в них заиграла золотая радуга. Делать было нечего, приказ, полученный по спецсвязи, следует немедленно выполнять.

* * *

Все, что можно сделать за два дня, было сделано. Заряне получили лошадиную дозу человеколюбия. Вокруг Гекубы поставили дополнительный комплект астеровирусных колец, а в незначительном отдалении на всякий случай высеяли небольшое скопление прежде ревностно уничтожавшегося микроорганизма.

Основная задача была возложена на Стойко Бруча. Гекубе, с отлетом «Конан Дойла», угрожала опасность вновь вернуться в первобытное серое состояние, и, чтобы этого не случилось, решено было оставить на планете работающий размышлятор. Стойко собственноручно погрузил уникальный прибор на спины двух скоростных дромадеров, отвез его на высокогорье Стиббс и установил на высочайшей точке гигантского пика Монт-Офирель. Там, среди вечных снегов, в незапамятные времена была выстроена гробница для какого-то не родившегося властелина. Отныне мавзолей будет заключать в себе вечно животворящий интеллектор. Чтобы прибору было над чем поразмыслить, к нему подключили пожертвованную экипажем корабельную библиотеку – двести тысяч томов художественной литературы. Стремясь обеспечить размышлятору безопасность, Стойко запер вход на висячий замок, а у двери поставил на страже неистребимого старожила с ружьем.

Заряне со своей стороны также готовились к отлету победителей. Ида Клэр, видя, что вожделенная микробиологическая литература скоро станет абсолютно недоступной, решилась на крайние меры. Она подговорила двух самых отпетых мерзавцев из числа безымянных, и те, проникнув ночью через среднее ухо звездохода в библиотеку, совершили кражу. К счастью, бандиты хотя и сумели найти отдел биологических наук, не смогли выбрать нужные книги и, соблазнившись цветными таблицами, похитили четырнадцать пудов анатомических атласов. В ответ доза человеколюбия была еще увеличена, и в последний день исправляемые буквально светились изнутри.

Наконец от «Конан Дойла» отпочковалась пассажирская каюта № 539, в которой проживал источающий благожелательство Субъект В Желтых Носках. Эту трудоемкую операцию пришлось провести, так как никто не осмелился оторвать энтузиаста от подвижнического труда по изучению правил хорошего тона.

Казалось, все сделано и можно со спокойным сердцем покинуть Гекубу. И тут обнаружилось, что Лира Офирель исчезла с корабля.

Из дневника Стойко Бруча

«29 альта (14 декабря).

…в 17 часов по местному времени. Монт-Офирель совершенно неприступна с южной стороны (в отличие от оригинала, неприступного со всех сторон). Поднялись по довольно сложному траверсу и, преодолев небольшой ледник, на 11037 увидели древнее капище и следы человеческих жертвоприношений. И это на Гекубе! Храмовый комплекс еще на километр выше. Усыпальница – бирюзовый семнадцатигранник, смотрится лучше, чем в книге. Думке будет тут хорошо, пусть думает.

30 альта (утро).

Этих не исправишь. Выкрали книги, грамотеи, но, кажется, не те. Дин нервничает, велел Лирочке и Ангаме обсчитать для Недовасси клэвэр всех происшедших сипсонарных токливаций. А тому, может, и не надо будет. Счетные муравьи работают на износ. Ну, их дело. Остается пять часов до «Белой клавиши». Капитан зовет срочно. Потом допишу про Иду.

37 альта.

Теперь вспомнить, как все было. Оставалось пять часов. Капитан, бледный и страшный, не дал мне вбежать в рубку криком:

– Лира Игнатьевна пропала! Десять минут назад кончили считать. Вышла от меня, тотчас всюду свет погас. Я к силовому щитку – батюшки-светы! – предохранителей нет. В запасном комплекте одни личинки, да и то бронзовок. Не выдержат. Кричу по инструкции: «Штурман, где вы?» Пропала.

Услыхав, чуть не потерял головы. Но применяю спецметод – считаю до восьмисот, пропуская числа, делящиеся на семнадцать (метод Новицкого), и беру себя в руки. Найти Лиру. Спасти. Остается четыре часа. Пока приходил в норму, капитан куда-то умчался, верно, махнул на меня рукой. Тем лучше, никто не будет мешать.

Начинаю с обсчета вариантов. Иду на поклон к Ангаме. Заламывает ветви в отчаянии, будто хочет сплести из них корзину и спрятаться в нее от постигшего. Все-таки она существо, раз такая боль. Мне потом Лира показывала стишки, написанные Ангамой после этих событий. Я переписал.

Упражняясь в приемах запретных,

Некий гений предела достиг.

И ему среди истин конкретных

Абсолют показался на миг.

Полыхнул голубым океаном,

Прозвучал на своем языке,

Переполнил предчувствием странным

И пропал у себя в далеке.

Но коснулось ушных перепонок,

Или то показалось на миг,

Будто где-то смеется ребенок

Или, может быть, плачет на крик.

Озадачен вернувшийся гений:

Так чему я свидетелем был?

Нужно в сущности этих видений

Разобраться, пока не забыл.

Ведь не смеет бесчувственный космос,

Или как там его ни назвать,

Имитировать голосом косным

Плач ребенка, зовущего мать.

Если то, что я слышал – рыданье,

Значит, стоит стремиться туда,

Значит, это живое созданье,

А не просто струится вода.

И пропев благозвучное слово,

И дыханье в груди перекрыв,

Чародей переправился снова

За черту, за опасный обрыв.

Но разгон оказался чрезмерным,

И не выдержал тоненький мост.

И… кровоизлияние в мозг.

А не надо быть нервным.

Внизу Лириной рукой приписано: «Душа его была привлечена собственным отражением в себе самом. Какая древняя баллада! Как далеко мы ушли от этого!»

По-моему, тут страшная заумь, но все же следует над этим подумать, иначе мне никогда не понять Лиры.

Однако отвлекся. Утешаю поэта, предлагаю объединить усилия. Прошу рассчитать варианты. Перестает плести корзину и делается умницей.

– Всю информацию, пожалуйста, – говорит. – Свет погас? Почему же раньше не сообщили? Минутку… Да, только так. Л. И. Офирель похищена обитателями камышей. Проверьте, на месте ли ее личное дело, а также «Большой корабельный слесарный набор».

– Это к чему? – спрашиваю.

– У меня все, – отвечает.

Остается три с половиной часа. Сейчас-то хорошо вспоминать, а тогда… Самое ужасное – ни личного дела, ни слесарного набора! Откуда она узнала? Неужто с помощью своих стихов? Но главное, что похитители – красавчики с полотен нашего живописца. Бедная Лира! В таких случаях принято писать: «Бр-р!»

За две минуты собрался в путь: болотные сапоги, накомарник – и спасательная экспедиция началась! Старику ни звука, погубит весь план, заставит проверять наличный инструмент по инструкции, то есть в алфавитном порядке. Отпочковываю капсулу типа «Внешний мир – благоприятная среда». Будет ей местечко в музее Бруча. И вот, по вечно синей воде скользит капсула, ходовые ворсинки повизгивают, стругая залив. До поселения обитателей шестьдесят миль. Ага, впереди тучи чаек и макушки жилищ! Прячу шлюпку в камышах, по пояс в воде бреду к плавням. Хорошо еще, что чайки помет не роняют – у них его нет. Из поэзии взяты.

Лиргород прячется в зарослях цикуты. Вот и обитатели. Все громче щебет. Когда они явились с картин этого маньяка, то ворковали и гукали. Мутируют, бедняги. Вижу много нищих. Тянут лапы, плавники, корешки. На севере, озаренная восходом, рдеет Монт-Офирель. Как-то там Думка? Потом надо будет проверить.

Проникаю в город. Силюсь не удивляться, но удается плохо. У них тут, оказывается, расцвет архитектуры! Когда успели – непонятно. Центр ансамбля – огромная плетеная шляпа, небрежно опрокинутая шутником-зодчим посреди сильно заболоченной поймы неспешно виляющего к заливу ручья. От земли к полям архитектурно-антикварной редкости поднимаются бесчисленные ступени, сплошь занятые белобрысыми худощавыми девами со спящими глазами. Девы заученными сомнамбулическими движениями передают по цепочке всевозможные посудины – птичьи черепа, ковши, ушата, полные, вероятно, воды. Верхняя данаида опрокидывает их в шляпу; и вода струйками выпирает изо всех щелей.

Среди лужи сооруженная из осоки палатка. Очередь стоит, дают какой-то напиток. Вот и зацепка. Становлюсь за старикашкой, вылепленным из большой перезревшей клубничины. Лысая голова торчит из воротника чашелистиков. За мной громоздится шеренга из таких же милашек, но двух похожих нет. Талант этот Джон. На востоке за мысом взлетает огненный шар, на «Конане» бьют склянки. Остается три часа. Очередь движется, и я решаюсь. Деликатно снимаю с плеча соседа жирного слизня, который уже выел немалую дыру, и спрашиваю, кивая в сторону шляпы:

– Дорогой друг, как здоровье госпожи? Что говорят?

Клубничник внезапно темнеет и кричит театральным голосом:

– Горе! Горе! Госпожа больше не живет в Хижине! Госпожу похитили!

Вот те раз! Неужто Дин успел? Только хотел расспросить подробнее, как мой собеседник неожиданно и бурно растекся лужей клубничного сиропа. Пример оказывается заразительным, очередь катастрофически редеет, я обнаруживаю, что стою в ней первым. За стойкой хозяйничает весьма необычный сладкоежка. Он, не слишком утруждая себя обслуживанием клиентов, без отдыха пожирает розовый подарочный торт. Отделив кусок опасной бритвой, отправляет ее в пасть, смачно разминает кусок языком и резко выхватывает лезвие изо рта. Продавец в черном жениховском фраке с хризантемой в петлице, а ниже пояса – гнутые ножки венского стула. Мне становится не по себе, но уйти я не осмеливаюсь. Выдергиваю из проходящего мимо засохшего жереха чешуйку с фрагментом боковой линии, протягиваю его стулу-жениху и получаю синий вспененный напиток в деревянной плошке.

– Пейте, не отходя от кассы, – зловеще шипит стул, размахивая бритвой.

Срываю с пояса флягу, переливаю синюху. Кажется, все удовлетворены.

– Где же искать Лиру? – забывшись, задаю вопрос вслух и мгновенно получаю ответ от случившегося поблизости лилового пузыря на воробьиных ножках:

– Госпожу увезли в Логово. Ее отнял Золотоплечий.

Теперь все становится ясным. У бедолаг переразвит инстинкт, повелевающий захватывать в плен людей, и теперь они принялись красть Лиру друг у друга!

– Этого я так не оставлю! – говорю. – Госпожу надо вернуть. До логова как ехать?

Пузырь раздувается и скрипит складками брюха:

– Я подвезу, мне по дороге.

Сажусь на любезного пузыря, и летим. Из него извергается струя фиолетового дыма, и реактивная тяга ведет нас на бреющем над камышами. Вот и Логово. Всюду разноцветные монстры. Иные, завидев нас, дудят в длиннющие дудки. В воздухе парение обитателей. Урчание, гудки, посвисты отовсюду, щелканье целлулоидное. Словом, их нравы.

– Куда тебе? – спрашивает пилот, а сам уже полупустой, обвис весь. – Вон госпожу повели. Туда хочешь?

Хочу ли я? Из последних сил долетаем и садимся. Из-за ширмы трехметровых стеблей выходит она. Кто это с ней? – Не может быть! – Модест фон Брюгель собственной персоной!

38 альта (выходной).

Продолжаю восстанавливать события. Сейчас уже нет времени писать подробно. Модест оказался восстановлен кистью художника, хотя весь замысел принадлежал Клэр. Она заказала портрет, Джон, простофиля, выполнил, а мы оживили всех оптом. Просмотрели. На это и был расчет. Нарисован, подлец, мастерски, и такой же вредный. Взять бы растворитель да стереть его долой! Но сдержался, надо экономить. Должны быть и другие способы, не может живописец-романтик не усилить какую-нибудь слабость натуры. Выхожу перед ними и громовым голосом:

– Смир-рна!

Мерзавец выкатил глаза и столбом стоит. Лира – как подкошенная.

– Кру-гом! – выполнил и это с блеском.

– Шагом – арш! – Чудо случилось – зомби, выкидывая ноги, ринулся в болото. Исчез в зарослях, слышно только чавканье сапог и треск стеблей: Раз-два! Раз-два!

Обитатели сообразили, что кумир у них уплывает, и двинулись было на меня. Между прочим, у них там сабли имелись и копье, одно на всех. Делать нечего, достал флакон и побрызгал растворителем на одного, особо назойливого. Симпатичный парнишка, вроде вешалки, а на ней халат дырявый. Зашипел парнишка, по хламиде разводы акварельные пошли. Увидали храбрецы действие эликсира и отступились. Они же нарисованные, им пятновыводитель страшнее пожара.

Пленницу переправил в шлюпку. Остается два часа, надо проверить Думку – детище родное. Тут навстречу обитатель, здоровый, как цеппелин. Брюхо вскрыто и полно икры. Нанял его. Цеппелин еще ничего не знает и за флягу синюхи готов куда угодно. Сговорились и поехали. Оказывается, самозваный дирижабль летать не может, а скачет как лягушка. Вцепился в холку и терплю. Так наше путешествие вдвое больше продлится, а времени вовсе не осталось. Добрались до гор. Знакомые места, на снегу – следы дромадеров. Будка караульщика. Верный Адриян сидит с ружьем между колен и смотрит, как у замка возится фигура. В пальцах жужжат напильники. На снегу коробка «Большого набора». Вот оно! Между прочим, сам виноват, не сказал часовому, что надо не только следить, но и не пускать тех, кто без ключа. Подхожу к взломщику и не хуже старика, по инструкции:

– Руки вверх! Ни с места!

Оборачивается – Ида! Я остолбенел, а она мне с ходу такое выкладывает, что писать неловко. Я, мол, давно только о тебе и думаю, и зачем тебе Лирка, цаца разэтакая! Я, разумеется, остаюсь тверд и верен Лире, но бдительность на мгновение потерял. А она – зубилом! Все же успел среагировать, провожу харимадзе и сразу же шикагава. Готова. Хрипит. Зря я так резко.

– Прощайте, Ида. Вы проиграли. Не надейтесь на помощь, ваш сообщник шагает сейчас в противоположном направлении по непроходимым трясинам и появится здесь, обогнув Гекубу, через 1450 дней.

Забираю инструмент, объясняю сторожу его обязанности. Адриян кивает головой, вскидывает стволы и лупит в воздух. Раскалывается слух. Трещит снежный наст, и оползень уносит Иду Клэр в долину. Вместе с ней исчезает и драгоценное личное дело. Как бы я хотел когда-нибудь прочесть этот документ! Кстати, зачем он Иде? Эхо достигает отдаленных пределов и пугает милую Лиру. Цеппелин, перебирая лапками, карабкается ко мне, мы отправляемся в обратный путь. Только бы успеть! Через семнадцать минут…»

На этом обрываются записки Стойко П. Бруча, хранящиеся в Массачусетском филиале музея. Мемуары же, написанные семьдесят три года спустя, изобилуют подробностями, которые заставляют усомниться в их подлинности.

* * *

Оставалось сорок пять секунд до «Белой клавиши». Постаревший, седой Крыжовский стоял у пульта. Одинокий, страшный, раздавленный. Оставалось сорок секунд. Не выполнить приказа, полученного по спецсвязи, нельзя, значит, двух членов экипажа придется бросить на чужой враждебной планете.

И ничего нельзя поделать. Капитан обязан быть на борту, ведь, кроме него, на астроплане находятся женщина и ребенок. А какой был план! Оставить за себя Стойко, пусть занимался бы делом, проверял бы по описи, не пропало ли еще что-нибудь, а самому отправиться в путь. Сначала поисковые команды: к Иде, к Каркасу и в камыши. Потом отпочковать капсулу – и вперед, как в молодости! Но пока капитан программировал задания разыскателям, Стойко, валявшийся в истерике и тихо икавший: «107, 108, 110…» – вдруг очнулся и удрал со звездохода.

Обиднее всего, что план был верен. Один из отрядов обнаружил Лирин след в Логове разноцветных монстров, но затем сбился, направившись по неведомо кем проложенной в гуще камышей просеке. Крыжовский лишь застонал, услышав, что ищей движется по следам сапог армейского образца. Болван Стойко, захотелось сопляку отличиться, и вот результат! Выговор ему! Поздно… Не поможет выговор.

С белой клавиши снят чехол, она ожидает уверенного капитанского нажима. Тридцать секунд. Литте, дежурящий возле люка, вскрикивает. Раздаются шаги.

– Дин Максимилианович, разрешите доложить, штурман Офирель возвращена на борт вверенного вам судна! – Капитан слышит знакомый юный голос Стойко. Ощущает знакомый аромат Лириных духов, и краска возвращается его лицу и кудрям. Остается пять секунд… 4… 3… 2… В своей каюте полузасохшее существо в плетеной корзине из собственных ветвей.

– Все в порядке, друг! Хеппи-энд!

Одна секунда.

– А знаете, капитан, с корабля был похищен набор инструментов. Он возвращен на место.

– Стойко, мальчик, нужно ли говорить о таких пустяках? Потом проверим по описи в алфавитном порядке.

Старт!

* * *

Существует в технике тенденция к увеличению количества деталей в механизме по мере его развития. И если первое транспортное средство – каток, подложенный под тушу мамонта, состоял всего из одной детали – бревна, то уже в двускатной телеге, весьма совершенном для своего времени агрегате, тряслось и скрипело более полусотни частей. Что же, в таком случае, говорить о современном галактоплане, каковым является «Конан Дойл»? Пока сигнал, ползущий со скоростью света, обежит все его закоулки, пройдет не меньше получаса. Именно эти полчаса были теперь в распоряжении звездонавтов. Зазвенели звонки, замигало грозное табло: «Не курить! Пристегнуть ремни!», но траулер не сдвинулся с места, парадный люк был широко распахнут.

– Литте, – позвал капитан. – Скорее заходи. Старт объявлен.

Но Литте, вместо того чтобы поспешить на командирский зов, присел на обломок известняка, густо испещренный контурами окаменелых трилобитов, и задумчиво сказал:

– Извините, дядя Дин, но мне никак нельзя улетать с вами.

– Ты ошибаешься! – закричала Ангам Жиа-хп. – Неужели мы не сможем обеспечить тебя энергией? Дин Максимилианович давно занес тебя в списки команды.

– Как вы не понимаете, – воскликнул паж, – я не могу улететь с Гекубы, ведь они без меня все здесь одичают!

– А с тобой? – строго спросил Крыжовский. – Что можешь ты один?

– Я не один, – возразил мальчик. – Художник Джон будет помогать мне. И еще Каркас. Он странный, но ко мне почему-то относится неплохо. Педро тоже незлой человек. Все они не злые! – последнюю фразу новоявленный миссионер выкрикнул и совсем тихо добавил: – А без меня они пропадут.

Возражать было бесполезно. Пошли объятия, слезы, советы, одним словом – проводы. Лира повязала на шею пажа пуховый шарфик и строго наказала беречь здоровье. Ангам Жиа-хп, сжав зубы, резким движением отломила большую, прямую как стрела ветвь и вручила ее другу со словами:

– Возьми на память. Кроме того, ею можно защищаться, все-таки это часть метасущества.

– А если станет совсем трудно, – добавил Стойко, – то беги к размышлятору. Вот запасной ключ.

– Спасибо! Спасибо! – твердил Литте, обнимая всех по очереди. – Прощайте!

– Никаких «прощайте»! – гудел капитан. – Мы скоро вернемся.

Появилась делегация зарян. Празднично наряженные пираты преподнесли улетавшим подарок – большую скатерть, сотканную Идой Клэр в часы ночных бдений. Сама Ида неожиданно скромно держалась в задних рядах, кружевная мантилья, против обыкновения, была по всем правилам накинута на голову и надвинута на самые брови, в попытках скрыть вспухающие следы харимадзе и шикагава.

– Будьте взаимовежливы! – напутствовал капитан провожающих, и те поспешили отойти.

В кустах растроганно шебуршали крысы. Трудно переживающие поражение лиргородцы из камышей следили, как отбывает в неведомые края их кумир.

Проводы грозили затянуться еще на сутки, но времени уже не оставалось. Звонки взыграли на самой высокой ноте, из-под кормы «Конан Дойла» пошел черный дым. Космоплаватели поспешно впрыгнули в люк, и тот громко захлопнулся.

– Так-то, – сказал Крыжовский, когда все расселись по местам возле уютного экрана кругового обзора. – С тревожным сердцем покидаю я Гекубу. Более всего меня волнует, что отдельные гекубяне недостаточно полно исправлены.

– И размышлятор без присмотра, – пробормотал Стойко. – Как бы не измыслил чего…

– И эти, ползучие, – передернула плечиками Лира, ткнув мизинцем в экран, так что неясно было, кого она имеет в виду: Каркасовых питомцев или болотных жителей.

– Положение действительно непростое, – подвела итог Ангам Жиа-хп, – думается мне, что у этой истории в самое ближайшее время появится продолжение.

Эпилог

Взревели дюзы, и «Конан Дойл» начал плавный подъем в лазоревое небо Гекубы. Белоснежная точка шхуны скоро затерялась внизу, берег и острова быстро превратились в подобие рельефной карты. Солнце, как это всегда бывает в фантастических опусах, отражалось в бирюзовом океане. Всюду расцветали огни звезд, прежде скрытые серой туманностью. Гекуба привольно плыла в свободном космосе. Предохранительные кольца астеровируса превращали ее в миниатюрную копию Сатурна.

– До свидания! – отечески улыбаясь, произнес Дин Крыжовский.

– Капитан! – вдруг отчаянно вскрикнул Стойко Бруч. – Забыли!

– Кого? – взревел командор.

– Попрощаться забыли! С рыболовом. Бедняга, придется ему свою леску укоротить, самая большая глубина в океане – пятнадцать тысяч метров, я лично придумал. Сильно придется укоротить…

– Весьма сомневаюсь, – заметила Ангам Жиа-хп. – Мне кажется, незачем укорачивать снасть, если ловишь в прежних условиях. Ведь он здесь.

Капитан и Стойко Бруч одновременно потянулись к экрану кругового обзора, но всех опередила Лира Офирель. С быстротой молнии она метнулась к экрану. Глаза ее лучились радостью, щеки пылали.

Да, он был здесь. Макинтош свисал прямыми складками, фуражка с неразборчивыми знаками различия по-прежнему была надвинута на лоб, оставляя для обозрения лишь твердо очерченные губы да волевой подбородок, покрытый жесткой двухнедельной щетиной. Рыбалкмейстер стоял у стабилизатора, у самых дюз, удилище остро вздымалось ввысь, а леска уходила вдоль борта «Конан Дойла», вниз, в голубую бесконечность.

И вдруг… Леска напряглась, кончик удилища с мучительной дрожью согнулся.

– Клюет!.. – простонал капитан, и огонь былой страсти зажегся в его глазах.

Неприметное, профессионально-опытное движение кисти, удилище мотнулось вверх и вправо – подсечка! – бамбуковые колена согнулись, заскрипела, разматываясь, спиннинговая катушка.

– Ну же!.. – выдохнул Крыжовский.

Рука, до той поры надежно скрытая в недрах кармана, рванулась и уверенно легла на катушку. Звенящая струной леска пошла наверх.

– Ах! – Лира Офирель упала в обморок.

* * *

Третью неделю неуправляемый «Конан Дойл» несся в неизведанных космических просторах. Экипаж намертво прилип к экрану, с волнением ожидая исхода титанической борьбы, развернувшейся на стабилизаторе возле правой дюзы. Леска победно пела. Катушка вращалась столь быстро, что ее нельзя было рассмотреть, лишь прозрачное гекубоподобное облако мерцало на ее месте. Кончик удилища, там, где леска ныряла в первое проводное кольцо, дымился. Стойко Бруч предложил выйти наружу и подвести к ней гелиевое охлаждение, но Крыжовский неожиданно резко осадил его:

– Не мешайся! Он лучше знает, что делать.

Это безличное «Он» показывало всю глубину уважения, которым рыболов пользовался у железного капитана. Сам герой стоял все на том же месте, у выхлопа. За все время он ни разу не переступил с ноги на ногу, губы его не дрогнули, и макинтош не колыхнулся. Только стремительно-плавное движение руки выдавало жизнь, бурлившую в нем. Эмоциям места не было. Волновались за него конандойловцы. Лира находилась в состоянии тлеющей истерики.

«Только бы не сорвалось!» – то была единственная мысль всех обитателей «Конан Дойла». К исходу третьей недели сверхмощный телескоп сообщил, что виден конец лески. Астронавты, все, кто был способен к передвижению, бросились наружу. Оставшаяся в одиночестве Ангам Жиа-хп в отчаянии простирала им вслед корявые ветви. Трое землян столпились на краю стабилизатора и замерли в напряженных позах. И вот показалось грузило и остро отточенный крюк, на котором трепыхалась богатая добыча: наколотые, словно чеки в магазине, густо исписанные листы бумаги.

Вот уже можно прочитать название: «ВОКРУГ ГЕКУБЫ» и эпиграф, принадлежащий величайшему из придворных историографов:

«Создание художественного произведения сродни ловле рыбы: чем крупнее ожидается добыча, тем глубже следует забрасывать крючок. Но многое должен иметь в виду самонадеянный рыболов…»

Примечания

1

Все включённые в состав повести стихотворения, за исключением колыбельной на стр. 354, написаны А. Рыбошлыковым.

Content

Рыбошлыков Александр и др Вокруг Гекубы

Вокруг Гекубы

Глава 1 Абордаж

Глава 2 Научно-познавательная

Глава 3 Гекуба

Глава 4 Хеппи-энд

Глава 5 Преображенный мир

Эпилог

Примечания