Елена Блаватская

Кармические видения (сборник)

Кармические видения

(Произведение Е.П. Блаватской, написанное под псевдонимом «Санджна».)

«О, больше нет печали!

О, сладостное Больше нет!

О, чуждое мне Больше нет!

Близ мшистого берега, где бежит ручеек

На камне растет одинокий цветок.

И чувствую я дивный запах его,

В ушах раздается же только одно,

На очи мои навернулась слеза,

Да, прежнее счастье ушло навсегда…

В земле на три фута, ТЕПЕРЬ НИКОГДА!»

Теннисон, «Самоцвет», 1831

1

Лагерь на поле брани полон военных колесниц, громко ржущих лошадей и легионов длинноволосых воинов.

Разноцветный королевский шатер, безвкусно пестрый в своем варварском великолепии. Его льняные стены едва не провисают под тяжестью оружия. В центре возвышается обитое шелком сиденье, на котором восседает воин крепкого сложения и очень дикой внешностью. Он разглядывает пленников, которых подводят к нему по очереди. И судьба их решается согласно прихоти бессердечного деспота.

Сейчас перед ним стояла очередная пленница и обращалась к нему с неистовостью в голосе… Когда он слушал ее, с трудом сдерживая страсть на своем мужественном, но свирепом и жестоком лице, белки его глаз наливались кровью и вращались от ярости. Когда он наклонился вперед, зловеще глядя на женщину, то вся его свирепая внешность – спутанные волосы, нависающие над нахмуренными бровями, ширококостное, мускулистое тело с могучими руками, положенными на щит, стоящий справа от него – вынудила седоголового воина, расположившегося неподалеку, прошептать:

– Не стоит ждать пощады святой пророчице, угодившей в лапы Хлодвига! [1]

Пленница, стоявшая между двумя бургундскими воинами, пристально глядела в глаза бывшему салическому принцу, а ныне королю всех франков. Это была очень старая женщина с серебристо-белыми взъерошенными волосами, ниспадающими на ее худые, как у скелета, плечи. Несмотря на почтенные годы, она держалась совершенно прямо, а ее вдохновенные глаза гордо и бесстрашно рассматривали жестокое лицо коварного сына Хильдерика. [2]

– Да, король, – громким, звенящим голосом промолвила она. – Да, сейчас ты велик и могуч, но твои дни сочтены, и твое царствование продлится не более трех лет. Ты был рожден порочным и злобным… ты предательски относишься к своим друзьям и союзникам и награбил больше, чем кто-нибудь, носящий законную корону. Убийца своих ближайших родственников, в честном бою ты, помимо ножа и копья, пользуешься кинжалом, ядом и изменой, но будь осторожнее со служанкой Нертус! [3] [4]

– Ха-ха-ха, старая ведьма из Ада! – захихикал король со зловещей презрительной усмешкой. – Воистину, ты выползла из нутра твоей богини-матери. И ты не боишься моего гнева? Что ж, это хорошо. Но мне вряд ли следует бояться твоих пустых проклятий… мне, крещеному христианину!

– Это, конечно, так, – отвечала прорицательница. – Всем известно, что Хлодвиг отказался от богов своих отцов; что он навсегда потерял веру в предостерегающий глас белого солнечного коня и что, не боясь алеманов, склонил колени перед Ремигиусом Рейнским, назорейским служителем. Но разве ты стал соблюдать свою новую веру? Разве не ты хладнокровно убил всех твоих собратьев, что верили тебе, после твоего отступничества, как это было и прежде? Разве ты не присягнул в вере Алариху, королю вестготов, и разве не ты предательски убил его, вонзив копье ему прямо в спину, когда он отважно сражался с врагом? Неужели даже теперь твоя новая вера и новые боги учат твою черную душу изобретать самые мерзкие средства против Теодориха, который может лишить тебя нынешнего положения?.. Берегись, Хлодвиг, берегись! Ибо нынче боги твоих отцов восстали против тебя! Берегись, говорю тебя, берегись, ибо…

– Эй, женщина! – яростно вскричал король. – Женщина, прекрати свои безумные речи и ответь на мой вопрос. Где сокровища священной дубравы, накопленные жрецами Сатаны и спрятанные ими после того, как их разогнал Крест Господень?.. Ведь тебе одной известно про это! Отвечай, или, клянусь Небесами и Адом, я вырву язык из твоей поганой глотки!

Она не обратила внимания на угрозу, а спокойно продолжала говорить, будто вовсе не слышала слов короля.

– Боги утверждают, что ты проклят, Хлодвиг, и что возродишься заново среди твоих нынешних врагов, и станешь претерпевать те же муки, которыми ты подвергал свои жертвы. И еще, ты лишишься своего могущества и славы и так и не достигнешь их в будущем!.. Ты…

Прорицательница так и не закончила своей фразы.

Чудовищно выругавшись, король сжался, подобно дикому зверю, на покрытом кожей сиденье и, прыгнув на женщину как ягуар, одним могучим ударом свалил ее на землю. И когда он вознес над нею свое острое смертоносное копье, «Святейшая» племени солнцепоклонников звонко огласила воздух последним проклятием.

– О, враг Нертус, я проклинаю тебя! И пусть мои мучения воздадутся тебе десятикратно!.. И пусть Великий Закон отомстит…

Увесистое копье пронзило горло жертвы, пригвоздив ее голову к земле. Фонтан горячей крови хлынул из разверстой раны, забрызгав одеяние короля и солдат…

2

Время… этот межевой знак для богов и людей в бесконечном пространстве Вечности, беспощадный убийца собственного потомства и памяти человечества… время движется бесшумным, непрерывным шагом через эоны и века… И вот, среди миллионов Душ возрождается Душа-Эго: заново возрождается, во благо или для печали – кто знает? Будучи плененной новой человеческой Формой, она растет вместе с нею, и в конце концов они вместе начинают осознавать свое существование.

Счастливы годы цветущей юности, неомраченные нуждою и печалями. Эти лета не ведают ни Прошлого, ни Будущего. Все для них суть радостное Настоящее: ибо Душа-Эго не осознает, что некогда она жила в иной человеческой оболочке, равно как не знает она, что будет возрождаться снова и снова, поэтому не думает о завтрашнем дне.

Эта Форма спокойна и довольна, и пока это так, Душа-Эго не ведает горя. Она счастлива благодаря постоянно мягкой безмятежности характера и любви, которую она распространяет вокруг, где бы ни находилась. Ибо это – благородная Форма, а сердце ее полно благожелательности и доброты. Эта Форма никогда не пугает свою Душу-Эго жестокими потрясениями и не беспокоит безмятежное состояние ее владельца.

Годы плавно скользят, как одно короткое паломничество; долгое путешествие через залитые солнечным светом жизненные тропинки, окаймленные вечно цветущими розовыми кустами без колючек. Очень редко печаль выпадает на долю этой пары, Формы и Души, являясь им скорее как бледный свет холодной северной луны, отблеск которой погружает все освещаемые ею предметы в глубочайшую тень, нежели кромешную тьму ночи, ночи безнадежной печали и отчаяния.

Сын Принца, рожденный для того, чтобы однажды править королевством своего отца, с самой колыбели был окружен уважением и почестями; заслужил всеобщее почтение и любовь… Чего же еще может пожелать Душа-Эго для Формы, в которой она нашла себе пристанище!

Вот так Душа-Эго продолжает наслаждаться жизнью в своей неприступной башне, спокойно любуясь постоянно сменяющейся жизненной панорамой, расстилающейся пред ее двумя окошками – двумя голубыми глазами любимого и благочестивого человека.

3

Наступает время, когда дерзкий и неистовый враг угрожает отчему королевству, и тогда дикие, свирепые инстинкты старого воина просыпаются в Душе-Эго. Оно покидает свою страну грез посреди жизненного расцвета и заставляет свое человеческое Эго выхватить боевой клинок, убеждая его, что это – защита своей страны.

Побуждая друг друга к действию, они покоряют врага и покрывают себя славой и почетом. Они заставляют надменного врага поедать пыль у своих ног в наивысшем унижении. Ибо они увенчаны историей неувядающими лаврами героизма, как все победители. Из поверженного врага они делают скамеечку для ног, и небольшое королевство их предков становится великой империей. Удовлетворенные, ибо не смогли бы добиться большего в настоящее время, они возвращаются к уединению и удаляются в стан грез своего родимого дома.

И на протяжении больше чем пятнадцати лет Душа-Эго остается на своем обычном месте, рассматривая из своих окон мир, лежащий вокруг. Над ее головою – синее небо и широкие горизонты покрытые, внешне неувядающими цветами, произрастающими в солнечных лучах благосостояния и могущества. Все выглядит чудесно, как зеленеющий луг весною…

4

Однако во всей этой драме бытия наступает злой час. Он является в жизни и короля и нищего. Он оставляет следы в истории каждого смертного, которого родила женщина, и его нельзя ни стереть, ни избежать, ни умилостивить. Благосостояние – это капля росы, ниспадающая с Небес, чтобы оживлять расцвет на земле, но только во время утра жизни, ее весны и лета… Это очень короткий период, и он возвращается туда, откуда и явился – в невидимые царства.

И вот под почкою расцветшей,

что стала ярче и прекрасней,

Таится червоточина, что зачастую портит

Цветок, который распускаются все реже,

А затаившийся в нем червь его грызет. [5]

Песок в песочных часах, отмеривающих жизнь человека, почти уже на дне, поэтому часы жизни сочтены, а песок утекает все быстрее и быстрее. Червь гложет здоровье, неутомимо прогрызая сердце. И некогда сильное, крепкое тело оказывается распростертым на тернистом одре боли.

Больше Душа-Эго не улыбается лучезарной улыбкой. Она неподвижно сидит и печально смотрит на то, что становится окнами его темницы, на мир, который теперь стремительно завертывается перед ним в похоронный саван страданий. Неужели это и есть предвестие вечной ночи, подступающей все ближе и ближе?

5

Как прекрасны курорты на побережье моря, удаленном от центра страны! Куда ни кинешь взор, повсюду расстилается бесконечная линия черных, подточенных приливами неровных, хмурых скал, возвышающихся посреди золотого песка берега и глубоких синих вод пролива. Они подставляют свою гранитную грудь неистовым ударам северо-западного ветра, тем самым защищая дома богачей, угнездившиеся на своих мощных фундаментах с другой их стороны. Полуразрушенные коттеджи на открытом берегу – хлипкое убежище для бедняка. Но они лишь следуют великому закону выживания самых приспособленных. Но почему же именно ИХ следует защищать?

А как красиво утро на рассвете, когда его первые золотисто-янтарные лучи словно целуют скалы этого прекрасного берега? Слышится радость в песне жаворонка, когда он, вылетая из своего травяного гнезда, пьет утреннюю росу из глубоких чашечек цветов; когда розовые бутоны трепещут от первого ласкового прикосновения солнечного лучика, а земля и небеса улыбаются в обоюдном приветствии. Только вот печальна Душа-Эго, когда она наблюдает за пробуждающейся природой с высокой постели, стоящей напротив огромного эркера.

Как спокойно и тихо приближается полдень, когда тени солнечных часов решительно ползут к отметке часа отдохновения. Теперь жаркое солнце начинает расплавлять облака в прозрачном воздухе, и последние полоски утреннего тумана, все еще обволакивающие вершины отдаленных холмов, наконец, исчезают. Вся природа в этот жаркий и ленивый полуденный час готовится к отдыху. Крылатое племя прекращает свое пение; их мягкие, цветистые крылья изнемогают, и птицы опускают усталые головки, выискивая убежище от нестерпимого пекла. Утренний жаворонок занят тем, что гнездится в кустах под гроздями цветов граната, растущих вдоль гладкого средиземноморского пляжа. И даже самый громкий певец в эти мгновения замолкает.

– Его сладкий голосок снова весело запоет, но это будет завтра! – вздыхает Душа-Эго, прислушиваясь к замирающему жужжанию насекомых, обитающих в зеленых болотах. – А запою ли вновь когда-нибудь я?

И вот напоенный цветочным ароматом легкий ветерок едва скользит по верху утомленной растительности. Одинокая пальма, пробившаяся сквозь щель в покрытой мхом скале, почти ухватывает взгляд Души-Эго. Ее одиночный торчащий вверх цилиндрический ствол весь изогнулся и почти переломился от мощных порывов ночных северо-западных ветров. И раскинув из стороны в сторону свои похожие на перья утомленные руки, пальма раскачивается туда-сюда в голубом прозрачном воздухе, она вся трепещет и чуть ли не ломается надвое от первого же шквального порыва ветра.

– А после отделившаяся часть рухнет в море, и этой одинокой величественной пальмы больше не станет, – говорит сам с собой Душа-Эго, печально взирая в окно.

Все возвращается к жизни, когда в час заката в старой беседке наступает прохлада. Тень на солнечных часах с каждой минутой становятся длиннее, и оживившаяся природа пробуждается даже сильнее, нежели в самые холодные часы приближающейся ночи. Птицы и насекомые чирикают и жужжат, исполняя свои последние вечерние гимны вокруг этой мужественной и все еще могущественной Формы, когда она медленно и устало ступает по покрытой гравием тропе. И теперь ее суровый взгляд с тоскою и затаенной завистью взирает на голубую вздымающуюся грудь умиротворенного моря. Пролив искрится, подобно ковру из синего бархата с вкрапленными в него самоцветами, в этом прощальном танце солнечных лучей и улыбается, как задумавшееся утомленное дитя, усталое от долгого гуляния по берегу. А еще дальше, спокойное и безмятежное в своей коварной красоте, все дальше и дальше расстилается море, своими холодными водами напоминая гладкое зеркало… соленое и горькое, как человеческие слезы. Оно лежит в своем предательском покое, подобно гигантскому спящему чудовищу, и стережет непостижимую тайну своих черных бездн. Оно действительно являет собой кладбище без памятников, где нашли свой последний приют миллионы утонувших в его глубинах…

Без могилы, без погребального звона,

И не положенных во гроб,

непогребенных и безвестных…

Когда печальные останки единственной благородной Формы проходят там, как только их час пробьет и гулкоголосые колокола звонят по усопшим, отделившуюся душу следует подготовить к погребению и похоронить с помпой. Об ее разрушении и распаде возвестят миллионы трубных гласов. Короли, принцы и все могущественные люди на земле явятся на ее похороны или пошлют своих представителей с печальными ликами и изъявлениями соболезнования тем, кто навеки остался после них…

– Выиграно лишь одно очко у тех, непогребенных и безвестных, – вот горькое размышление Души-Эго.

Таким образом один день стремительно сменяется другим; и когда быстрокрылое Время убыстряет свой полет, каждый исчезающий час разрывает некую нить в материи жизни, а Душа-Эго – это постепенно преобразованные в своих видах предметы и люди. Проносясь между двумя вечностями, гораздо дальше от своего места рождения, одинокая среди толпы своих врачей и слуг, эта Форма с каждым днем все ближе и ближе тянется к своей Душе-Сущности. И теперь другой свет, не доходящий и недоступный в дни радости, мягко опускается на изможденного пленника. Теперь это кажется тем, что прежде никогда нельзя было постичь…

6

Как велики и таинственны весенние ночи на морском берегу, когда ветры словно цепенеют, и все стихии утихают! Тогда в природе воцаряется торжественная тишина. Едва слышен шум серебристой волны, мягко набегающей и нежно ласкающей влажный песок, ракушки и голыши. Совершая свое бесконечное путешествие вверх и вниз, шум волны достигает слуха, подобно нежному нескончаемому дыханию, исходящему от мерно вздымающейся груди спящего. До чего же ничтожным, маленьким и беззащитным чувствует себя человек во время этих спокойных часов, когда он находится между двумя гигантскими непостижимыми величинами: усыпанном звездами небесным куполом и спящей землею. Небеса и земля погружены в сон, но их души бодрствуют, и они ведут между собой бесконечную беседу, шепотом передавая друг другу невыразимые тайны. Вот тогда-то оккультная, сокровенная сторона Природы и приподнимает для нас свою завесу, и открывает нам тайны, которые мы тщетно попытались бы отыскать днем. Кажется, что небесный свод, настолько удаленный от земли, в эти мгновения приближается и склоняется над нею. Звездные луга обменивается объятьями со своими более скромными земными братьями – полянами, усыпанными маргаритками и спящими изумрудными полями. Небесный свод падает ниц в объятья величественного умиротворенного моря; и мириады звезд, что усыпали небосвод и смотрели на землю, словно купаются в каждом озерце и лужице. Для изрезанной скорбными морщинами души эти мерцающие светила как глаза ангелов. С невыразимой печалью они взирают с вышины на страдающее человечество. И не ночная роса покрывает лепестки спящих цветов, а слезы сострадания, что падают из этих глаз при виде ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ГОРЯ.

Да, нежна и прекрасна южная ночь. Однако…

Когда мы молча наблюдаем за одром,

В мерцании ночного света,

И все, что любим, спешно ускользает прочь,

Ох, до чего ж ужасна Ночь…[6]

7

Каждый день хоронит с собою еще целую череду дней. Далекие зеленые холмы и хрупкие ветви цветущего граната незаметно сливаются с густым ночным мраком, а одновременная печаль и радость погружают в оцепенение спящую душу, жаждущую покоя. В королевских садах замирают все шорохи, и во всеобъемлющей тишине не слыхать ни голоса, ни звука.

Улыбающиеся звезды навевают быстрокрылые сны на разноликие толпы людей, и, спускаясь на землю, эти сны рассеиваются среди простых смертных и бессмертных, среди животных и людей. Они парят над всеми спящими, и каждый сон притягивается спящим по своей близости к нему и характеру; это сны радости и надежды, сны сладкие и невинные, ужасные и кошмарные, и все эти сны, проходя сквозь закрытые очи, ощущаются душою; некоторые вселяют надежду и утешение, иные вызывают рыдания, и тогда вздымающаяся грудь чувствует нестерпимую тяжесть, глаза – выступающие слезы, а разум – мучения; и все это бессознательно готовит спящих к их пробуждающимся мыслям о завтрашнем дне.

Даже во сне Душа-Эго не знает покоя.

Жар и лихорадка ее тела вызывают у нее почти нескончаемую муку. Поэтому время счастливых снов – теперь лишь исчезнувшая тень и долгие воспоминания о прошлом. Физические страдания терзают полностью пробудившуюся Душу. С холодных и неприветливых идолов мира снимается иллюзорный покров, тщета и пустота славы и богатства стоят перед глазами полностью обнаженными, а нередко и отвратительными. Мысли Души падают, как тени, на мыслительные способности этого стремительно разрушающегося тела, преследую думающего днем, ночью, каждый час…

Зрелище фыркающего боевого коня больше не радует его взгляд. Воспоминания об оружии и стягах, отбитых у врага; о покоренных городах, о траншеях, пушках и походных шатрах, о побежденных армиях теперь совсем мало щекочут его национальную гордость. Подобные мысли больше не двигают им, а тщеславие становится бессильным, чтобы разбудить в его больном сердце величественное признание героических рыцарских подвигов. Совершенно другие зрелища теперь преследуют его скучным днем и бессонными ночами…

Теперь он видит столпотворение воинов, кромсающих друг друга среди дыма и крови; тысячи изуродованных трупов покрывают землю. Они разорваны и разрублены на куски при помощи смертоносного оружия, изобретенного наукой и цивилизацией, благословляемыми на успех слугами его бога. Теперь он видит истекающих кровью, израненных и умирающих людей, с оторванными руками и ногами и всклокоченными волосами, в одеждах, пропитанных кровью насквозь…

8

Отвратительный сон сам отделяется от череды проплывающих видений и тяжело опускается на его больную грудь. В этом кошмаре он видит людей, умирающих на поле боя и в последнюю секунду проклинающих тех, кто послал их на эту бойню. И каждый приступ боли приносит ему во сне воспоминания о муках еще более сильных, о болях, которые доводилось некогда претерпеть ему. Он видит и чувствует мучения погибших миллионов людей, которые умирают после долгих часов жуткой мысленной и телесной агонии; которые испускают свой последний дух в лесах и на равнинах, в придорожных канавах с застоявшейся водою, умирающих в лужах крови под черным от дыма небом. Его пристальный взгляд снова и снова впивается в потоки крови, каждая капля которой – это слеза отчаяния, пронзительный вопль разорвавшегося сердца и беспредельной печали. Снова он слышит их леденящие кровь крики безысходной скорби, и эти крики громко звенят над горами, лесами и долинами. Он видит старух-матерей, навеки лишившихся света души; он видит целые семьи оставшихся без кормильца. Он замечает молодых вдов, выброшенных в огромный, равнодушный мир, и нищих сирот, жалобно плачущих на улицах среди тысяч других. Он видит молодых дочерей своих самых храбрых солдат, обменивающих свои траурные одежды на цветастые, мишурные платья проституток, и Душа-Эго невольно вздрагивает в своей спящей Форме… Его сердце разбито от отчаянных криков умирающих от голода; его глаза ослеплены дымом горящих деревень, разрушенных домов, городов и сел, превращенных в тлеющие развалины…

И в этом кошмарном сне он вспоминает тот момент безумия в жизни солдата, когда, стоя над грудой погибших и умирающих людей, он махал вправо и влево рукою, сжимающей обнаженный меч, красный по рукоятку от запекшейся крови, и падающего к его ногам воина, погибшего от его руки, и как громоподобным голосом посылал он молитвы к трону Всевышнего, благодаря его за одержанную победу!..

Он спит – и просыпается в ужасе. Все его тело сотрясается, как осиновый лист, и он откидывается на подушки, совершенно измученный воспоминаниями. И тут он слышит голос – голос Души-Эго, которая говорит ему:

– Слава и победа – тщеславные слова… Благодарность и молитвы за уничтоженные жизни – злобная ложь и богохульство!..

– Что же принесли тебе или твоей родине эти кровавые победы? – шепчет Душа, затаившаяся внутри него. – Народ облачился в металлическую броню, – доносится до него ответ. – Много миллионов людей теперь мертвы для духовных стремлений и жизни Души. И оттого народ глух к мирному голосу долга самых достойных граждан и питает отвращение к мирной жизни. Он слеп к искусству и литературе, равнодушен ко всему, кроме корысти и тщеславия. Ну, и каково же твое будущее, Королевство? Легионы военных марионеток, как единое целое, и огромный дикий зверь в их общности. Теперь этот зверь мрачно дремлет, как море за твоим окном, но он готов впасть в лютую ярость при виде первого врага, на которого ему укажут. Укажет, но кто? Как будто бессердечный, гордый дьявол, внезапно принявший на себя власть, олицетворяющий собою Тщеславие и Могущество, охватил железной дланью разум целого государства. Благодаря какому злому колдовству перенес он народ на много веков назад, к примитивной жизни, когда его предки, желтоволосые свебы и грозные франки, странствовали, охваченные воинственным духом, жаждя убивать, чтобы истребить каждого десятого и покорить друг друга. Благодаря каким адским силам все это свершилось? И все же изменение произошло, и это стало таким же неизбежным фактом, что один лишь враг рода человеческого радуется и похваляется тем, что это изменение свершилось. Весь мир затаил дыхание в ожидании. Не жены или матери, а появляющейся в ее снах черной, огромной штормовой тучи, нависшей над всей Европой. Эта туча надвигается все ближе и ближе… О, горе и ужас!.. Я снова предвижу для земли страдания, которыми я уже был свидетелем. Я вижу роковую участь по выражению лица цветущей юности Европы! Но пока я живу и обладаю властью, никогда, о, никогда моя страна не снова не примет участие в этом! Нет, нет, я не увижу…

Смерть ненасытную, что жадно поглощает

измученные жизни…

Я не услышу —

Как мать пронзительно кричит,

Та, у которой отняли ее дитя,

В то время, как из рваных ран мужчин

Жизнь истекает – и быстрей, чем кровь!..

9

Все сильнее растет в Душе-Эго чувство нестерпимой ненависти к ужасной мясорубке, именуемой войной; все глубже поражают мысли об этом Форму, в которой томится ее пленница. Порой в ноющей груди пробуждается надежда, которая окрашивает долгие часы одиночества и раздумий; как утренний луч, рассеивающий мрачные тени уныния, она озаряет долгие часы одиноких раздумий. Но как и радуга не всегда разгоняет штормовые тучи, а часто является лишь преломлением садящегося солнца на проплывающее облако, так и за короткими мгновениями призрачной надежды, как правило, следуют часы еще более черного отчаяния. Почему, ну, почему, ты, насмешливая Немезида, среди всех властелинов этой земли очистила и озарила его, которого сделала беспомощным, немым и бессильным? Почему ты зажгла пламя священной братской любви для человека, сердце в груди которого уже чувствует приближение хладной руки смерти и разложения и силы которого с каждым мгновением покидают его, а его жизнь вытекает из него, подобно пене на гребне волны?

И вот рука Славы лежит на одре боли. Наконец настал час, когда природа исполняет свой непреложный закон. Старого короля больше нет; и с этого мгновения монархом становится более молодой человек. Еще не умеющий говорить и беспомощный, тем не менее, он – могущественный, аристократический хозяин миллионов подданных. Жестокая Судьба вознесла его на трон над открытой могилой и приманивает его славой и властью. Терзаемый мучениями, он вдруг находит себя коронованным. Опустошенная Форма выхвачена из теплого гнезда посреди пальмовой рощи и роз; ее уносит ветром с ароматного, благовонного юга на морозный север, где вода превращается в кристаллический лес и «волна на волне вырастают суровые горы»; и туда он теперь спешит царствовать и… спешит умереть.

10

Все дальше и дальше вперед устремляется черное, огнедышащее чудовище, изобретенное человеком, чтобы частично завоевать Пространство и Время. Вперед, и с каждым мгновением еще дальше летит поезд из целебного, благоухающего юга. Подобно дракону с изрыгающей пламя головой, он жадно пожирает расстояние, оставляя позади длинный хвост дыма, искр и вони. А когда его длинное, огромное, гибкое тело, извиваясь и шипя, как гигантская черная рептилия, стремительно скользит вперед, преодолевая горы и болота, лес, туннель и равнину, он, своим монотонным движением убаюкивает усталого пассажира, изможденную и опечаленную Форму, чтобы дать ей уснуть…

В этом движущемся дворце воздух теплый и благовонный. Роскошное средство передвижения полно экзотических растений; а от огромного количества ароматных цветов поднимается вместе с этим запахом Королева грез в сопровождении свиты из веселых эльфов. В чашечках из листьев смеются дриады, а когда поезд мчится дальше, рассылая дурманящий бриз на зеленые отдаленные поля и сказочные видения. Рокочущий звук колес постепенно превращается в рев отдаленного водопада, чтобы потом утихнуть в серебристых трелях прозрачного ручейка. Душа-Эго пускается в полет в Страну грез…

Она путешествует через эоны времени, через жизни и чувства под самыми разнообразными формами и обличиями. Теперь это гигант, Один, напавший на Муспелльсхейм. [7]

Она бесстрашно сражается против огромного количества чудовищных животных и поражает множество их одним взмахом своей могущественной руки. Потом она видит себя в Северной Стране туманов, она проникает под видом храброго лучника в Хельхейм, Царство Мертвых, где Черный Эльф открывает ему несколько своих жизней и их таинственную связь. «Почему человек страдает?» – спрашивает Душа-Эго. – «Потому что он остается человеком», – следует насмешливый ответ. Тотчас же Душа-Эго предстает перед священной богиней Сага. Она поет ему песнь о подвигах германских героев, об их добродетелях и пороках. Она показывает Душе могучих воинов, погибших от рук множества их же прошлых Форм, как на поле брани, так и свято защищая свою родину. Она видит себя в разных обличиях, то девственниц, то женщин, молодых мужчин и старцев, маленьких детей… Она чувствует, что умирает намного больше раз, чем в одной этой Форме. Она погибает, как герой… Дух, она видит, как сострадательные Валькирии уносят ее с поля брани в обитель Блаженства, находящееся под сияющей листвою Валгаллы. Она испускает свой последний вздох в другой Форме, и тут ее с силой бросает в холодные и безутешные угрызения совести. Она закрывает невинные глаза в своем последнем сне, как дитя, и тотчас же прекрасные Эльфы Света переносят ее в другое тело… обреченное на вечные Страдания и Боль. И каждый раз смертельный туман рассеивается и проходит мимо взора Души-Эго, ничуть не быстрее, чем переправа через Черную Бездну, что разделяет Царство Живых от Королевства Мертвых. Тем самым «Смерть» становится для нее ничего не значащим словом, просто пустым звуком. И в каждом случае вера Смертного принимает объективную жизнь и форму для Бессмертного, как только между ними она перекидывает Мост. Потом они начинают постепенно исчезать, пока не исчезнут окончательно…

– Каково же мое Прошлое? – вопрошает Душа-Эго Урд, самую старшую из сестер Норн. [8] – Почему я страдаю?

Та разворачивает длинный пергаментный свиток и открывает долгую вереницу смертных существ, в каждом из которого Душа-Эго узнает одно из своих убежищ. Когда она добирается до последнего, душа видит руку, залитую кровью из-за бесконечных жестоких деяний и предательства. И тут она вздрагивает… Простодушные жертвы окружают ее и взывают к Орлогу за отмщением.

– Каково мое немедленное Настоящее? – спрашивает смятенная Душа Верданди, среднюю сестру.

– Повеление Орлога – в тебе самом! – следует ответ. – Но Орлог не произносит его безрассудно, как это делают неразумные смертные.

– Каково же мое Будущее? – с отчаянием в голосе обращается Душа-Эго к Скульд, третьей Норне. – Неужели оно навеки будет черно от слез и лишено Надежды?

Ответа не последовало. Однако Сновидец ощутил в пространстве некое верчение, и внезапно сцена переменилась. Душа-Эго обнаружила себя на знакомом месте, в королевском дворце, прямо напротив сломанной пальмы. Прежде чем она вытянулась, как когда-то, огромное синее пространство воды отразило скалы и утесы, а вместе с ними и одинокую пальму, которая волею судьбы очень быстро исчезла.

Нежное, мелодичное и непрерывное журчание легких волн теперь превратилось в человеческий разговор и напомнило Душе-Эго о торжественных клятвах, неоднократно произнесенных в этом месте. И Сновидец с жаром повторяет слова, произнесенные прежде.

– Никогда, о, никогда я с этих пор не пожертвую единственным сыном родной земли ради пустой славы или тщеславию! Наш мир и без того полон неизбывной печали, и в нем так мало радости и блаженства. Неужели я добавлю к этой чаше горечи безмерный океан горя, крови, имя которому ВОЙНА? Прочь подобные мысли!.. О, больше никогда…

11

Странное зрелище и перемена… Сломанная пальма, некогда возвышавшаяся перед мысленным взором Души-Эго, внезапно выпрямила свой согбенный ствол и стала совершенно прямой и зеленой, как прежде. Потому как Душа-Эго испытала еще большее блаженство, почувствовав себя такой же сильной и здоровой, какой была всегда. И она громко запела четырем ветрам веселую и радостную песнь. И внутри он ощутил прилив радости и блаженства, и теперь ему показалось, что он знает, почему он счастлив.

Внезапно он перенесся в какой-то зал, как в сказке, освещенный огнями, и сделанный из материалов, которые он ни разу еще не видел. Он различил наследников и потомков всех монархов на земле, которые собрались в зале и стали одной счастливой семьей. Они больше не носили знаков королевского различия, а, как ему показалось, те, кто считались царственными принцами, правили посредством добродетели от своих собственных заслуг. Это – величие сердца, благородство характера, их наивысшие качества соблюдения законов, мудрость, любовь к Правде и Правосудию, на которых их воспитали к достоинству наследников тронов, королей и королев. Короны, благодаря власти и благоволению Господа, были сброшены, и теперь они правили «божественной милостью человечества», будучи единодушно избранными на престол благодаря признанию своего соответствия правлению и почтительной любви своих добровольных подданных.

Казалось, все вокруг странным образом изменилось. Тщеславие, ненасытная алчность и зависть – неверно называемые Патриотизмом – больше не существуют. Жестокий эгоизм уступил место простому альтруизму, а холодное равнодушие к желаниям и потребностям миллионов больше не находят благорасположения в глазах этого меньшинства. Бесполезная роскошь, напускные претензии – общественные и религиозные – все это исчезло. Войн больше нет, армии распущены. Солдаты начали прилежно возделывать землю, и по всему земному шару эхом отдалась песня его безудержной радости. Королевства и графства, окружающие его, стали как братья. Наконец-то настал этот великий, славный час! То, на что он едва отваживался надеяться и размышлял долгими бессонными ночами, теперь претворилось в жизнь. Великое проклятие снято, и теперь мир остается освобожденным и уверенно идет к своему перерождению!..

Трепеща от восторга, его сердце переполняется любовью и филантропией, он поднимается, чтобы щедро рассыпаться пламенной речью, которая войдет в историю, когда внезапно он ощущает, как его тело исчезает, а точнее, переходит в другое тело… Да, это больше не высокая, благородная Форма, с которой он так хорошо знаком, а тело кого-то еще, о ком он пока ничего не знает… Что-то темное пробегает между ним и слепящим светом, и он видит в воздушных волнах очертания гигантского циферблата. И на этом огромном циферблате читает:

«НОВАЯ ЭРА: 970 995 ЛЕТ СО ДНЯ МОМЕНТАЛЬНОЙ СМЕРТИ НА ПОЛЕ БОЯ ОТ ПНЕВМО-ДИНО-ВРИЛА ПОСЛЕДНИХ 2 000 00 °CОЛДАТ В ЗАПАДНОЙ ЧАСТИ ЗЕМНОГО ШАРА, 971 00 °CОЛНЕЧНЫЙ ГОД СО ДНЯ ЗАТОПЛЕНИЯ ЕВРОПЕЙСКИХ КОНТИНЕНТОВ И ОСТРОВОВ. ТАКОВО ПОВЕЛЕНИЕ ОРЛОГА И ОТВЕТ СКУЛЬДЫ…»

Он сделал невыносимое усилие и… снова оказался сам собою. Побужденный Душой-Эго ПОМНИТЬ и ДЕЙСТВОВАТЬ согласованно, он вознес руки к небесам и поклялся перед ликом всей природы сохранять мир до конца дней своих – по крайней мере, в своей собственной стране.

Отдаленный бой барабанов и протяжные крики о том, что он воображал в своих мечтах – так он выражал восторженные благодарности, ибо только что принял обет. Затем короткий шок, громкий стук, и, когда глаза открылись, Душа-Эго смотрела сквозь них с изумлением. Его тяжелый взгляд встречается с почтительным и торжественным лицом врача, протягивающего ему обычную дозу лекарства. Поезд останавливается. Он встает с кровати, еще больше изможденный, чем когда-либо, и осматривается вокруг. Он видит бесконечные боевые шеренги, вооруженные новым и еще более смертоносным оружием уничтожения. Войска готовы к бою.

Возможно ли убийство двойником?

(МИСТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ,

рассказанная членом Теософского общества [9])

УЖАСНАЯ СЦЕНА В ВОСТОЧНОЙ НЕКРОМАНТИИ – ОТМЩЕНИЕ, ПРЕВОСХОДНО ИСПОЛНЕННОЕ ПРИ ПОМОЩИ ОККУЛЬТНЫХ МЕТОДОВ – МИСТЕРИИ – ШИН-ЛАК

[«The Sun», Нью-Йорк, том XLIII, № 104, 26 декабря 1875 г.]

Главному редактору «The Sun».

Сэр!

Сэр… Однажды утренним днем 1867 года Восточная Европа была потрясена известиями самого ужасающего характера. Мишель Обренович, царствующий принц Сербии, его тетя, принцесса Катрин, или Катинка, и их дочь были убиты средь бела дня неподалеку от Белграда в своем собственном саду. Убийца или убийцы так и остались неизвестными. Принца изрешетили пулями и нанесли ему несколько ударов кинжалом, так что его тело обнаружили искромсанным; принцессу убили наповал в голову, а их молодая дочь, хотя и осталась жива, но до сих пор не приходила в сознание. Поэтому, казалось, нет никакой надежды, что она выживет. Этот инцидент произошел слишком недавно, чтобы о нем забыть, и в этой части света в то время все это вызвало горячечное возбуждение.

В австрийских владениях и в областях, находящихся под сомнительным протекторатом Турции, от Бухареста до Триеста, ни одна высочайшая фамилия не чувствовала себя в безопасности. В этих наполовину восточных странах каждый Монтекки имел своего Капулетти, посему тотчас же распространились слухи, что это кровавое деяние было совершено принцем Кара-Георгиевичем или «Черно-Георгием», поскольку именно он регулярно требовал возврата этих областей. Как часто бывает в подобных случаях, арестовали и заключили в тюрьму несколько невиновных в этом преступлении, а настоящие убийцы избежали правосудия. По этой причине из парижской школы привезли юного родственника жертвы, почти еще ребенка, горячо любимого своим народом, чтобы устроить церемонию, на которой его объявили царем Сербии. В суете политических волнений белградская трагедия была забыта всеми, кроме одной почтенной сербской матроны, очень привязанной к семье Обреновича, которая, подобно Рахили, не могла утешиться после гибели своего дитяти. После провозглашения царем юного Обреновича, племянника убитого, она продала все свое имущество и исчезла; но перед этим торжественно поклялась на могилах убитых отомстить за их смерть.

Вампир

Примерно за три месяца до этого ужасного происшествия пишущая эти правдивые строки провела несколько дней в Белграде, и была знакома с принцессой Катинкой. Дома она была очень добрым, нежным и ленивым созданием; выезжая за границу, она, по манерам и воспитанию, казалась истинной парижанкой. Поскольку все действующие лица рассказываемой истории все еще живы, то, следуя правилам приличия, я не стану упоминать их настоящие имена, а буду называть только инициалы.

Старая сербская леди редко покидала свой дом, но время от времени виделась с принцессой. Облокотившись на горы подушек и покрывал, одетая в живописное национальное платье, она шепотом рассказывала о своих оккультных знаниях, от чего иногда среди гостей, собирающихся возле камина ее скромного жилища, ходили леденящие душу истории. Несколько раз толстая незамужняя тетка хозяйки была потревожена прошедшим мимо нее вампиром, и она чуть не умерла от страха при виде ночного гостя, а когда все усилия местного священника изгнать его оказались тщетными, жертву, к счастью, доставила обратно госпожа П***, которая отогнала незваного гостя, просто погрозив ему кулаком и пристыдив на его на известном им обоим языке. Именно в Белграде я впервые узнала об этом интереснейшем филологическом факте, то есть о том, что у привидений есть свой собственный язык. Старую леди, которую я буду называть госпожа П***, обычно посещало еще одно действующее лицо, волею судьбы ставшее главным в нашем ужасающем рассказе: молодая цыганка из отдаленной области Румынии примерно четырнадцати лет от роду. Кто она и где родилась, похоже, не знал никто. Мне рассказывали, что однажды ее привезли с собой странствующие цыгане и оставили на заднем дворе у старой дамы. С тех пор цыганка стала жить в этом доме. Ее прозвали «спящей девушкой», поскольку говорили, что она обладает даром неожиданно засыпать в любом месте, где бы она ни стояла, и рассказывать свои сны вслух. А языческое ее имя было Фрося.

Примерно спустя полтора года известие об этом убийстве дошло до Италии, где я тогда находилась, путешествуя в своем собственном фургончике, беря при потребности напрокат лошадь. По пути я познакомилась со старым французом, неким ученым, путешествующим, как я, в одиночку, но с той разницей, что он совершал путешествие пешком, в то время как я укрощала дорогу с высоты «трона» из сухого сена, сложенного в фургончике. Я наткнулась на него прелестным утром, когда она бродил среди диких цветов и кустов, и я чуть не проехала мимо, ибо была погружена в созерцании окружающего меня великолепия. Мы тут же познакомились, причем нам не понадобилось взаимной церемонии представления друг другу. Я слышала о нем, его имя упоминалось в кругах людей, интересующихся месмеризмом, и знала, что он – известный приверженец школы Дюпоте.

Королева ясновидцев

– Я нашел одну из самых удивительных вещей в этом прекрасном Thebaide,[10] – промолвил он во время нашей беседы, после того, как я предложила ему усесться на мое сиденье из сена. – Сегодня вечером у меня назначена встреча с этой семьей. Они хотят разгадать тайну убийства при помощи ясновидения девушки… о, она удивительна!

– Кто она? – осведомилась я.

– Румынская цыганка. Так получилось, что ее привезли в семейство сербского царствующего принца, который больше уже не царствует, ибо его загадочно уби… Эй, осторожнее! Черт подери, вы нас чуть не опрокинули! – воскликнул он, бесцеремонно выхватывая у меня поводья, и изо всех сил сдерживая лошадь.

– Вы имеете в виду принца Обреновича? – в ужасе прошептала я.

– Совершенно верно, именно его. Сегодня вечером мне надо быть там. Я надеюсь завершить серию сеансов при помощи самой современнейшей и удивительной демонстрации скрытых сил человеческого духа; и вы, если хотите, можете поехать со мной. Я вас представлю; и кроме того, вы сможете помочь мне как переводчик, ведь они не говорят по-французски.

Будучи почти уверенной, что если сомнамбула – Фрося, то остальная часть семьи – это госпожа П***, я с готовностью приняла его предложение. И вот, на закате мы добрались до подножия горы, к дороге к старинному замку, как называл это француз. И он полностью заслуживал данное ему поэтическое название. Когда мы остановились напротив входа в это поэтическое место, я увидела в далеких сумрачных глубинах шероховатую скамью. Тут француз галантно взялся перевести мою лошадь по подозрительно выглядящему шаткому мосту, перекинутому через водяной ров к воротам. Тем временем я увидела, как со скамьи медленно поднялась высокая фигура и направилась прямо к нам.

Это оказалась моя старая знакомая госпожа П***. Теперь она выглядела более бледной и загадочной, чем когда-либо. При виде меня она не выказала никакого удивления, а просто поздоровалась со мною на сербский манер, трижды поцеловав меня в каждую щеку. Потом взяла за руку и повела к укрытию, сплошь заросшему плющом. Там в высокой траве полулежала, спиною опираясь на стену, девушка, в которой я узнала нашу Фросю.

Транс

Она была одета в национальный костюм валахских цыган. На голове ее красовалось нечто похожее на кисейный тюрбан с вплетенными в него медалями и лентами. Туловище девушки закрывала белая сорочка с просторными рукавами, а ноги – множество разноцветных нижних юбок. Лицо ее выглядело мертвенно бледным, глаза были закрыты, и весь облик напоминал каменного сфинкса, что говорило об особенном способе ясновидящей впадать в сомнамбулический транс. Если бы при каждом ее дыхании грудь, разукрашенная монисто и ожерельями, еле-еле не шевелилась, то стороннему наблюдателю вполне могло показаться, что девушка мертва, настолько безжизненным и бледным было ее лицо. Француз сообщил мне, что погрузил ее в сон еще тогда, когда мы подъезжали к дому, и теперь она пребывает в том же состоянии, в котором он оставил ее предыдущей ночью. И еще он пояснил, что теперь начинает заниматься объектом, как он называл Фросю. Затем, больше не обращая на нас внимания, он потряс девушку за руку, а потом, сделав несколько быстрых движений, вытянул ее руку и крепко сжал ее. Рука осталась в том же положении, неподвижная, словно каменная. Потом он начал один за другим складывать ее пальцы, кроме одного – среднего – который он направил прямо на вечернюю звезду, [11] мерцающую в темно-синем небе. Затем повернулся и начал раскачиваться то вправо, то влево, время от времени посылая флюиды, сперва в одно место, затем – в другое. В эти мгновения он напоминал художника, невидимыми, но мощными движениями двигающего кистью и наносящего на картину последние штрихи.

Когда француз приготовился уже к своим обычным гипнотическим пассам, молча наблюдавшая за ним старая дама, которая некоторое время сжимала пальцами подбородок, вдруг протянула тонкие как у скелета руки к его руке и крепко вцепилась в нее.

– Подождите, – сдавленно прошептала она. – Подождите, пока звезда не установится и не закончится девятый час. Вокруг кружат вурдалаки; они могут воспрепятствовать воздействию.

– Что она говорит? – спросил гипнотизер, несколько раздраженный этим вмешательством.

Я объяснила ему, что старая дама опасается пагубного воздействия вурдалаков. [12]

– Вурдалаки! Что такое вурдалаки? – вскричал француз. – Давайте довольствоваться христианскими духами, если они удостоят нас своим посещением этой ночью. И не станем зря тратить время на вурдалаков!

Я взглянула на госпожу П***. Ее лицо побелело, как мел, и глубокая морщина прорезала лоб над горящими черными глазами.

– Скажите, чтобы он не шутил в этот ночной час! – пронзительно закричала она. – Ему неведома эта страна. Даже святая церковь не сумеет защитить нас, если восстанут вурдалаки. Что это? – вдруг спросила она, поддевая ногою пучок травы, который гипнотизер-ботаник положил рядом с собою на землю. Она склонилась над травами и с тревогою на лице изучила содержимое пучка, после чего с силою столкнула его в воду.

– Мне нельзя оставаться здесь, – решительно прибавила она. – Это растения Святого Иоанна, и они могут привлечь внимание бродячих вурдалаков.

Тем временем наступила ночь, и луна озарила местность бледным призрачным светом. Ночи в Банате почти такие же восхитительные, как на Востоке, и французу пришлось продолжать свои сеансы на открытом воздухе, поскольку приходской священник запретил совершать эти действия в башне, которую использовали как приход, из страха появления еретических демонов гипнотизера в освященных окрестностях замка. Священник заметил, что он не сумеет их изгнать из-за их иноземного происхождения.

Оккультная детективная работа

Старый джентльмен скинул с себя куртку путешественника, закатал рукава рубашки, и сейчас, приняв артистическую позу, начал обычный процесс гипноза.

И действительно, казалось, что в сумерках засветился флюид, исходящий от его трепещущих пальцев. Фросю поставили лицом к луне, и мы отчетливо видели каждое движение околдованной девушки, как в свете дня. Спустя несколько минут на ее лбу выступили крупные капли пота; они медленно катились по ее щекам и бледному лицу, сверкая в лунном свете. Затем она неуклюже задвигалась и запела тихую мелодию, к словам которой внимательно прислушивалась госпожа П***, низко склонившись над лишившейся сознания девушкой. Она страстно пыталась уловить каждый слог этой песни. Старая дама не двигалась и, прижав палец к губам и с глазами, почти вылезшими из орбит, она, казалось, превратилась в статую, олицетворяющую внимание. Вместе с девушкой они являли собою весьма выдающееся зрелище, и я глубоко пожалела, что я не художница. То, что последовало за этим, было сценой, достойной «Макбета». С одной стороны я видела изящную юную девушку с лицом, как у трупа, которая судорожно извивалась, следуя невидимым движениям француза, который в эти мгновения был ее полновластным хозяином; с другой стороны находилась пожилая матрона, которая, горя неугасимой жаждой мщения, стояла в ожидании, когда будет произнесено имя убийцы принца. Казалось, что сам француз изменился. Его седые волосы стояли дыбом, а нескладное, полное тело словно бы за эти несколько минут стало несравненно больше. Театральный эффект происходящего полностью исчез; вокруг не оставалось ничего, кроме гипнотизера, осознающего свою ответственность за происходящее и не могущего постичь вероятных его результатов. Он лишь пристально вглядывался в девушку и ожидал. Внезапно Фрося, словно поднятая неведомой сверхъестественной силой, поднялась из своей согбенной позы и выпрямилась прямо перед нами. И опять она пребывала в неподвижности и спокойствии, ожидая магнетического флюида, управляющего ее сознанием. Француз, молча взяв руку старой дамы и возложил ее на медиума, после чего приказал девушке отвечать на вопросы ее госпожи.

– Что ты видишь, дочь моя? – нежно промолвила сербская дама. – Обладаешь ли ты духом отыскать убийц?

– Найти и узреть! – сурово приказал гипнотизер, сосредотачивая взгляд на лице медиума.

– Я в пути… я иду, – еле слышно прошептала Фрося. Казалось, голос исходит не от нее, а откуда-то из воздуха.

Мистический двойник

В это мгновение появилось нечто настолько необычное, что вряд ли я сумею описать это. Мы увидели святящийся пар, окутывающий тело девушки. Сначала он был не более дюйма в толщину, но потом стал постепенно распространяться, и вдруг полностью отделился от тела и стал превращаться в некое подобие полутвердого газообразного вещества, которое вскоре приняло облик сомнамбулы. Пронесясь почти по поверхности земли, эта новообразовавшаяся форма несколько секунд трепетала, а потом бесшумно заскользила по направлению к реке. И исчезла, как туман, растворившись в лунном свете, который, казалось, целиком поглотил ее.

Я напряженно наблюдала за этой сценой. Ведь прямо перед моими глазами происходило действо, известное на Востоке как шин-лак, [13] вызывание духа. Никаких сомнений не было, и Дюпоте оказался прав, утверждая, что месмеризм – это сознательная магия древних, а спиритуализм – бессознательное воздействие той же магии на некоторые живые существа.

Как только газообразный двойник вышел через поры девушки, госпожа П*** стремительным и свободным движением руки, извлекла из-под накидки нечто, напоминающее крошечный стилет и быстро положила его девушке на грудь. Она сделала это настолько быстро, что гипнотизер, поглощенный своими действиями, не заметил этого. [14] Так он мне рассказал впоследствии. Несколько минут стояла мертвая тишина. Мы походили на группу окаменевших людей. Внезапно с губ околдованной девушки сорвался леденящий душу пронзительный крик. Она наклонилась вперед и, схватив с груди стилет, стала неистово размахивать им в воздухе, словно преследуя воображаемых врагов. На губах ее выступила пена. Она стала издавать бессмысленные, бессвязные звуки, среди которых я различила несколько знакомых имен. Гипнотизер настолько испугался, что полностью потерял контроль над собой и вместо того, чтобы убрать свои флюиды от девушки, он нагружал ими ее все больше и больше.

– Осторожнее! – воскликнула я. – Перестаньте! Вы же убьете ее или она вас!

Однако француз совершенно машинально увеличивал коварные силы Природы, над которыми потерял контроль. Девушка неистово развернулась и изо всех сил ударила его и непременно убила бы, если бы он вовремя не отскочил в сторону, получив лишь глубокую царапину на правой руке. Несчастного охватила паника; и с необыкновенной для столь неуклюжего человека проворностью он взобрался на стену. Затем, сидя верхом на стене, он сосредоточил на девушке взгляд и, собрав все оставшиеся силы, начал делать пассы в ее сторону. Наконец, девушка выронила оружие и осталась неподвижной.

– Что все это значит? – хрипло закричал на французском гипнотизер, сидя на стене, подобно некоему чудовищному ночному гоблину. – Отвечай же, я приказываю!

– Я делала… что она… что вы мне приказывали делать, – отвечала девушка к моему изумлению.

– Что тебе приказала сделать эта старая ведьма? – непочтительно осведомился он.

Свершившееся возмездие

– Найти их… кто убил… убил их… я и нашла… и они больше не… Отомщены!.. Отомщены!.. Они…

Победоносные восклицания, громкие крики инфернальной радости, звонко раздавались в воздухе, и разбудили собак в соседних селениях, которые залаяли, и с этого мгновения их лай напоминал нескончаемое эхо от крика госпожи П***:

– Я отомстила! Я чувствовала, я знала, что отомщу! Мое сердце-вещун говорит мне, что врагов больше нет.

И с этими словами она без чувств рухнула наземь, потянув за собою и девушку, которая тоже свалилась, словно тюк с шерстью.

– Надеюсь, мой объект больше не будут вводить в заблуждение. Ведь она опасна, как и все необычные люди, – заметил француз.

Мы расстались. И спустя три дня я оказалась в Т***. И вот, сидя в зале ресторана и ожидая ланча, я случайно обратила внимание на заголовок в газете. Взяв ее, я прочитала следующее.

«ВЕНА, 186… Две загадочные смерти.

Прошлым вечером, в 21–45, когда П*** собирался ложиться спать, двоих камергеров внезапно охватил великий ужас, словно они увидели жуткое привидение. Они закричали, зашатались и выбежали из покоев, размахивая перед собою руками так, будто отбивались от невидимого оружия. Не обращая внимания на вопросы принца и свиты, они вскоре в корчах рухнули на пол и испустили дух в величайших мучениях. На их телах не обнаружили ни признаков апоплексии, ни каких-либо внешних ранений, однако, странно сказать, на их коже были многочисленные темные пятна и крупные отметины, как если бы их надкожницу повредили ударами ножа. После вскрытия обнаружилось, что под каждым из этих загадочных выцветших мест, находилась некоторое количество свернувшейся крови. Этот факт вызвал огромное недоумение, загадку разрешить так и не удалось».

Хаджи Мора [15]

Неразгаданная тайна

Обстоятельства, сопутствующие внезапной смерти мсье Делессера, инспектора полиции Сюртэ, казалось, произвели такое впечатление на парижские власти, что их запечатлели во всех необычных подробностях. И мы решили поведать об этой несомненно странной истории, не вдаваясь в подробности, за исключением тех, которые мы сочли необходимыми, чтобы объяснить это дело.

Осенью 1861 года в Париж прибыл человек, назвавшийся Виком де Ласса – собственно говоря, так и было записано в его документах. Он приехал из Вены, и сказал, что сам он венгр, владеющий поместьями на границе Банаты, что не очень далеко от Сенты. Это был маленький человечек лет тридцати пяти с бледным и загадочным лицом, длинными светлыми волосами, с невыразительным блуждающим взглядом голубых глаз и крепко сжатыми губами. Одевался он небрежно и неброско, и если разговаривал, то был крайне немногословным. С другой стороны, его спутница, по-видимому, жена, бывшая лет на десять моложе него, была поразительно красивой женщиной. Пышная брюнетка с роскошной, бархатистой кожей, она являла собой чистый тип венгерки, о которой можно сказать, что в ее венах текла чуть ли не цыганская кровь. В театрах, в парках, на бульварах и повсюду, где развлекается беспечный Париж, мадам Айме де Ласса привлекала огромное внимание и производила сенсацию.

Они поселились в роскошных апартаментах на Рю Ришелье, часто посещали лучшие дома города, принимали знатные компании, красиво развлекались, и во всем вели себя так, словно владели баснословным богатством. У Лассы всегда имелся крупный счет у «Шнейдера, Рутера и Си», австрийских банкиров с Рю Риволи, а его жена носила бросающиеся в глаза своим сиянием бриллианты.

Как же случилось, что префект полиции счел уместным подозревать мсье и мадам де Ласса, и подробно рассказал о своих подозрениях Полю Делессеру, одному из самых проницательных инспекторов полиции, и попросил «наблюдать» за венгром? Дело в том, что этот невыразительный человечек с великолепной женой оказался весьма загадочной личностью, а полиция имеет обычай предполагать, что тайна всегда скрывает за собой либо заговорщика, либо авантюриста или шарлатана. Вне всякого сомнения, он был удачлив, ибо вел себя необыкновенно скромно и никоим образом не возвещал во всеуслышание о чудесах, которые призван был исполнить, и все-таки спустя несколько недель он основал в Париже «Салон мсье де Ласса». Посещение этого салона стало модным увлечением, и нашлось огромное количество людей, готовых выложить по 100 франков за единственный взгляд на магический кристалл и единственное послание, сделанное посредством спиритического телеграфа. И это действительно приводило в смятение. Секрет состоял в том, что мсье де Ласса был фокусником и мошенником, чьи претензии были велики, а предсказания всегда оказывались правдой.

Делессеру не составило особого труда получить приглашение в салон де Ласса. Приемы происходили ежедневно – два часа до полудня и три часа – вечером. Итак, вечером инспектор Делессер отправился туда, назвавшись вымышленным именем мсье Флабри, ценителем искусства и знатоком драгоценностей, а также человеком, посвященным в спиритуализм. Явившись в салон, он обнаружил красивые, ярко освещенные комнаты и очаровательное собрание очень довольных гостей, которые совсем не походили на людей, пришедших узнать о своем счастье или участи, явившиеся не для того, чтобы сделать вклад в доходы их хозяина, а скорее из любезности к его добродетели и дару.

Мадам де Ласса играла на пианино или беседовала то с одной группой гостей, то с другой, и, казалось, получала от этого большое удовольствие, в то время как мсье де Ласса прохаживался по апартаментам или скромно сидел с равнодушным видом, изредка перекидываясь словами с присутствующими. Однако он все время старался держаться в стороне от всего – что уже было подозрительно. Слуги разносили освежающие напитки, мороженое, ликеры, вина и так далее и так далее, и Делессер представил себе, что попал на очень скромную вечеринку, на которой полностью соблюдались все приличия, однако его зоркий глаз быстро ухватил два примечательных обстоятельства.

Когда хозяин или хозяйка беседовали с гостями, разговаривая тихими и скорее загадочными голосами, совершенно никто не смеялся, как это бывает в подобных случаях. Иногда очень высокий и надменный слуга подходил к одному из гостей и с низким поклоном подавал ему карточку, лежащую на серебряном подносе. Тогда гость выходил в сопровождении этого напыщенного слуги, а когда он или она возвращался в салон – а некоторые не возвращались вовсе – они непременно были чем-то ошарашены или озадачены, выглядели смущенными, удивленными, испуганными или веселыми. Выражения их лиц были совершенно искренними и неподдельным, а де Ласса с супругой относились ко всему этому с явным безразличием, если не сказать – с отрешенностью от всего происходящего, что Делессер тоже не сумел избежать изумления и был предельно озадачен.

Делессера впечатлили несколько небольших инцидентов, которые ему довелось наблюдать, их оказалось вполне достаточно, чтобы прояснить характер впечатлений, действующих на присутствующих. Двое джентльменов, молодых и принадлежащих к высшим кругам общества, к тому же, как явственно отметил Делессер, бывших очень близкими друзьями, разговаривали на повышенных тонах и тыкали друг другу, когда напыщенный слуга позвал того из них, которого звали Альфонс. Он расхохотался.

– Погоди секундочку, дорогой Август, – проговорил он, – и ты узнаешь все подробности удивительной судьбы!

– Хорошо!

Когда Альфонс возвратился в салон, едва пролетела минута. Его лицо было бледным как мел, и на нем отражалась еле сдерживаемая ярость. На молодого человека было страшно смотреть. С горящим взором он направился прямо к Августу и, приблизив лицо к лицу друга, который невольно отпрянул, побагровев, прошипел:

– Мсье Лефевр, вы подлец!

– Отлично, мсье Менье, – отозвался Август тоже шепотом, – завтра в шесть часов утра!

– Договорились, лживый друг и гнусный предатель!

– Деремся до смерти! – ответил Альфонс, отходя прочь.

– Этого можно было бы и не говорить! – пробормотал Август, направляясь в прихожую.

Наконец слуга с поклоном вызвал к оракулу известного дипломата, представляющего в Париже соседнее государство, пожилого джентльмена с внешностью, полной апломба, человека, привыкшего повелевать. После пятиминутного отсутствия он возвратился и немедленно протиснулся через толпу гостей к мсье де Ласса, стоящему неподалеку от камина, держа руки в карманах. Лицо хозяина не выражало ничего, кроме совершеннейшего равнодушия.

Делессер подошел к ним поближе и с жадным интересом стал прислушиваться к их беседе.

– Приношу свои глубочайшие извинения, – проговорил генерал фон ***, – но через несколько минут мне придется покинуть ваш занятный салон, мсье де Ласса. Но результат моего сеанса убеждает меня, что моя дипломатическая депеша подделана.

– Сожалею, – вяло, но с некоторой долей вежливого интереса отозвался мсье де Ласса. – Надеюсь, вам удастся выяснить, кто из ваших слуг предатель.

– Мне придется сделать это незамедлительно, – произнес генерал, и многозначительно добавил: – Уверен, что он и его сообщники не сумеют избежать самого сурового наказания.

– Это единственный возможный для следования курс, мсье граф.

Посол выпучил глаза, резко наклонил голову и вышел с выражением полного замешательства на лице. У него не хватило сил сдержать свои эмоции.

В течение вечера мсье Ласса с беспечным видом подходил к пианино и после нескольких посредственных и неясных прелюдов очень искусно исполнил весьма впечатляющую музыкальную пьесу, в которой чувствовался жизненный вихрь с вакхической жизнерадостностью; затем напряжение мягко растаяло и стало едва заметным, перейдя в рыдающие жалобные стенания, апатичные, вялые и полные неизбывного отчаяния. Это придавало мелодии особенную красоту, и она произвела огромное впечатление на гостей, а одна из дам восторженно воскликнула:

– Как прелестно – и как печально! Вы сами это сочинили, мсье де Ласса?

Несколько секунд хозяин рассеянно смотрел на нее, потом ответил:

– Я? О, нет! Это просто воспоминания, мадам.

– Вам известно, кто сочинил это, мсье де Ласса? – осведомился наш ценитель искусства.

– Думаю, первоначально ее сочинил Птолемей Аулет, отец Клеопатры, – ответил мсье де Ласса со своим обычным рассеянно-задумчивым видом, – но тогда это звучало по-иному. Насколько я знаю, эта композиция дважды переписывалась; и все-таки ее мотив по существу не изменился.

– Позвольте полюбопытствовать, а от кого вы об этом узнали? – настойчиво вопрошал джентльмен.

– Разумеется, разумеется! В последний раз я слышал ее в исполнении Себастьяна Баха; однако вариант, сыгранный мною сейчас, принадлежит Палестрине. И все же, я предпочитаю Гвидо Д'Ареццо, его вариант звучит хотя и шероховато, но намного мощнее. Я научился исполнению этой мелодии от самого Гвидо.

– Вы… от… Гвидо! – вскричал изумленный джентльмен.

– Да, мсье, – отвечал де Ласса, вставая и отходя от пианино со своим неизменным равнодушным видом.

– Боже мой! – воскликнул ценитель искусства, положив руку на голову на манер мистера Твемлова. – Боже мой! Это же было в 1022 году!

– Если я верно запомнил, то это было немногим позднее, а именно – в июле 1031 года, – вежливо поправил его мсье де Ласса.

В это мгновение перед Делессером с низким поклоном появился высокий слуга, и протянул ему серебряный поднос с карточкой. Делессер взял ее и прочел по-французски:

«В вашем распоряжении всего-навсего тридцать пять секунд, мсье Флабри». Делессер проследовал за слугой, который, отворив дверь в другую комнату, с очередным поклоном сделал знак Делессеру войти.

– Ничего не спрашивайте, – коротко произнес слуга. – Сиди – немой.

Делессер вошел в комнату, и дверь тотчас же закрылась за его спиной. Комната оказалась маленькой и пропитанной сильным запахом ладана. Стены были полностью отделаны красными портьерами, которые закрывали даже окна, а пол устилал толстый ковер. У противоположной от двери стены почти под самым потолком находился циферблат огромных часов, а под ним, освещенные высокими восковыми свечами, располагались два низеньких столика, на одном из которых стоял аппарат, очень похожий на обычное телеграфическое устройство, на другом же – хрустальный шар примерно двадцати дюймов в диаметре. Он был установлен на треножнике очень тонкой работы, изготовленном из золота и бронзы. Около двери стоял черный как уголь мужчина, одетый в белые бурнус и тюрбан. В одной руке он держал что-то похожее на серебряный жезл. Свободной рукою он взял Делессера чуть повыше правого локтя и быстро повел его через комнату. Он показал на часы, и они тотчас же пробили; тогда он показал на кристалл. Делессер наклонился, рассматривая его, и вдруг увидел в нем… свою спальню, воспроизведенную с фотографической точностью. Сиди даже не дал ему времени воскликнуть от удивления, а, все еще не отпуская его руки, подвел его ко второму столику. Похожий на телеграфическое устройство прибор начал издавать странные чирикающие звуки. Сиди выдвинул ящик комода, достал оттуда клочок бумаги и поспешно всучил его Делессеру, при этом указывая на часы, которые снова пробили. Тридцать пять секунд прошло. Сиди, по-прежнему держа Делессера за руку, указал ему на дверь и повел его к ней. Дверь открылась, и Сиди выпихнул Делессера из комнаты, а когда дверь затворилась, инспектор снова увидел высокого слугу с опущенной головой. «Беседа» с оракулом кончилась. Делессер взглянул на клочок бумаги, который держал в руке. Заглавными буквами на нем было напечатаны очень простые слова: «Мсье Делессеру. Полицейскому всегда рады, шпион же всегда в опасности!»

Обнаружив, что его маскировку раскусили, Делессер на мгновение остолбенел, но тут он услышал, как высокий слуга произнес:

– Пожалуйста, сюда, мсье Делессер.

Эта фраза вывела его из оцепенения. Крепко сжав губы, он вернулся в салон и сразу же отыскал мсье де Ласса.

– Вам известно, что там написано? – осведомился он, показывая послание.

– Мне известно все, мсье Делессер, – небрежно ответил де Ласса.

– В таком случае, вы понимаете, что я имел целью выявить шарлатана, разоблачить притворщика и моя попытка потерпела крах? – спросил Делессер.

– Мне это все равно, мсье, – сказал по-французски де Ласса.

– Значит, вы принимаете мой вызов?

– О, так это вызов? – переспросил де Ласса, на мгновение останавливая взгляд на Делессере. – Да, конечно, принимаю! – И с этими словами де Ласса удалился.

И вот Делессер принялся за работу, призвав на помощь все возможности полиции, которые ему удалось привлечь. Ему во что бы то ни стало хотелось выявить и разоблачить этого изощренного и весьма искусного чародея, который возбуждал свою аудиторию, воздействуя на самые примитивные побуждения, доставшиеся нам от предков. В результате настойчивых изысканий Делессеру удалось выяснить, что этот человек был никаким не венгром, и его никогда не звали де Ласса. И совершенно неважно, насколько далеко распространяется его сила «воспоминания», в своем нынешнем обличии он родился в этом грешном мире в городе, славящемся своими игрушками, Нюрнберге; что еще в детстве он отличался незаурядными способностями изобретать весьма хитроумные механизмы, но был очень сумасбродным субъектом и негодяем. В шестнадцать лет он сбежал в Женеву и стал учеником изготовителя часов и различных инструментов. Там он познакомился с прославленным Робертом-Хьюдином, [16] престидижитатором. Хьюдин признал незаурядный талант молодого парня и, будучи сам изобретателем одного весьма хитроумного автомата, привез его в Париж и, дав ему работу в собственных мастерских, еще сделал его ассистентом на своих выступлениях перед публикой, характерной чертой которых была любопытная и хитроумная дьявольщина. После того, как Пфлок Хаслик (таково настоящее имя де Лассы) проработал с Хьюдиным несколько лет, он отправился на Восток в свите турецкого паши и после долгих лет скитаний по странам, где его деятельность невозможно было проследить, ибо он скрывался под псевдонимом, молодой человек наконец прибыл в Венецию, и уже оттуда отправился в Париж.

Затем Делессер перевел свое внимание с мсье де Ласса на его супругу, мадам де Ласса. Ему оказалось очень трудно отыскать какие-либо ключи, при помощи которых он смог бы узнать об ее прошлой жизни, но это было необходимо, чтобы разобраться с Хасликом. Наконец, совершенно случайно, ему это удалось, и Делессер узнал, что мадам Айме была некоей мадам Шлафф, довольно подозрительной личностью полусвета Буды. Делессер поспешил в этот старинный город, а оттуда отправился через дикую Трансильванию в Менжайко. На обратном пути, как только Делессер добрался до телеграфа и цивилизации, он телеграфировал префекту из Карджага: «Не спускайте глаз с моего человека и не разрешайте ему уехать из Парижа. Я арестую его в течение двух дней после приезда».

Случилось так, что в день возвращения Делессера в Париж префект отсутствовал, находясь вместе с императором в Шербурге. Он вернулся только на четвертые сутки, ровно через двадцать четыре часа после объявления о смерти Делессера. Насколько удалось выяснить, это случилось примерно таким образом: в ночь после возвращения Делессера он явился в салон де Ласса, имея при себе пригласительный билет на сеанс. Он замаскировался под дряхлого старика, решив, что в таком виде его будет невозможно раскрыть. Тем не менее, когда его привели в комнату, и Делессер посмотрел на кристалл, его поразил ужас, ибо он увидел себя, лежащим бездыханным лицом вниз на тротуаре; а в полученном им послании значилось следующее: «То, что вы увидели, Делессер, произойдет на третий день. Готовьтесь!» Потрясенный до глубины души детектив сразу вышел из злополучного дома и отправился к себе на квартиру.

Утром он явился в участок в состоянии глубочайшего уныния. Нервы его были на пределе. На вопрос напарника, что произошло, он ответил:

– Этот человек выполнит свое обещание. Я обречен!

Он сказал, что решил возбудить дело против Хаслика, известного под фамилией де Ласса, но не сможет этого сделать, не повидавшись с префектом и не получив от него указаний. Он не стал ничего рассказывать о своих открытиях в Буде и в Трансильвании, сославшись на то, что не имеет права, и при этом постоянно восклицал:

– О, если бы только здесь был мсье префект!

Ему посоветовали поехать к префекту в Шербург, но он отказался под предлогом, что его присутствие необходимо в Париже. Снова и снова он высказывал свое убеждение, что обречен, что было явственно видно по его поведению, неустойчивому, нерешительному и крайне нервическому. Ему говорили, что он будет в полной безопасности, если над де Лассой и его домочадцами установить круглосуточное наблюдение, на что Делессер отвечал:

– Вы не знаете этого человека.

Тогда одному инспектору поручили постоянно сопровождать Делессер, не спуская с него глаз ни днем, ни ночью и охранять его, как зеницу ока. Также были приняты соответствующие меры предосторожности насчет еды и питья для Делессер, а заодно удвоили количество полицейских, наблюдающих за де Лассой.

Утром на третий день Делессер, который все время не выходил из дома, открыто заявил о своем решении пойти и телеграфировать префекту о том, чтобы тот немедленно возвращался. С этим намерением Делессер с напарником вышли из дома. Как только они достигли угла Рю де Ланери и бульвара, Делессер внезапно остановился и приложил руку ко лбу.

– Боже! – вскричал он. – Кристалл! Изображение! – и без чувств рухнул лицом вниз. Его незамедлительно доставили в больницу, однако прошло несколько часов, а он так и не пришел в сознание. Получив указание от властей, несколько выдающихся хирургов, сделали самое тщательное вскрытие тела Делессера, и врачи единодушно вынесли заключение: причиной смерти стал апоплексический удар, связанный с крайней усталостью и нервным возбуждением.

Как только Делессера отправили в больницу, его напарник поспешил в Центральное Управление, и де Ласса вместе с женой и всеми домочадцами были немедленно арестованы. Когда де Лассу уводили, он презрительно улыбался.

– Я знал, что вы придете; и я приготовился к этому; а вы будете рады отпустить меня.

То, что де Ласса приготовился к аресту, оказалось сущей правдой. Когда его дом обыскали, то обнаружили лишь сгоревшую бумагу и разбитый вдребезги хрустальный шар. В комнате, где проходили сеансы, наткнулись на огромную груду каких-то тонких механизмов, разбитых на мелкие кусочки.

– Это обошлось мне в 200 000 франков, – заявил де Ласса, показывая на кучу обломков. – Однако это было хорошее вложение капитала.

Стены и полы в некоторых местах были раскурочены, а ущерб, причиненный дому, был весьма значительным. В тюрьме ни де Ласса, ни его помощники не сделали никаких признаний. Таким образом убеждение, что эти люди имеют какое-нибудь отношение к смерти Делессера, быстро рассеялось с юридической точки зрения, и всю компанию, кроме де Лассы, выпустили на свободу. Его не выпускали из тюрьмы то под одним предлогом, то под другим, и наконец одним прекрасным утром обнаружили, что он повесился на карнизе в камере на шелковом шарфе. Как выяснилось впоследствии, за ночь до этого мадам де Ласса тайно бежала с высоким слугою, захватив с собою и нубийца Сиди. Де Ласса унес свою тайну с собою в могилу.

– Ваша статья в ежедневнике «Scientist» содержит весьма интересную историю. Но это фактический материал или просто игра воображения? Если это правда, то почему не указан источник, иными словами, не оговорены ваши основания для написания подобной истории.

Статьи не была подписана, но мы воспользуемся возможностью заявить, что история под названием «Неразгаданная тайна» была опубликована нами, поскольку мы посчитали основные пункты повествования – предсказания и необычная смерть офицера полиции – психическими феноменами, подобные которым происходили, и, может быть, произойдут снова. Почему мы упомянули об «основаниях»? Священное Писание рассказывает нам о смерти Анании из-за строгого упрека Петра; здесь же мы столкнулись с явлением похожего характера. Предполагается, что Анания внезапно скончался от страха. Некоторые осознают силу, управляемую законами духа, а те, кто ступают по пограничной линии и разбираются в некоторых вещах, которые вполне могут произойти, не увидят в этом случае великой тайны, как и в истории, опубликованной на прошлой неделе. Мы не собираемся разговаривать таинственным тоном. Спросите могущественного гипнотизера, существует ли опасность, что человек, находящийся под его контролем, может умереть? Может ли он лишиться души и никогда не возвратиться? Вполне вероятна демонстрация опыта, когда гипнотизер способен воздействовать на субъекта с расстояния многих миль; и это еще не предел, ибо большинство гипнотизеров очень мало знают или не знают вовсе о законах, управляющих их силами.

Можно предаваться приятным мечтам, пытаясь постичь красоты духовного мира; но может быть, лучше потратить время с большей пользой, изучая сам дух, и совсем не нужно, чтобы субъект изучения находился бы в духовном мире.

Легенда о Голубом Лотосе

Название каждого журнала или книги должно иметь определенное значение, и особенно если речь идет о теософической публикации. Предполагается, что название отражает предмет с определенной целью, символизируя, так сказать, содержание журнала. Поскольку аллегория – это душа восточной философии, то, вероятно, можно возразить, что в названии «Le Lotus Bleu» («Голубой лотус») нельзя ничего вообразить, кроме самого этого водяного растения – Nymphea Cerulea или Nelumbo. Кроме того, читатель этого уровня восприятия увидел бы только голубой цвет страниц содержимого нашего журнала.

Чтобы избежать непонимания, нам придется посвятить наших читателей в обычный символизм лотоса и символизм Голубого лотоса в частности. Многие годы это растение считалось загадочным и священным, и в Египте и в Индии, а также рассматривалось, как символ Вселенной. Нет ни одного памятника в долине Нила, ни одного папируса, где бы это растение не занимало достойное место. На капителях египетских колонн, на тронах и даже головных уборах Божественных Царей – повсюду обнаруживался лотос, как символ Вселенной. Он неизбежно становился обязательным атрибутом каждого созидательного бога, равно как и каждой созидательной богини, причем последние, рассуждая философски, всего лишь воплощали женское выражение бога, сначала андрогинное, а впоследствии – мужское.

Из «Падма-йони» известно о «душе Лотоса», происходящего из Абсолютного Пространства, или из Вселенной, находящейся вне времени и пространства, которая излучается из Космоса, обусловленная и ограниченная временем и пространством. Хираньягарбха, «яйцо» (или матка) из золота, из которого появился Брахма, часто называли Священным Лотосом. Бог Вишну, – синтез Тримурти – индуистской троицы (Брахма, Вишну и Шива) во время «ночей Брахмы» плавает спящий в зачаточных водах, растянувшись на цветущем лотосе. Его богиня, прекрасная Лакшми, поднимается из недр вод, подобно Венере-Афродите с белым лотосом под ногами. Это случилось при пахтании Молочного Океана – символа пространства и Млечного Пути, собранных богами воедино; тогда Лакшми, богиня красоты и Матерь Любви (Кама) сформировалась из пенящихся волн, появившись перед изумленными богами, передвигаясь на лотосе, а еще один лотос держа в руке.

Таким образом Лакшми обрела два основных названия: Падма Лотос и Кширабди-танайя, дочь Океана Молока. Будда-Гаутама никогда не нисходил до уровня бога, вопреки тому факту, что он был первым смертным за всю историю, который не побоялся допросить безмолвного сфинкса о том, что мы называем Вселенной, и затем полностью узнать тайны Жизни и Смерти. Хотя он никогда не был обожествлен, мы, тем не менее, вслед за многочисленными поколениями Азии, признали его богом Вселенной. Вот почему завоеватель и великий учитель мировой мысли и философии представляется сидящим на лотосе в полном его цветении и размышляющим о Вселенской мысли. В Индии и на Цейлоне лотос обычно имеет золотистый оттенок; а среди буддистов Севера он голубой.

Но в одной части мира существует третий вид лотоса – сизифус (Zizyphus). Как говорят древние, отведавший его забывает о своей родине и тех, кто ему дорог. Давайте же не станем следовать этому примеру. Давайте не забывать наш духовный дом, колыбель человеческой расы и рождение Голубого лотоса.

Давайте же откинем покров забвения, скрывающий одну из самых древних аллегорий – ведическую легенду, которую, тем не менее, сохранили брахманские хроники. Только их повествователи пересказывали эту легенду каждый по-своему, добавляя к ней собственные вариации, [17] мы же предоставили здесь эту историю – не в соответствии с полными вариантами изложения и переводов неких восточных джентльменов, а в соответствии с популярной (народной) версией. [18] Тем самым, это – как раз то, что поют старые барды Раджастана, когда они приходят в сырые вечера сезона дождей и усаживаются на веранде бунгало путешественника. Так что давайте оставим востоковедов с их фантастическими спекуляциями. Так какая нам забота, кто стал причиной превращения белого лотоса в голубой: эгоистичный отец или трусливый сын, и звали ли их Харишчандра или Амбариша? [19] Имена и названия не имеют никакого отношения к наивной поэзии легенды, равно как и к ее морали – ибо мораль обнаруживается только в поисках добра. Скоро мы увидим, что главный эпизод в этой истории – это прелюбопытная реминисценция другой легенды – библейской истории Авраама и принесения в жертву Исаака. Разве это не еще одно доказательство того, что Тайная Доктрина Востока, вероятно, имеет вескую причину утверждать, что имя Патриарха ни халдейское или еврейское, а скорее, эпитет и прозвище на санскрите, означающее abram, то есть кто-то не-Брахман, дебрахманизированный Брахман, тот, кто понижен в своем звании или лишившийся своей касты? После этого, как же мы сможем избежать предположения, что, вероятно, обнаружили среди иудеев и халдеев времен риши Агастья – тех каменщиков, преследование которых началось примерно восемьсот или тысячу лет назад, но которые эмигрировали в Халдею за четыре тысячи лет до христианской эры – когда огромное количество народных легенд Южной Индии походили на библейские истории. В нескольких из своих двадцати одной книг Луи Жаколио рассказывает об этой теме в Брахманской Индии, и в кои-то веки он оказывается прав.

Мы расскажем об этом в другое время.

А пока вот вам – Легенда о

ГОЛУБОМ ЛОТОСЕ

Века прошли с тех пор, когда Амбариша, царь Айодхи, правил городом, основанным священным Ману Вайвасвата, происшедшим от Солнца. Этот царь был сурьяванши (потомок Солнечной Расы), и он открыто объявлял себя самым преданным слугою бога Варуны (бог Океана), величайшего и самого могущественного божества Ригведы. [20] Однако бог не признал наследников мужского пола у своего почитателя, и царь весьма опечалился из-за этого.

– Увы! – протяжно восклицал он каждым утром, исполняя пуджу. [21] – Бог лишает меня наследника крови. Когда я умру и попаду в погребальный костер, кто исполнит благочестивые обязанности сына и расколет мой безжизненный череп, чтобы высвободить мою душу из земных пут? Чья чужая рука проведет рисовую церемонию шраддхи, чтобы почтить мою душу? [22] Неужели ни одна из птиц смерти, грачи и вороны, не слетятся на похоронное пиршество? Ибо, безусловно, мой земной бесплотный дух, будучи в величайшем отчаянии, не позволит им принимать в нем участие.

Таким образом царь плакал и сокрушался, когда его семейный священник вдохновил его на мысль совершить обет. Если бог пошлет ему двух или более сыновей, то царь пообещает богу прилюдно принести Ему в жертву старшего сына, как только тот достигнет половой зрелости.

Привлеченный обещанием сожжения плоти – а острый запах паленого мяса всегда был приятен для великих богов – Варуна принял обещание царя, и у счастливого Амбариши был сын, после которого родилось еще несколько. Пока старший сын был наследником трона, его звали Рохита (красный), и он носил прозвище Деварата, которое, переведенное буквально, означало «Данный от бога». Деварата рос и скоро стал воистину Очаровательным Принцем, но если верить легенде, он был так же лжив и себялюбив, как и красив.

Когда принц достиг условленного возраста, бог, заговорив устами того же придворного священника, обязал царя сдержать обещание; а поскольку Амбариша всякий раз придумывал какой-нибудь предлог для отсрочки часа жертвоприношения, бог в конце концов разозлился. И будучи нетерпимым и гневливым богом, он угрожал царю всеми Своими Божественными карами.

Однако долгое время ни приказы, ни угрозы не производили желаемого действия. До тех пор, пока на царских пастбищах оставались священные коровы, которых отдавали брахманам, до тех пор, пока в казне имелись деньги, чтобы наполнять тайники Храма, брахманам успешно удавалось успокаивать грозного Варуну. Но когда больше не осталось ни коров, ни денег, бог пригрозил уничтожить царя, его дворец и его наследников, а в случае их побега – сжечь их заживо. Несчастный царь, обнаружив, что все его запасы кончились, призвал к себе старшего сына и сообщил ему об ожидающей его судьбе. Однако Деварата остался глух к этому известию. Он отказался подчиниться вдвойне: и воле отца и божественной воле.

И вот, когда загорелись жертвенные костры, и все жители Айодхи, преисполненные волнения, собрались вместе, первого наследника царя не обнаружили на празднестве.

Он скрылся в лесах йогов.

В этих лесах обитали лишь святые отшельники-богомольцы, и Деварата понимал, что там он будет неуязвим и недосягаем. Его могли бы там отыскать, но никто не смог бы причинить ему зло – даже сам бог Варуна. Это было простое решение. Религиозная суровость и нетерпимость араньяков (лесных отшельников-богомольцев), среди которых были дайтьи (Титаны, раса гигантов и демонов), обладала таким могуществом, что все боги трепетали перед их властью и сверхъестественными силами – и даже сам Варуна.

Казалось, эти допотопные леса обладали силой, способной в любое время уничтожить Самого Бога… вероятно, потому что они сами же Его создали.

Несколько лет провел Деварата в лесах; и в конце концов ему постепенно наскучила такая жизнь. И он осознал, что мог бы удовлетворить Варуну, подыскав человека, которого принесли бы в жертву вместо него, но только в том случае, если священная жертва была бы сыном риши (мудреца). И он пустился в дорогу, и наконец обнаружил то, что искал.

В краю, раскинувшемся по берегам, усыпанным цветами, в прославленной Пушкаре стоял жестокий голод, и очень святой человек по имени Аджигарта [23] пребывал на грани смерти от голода, как и вся его семья. У него было несколько сыновей, из которых второй, Сунахсефа, благочестивый юноша, готовился стать риши. Воспользовавшись преимуществом его крайней бедности и посчитав весьма веским поводом, что голодный желудок намного лучший слушатель, чем сытый, коварный Деварата вынудил отца ознакомиться с его историей. После этого он предложил в обмен на Сунахсефу ему сотню коров, если тот заменит его для сожжения на алтаре богов.

Сперва добродетельный отец категорически отказался, но благородный Сунахсефа сам вызвался пожертвовать собою, и обратился к отцу с такими словами:

– Самый важный момент в жизни человека наступает тогда, когда он может спасти многих других. Этот бог – великий Бог, и Его сострадание бесконечно; но он также очень нетерпим и Его гнев быстр и мстителен. Варуна – бог Ужаса, и Смерть повинуется Его приказу. Еще ни разу Его дух не боролся с тем, кто ослушался Его. Он будет горячо сожалеть, что Он создал человека, а потом сожжет заживо сотни тысяч сотен тысяч [24] невинных людей из-за одного виновного. Если Его жертва убежит от Него, то он, безусловно, высушит наши реки, предаст огню наши земли и уничтожит наших женщин с детьми – в Своей безграничной доброте. Так позволь же мне пожертвовать собою, о, отец! Позволь я заменю этого чужеземца, что предлагает нам сотню коров. Это спасет тебя и моих братьев от голодной смерти, и еще спасет тысячи других! За такую цену приятно расстаться с жизнью.

Старый риши залился слезами, но в конце концов согласился и начал готовить жертвенный костер. [25]

Озеро Пушкара [26] считалось одним из излюбленных мест на земле богини Лакшми-Падма (Белый Лотос); она часто погружалась в его чистейшие воды, чтобы навестить свою старшую сестру Варуни, супругу бога Варуны. [27] Лакшми-Падма услышала предложение Девараты и видела отчаяние его отца, при этом восхищаясь сыновьей любовью Сунахсефы. Преисполненная сострадания, Матерь Любви и Сочувствия послала к риши Висвамитру, одного из семи первоначальных Ману и сына Брахмы, и ей удалось заинтересовать его участью своего протеже. Великий риши обещал ей помочь. Незаметно для всех остальных, он явился к Сунахсефе и научил его двум священным стихам (мантрам) из Ригведы, взяв с него обещание прочитать их на костре. Они таковы, что тот, кто произносит эти две мантры (заклинания), заставляет собраться всех богов во главе с Индрой, чтобы они явились спасти его, и благодаря этому он сможет стать самим риши в следующем воплощении.

Алтарь установили на берегу озера и разожгли огонь. Вокруг уже собралась толпа. После того как Аджгарта положил сына на благовонное сандаловое дерево и привязал его, он вооружился жертвенным ножом. И как только он занес дрожащую руку над сердцем своего любимого сына, юноша начал петь священные стихи. Старый риши застыл, охваченный сомнениями и горем, а когда юноша закончил чтение мантр, вонзил нож прямо в грудь Сунахсефы.

И – о, чудо! В этот же самый момент Индра, бог Голубого Свода (Вселенной) спустился с небес прямо в самую середину церемонии. Окутанный огнем, а жертва – плотным голубым туманом, он разорвал веревки, связывающие молодого пленника. Казалось, словно уголок голубых небес сам опустился над этим местом, освещая всю страну и окрасив эту сцену золотисто-голубым цветом. Охваченная ужасом толпа и даже сам риши пали ниц, полумертвые от страха.

Когда они пришли в себя, туман рассеялся, а сцена полностью переменилась.

Огонь жертвенного костра вновь разгорелся и распространился повсюду, и тогда все увидели самку благородного оленя Рохит [28] – не кого иного, как принца Рохиту, Деварату, который, с воткнутым в сердце ножом, предназначенным для другого, горел, как жертва, за своей грех.

Совсем неподалеку от алтаря, но на постели из Лотосов, распростершись, лежал мирно спящий Сунахсефа; а в том месте, куда некогда вонзился нож, расцветал прелестный голубой лотос. Озеро Пушкара, за мгновение до этого покрытое белыми лотосами, сверкающими на солнце лепестками, подобно серебряным чашам с нектаром Амриты (эликсир, дарующий бессмертие), теперь отражало голубизну небес – и белые лотосы стали голубыми.

Затем из глубины озера послышался мелодичный голос, подобный звукам ви́ны (разновидность лютни; музыкальный инструмент, неизменный атрибут Шивы), произносивший такие слова и такое проклятие:

– Принц, которому неведомо, как умереть за своих подданных, не достоин править страной детей Солнца. Он возродится заново в расе рыжеволосых народов, варварских и эгоистичных, и народы, которые станут его потомками, получат в наследство упадок и разрушение. А вместо него царем станет младший сын нищенствующего аскета, и он будет править страной.

Ковер из цветов, покрывающий озеро, зашевелился и что-то одобрительно прошептал. Открыв золотистым солнечным лучам свои голубые сердца, лотосы улыбались от радости и, качая головками, исполняли торжественный гимн Сурье, [29] их Солнцу и Владыке. Вся природа ликовала, кроме Девараты, превратившегося в горстку пепла.

Затем Висвамитра, великий риши, хотя уже и имел сотню сыновей, объявил Сунахсефу своим старшим сыном, и поскольку любой, кто отказался бы признать его, был бы заранее проклят, то все согласились, что Сунахсефа – последнее рождение риши, старший из его сыновей и законный наследник трона Амбариши.

Благодаря этому решению, Сунахсефа был рожден в своем следующем воплощении в царской семье Айодхи и правил Солнечной расой 84 000 лет.

Что касается Рохиты – Девараты, или Данного-от-бога, – его участь стала такой, как предсказала Лакшми-Падма. Он заново возродился в семье чужака, не имеющего касты (млеччха-явана) и стал предком варварских рыжеволосых народов, которые обосновались на Западе.

И эти расы выродились, как и установил Голубой лотос.

Если кто-нибудь из наших читателей позволит себе усомниться в исторической правде приключений нашего предка, Рохиты, и в превращении белого лотоса в голубой, то мы приглашаем их совершить путешествие в Аджмир.

А там уж им лишь придется отправиться к берегам трижды благословенного озера Пушкара, где каждый пилигрим, искупавшийся в нем в полнолуние месяца крхтика (октябрь-ноябрь), достигает наивысшей святости, причем без всякого усилия. Скептики увидели бы собственными глазами место, где был возведен жертвенный костер Рохиты, а также и воды, куда во время оно погружалась богиня Лакшми.

Они даже могли бы увидеть голубые лотосы, если большинство из них не изменилось с тех пор, из-за новых превращений, предписанных богами. Они бы увидели священных крокодилов, которых не имеет права потревожить никто. Это превращение дает возможность девяти из десяти паломникам, ныряющим в воды озера, почти немедленно погрузиться в нирвану. Потому-то священные крокодилы становятся все толще и толще.

Заколдованная жизнь

Введение

Была темная холодная ночь в сентябре 1884 года. Тяжелый мрак спустился над улицами маленького городка на Рейне и повис, подобно черному погребальному покрову, над скучным фабричным местечком. Большая часть его обитателей, изнуренных дневным трудом, давно уже удалилась на покой.

Все было тихо в большом доме; на опустелых улицах царила тишина.

Я тоже лежала в постели; но увы, не для отдыха, а пригвожденная на несколько дней страданием и болезнью. Так тихо было в доме, что, по выражению Лонгфелло, тишину эту можно было почти расслышать. Я могла ясно разобрать движение своей крови, как она стремительно пробегала по моему больному телу, производя то монотонное пение, которое хорошо знакомо страдающему от бессонницы. Я прислушивалась к этому пению, пока оно не перешло в моем воображении в шум водопада, в падение могучих водных потоков… Как вдруг, изменяя внезапно свой характер, «пение» перешло в другие, более приятные звуки. Это был тихий, вначале едва слышный, шепот человеческого голоса. Он приближался и, постепенно усиливаясь, говорил в самое мое ухо. Так звучит голос, проносясь по неподвижному голубому озеру в одном из тех удивительных акустических проходов среди снеговых гор, где воздух так чист, что произнесенное за полмили слово кажется прозвучавшим вот здесь, у самого вашего уха. Да, это был голос того, к кому нельзя было относиться без глубокого почитания; голос, с которым для меня были соединены глубокие мистические воспоминания; голос, всегда для меня желанный в течение многих лет и особенно желанный в часы душевных и физических страданий, ибо он всегда приносил с собой луч надежды и утешения. «Бодрись… – прошептал он мягким ласкающим звуком. – Думай о днях, проведенных в светлом общении; думай о великих истинах, подслушанных у природы, и о многочисленных человеческих заблуждениях относительно этих истин и попробуй прибавить к ним новый опыт. Пусть рассказ о странной и интересной жизни наполнит эту ночь и поможет сократить часы твоих страданий… Внимание! Смотри туда перед собою!»

«Туда» означало большие светлые окна пустого дома по ту сторону узкой улицы немецкого городка. Они выходили как раз против окна, перед которым стояла моя кровать. Послушная приказанию, я устремила глаза по указанному направлению, и то, что я увидела там, заставило меня на время позабыть страшную боль, которая терзала мою распухшую руку и мое ревматическое тело…

Над окнами полз туман; густой, тяжелый, извивающийся, беловатый туман, похожий на огромную тень гигантской змеи, медленно развертывающей свои кольца.

Постепенно туман бледнел, исчезал, и за ним показался блестящий свет, нежный и серебристый, словно на поверхности окон отразились тысячи лунных лучей с тропического неба – сперва снаружи дома, а затем и внутри, наполняя пустые комнаты. Далее я увидала тот же туман, удлинявшийся и перекинувшийся в виде воздушного моста от заколдованного окна на мой балкон, а затем и на мою собственную постель. Пока я продолжала глядеть, окна, стены и самый дом внезапно исчезли. На месте, где были пустые комнаты, я увидела внутренность иной небольшой комнаты, которую я признала за швейцарское шалэ – рабочий кабинет, старые, темные стены, покрытые от пола до потолка книжными полками, на которых виднелось много древних фолиантов. Посреди комнаты стоял старомодный стол, заваленный манускриптами и письменными принадлежностями. Перед ним, с гусиным пером в руке, сидел старый человек, мрачный, худой как скелет, с лицом до того тонким, бледным и пергаментным, что свет одинокой лампы отражался двумя яркими точками на его выдающихся скулах, словно они были выточены из слоновой кости.

Когда я осторожно приподнялась на подушках, чтобы хорошенько разглядеть его, все, и шалэ, и рабочий кабинет, и полки, и книги, и сам пишущий заколебались и начали двигаться. Медленно начали они приближаться все ближе и ближе, бесшумно скользя по облачному мосту, перекинутому через улицу, проплыли сквозь закрытое окно моей комнаты и под конец остановились у самой моей постели.

«Прислушайся к тому, что он думает и что собирается писать, – услыхала я успокоительные звуки того же знакомого, издали звучащего голоса. – Ты услышишь рассказ, который сократит для тебя длинную бессонную ночь и заставит на время забыть твои страдания… Попытайся!»

Я пыталась исполнить, что было мне велено. Я сосредоточила все мое внимание на одинокой пишущей фигуре, которую видела перед собой, сама оставаясь для нее невидимой. Вначале скрип гусиного пера, которым старый человек писал, не передавал ничего, кроме тихого, шепчущего звука, который трудно описать. Затем до моего слуха начали постепенно доноситься неясные слова слабого, отдаленного голоса, и мне казалось, что наклоненная над манускриптом фигура читала свою повесть вслух вместо того, чтобы писать ее. Но вскоре я убедилась в своей ошибке. Взглянув на старого человека, я увидела, что губы его крепко сжаты и неподвижны, голос был слишком тонкий, чтобы быть его голосом. Еще удивительнее, что при каждом слове, написанном его слабой старой рукой, я видела свет, сверкающий из-под его пера, большие разноцветные искры, которые немедленно превращались в звук. Это и был маленький голос гусиного пера, его-то я и слышала, хотя и пишущий, и перо могли быть за сотни миль от Германии. Такие вещи случаются иногда, в особенности по ночам, «под звездным пологом которых мы познаем, – как выразился Байрон, – язык иных миров…»

Как бы то ни было, слова, произнесенные гусиным пером, остались надолго в моей памяти. Да мне и не трудно было восстановить их; стоило мне присесть с мыслью записать их, как вся история, неизгладимо запечатленная на астральных таблицах, начала в последовательных картинах проходить перед моим внутренним взором. Так всегда бывает со мной, и мне остается только переписывать то, что я вижу перед собой. К сожалению, мне не удалось узнать имени моего ночного гостя. Несмотря на это я надеюсь, что читатель найдет записанную мной историю небезынтересной для себя.

1. История незнакомца

Место моего рождения – маленькая горная деревушка, горсть швейцарских коттеджей, брошенных в солнечном уголке, между двумя разрушенными глетчерами, над которыми поднимается покрытая вечными снегами вершина. Туда тридцать семь лет назад я возвратился искалеченным физически и нравственно, надеясь умереть; но чистый, живительный воздух моей родины решил иначе. Я все еще жив; может быть, чтобы свидетельствовать о фактах, которые я глубоко скрывал от всех, рассказать ужасную повесть, которую я предпочел бы скрыть навеки.

Многие будут склонны рассматривать все эти события с точки зрения высшего Промысла; но я никогда не верил в Провидение, и все же я не могу приписать их простой случайности. Я связываю эти события с одной основной причиной, от которой произошло все последующее. Слабым, старым человеком стал я ныне, но физическая слабость не подорвала моих умственных способностей. Я вспоминаю мельчайшие подробности той страшной причины, которая породила такие роковые результаты. Они-то и убеждают меня в действительном существовании того, кого я желал бы – и как страстно желал! – считать созданием своей фантазии, преходящей тенью горячечного страшного сна! О это ужасное, кроткое и всепрощающее, это праведное и таинственное существо! Именно этот образец всех добродетелей и отравил так жестоко всю мою жизнь. Это он выбил меня с такой силой из безопасной колеи моей прежней жизни, это он внушил мне уверенность в потусторонней жизни, прибавив этим еще один лишний ужас к без того уже погубленному существованию…

Чтобы выяснить положение вещей, я должен сказать несколько слов о себе. О, как желал бы я изгладить всякое воспоминание об этом ненавистном себе!

Рожденный в Швейцарии от французских родителей, которые видели всю мировую мудрость в литературной троице Вольтер-Руссо-Гольдбах, и воспитанный в германском университете, я вырос полнейшим атеистом. Я не мог себе даже представить что бы то ни было, а тем более единое Существо, – поверх или вне видимой природы, отличное от нее. Поэтому я считал все, неспособное пройти через точный анализ физических чувств, чистейшей химерой.

Душа, думал я, если предположить, что у человека есть душа, должна состоять тоже из материи.

По определению Оригена, incorporeus – эпитет, который он дает своему богу – означает субстанцию, лишь более тонкую, чем наше физическое тело, о которой мы, в лучшем случае, не можем иметь никакой определенной идеи. Каким же образом то, о чем наши чувства не дают нам никакого ясного представления, может быть видимым и стать осязаемым проявлением?

В таком настроении я не мог чувствовать ничего, кроме презрения к зарождавшемуся тогда спиритуализму, и выслушивал все подобные басни с насмешкой, в которой был всегда оттенок гнева. Последнее чувство никогда не покидало меня.

Паскаль в VIII отделе своих «Мыслей» признается в полной своей неуверенности в существовании Бога, я же в течение всей своей жизни исповедовал полную уверенность в несуществовании какого бы то ни было внекосмического Существа и повторял вместе с великим мыслителем его достопамятные слова: «Я смотрел, не оставил ли этот Бог, о котором говорит весь мир, какого-либо следа на земле. Я смотрю всюду, и всюду встречаю одну лишь темноту. Природа не дает ничего, что не вызывало бы во мне сомнения и тревоги».

И я лично чувствовал так же. Я никогда не верил и никогда не поверю в Верховное Существо; но в скрытые свойства человека, признаваемые на Востоке, силы, настолько развитые в некоторых людях, что благодаря им они делаются как боги, эти силы я должен был признать и не могу более смеяться над ними. Вся моя разбитая жизнь доказывает их существование. Я верю в них и проклинаю их, откуда бы они ни являлись.

После смерти моих родителей я, благодаря неудачному процессу, потерял почти все свое состояние и решил – не столько для себя, сколько для тех, кого любил – составить себе новое состояние. Моя старшая сестра, которую я боготворил, вышла замуж за бедного человека. Я принял предложение богатой гамбургской фирмы и отправился в Японию в качестве ее младшего компаньона.

В течение нескольких лет мои дела шли успешно. Благодаря доверию, которое я заслужил у многих влиятельных японцев, мне удавалось проникать в такие области, которые тогда были трудно доступны для иностранцев. Равнодушный ко всем религиям, я заинтересовался философией буддизма, единственной религиозной системой, которая достойна названия философской. Я любил в свободное от работ время посещать наиболее замечательные храмы Японии, самые любопытные из девяноста шести буддийских монастырей Киото. Я осматривал по очереди Даи-Бутзу с его гигантским колоколом, Дзионине, Энарино-Иассеро, Киэ-Миссу, Хигадзи-Вонзи и многие другие знаменитые храмы.

Время шло, но я не изменял своему скептицизму и оставался при своих прежних мнениях. Я поднимал на смех претензии японских бонз и аскетов так же, как смеялся над христианскими священниками и европейскими спиритуалистами; не мог же я, в самом деле, верить в существование каких-то неведомых сил, неизвестных людям науки? Суеверные и меланхолические буддисты, которые учат избегать радостей жизни, искоренять страсти и делаться одинаково бесчувственным как к счастью, так и к несчастию, чтобы приобрести какие-то химерические силы – все они были необыкновенно потешны в моих глазах.

Однажды, в день, навсегда незабвенный и роковой, я познакомился с очень ученым и почтенным бонзой по имени Тамоора Хидейери. Я встретился с ним у подножия золотого Куэн-Он, и с этого момента он стал моим лучшим другом. Но несмотря на все мое уважение к нему, я никогда не упускал случая, чтобы не поднять на смех его религиозные предрассудки, чем нередко оскорблял его чувства.

При этом мой старый друг проявлял столько кротости и всепрощения, что мог бы удовлетворить самое правоверное буддийское сердце. Он никогда не злился на мои злые сарказмы и ограничивался кротким протестом: «Подождите и сами увидите». Он не мог даже поверить моему отрицанию Бога. Значение терминов «атеизм» и «скептицизм» было вне понимания его, во всех других отношениях чрезвычайно тонкого и развитого ума. Подобно некоторым богобоязненным христианам, он был неспособен понять, каким образом мудрые выводы науки можно предпочитать нелепому верованию в невидимый мир, населенный богами, демонами и разными духами. Он упорно утверждал, что человек – «духовное существо, которое возвращается на землю много раз, а в промежутках между смертью и новым рождением получает или награду, или наказание». Подобно Жерому Колье, он отказывался признать себя за ходячую машину или за говорящую голову без души, мысли которой подчинены законам движения. «Ибо, – убеждал он меня, – если бы мои действия были действительно предначертаны заранее, как вы говорите, и я был бы так же неспособен по своей воле изменять направление своих действий как течение вод вон той реки, тогда великое учение Кармы было бы действительно безумием».

Таким образом вся онтология моего ультраметафизического друга покоилась на шатком основании метемпсихоза, на каком-то воображаемом «справедливом» Законе Возмездия и тому подобных диких фантазиях.

– Мы не можем, – говорил он однажды, – наслаждаться после смерти полным сознанием, если при жизни не построили твердой основы духовности… Нет, не смейтесь, друг, лишенный веры, – просил он кротко, – лучше подумайте хорошенько об этом. Кто не научился жить в духе во время своей сознательной и ответственной жизни на земле, едва ли способен на сознательное существование после смерти, когда, лишенный тела, он будет пребывать в области единого Духа.

– Что вы понимаете под жизнью в Духе? – спросил я.

– Жизнь в духовном мире, в том, который буддисты называют Девалока (рай). Человек может подготовить себе такое блаженное существование в промежутках между двумя рождениями, перенося постепенно на этот высший план бытия все способности, которые во время его земного существования проявляются через телесные его органы и, как вы это называете, через физический мозг…

– Какая нелепость! И как же человек может сделать это?

– Созерцание и сильное желание уподобиться благословенным богам дадут ему возможность достигнуть цели.

– А если человек откажется от этого интересного занятия, под которым вы, вероятно, подразумеваете устремление глаз на кончик своего носа, что станет с ним после смерти его тела? – задал я ему насмешливый вопрос.

– Это будет зависеть от преобладающего состояния его сознания, в котором различается несколько степеней; самое лучшее – немедленное новое рождение – в худшем случае – состояние авичи, душевный или субъективный ад. Но совсем не нужно быть аскетом, чтобы овладеть духовностью, которая длилась бы и в посмертном состоянии. Требуется лишь желание приблизиться к области Духа.

– Так, так! Даже и не веря? – спросил я.

– Даже и не веря! Возможно не верить и все же оставить место для сомнения, как бы мало оно ни было; и тогда может наступить минута, когда человек все же попытается приоткрыть дверь, ведущую во внутренний храм. И этого достаточно.

– Вы решительно поэтичны и в придачу парадоксальны до конца ногтей, высокочтимый сэр! Не будете ли вы так добры и не объясните ли мне немножко эту тайну?

– Тайны нет никакой, но я готов. Предположите на минуту, что какой-либо храм, в котором вы никогда не были и самое существование которого вы отрицаете, и есть тот «духовный план», о котором я говорю. Предположите, что кто-либо взял вас за руку и привел туда, а любопытство заставило вас открыть дверь и заглянуть внутрь. Этим простым действием, тем, что вы войдете туда на одну секунду, вы установите вечную связь между вашим сознанием и храмом. Вы не можете более отрицать его существования и не можете уничтожить того, что вы входили в храм. И смотря по тому, как вы себя чувствовали в святом месте, так вы будете жить в нем и после того, как ваше сознание покинет свою телесную обитель.

– Что вы подразумеваете под этим? И какое дело моему посмертному сознанию, если существует такая вещь, до вашего храма?

– Очень большое дело, – ответил торжественным тоном Тамоора. – После смерти не может быть самосознания вне храма Духа. Только то и переживает от нас, что соприкасалось с миром духовным. Все остальное исчезает и есть лишь – иллюзия. Всему этому суждено погибнуть в Океане Майи.

Находя идею проживания вне своего тела очень забавной, я просил своего старого друга продолжать. Не замечая моего насмешливого настроения, почтенный бонза охотно согласился.

Тамоора Хидейери принадлежал к большому храму, Тзи-Оненскому буддийскому монастырю, знаменитому не только по всей Японии, но и по всему Тибету и Китаю. Его монахи принадлежат к секте Дзено-доо, и их считают наиболее сведущими среди всех ученых братьев. Кроме того, существует тесная связь между ними и ямабуши (аскеты или пустынники), последователями учения Лао-цзы. Неудивительно после этого, что достаточно было с моей стороны легкого намека, чтобы Тамоора Хидейери вознесся на головокружительные метафизические вершины, вероятно надеясь изменить мое неверие.

Бесполезно повторять хитросплетения этого безнадежно непонятного учения. По его словам выходило так, что мы должны упражняться в духовности еще на земле, вроде того, как упражняемся гимнастикой. Продолжая аналогию между храмом и «духовным планом», он пробовал иллюстрировать свою идею. Сам он работал в храме Духа две трети своей жизни и отдавал несколько часов в день «созерцанию». И потому он познал, что после освобождения из своей бренной оболочки, – которая ничто иное, как «иллюзия», прибавил он, – он будет переживать в своем духовном сознании снова и снова каждое чувство благородной радости и высшего блаженства, которое он когда-либо переживал или мог бы переживать – только во сто раз сильнее.

Его работа на духовном плане была значительная, говорил он, и поэтому он надеялся, что и награда работнику будет соответствующая.

– Но предположите, что работник, как это было на вашем примере, относившемся ко мне, откроет дверь храма из простого любопытства, заглянет лишь на секунду в святилище и этим и ограничится. Что тогда?

– Тогда, – ответил он, – у вашего будущего самосознания будет одна только эта минута, и больше – никакой. В нашей посмертной жизни вносятся и повторяются лишь те впечатления и чувства, которые принадлежат к духовным нашим переживаниям, и только они. Таким образом, если бы вы проникли в жилище Духа не с чувством благоговения, а питая в сердце своем гнев, зависть или печаль, в таком случае ваша будущая духовная жизнь была бы поистине печальна. Для вашего будущего не осталось бы ничего, кроме открывания двери в припадке дурного настроения.

– Как же бы это было? – спрашивал я, все более забавляясь. – Что же, по-вашему, я стал бы делать до нового воплощения?

– В таком случае, – сказал он медленно и как бы взвешивая каждое слово, – вам не осталось бы ничего иного, как открывать и закрывать двери храма снова и снова в течение периода, который, какова бы действительная продолжительность его ни была, для вас показался бы вечностью.

Этот род посмертного занятия показался мне в то время до того уморительным в своей величавой нелепости, что я разразился неудержимым припадком смеха.

Мой почтенный друг пришел, по-видимому, в большое смущение от такого результата своей метафизики. Но он не сказал ни слова, а только вздохнул и посмотрел на меня с усиленной нежностью и состраданием.

– Простите, пожалуйста, мой смех, – сказал я. – Но неужели вы серьезно уверяете, что так горячо проповедуемое вами «духовное состояние» состоит в обезьянничаньи того, что мы делаем на земле?

– Нет, нет, не обезьянничанье, а лишь заполнение тех пробелов, которые оставались незаполненными в течение жизни, лишь усиленное внедрение всего, совершенного нами в области духа. То, что я сказал, лишь иллюстрация, и для вас, совсем незнакомого с мистериями духовного зрения, вероятно это было очень непонятно. Вся вина на моей стороне… Мне хотелось выяснить вам, что духовное состояние нашего сознания, освобожденного из тела, есть лишь плод или результат всех духовных деятельностей, имевших место в нашей земной жизни. Следовательно, если бы за всю жизнь совершилось лишь одно духовное действие, нельзя было бы и ожидать иных плодов, кроме повторения этого единственного действия. Вот и все. Буду молиться, чтобы вы были избавлены от такого бесплодного будущего и перестали бы отворачиваться от истины.

И затем, пройдя через все японские церемонии отбытия из гостей, превосходный человек отправился домой.

Увы, если бы я знал тогда то, что узнал впоследствии, как бы далек я был от смеха!

Но в те времена, чем больше вырастала моя привязанность и мое уважение к нему, тем более раздражали меня его дикие идеи о посмертной жизни и, в особенности, о сверхъестественных силах, которыми, по его мнению, обладали некоторые люди. Чрезвычайно неприятно было для меня его почитание ямабуш. Их претензии на «чудотворения» были для меня в высшей степени ненавистны. Слышать от каждого знакомого япошки и даже от моего собственного компаньона, слывшего за необыкновенно проницательного делового человека, восхваления «великих и чудесных» даров у этих последователей Лао-цзы с вечно опущенными глазами и благочестиво сложенными руками – это было более, чем я мог вынести терпеливо в те дни. И кто были, о сущности, эти великие маги с их претензиями на сверхъестественные знания, эти «святые нищие», которые нарочно прячутся, как думал я тогда, в недоступных горах, чтобы никакой любопытный посетитель не мог разыскать их и выследить, что они делают в своих берлогах? Я не верил возражениям, которые делали мне, уверяя, что хотя ямабуши и ведут таинственную жизнь, не допуская к своим тайном посторонних, они, при соблюдении многих условий, все же принимают учеников и, таким образом имеют живых свидетелей великой чистоты и святости своей жизни. На это я отвечал, что одинаково презираю как учеников, так и учителей, и отвожу их в одну категорию полоумных, если не мошенников; я доходил до того, что в ту же категорию включал и синтоистов. Синтоизм, или син-сыи, «вера богов и в путь, ведущий к богам», то есть возможность общения между этими проблематическими существами и людьми, этот род поклонения духам природы казался мне особенно нелепым. Но подобные речи с моей стороны создали мне немало врагов. Ибо синто-канузи, духовные учителя, почитаются выше самых высших классов японского общества; сам Микадо находится во главе их иерархии, и наиболее культурные и воспитанные люди во всей Японии принадлежат также к этой секте. Эти «канузи» не составляют какой-либо отдельной касты и даже не проходят через какое-либо посвящение, по крайней мере насколько это известно посторонним; и так как они не пользуются никакими привилегиями и даже платье носят такое же, как и все, и только слывут среди мирян за учеников и учителей оккультных и духовных наук, – то я часто приходил с ними в соприкосновение, не имея ни малейшего понятия, что нахожусь в присутствии таких необычайных господ.

2. Таинственный посетитель

Прошли годы; но по мере того, как подвигалось время, мой неискоренимый скептицизм становился все упорнее. Я уже упоминал о своей горячо любимой сестре, единственной своей родственнице, оставшейся в живых. Она вышла замуж и поселилась в Нюрнберге.

Я относился к ней скорее с сыновними, чем с братскими чувствами, и ее дети были мне так же дороги, как если бы они были моими собственными детьми. В те тяжелые дни, когда отец наш потерял все свое состояние, а мать не выдержала удара, эта старшая, кроткая сестра моя стала истинным ангелом-хранителем разоренной семьи. Во имя любви ко мне, желая заманить мне учителей, которых мы не могли оплачивать, она отказалась от личного счастья. И как же я любил и почитал ее! И как бессильно было время разорвать эту нежную связь! Тот, кто утверждает, что атеист не может быть самоотверженным другом, любящим семьянином, произносит величайшую клевету и ложь.

Могут быть исключительные случаи, но это относится не столько к скептикам, сколько к эгоистам, но когда человек от природы добрый становится неверующим из любви к истине, он только сильнее чувствует свои семейные узы и свои симпатии к людям. Все его чувства, все его пламенные стремления к невидимому и недостижимому, вся любовь, которую он иначе направил бы на проблематические небеса и на обитающего там бога, сосредоточиваются с удесятеренной силой на любимых существах и на человечестве. Я утверждаю, что только сердце атеиста:

Может познать, какие неведомые приливы

Безмолвных радостей заливают его,

Когда братья любят друг друга…

Именно такая святая братская любовь привела меня к тому, что я с радостью пожертвовал своим собственным комфортом и личными радостями, чтобы обеспечить счастье той, которая была для меня более, чем мать. Я был совсем молодым, когда покинул дом и отправился в Гамбург; работая с углубленной серьезностью человека, имеющего пред собой благородную цель осчастливить тех, кого он любит, я скоро добился доверия своих патронов, и они вверили мне ответственный пост, который я занимаю и по сие время. Первою истинною радостью моей жизни было содействие браку моей сестры с тем человеком, которым она пожертвовала ради меня. Я был счастлив, что мог помогать им, и так бескорыстна была моя любовь к ней, что когда у нее появились дети, мое чувство еще более усилилось, и все привязанности моего сердца сосредоточивались на одной ее семье. Для моего сердца привязанность эта была единственной святыней, единственной церковью, где я поклонялся перед алтарем священных семейных уз. Дважды в течение девяти лет я переплывал океан с единственной целью увидать и прижать к сердцу сестру и дорогих ее детей. У меня не было других связей с западом, и каждый раз, повидавшись с ними, я возвращался в Японию, чтобы работать для них. Из любви к ним я остался холостяком, чтобы все плоды моих трудов могли перейти к ним безраздельно.

Мы переписывались с сестрой так часто, как то позволяло медленное движение почтовых кораблей. Но вдруг настал долгий перерыв, и я почти целый год не получал известий из дома; с каждым днем мое беспокойство росло все более и более, начал терзаться предчувствием великой беды.

– Друг, – сказал мне однажды Тамоора Хидейери, единственный человек, которому я вполне доверял, – друг, посоветуйтесь со святым ямабуши, и вы найдете успокоение.

Нечего говорить, что предложение его было отвергнуто с негодованием. Но по мере того, как пароход за пароходом приходил без единой вести, я почувствовал отчаяние, которое ежедневно увеличивалось. Под конец оно перешло в такое непреодолимое стремление узнать правду, какова бы она ни была, что я был побежден. Прежде я гордился своим полным самообладанием – теперь я стал презренным рабом страха. Фаталист из школы Гольдбаха, убежденный, что строгий закон необходимости – единственное условие для невозмутимого спокойствия философа, я ловил себя на желании прибегнуть к чему-то вроде гадания. Я дошел до того, что начинал забывать важнейший принцип моего вероисповедания, который можно было выразить в двух словах: все совершается по необходимости; да, я готов был все забыть, чтобы узнать во что бы то ни стало судьбу моих близких; и до того изменился весь мой внутренний мир, что я жаждал, подобно слабой, нервной девушке, сделать попытку и заглянуть – в такую нелепость верят некоторые безумцы – по ту сторону земного шара, чтобы узнать наконец, чем вызвано это необъяснимое молчание!

Однажды вечером, перед закатом солнца, мой старый друг, почтенный бонза Тамоора, появился на веранде моего дома. Я долго не был у него, и он пришел узнать о моем здоровье. Я воспользовался его приходом, чтобы задеть его, и задал ему вопрос: почему берет он на себя труд приходить ко мне пешком, когда он легко мог бы узнать обо мне все, что его интересует, спросив о том своего ямабуши? Вначале он как будто огорчился, но, взглянув пристально на мое измученное лицо, он кротко заметил, что продолжает настаивать на своем прежнем совете: лишь член этого братства может принести мне утешение в переживаемом мною испытании.

С этой минуты безумное желание овладело мною, и я решил проверить его обещание. Я сказал ему, что предлагаю его прославленным магам назвать ему имя той личности, о которой я думаю, и открыть мне, что делает она в данный момент. Он спокойно ответил, что удовлетворить мое желание совсем не трудно. В двух шагах от моего дома, у больного синто находится ямабуши, и если я скажу одно только слово, он пойдет и приведет его ко мне. Я сказал это слово, и как только я произнес его, судьба моя была решена. Через двадцать минут старый японец, необычайно высокий и величественный для этой расы, бледный, тонкий и изможденный, стоял передо мной. Вместо подобострастной угодливости, которую я ожидал, я увидел спокойствие, полное достоинства, выражение нравственного превосходства и полное равнодушие к тому, что могут о нем подумать. На вопросы, и насмешливые, и неуважительные, которые я с лихорадочной поспешностью ставил ему один за другим, он не дал никакого ответа, но смотрел на меня в молчании так, как смотрит врач на больного в бреду. В момент, когда он устремил свой взгляд на меня, я почувствовал или, скорее, увидал, как яркий луч света, как бы тонкая серебряная нить устремилась из глубины его черных, глубоко запавших глаз и как бы проникла в самый мозг и мое сердце, подобно острой стреле. Да, я и видел, и чувствовал это, и скоро это двойное ощущение стало невыносимо.

Чтобы прекратить мучительное молчание, я спросил его, что нашел он в моих мыслях. На это последовал спокойный и совершенно верный ответ: чрезвычайное беспокойство за родственницу, ее мужа и детей, которые живут далеко в доме, описание которого последовало с такими верными подробностями, как будто он знал этот дом так же, как и я сам. Услыхав этот ответ, я подозрительно посмотрел на моего друга бонзу; но, вспомнив, что Тамоора не мог знать дома моей сестры и что японцы славятся своей «верностью до могилы», я устыдился своего подозрения. После этого я спросил отшельника, не может ли он мне сообщить, что делает в настоящую минуту моя сестра.

– Чужеземец, – последовал ответ, – никогда не поверит словам и знаниям кого бы то ни было, кроме самого себя. Если он услышит истину, впечатление продлится недолго и им овладеет по-прежнему мучительное беспокойство. Остается только одно средство: заставить чужеземца (то есть меня) видеть собственными глазами и таким образом узнать истину самому. Согласен ли чужеземец довериться мне, чтобы я мог привести его в надлежащее состояние?

Я слышал в Европе о сомнамбулах и о претендующих на ясновидение и, не имея никакой веры в них, не мог ничего иметь и против самого процесса, в действительность которого не верил. Несмотря на всю переживаемую агонию, я все же не мог удержаться от улыбки при мысли о забавной операции, через которую должен буду сейчас пройти, и я молча наклонил голову в знак согласия.

3. Психическая магия

Старый ямабуши не терял времени. Он смотрел на заходящее солнце и, находя, вероятно, что Господь Тен-Дзио-Даи-Дзио (Дух, выбрасывающий свои лучи) благоприятствует предстоящей церемонии, он быстро вынул из небольшого пакета маленький лакированный ящик, кусок растительной бумаги, изготовленной из коры тутового дерева, и перо, которым он набросал на упомянутой бумаге несколько изречений особыми знаками, наидин, употребляющимися лишь для религиозных и мистических целей. Окончив это, он вынул из складок своих одежд маленькое круглое зеркало из стали, необычайного блеска, и, держа его перед моими глазами, предложил мне смотреть в него.

Я не только слыхал ранее о таких зеркалах, часто употребляющихся в храмах, но даже нередко и видел их. Существует верование, что по воле знающих священников в них появляются даидж-дзин, духи, показывающие правоверным их будущую судьбу. И я в первую минуту подумал, что он намеревается вызвать такого духа, чтобы он отвечал на мои вопросы. На деле же произошло нечто совершенно иное.

Только что я успел с чувством неловкости, вызванным ясным сознанием нелепости моего положения, притронуться к зеркалу, как почувствовал странное ощущение в той руке, которая держала его. На короткое время я забыл свой сарказм и перестал смотреть на дело с комической точки зрения. Был ли это страх, который внезапно впился в мой мозг, на минуту парализуя его деятельность? Нет, ибо я еще сохранял свое сознание настолько, что не ожидал ничего от эксперимента, который противоречил всем моим здравым понятиям. Что же это было, что проползло по моему мозгу, леденя его и вызывая в нем ощущение ужаса, а затем проникло в мое сердце, словно ядовитая змея вонзила в него свое жало? Конвульсивным движением руки я выпустил магическое зеркало и не мог принудить себя поднять его с дивана, на котором я сидел. В течение одного короткого мига произошла страшная борьба между непонятной для меня жаждой взглянуть в глубину полированной поверхности зеркала и моей гордостью, которую, казалось, ничто не могло укротить. Около меня на лакированном столике лежала открытая книга; взглянув случайно на развернутую страницу, я прочел слова: «Покров, скрывающий будущее, соткан руками милосердия». Этого было достаточно. Та же самая гордость, которая удерживала меня от унизительного эксперимента, бросила вызов моей судьбе. Я поднял нестерпимо блестевший диск и приготовился смотреть в него.

Пока я рассматривал зеркало, ямабуши быстро сказал несколько слов бонзе Тамооре, что заставило меня бросить на обоих подозрительный взгляд. Но я еще раз ошибся.

– Святой человек желает поставить вам один вопрос и в то же время предупредить вас, – сказал бонза. – Если вы хотите смотреть сами, вы должны подвергнуться процессу очищения после того, как увидите в зеркале все, что желаете знать; иначе вы останетесь ясновидящим навсегда и будете видеть на всяком расстоянии вопреки желанию и против воли своей.

– Что это за очищение и что должен я обещать? – спросил я с недоверием.

– Это делается для вашего же блага. Вы должны обещать подчиниться и сделать все, что он скажет вам, иначе на него ляжет ответственность, что он сделал из вас бессознательного ясновидца. Ведь вы согласитесь, дорогой друг?

– Впереди еще много времени, чтобы подумать об этом, если я увижу что-нибудь, – ответил я с насмешкой и прибавил про себя: «в чем я сильно сомневаюсь до сих пор».

– Хорошо, друг, вы предупреждены, последствия падут на вас самих, – был торжественный ответ.

Я взглянул на часы с жестом нетерпения, который был замечен ямабуши. Было ровно семь минут шестого.

– Определите ясно в своем уме, что вы желали бы видеть и узнать, – сказал «заклинатель», положив зеркало и бумагу в мои руки и объяснив, как следовало обращаться с ними.

Выслушав его и устремив взгляд на зеркало, я сказал:

– Я желаю лишь одного – узнать причину, почему моя сестра так внезапно перестала писать ко мне…

Действительно ли я произнес эти слова перед двумя свидетелями, или подумал их – я и до сих пор не могу решить. Помню ясно только одно; в то время как я смотрел в зеркало, ямабуши смотрел на меня. Но определить, как долго длилось это: одну секунду или несколько часов – я не могу. Я помню все с малейшими подробностями до того момента, как взял зеркало в левую руку, а бумагу, исписанную мистическими знаками, между большим и указательным пальцем правой руки; с этого момента я, по-видимому, потерял сознание всего окружающего. Переход этот в совершенно новое для меня состояние совершился так быстро, что я потерял из виду все внешние предметы, и бонзу, и ямабуши, и комнату в тот момент, когда увидал себя наклоненным вперед с зеркалом в руке. Затем появилось сильное ощущение непроизвольного стремления вперед, как бы скачка со своего места – я бы даже сказал, из своего тела. А потом мои глаза, как мне показалось тогда – все остальные мои чувства были вполне парализованы – увидали яснее и живее, чем когда-либо в действительности, нюренбергский дом моей сестры, который я сам никогда не видал и знал только по рисункам. И вместе с тем, ощущая как бы вспышки уходящего сознания – умирающие должны испытывать нечто подобное – я различил последнюю мысль, слабую и едва уловимую, о том, какой смешной у меня должен быть вид…

Это ощущение – ибо это было скорее ощущение, чем мысль – было внезапно погашено духовным видением (я не могу назвать этого иначе) меня самого, того, что я знал, как свое тело, лежащим со свинцово-бледным лицом на кушетке, мертвым по всем признакам, но продолжающим таращить стеклянные глаза мертвеца в зеркало. Наклоненный над ним, разбивающий по всем направлениям своими худыми руками воздух над его бледным лицом, стоял высокий ямабуши, к которому я чувствовал в тот момент нестерпимую, смертельную ненависть. А когда я рванулся в мыслях, устремляясь на гадкого шарлатана, мой труп, оба старика, и самая комната, и все предметы в ней задрожали и затанцевали в красновато-пламенном свете и быстро понеслись куда-то от «меня». Еще несколько искаженных чудовищных теней перед «моим» взором, и, вместе с последним ощущением ужаса и высочайшего напряжения, чтобы понять, кто же был я, если я не был тот труп – густой покров мрака упал на меня и погасил последнюю искру моего сознания.

4. Видение ужаса

Как странно!.. Где же был я теперь? Было ясно, что ко мне снова вернулось сознание. Ибо я несомненно существовал и быстро подвигался вперед, но как-то необычайно, как будто я плыл без всякого импульса и усилия с моей стороны и притом – в полнейшей темноте. Первая моя мысль была о длинном подземном переходе среди воды, земли и спертого воздуха, хотя телесно я не испытывал ни малейшего соприкосновения с которой-нибудь из этих стихий. Я пробовал произнести несколько слов, повторить мою последнюю фразу: «Я желаю лишь одного – узнать причину, почему моя сестра так внезапно перестала писать ко мне». Но из всех пятнадцати слов я услыхал только одно: «узнать»,– и даже оно исходило вовсе не из моего горла, и хотя прозвучало звуком моего собственного голоса, но совершенно вне меня, вблизи, но не во мне. Короче, слова были произнесены моим голосом, но не моими губами…

Еще одно быстрое непроизвольное движение, еще одно погружение в темноту, и я увидал себя – стоящим – под землею, как мне казалось. Я был плотно окружен со всех сторон – сверху и снизу, справа и слева – землею, и, тем не менее, она не имела веса и казалась нематериальной и прозрачной для моих чувств. Но я тогда совершенно не сознавал полную нелепость, более того, невозможность этого кажущегося факта! Еще одна секунда, и я увидел… рассказываю об этом теперь с невыразимым ужасом, но тогда – несмотря на необычайную обостренность всех ощущений – я оставался совершенно равнодушным к тому, что увидел перед собой.

Да, я увидел гроб у моих ног. Это был простой, непритязательный ящик, последнее ложе нищего, и в нем – сквозь закрытую крышку – я ясно различал страшно осклабленную голову и человеческий скелет, раздробленный во многих местах, словно его извлекли из какой-нибудь секретной комнаты блаженной памяти инквизиции, где его подвергали страшным пыткам. «Кто это может быть?» – подумал я.

В эту минуту я опять услыхал, как издалека доносился мой собственный голос… «Причину, почему…»– произнес он, словно эти слова были непрерывавшимся продолжением той самой фразы, из которой он только что произнес одно слово «узнать».

Он звучал близко и в то же время как бы из невообразимой дали, производя впечатление, что все долгое подземное путешествие и все последовательные размышления и открытия совсем не заняли времени; что все они произошли в течение мгновенного промежутка между первым и средними словами фразы, начатой в моей комнате в Киото – и которую голос продолжал произносить в оторванных изречениях, подобно верному эхо моих собственных слов…

Вслед за тем чудовищные останки начали принимать знакомую мне форму. Раздробленные части соединились вместе, кости снова оделись телесным покровом, и я узнал с некоторым удивлением, но без малейшей тени чувства – мужа моей сестры, которого я во имя ее так горячо любил! «Почему умер он такою страшною смертью?» – спросил я себя. Едва я поставил этот вопрос, как словно в панораме развернулась передо мной вся картина смерти бедного Карла со всею ужасающею живостью и со всеми потрясающими подробностями, которые тогда оставляли меня совершенно равнодушным. Вот он, старый дорогой друг, полный жизни и радости, только что получивший значительное повышение по службе, рассматривает и пробует на лесопильном заводе огромную паровую машину, только что прибывшую из Америки. Он наклонился над ней, рассматривая что-то внутри и словно желая закрепить одну из гаек. Его платье схватывается зубьями вращающегося на полном ходу колеса и внезапно – весь он втянут, разорван пополам, и его отделившиеся члены выброшены вон прежде, чем незнакомые с механизмом рабочие смогли остановить колесо. Его вынимают, то есть то, что осталось от него, ужасную, неузнаваемую массу еще трепещущего окровавленного тела… Я следую за этими останками, которые везут в госпиталь, слышу грубо отдаваемое приказание, чтобы вестники смерти остановились по дороге у дома вдовы и сирот. Я вхожу за ними в дом и вижу ничего не подозревающую семью, спокойно занятую своими делами. Я узнаю мою сестру, дорогую, любимую, и остаюсь совершенно равнодушным, хотя и сильно заинтересованным предстоящей сценой. Мое сердце, мои чувства, вся моя личность – казалось – исчезли, остались где-то позади, принадлежали кому-то другому.

Там стоял «я», присутствуя, как передавалась страшная новость. Я вижу ясно влияние удара на нее, я наблюдаю до мельчайших подробностей все ее ощущения и внутренний процесс, происходящий в ней. Я наблюдаю и запоминаю, не пропуская ничего.

Когда труп был внесен в дом, я услыхал долгий крик агонии, затем мое собственное имя, и – глухой звук живого тела, упавшего на останки Мертвеца. С любопытством следил я, как ее начала потрясать сильная дрожь, как за дрожью последовало моментальное сотрясение в мозгу, я внимательно наблюдал червеобразное, страшно напряженное движение всех фибр, моментальную перемену цвета в оконечностях головной нервной системы, как нервное вещество волокон изменяло свой белый цвет в красноватый, который быстро переходил в темно-красный, а затем – в синеватый оттенок. Я заметил внезапную вспышку фосфорического яркого сияния, как оно затрепетало и внезапно погасло, после чего наступила темнота – полнейший мрак в области памяти… как сияние, сравнимое по форме лишь с очертаниями человека, выделилось внезапно из верхней части головы, расширилось, потеряло свою форму и рассеялось в пространстве. И я сказал себе: «Это – сумасшествие, неизлечимое пожизненное сумасшествие, ибо начало разума не парализовано и угасло не на время, а совсем покинуло свою обитель, выброшенное из него ужасающей силой внезапного удара… Связь между животной и божественной сущностью порвана…» И когда необычайное слово «божественной» было произнесено, моя «мысль» засмеялась.

Внезапно я снова услыхал мой голос, отдаленный и все же близкий, произносивший совсем около меня: «почему моя сестра так внезапно перестала писать…» И прежде, чем последние слова «ко мне» успели закончить всю фразу, я увидал целый ряд тяжелых событий, последовавших за катастрофой.

Я увидал мать, беспомощную, что-то бормочущую идиотку, помещенную в сумасшедшем отделении городского госпиталя, и семерых детей в приюте для бедных, затем увидел двух старших – мальчика пятнадцати лет и девочку годом моложе, моих любимцев, обоих в услужении у чужих людей. Капитан парусного судна взял моего племянника, а племянницу забрала старая еврейка. Я смотрел на все эти события, со всеми сердцераздирающими подробностями, и запоминал их с отчетливостью и полным хладнокровием. Ибо, запомните хорошенько: когда я употребляю выражение «сердцераздирающие» и другие в этом роде, это относится к позднейшим моим переживаниям. Во время же описанных наблюдений я не испытывал ни малейшего горя, ни малейшей жалости. Все мои чувства были парализованы так же, как и внешние органы; и лишь по «возвращении назад» в тело начинал я сознавать все свои невознаградимые потери.

Все, что я ранее так энергично отрицал, приходилось переживать в те дни личным горьким опытом. Если бы мне кто-нибудь сказал прежде, что человек способен действовать и сознавать независимо от своего мозга и от своих органов чувств; что какой-то таинственной силой он может быть перенесен в бесплотном виде за тысячи верст от своего тела, чтобы присутствовать при событиях не только совершающихся, но и прошедших, и задерживать их каким-то непонятным способом в своей памяти – я назвал бы такого человека сумасшедшим. Но увы, это время прошло, ибо я сам стал таким «сумасшедшим». Десять, двадцать, сто раз во время моей проклятием отмеченной жизни испытал я подобное существование вне своего тела. И я даже не могу приписать этого временному помешательству: сумасшедшие видят несуществующее, а мои видения оказывались неизменно верными. Но вернемся к моей повести страдания. Последним моим впечатлением была горькая судьба моей любимой племянницы, а затем я почувствовал такое же сотрясение, после которого я поплыл внутрь земли, как мне казалось тогда. Я открыл глаза в моей собственной комнате, и первое, на что упал мой взгляд, были стенные часы. Их стрелки показывали семь с половиной минут шестого!.. Таким образом я прошел через все эти ужасающие испытания, на описание которых потребовалось несколько часов, ровно в полминуты! Но это сознание появилось позднее. В первый миг я не помнил ничего, и то первое мгновение, когда я взглянул на часы, принимая зеркало из рук ямабуши, слилось для меня с этим вторым мгновением. Я только что открыл рот, чтобы поторопить ямабуши, как вдруг воспоминание обо всем виденном осветило мой мозг. Испустив крик ужаса и отчаяния, я почувствовал, словно весь мир опрокинулся на меня и придавил меня своей тяжестью. Мое сердце заныло от нестерпимой боли; судьба моя была решена, и безнадежный мрак опустился навсегда на остаток моей жизни!

5. Возврат сомнений

Затем наступила реакция столь же неожиданная, как и порыв отчаяния. Во мне возникло сомнение, которое постепенно разрослось в гневное желание отрицать все, что я только что видел. Упорная решимость видеть во всем происшествии бессмысленный сон, последствие моего чрезмерного напряжения, овладело мною.

Да, все это было лживое видение, идиотическое нагромождение моих собственных ощущений, внушивших мне картины смерти и несчастий под влиянием многих недель неизвестности и нравственной подавленности.

– Как мог я увидать все это менее чем в полминуты времени?.. – воскликнул я. – Теория сновидений, быстрая смена событий во сне, вызванная возбужденным состоянием ганглий мозговых полушарий, достаточно объясняет длинный ряд событий в моем видении. Только во сне могут до такой степени уничтожаться соотношения между временем и пространством. Ямабуши не при чем в этом неприятном кошмаре. Какой-нибудь дьявольской смесью, секрет которой известен этим людям, он вызвал у меня бессознательное состояние, во время которого я и увидал все эти лживые и ужасные видения. Я изгоню все эти наваждения, я не верю в них! Через несколько дней придет пароход, отправляющийся в Европу, и я поеду с ним!

Этот бессвязный монолог был произнесен в присутствии моего друга Тамооры и ямабуши. Последний продолжал стоять в прежней позе и смотрел на меня, вернее сказать – через меня, со спокойным и молчаливым достоинством. Тамоора, доброе лицо которого светилось состраданием, приблизился ко мне и со слезами на глазах сказал:

– Друг, вы не должны уезжать, не очистившись от соприкосновения с низшими даидж-дзин (духами), которые направляли вашу неопытную душу туда, куда она стремилась. Сношение с нашим внутренним Я должно быть закрыто от их опасных вторжений. Не теряйте времени, сын мой, и допустите святого Учителя очистить вас немедленно.

Но гнев делает человека глухим, и, вместо всякого ответа, я начал с негодованием протестовать: как мог он подумать, что я могу поверить в действительность своих видений и смотреть на него, ямабуши, иначе, как на простого обманщика.

– Я уеду завтра, даже если бы мне это стоило всего моего состояния! – воскликнул я, бледнея от ярости и отчаяния.

– Вы будете раскаиваться в этом всю жизнь, если не дадите святому Учителю оградить вас от вторжения даидж-дзин, – сказал он с кроткой настойчивостью.

Я прервал его грубым смехом и спросил, какую плату ожидает от меня его ямабуши за свой эксперимент?

– Он не нуждается ни в чем, – ответил Тамоора. – Орден, к которому он принадлежит, богатейший в мире, так как его члены выше всех земных желаний и помыслов. Не оскорбляйте того, кто пришел к вам из чистого сострадания, желая облегчить ваши мучения.

Но я неспособен был внимать его мудрым словам, так овладел мною мятежный дух гордости. К счастью для меня, обернувшись с намерением выгнать монаха, я увидел, что его уже не было в комнате.

Я не слыхал, чтобы он двигался, и приписал, его внезапный уход страху быть изобличенным. Безумец, слепой самонадеянный идиот!

Я не захотел поверить, что покой всей моей жизни уходит вместе с ним навсегда… тупое, угрюмое недоверие, упрямое отрицание свидетельства моих же собственных чувств и твердое решение видеть во всем случившемся результат расстроенного воображения овладело всем моим существом.

«Мой ум, рассуждал я, что представляет он из себя? Неужели я поверю, вместе с суеверными и слабыми, что этот продукт фосфора и серого вещества есть в самом деле высшая часть меня и может видеть независимо от моих физических чувств? Никогда! я считаю за личное оскорбление, за поругание разума человеческого говорить о каких-то невидимых существах, о каких-то „даидж-дзинах“ и всякого рода нелепых суевериях. И я просил своего друга бонзу избавить меня от его непрошеных советов. Так бесновался я перед кротким японцем, делая все, что зависело от меня, чтобы оттолкнуть его, но его удивительная кротость оказалась сильнее моего идиотического гнева, и он продолжал умолять меня, ради блага всей моей жизни, подвергнуться необходимому очистительному обряду.

– Никогда! Лучше пребывать в пространстве, из которого даже самый воздух выкачан здоровым недоверием, чем оставаться в густых туманах глупого суеверия, – отвечал я на его мольбы, перефразируя изречение Рихтера.

– Чужеземный друг! – воскликнул Тамоора. – Я буду молиться, чтобы вам не пришлось раскаяться в вашем упорстве; пусть же Куан-Он (богиня милосердия) оградит вас от дзинов! Ибо святой ямабуши бессилен защитить вас от дурных влияний, вызванных вашим неверием и гневом, раз вы отказываетесь подвергнуться очищению от его руки. Но позвольте в час разлуки мне, старому человеку, желающему вам добра, еще раз предупредить вас. Могу я говорить?

Несмотря на мое нелюбезное возражение, что я не выношу его ненавистных суеверий, он начал так:

– Преклоните ваше ухо, дорогой друг, в последний раз и узнайте, что ваша будущая жизнь станет невыносимой, если вы не послушаетесь меня. Дайте тому, кто открыл ваше «духовное зрение», докончить дело и оградить вас от постоянного повторения тяжелых видений. Если вы не согласитесь свободной волей, вы останетесь во власти Сил, которые будут мучить и преследовать вас до пределов безумия. Знайте, что развитие «Дальнего зрения» (ясновидения), которым владеют по своей воле лишь немногие избранные, от которых великая Куан-Он не имеет тайн, – для начинающих совершается с помощью дзинов (элементалей), которые лишены души, следовательно и жалости. Узнайте также, что лишь архаты, «победители врага», сделавшие из этих существ своих слуг, в безопасности от них; тот же, кто не овладел ими, становится их рабом. Нет, не смейтесь в вашей гордости и неведении, но слушайте дальше. Во время видений даидж-дзин овладевает ясновидцем, если он, как вы – неопытный новичок, и держит его в своей власти; и в это время ясновидец перестает быть самим собою. Он разделяет природу своего «руководителя». Даидж-дзин, направляющий его внутреннее зрение, держит его душу в позорном плену, делая из него, пока ясновидение длится, существо, подобное себе. Лишенный божественного света, человек становится бездушным существом; поэтому, оставаясь в соприкосновении с даидж-дзином, он лишается всех человеческих чувств, не испытывает ни жалости, ни страха, ни любви, ни сострадания.

– Стой! – воскликнул я невольно, когда его слова вызвали во мне воспоминание о равнодушии при виде отчаяния моей сестры. – Стой!.. но нет, безумием было бы обращать внимание и делать выводы из ваших диких речей… но если вы все это считаете таким опасным, почему посоветовали вы мне позвать вашего ямабуши? – прибавил я насмешливо.

– Потому что не было бы никакого зла, если бы вы одержали обещание и подвергли себя очищению, – последовал грустный и смиренный ответ. – Я желал вам добра, друг, и сердце мое истекало кровью, видя, как вы страдаете день за днем. Сделанное над вами совершенно безвредно, если это делается знающим, и становится опасным только в том случае, если последующие предосторожности не выполнены. Тот же учитель «ясновидения», который раскрыл вход в вашу душу, должен и закрыть его, налагая Печать Очищения в защиту от дальнейших вторжений…

– Учитель ясновидения! как бы не так! – грубо прервал я его. – Скажите лучше – учитель мошенничества!

Страдальческий взгляд на его добром старом лице был до того мучителен, что я понял наконец, как далеко я зашел, но было уже поздно.

– В таком случае – прощайте, – сказал бонза, поднимаясь.

И совершив в молчании, полном достоинства, все церемонии вежливости, Тамоора покинул мой дом.

6. Я отправляюсь – но не один

Через несколько дней я отплыл в дальний путь, но не видал более своего друга бонзу. Очевидно, в тот незабвенный для меня вечер он был серьезно оскорблен моим дерзким отношением к тому, кого он так глубоко чтил. Меня это огорчало, но колесо страстей и гордости вращалось с такою силою в моей душе, что не допускало и минуты раскаяния, а между тем не прошло и недели, как я должен был вспомнить все его предостережения.

Со дня моего опыта с магическим зеркалом я заметил большую перемену во всем своем состоянии, но вначале я приписывал ее душевному угнетению, которое давило меня столько месяцев кряду. Днем я очень часто ловил себя на том, что теряю временно из виду все окружающие предметы, в том числе и ехавших со мной людей. Ночи я проводил чрезвычайно тревожно. Мои сны были тягостны, а по временам и ужасны. Я всегда переносил очень хорошо морские поездки; кроме того, погода была превосходная и океан спокоен как озеро, и, несмотря на это, я часто испытывал странные головокружения; в такие минуты знакомые мне лица пассажиров принимали самые фантастические очертания. Так, один молодой немец, с которым я был и ранее хорошо знаком, преобразился передо мной в своего старого отца, которого мы вместе с ним похоронили на маленьком европейском кладбище Киото три года перед тем. Мы разговаривали с ним на палубе о покойном и об одном из его деловых распоряжений, как вдруг голова Макса Грюнера покрылась какой-то странной пленкой; густой, серый туман окружил его и, все более сгущаясь вокруг его здорового лица, преобразился вдруг в страшную мертвую голову его отца, которую я сам видел опущенной в могилу на глубину шести футов под землей. В другой раз, когда капитан говорил об одном воре из малайцев, которого он помог запереть в тюрьму, я увидел рядом с ним гнусное лицо, вполне отвечавшее его описанию. Я никому не говорил о своих галлюцинациях; но по мере того, как они все более учащались, я сильно встревожился, хотя продолжал приписывать их естественным причинам, о которых читал в медицинских книгах. Однажды ночью я был внезапно разбужен громким криком отчаяния. Это был женский голос, выражавший ужас и словно призывавший на помощь. Проснувшись, я очутился на земле в странной незнакомой мне комнате. И я увидал страшную картину насилия. У запертой двери притаилась старая женщина, которую я немедленно узнал: это было лицо еврейки, взявшей к себе мою племянницу в сновидении, которое так потрясло меня в Киото. Она очевидно сторожила, принимая деятельное участие в подлом преступлении, но кто же была жертва? О ужас, невыразимый словами! Когда, придя в нормальное состояние, я постиг все виденное, я понял, что то была моя собственная девочка-племянница…

Но, как и в первом моем видении, я не испытывал никакой боли, которую чувствуешь при виде страдания любимых и близких людей; лишь одно мужское негодование против гадкого насилия. Я бросился на негодяя, схватил его с могучей силой, но он, по-видимому, даже и не замечал моего присутствия. Тогда я удвоил усилия, бросился на него и начал душить его. Только тут я заметил в первый раз, что и сам я – тень, и схваченный мною человек – такая же тень…

Мои громкие крики и проклятия разбудили весь пароход. Их приписали кошмару, и я никому не рассказывал своих переживаний; но, начиная с этого дня, моя жизнь превратилась в сплошную нравственную пытку. Едва я закрывал глаза, как делался свидетелем какого-нибудь ужасного дела, какой-нибудь сцены страдания, смерти или преступления; то в прошлом, то в настоящем, а иногда и в будущем, как я убедился позднее. Словно какой-то издевающийся враг взял на себя задачу показывать мне все злобное, звериное, безнадежное, что творится в этом мире бедствий. Ни единый луч красоты или добра не освещал этих картин страдания и преступления, при которых я был осужден присутствовать. Сцены убийства, измены и разврата проходили постоянно перед моим внутренним взором, и я должен был смотреть на самые низкие проявления человеческих страстей.

Неужели же Тамоора предвидел все мои тяжкие переживания, когда говорил о даидж-дзин, для которых я оставил «вход», «открытую дверь» внутри себя? Вздор! Наверное какое-нибудь физиологическое ненормальное состояние. Как только я приеду в Нюрнберг и успокоюсь относительно своих, все эти видения исчезнут сами собою. Самый факт, что мое воображение работает в одном направлении, рисуя постоянно картины страдания и худших человеческих страстей, доказывает их нереальность.

«Если, как вы говорите, человек состоит только из одной материи, доступной физическим чувствам, и если все виды сознания лишь результат молекулярного движения мозга, в таком случае нас должно бы привлекать одно материальное, земное…» Мне казалось, что я слышу знакомый голос бонзы Тамоора, прервавшего мои размышления и повторяющего один из своих обычных аргументов в спорах со мной.

«Человек видит на двух планах, – снова услыхал я его голос. – На плане бессмертной любви и духовных стремлений, исходящих из вечного Света; и на плане тревожной, вечно меняющейся материи, в излучениях которой купаются вводящие в заблуждение даидж-дзины».

7. Вечность в одном коротком сновидении

В тот период своей жизни я не допускал даже на минуту нелепой веры в каких бы то ни было духов, как добрых, так и злых. Теперь я понял, что такое подразумевается под этим термином, хотя и продолжал надеяться, что все это окажется в конце концов физическим расстройством или нервной галлюцинацией. Чтобы укрепить еще более свое неверие, я старался припомнить все аргументы, когда-либо слышанные мною, направленные против подобного суеверия. Я припоминал едкие сарказмы Вольтера, спокойные рассуждения Юма и повторял до тошноты слова Руссо, сказавшего, что против суеверия, этого «разрушителя общества», мы обязаны бороться изо всех сил.

Однажды старый капитан рассказывал нам различные суеверия, распространенные между моряками; величественный английский миссионер заметил, что Филдинг давно уже высказал, до какой степени суеверие «делает человека глупцом», после чего он поколебался на мгновение и внезапно замолчал. Я смотрел на почтенного миссионера; когда он произносил эту цитату, я увидел в окружающей его вибрирующей ауре, которую я начал видеть почти постоянно вокруг всех людей, продолжение Фильдинговой цитаты: «а скептицизм делает его умалишенным». Я слышал не раз от людей, претендующих на ясновидение, что они видят мысли людей, отпечатленные на их ауре. Теперь у меня был личный опыт, подтверждающий их претензию, и открытие это было для меня чрезвычайно тягостно. Я – ясновидящий! Новая тяжесть придавила мою жизнь, прибавился нелепый и смешной дар, который я должен скрывать от всех, стыдясь его как проказы. В эти минуты моя ненависть к ямабуши не знала пределов: ведь это он своими манипуляциями, в то время как я лежал без сознания, затронул какую-нибудь неизвестную пружину в моем мозгу и, растянув ее, вызвал способность, обыкновенно скрытую в человеческой организации!

Но и гнев мой, и мои проклятия были одинаково бесцельны. К тому же, мы уже подходили к европейским морям и через несколько дней должны были высадиться в Гамбурге. И тогда все мои сомнения придут к концу и я докажу, что хотя ясновидение, в смысле чтения мыслей на ближайшем расстоянии, и имеет за собой нечто действительное, но возможность узнавать на далеком расстоянии прошедшие события, как в моих сновидениях, вещь совершенно невозможная для человеческих способностей. И что же? Несмотря на все эти рассуждения, сердце мое отчаянно болело и было полно самых мрачных предчувствий: я чувствовал, что приближается нечто роковое.

Накануне прибытия в порт я видел сон: я видел себя мертвым; мое тело лежало холодное и окоченелое, а умирающее сознание готовилось через несколько мгновений погаснуть совсем. Я всегда думал, что мозг должен последним из всех человеческих органов прекращать свою деятельность, что мысль на несколько мгновений должна переживать остального человека. Поэтому я нисколько не удивился, что в моем сновидении тело уже перешло через ту страшную пропасть, «откуда смертный не возвращается вовек», тогда как сознание все еще оставалось в сером полусвете, предшествующем великой Тайне. Таким образом, моя мысль, связанная, как мне казалось, с остатками исчезающей жизненной силы, следила с любопытством за приближением своего собственного разрушения, то есть уничтожения. «Я» спешило отметить мои последние впечатления прежде, чем темный покров вечного забвения закроет меня навсегда, прежде чем Я испытаю торжество подтверждения всех моих убеждений и того, что смерть есть полное прекращение сознательного бытия. Темнота вокруг меня росла с каждой минутой. Передо мною двигались серые большие тени, вначале медленно, затем движение их все ускорялось, и под конец они закружились в вихревом движении головокружительной быстроты. Затем, словно движение их служило только для сгущения темноты, – оно стало все более замедляться, а когда темнота превратилась в абсолютную темноту, движение прекратилось и совсем. Теперь передо мною не было ничего, кроме черного, неизмеримого Пространства; и оно представлялось мне столь же безграничным и безмолвным, как океан Вечности, над которым Время – создание человеческого мозга – скользит безостановочно, бессильное переплыть через него.

Сновидения определяются Катоном как «образ наших надежд и опасений». Никогда не страдавший страхом смерти, я чувствовал себя спокойным и ясным пред предстоявшим концом. Я даже радовался своему скорому избавлению от непрерывной тоски, которая непрестанно грызла мое больное сердце в течение томительных месяцев и под конец стала невыносимой; и если – как Сенека думает: «смерть лишь прекращение того, чем мы были», в таком случае лучше всего было для меня умереть. Тело уже умерло; «я», то есть его сознание, готовится последовать за ним. Мысль начнет постепенно работать все слабее, туманнее, пока полное забвение не охватит меня своим холодным саваном.

Желанна для Меня таинственная рука Смерти, великого Мирового Утешителя; глубок и безмятежен сон в его нерасторжимых объятиях… Тихая пристань среди бушующих волн жизненного океана, шумный прибой которых вотще разбивается о скалистую твердыню Смерти. Счастлив тот одинокий челн, который после страшной борьбы на свирепых волнах земной жизни достиг, наконец, тихих вод ее черной бездны. Прикрепленная навсегда, не нуждающаяся ни в парусе, ни в руле, моя ладья найдет там вечный покой. Приветствую тебя, Смерть-избавительница, и прощай, несчастное тело, давно уже не знающее ничего иного, кроме страдания!..

Произнося этот гимн смерти, я наклонился над распростертым телом своим и стал рассматривать его с любопытством. Чувствуя, как окружающая темнота давила на меня со всех сторон, я вообразил, что ко мне приближается желанный Освободитель. А между тем… как странно! Если после смерти умирает все мое «я», следовательно и сознание; почему же оно не бледнеет, почему мой мозг работает энергичнее, чем когда-либо… между тем, как сам я ведь умер? И обычное чувство тоски не уменьшается; наоборот, оно становится еще сильнее… до невыразимой степени!.. Когда же придет забвение?.. Ах, вот опять мое тело!.. Исчезнувшее из вида на одну секунду, оно вновь появляется передо мной. Какое оно бледное и страшное! А между тем, его мозг еще не умер, так как «я», его сознание, все еще действую, так как оба мы живем и мыслим, оторванные от нашего создателя и его мыслетворящих Клеток…

И вдруг меня охватило сильное желание узнать, в какой момент разложения будет наложена последняя печать на мозг и его деятельность. Я стал рассматривать свой мозг во всех головных впадинах сквозь совершенно прозрачные (для меня) кости черепа и даже потрогал мозговое вещество… Как и какими руками, я не могу теперь сказать, но ощущение липкой, необычайно холодной материи произвело на меня чрезвычайно сильное впечатление. К великому моему смущению, я убедился, что кровь окончательно застыла, а так как мозговые волокна не могли при этих условиях развивать молекулярную деятельность, я совершенно перестал понимать то, что происходило со мной. Но у меня не было времени, чтобы предаваться размышлениям. Новая и совершенно необыкновенная перемена в моих ощущениях поглотила все мое внимание… что это такое?..

Та же тьма была вокруг меня, как и раньше, черное, непроницаемое пространство, простирающееся во всех направлениях. Но теперь прямо передо мной, в каком бы направлении я ни глядел, передвигаясь вместе со мною, куда бы я ни двинулся, повисли гигантские круглые часы; огромный диск, широкое до ужаса, белое лицо которого зловеще светлело на черном фоне.

Когда я посмотрел на его огромный циферблат и на маятник, качавшийся взад и вперед, медленно и мерно, словно его взмахи разделяли вечность, я увидал, что его стрелки показывали семь минут шестого. «Тот самый час, в который началась моя пытка в Киото!» Только что успел я это подумать, как к моему неизобразимому ужасу я почувствовал то же самое, что и в тот роковой час; я поплыл под землею, быстро подвигаясь вперед внутри ее состава; я снова был в той же могиле и снова узнавал мужа моей сестры в искалеченных остатках; я был свидетелем его ужасной смерти; входил в дом моей сестры; видел всю ее агонию, и как она сошла с ума. Я проходил через те же самые сцены, не пропустив ни единой подробности. Но увы, я уже не был тем безразличным существом, которое в первом моем видении оставалось так же равнодушно, как кусок скалы. Мои нравственные мучения были выше всякого описания и становились почти невыносимы. О, как я страдал среди всех этих ужасов, в ряду которых уверенность в посмертном существовании – ибо в этом сновидении я твердо верил, что мое тело умерло – прибавляла самое устрашающее из всех переживаний!

Сравнительное облегчение, которое я почувствовал, когда на смену картинам страдания появилось большое белое лицо циферблата, длилось недолго. Длинная заостренная стрелка на колоссальном диске указывала на семь с половиной минут шестого. Но прежде, чем я успел подумать о происшедшей перемене, стрелка медленно передвинулась назад и остановилась как раз на семи минутах и, о проклятие!.. я снова был принужден повторять все сначала! Снова я плыл под землею и видел, и слышал, и переносил все пытки, какие только могут существовать в аду; я возвращался назад только для того, чтобы снова видеть, как на роковом диске, после перенесенных страданий, которые казались мне вечностью, стрелка передвигалась ровно на полминуты вперед. Я смотрел на нее и видел с усиливающимся ужасом, как она снова двигалась назад, меня же, одновременно с этим движением, гнало снова вперед. И так продолжалось раз за разом, в бесконечной последовательности, которая, казалось, не имела начала и никогда не будет иметь конца…

Хуже того: мое сознание, мое «я» приобрело удивительную способность утраиваться, учетверяться и даже удесятеряться. Я жил, чувствовал и страдал в одно и то же время в нескольких различных местах, переживая события из моей собственной жизни, происходившие в разные эпохи и при различных условиях, хотя господствовало надо всем остальным мое духовное переживание в Киото. Как в знаменитой фуге Don Giovanni сердце надрывающие звуки трагической арии Эльвиры звучат над мелодией, не сливаясь ни с менуэтом, ни с песней соблазна, ни с хорами, так и я переживал снова и снова мои скорби, повторение которых не утоляло ни на йоту ощущение невыразимого отчаяния и ужаса… но и ужас этот ничуть не ослаблял те картины и события, не имевшие с ним ничего общего, ничем не связанные с ним, которые я переживал одну за другой: это было нечто граничившее с безумием! Ряд фантасмагорий из реальной жизни. В течение одной и той же полминуты я мог присутствовать с холодным вниманием при сцене сумасшествия моей сестры и чувствовать в то же время адские муки, какие я переживал по поводу того же события, приходя в сознание; или слушать философские рассуждения бонзы и презрительно пробовать смеяться над ним; или чувствовать себя ребенком, юношей, слушающим любимые голоса моей матери и моей дорогой сестры, поучающими меня, как следует себя вести с ближними; или спасать утопавшего друга и в то же время издеваться над его старым отцом, который благодарил меня за спасение «души», еще не готовой предстать перед своим Создателем.

«Говорите после этого о двойственном сознании, вы, психо-физиологи! – крикнул я в один из тех моментов, когда нравственная агония достигла такой напряженности, которая могла бы убить целую дюжину живых людей. – Говорите о ваших психологических экспериментах, ученые мужи, надутые гордостью и книжной мудростью! Я докажу вашу ложь…» И я начинал цитировать ученые произведения и спорить с профессорами и лекторами, которые привели меня к этому фатальному скептицизму. И в то же время, как я доказывал невозможность сознания, разлученного с мозгом, я плакал кровавыми слезами над предполагаемой судьбой моих несчастных племянников. Более того: я знал, как только может знать освобожденное сознание, что все виденное мной в Японии и все, что я видел и слышал снова и снова, было верно во всех подробностях, что это была длинная нить страшных и, в то же время, действительных фактов.

Сотни, может быть, раз мое внимание приковывалось к стрелке часов, и я уже терял счет своим круговращениям и приходил к заключению, что сознание в конце концов неразрушимо и что так должны чувствовать себя осужденные грешники – «если бы вечные мучения не были логически и математически невозможны в вечно прогрессирующей вселенной» – все же находил я силу для новых рассуждений. Странно, а между тем в этот час все растущей агонии мое сознание продолжало возмущаться и отрицать все, кроме себя…

Нет, независимое существование своего сознания я более уже не отрицал, но будет ли оно со всем тем существовать вечно? О, непостижимая, вечно устрашающая Реальность! Но если ты существуешь вечно, кто же ты? Откуда приходишь ты, и где твое начало, если ты не часть этого окоченелого трупа? И куда ведешь ты меня, который есть ты сама, и будет ли когда-либо конец нашим мыслям и нашему воображению? И каково истинное имя твое, о неисповедимая Реальность и непроницаемая Тайна! Да, я уничтожил бы тебя, если бы мог… «Видение души!..» Кто говорит о душе и чей это голос? Это ложь. Моя душа, дух жизни во мне умер вместе с серым веществом мозга. А что это мое «я», это сознание будет существовать вечно, это еще не доказано для меня… Перевоплощение, в действительности которого бонза так стремился убедить меня, может быть и существует… почему нет? Разве цветок не распускается из года в год от того же корня? Отсюда следует, что это я, отделенное от своего мозга, утерявшее свое равновесие и вызывающее такой сонм видений… до перевоплощения… Я снова очутился лицом к лицу с неумолимыми часами, и пока я следил за их стрелками, я услыхал голос бонзы, исходящий изнутри белого циферблата: «В этом случае – я боюсь – вам придется лишь открывать и закрывать двери храма снова и снова в течение периода, который вам покажется целой вечностью…»

Часы исчезли, тьма заменилась светом, голос моего старого друга потонул в многочисленных голосах, раздававшихся с палубы, и я проснулся на своей койке, покрытый холодным потом и совсем измученный.

8. Скорбная повесть

Мы высадились в Гамбурге, и едва я успел увидать своих компаньонов, как, напутствуемый их добрыми пожеланиями, отправился в Нюрнберг. Через полчаса после моего прибытия последнее сомнение в точности моих видений исчезло. Действительность оказалась хуже самых мрачных моих ожиданий. Муж моей сестры, раздавленный в колесах машины, моя сумасшедшая сестра, быстро приближавшаяся к концу своей жизни; моя племянница, чудный, еле распустившийся цветок, обесчещенная в гнусной берлоге, младшие дети, погибшие от заразной болезни в приюте для сирот; мой единственный выживший племянник, исчезнувший без вести…

Все, что я любил – погибшее и развеянное, и я один остался в живых, чтобы быть свидетелем смерти, отчаяния и бесчестия. Удар был слишком силен, и я лишился сознания. Последнее, что уловила моя мысль – были слова бургомистра: «Если бы вы, покидая Киото, протелеграфировали властям Нюрнберга о вашем намерении принять участие в осиротевших детях, мы разместили бы их иначе, и они избегли бы своей тяжелой участи. Они переселились не очень давно в Нюрнберг; никто не знал, что у детей есть родственник с обеспеченным состоянием. Они остались без всяких средств и при этих обстоятельствах нельзя и претендовать на иные распоряжения… Я могу только высказать искреннее сожаление…»

Если бы я послушался дружеского совета бонзы Тамоора и телеграфировал властям после того видения в Киото, я бы спас, по крайней мере, мою дорогую племянницу от ее тяжкой судьбы. Это сознание, вместе с тем фактом, что я не мог более сомневаться в ясновидении и яснослышании, возможность которых я так долго отрицал – все это вместе раздавило меня. Людского осуждения я мог избегнуть, но не угрызений совести, не упреков моего собственного больного сердца, и это навсегда, до последней секунды моей жизни! Я проклинал мой упорный скептицизм, мое отрицание фактов, мое воспитание, я проклинал и себя, и весь мир…

В течение нескольких дней, пока я устраивал свою несчастную сестру и племянницу и добивался наказания старой еврейки, я еще держался на ногах, но затем силы покинули меня. В течение нескольких недель я находился между жизнью и смертью, в когтях нервной горячки. Под конец мой сильный организм преодолел, и, к величайшему моему горю, меня объявили вне опасности. Возврат к жизни привел меня в отчаяние и, конечно, не к утолению этого отчаяния послужило немедленное возвращение – в первые же дни моего выздоровления – тех непрошеных видений, реальность и верность которых я не мог уже более отрицать. Таким образом, каждый раз, когда я оставался хотя бы на минуту один, я испытывал беспомощную пытку прикованного Прометея. В тихие ночные часы, словно приведенный какой-то безжалостной железной рукой, я снова находился у постели сестры, принужденный следить за медленным умиранием ее ослабленного организма, переживать те мучения, которые ее собственный опустошенный мозг не мог уже более отражать. Этого мало: я должен был день за днем смотреть на невинное лицо моей молодой племянницы, до того детское и незапятнанное, несмотря на все случившееся, а ночью быть свидетелем, как воспоминание о бесчестии, навсегда отравившем ее молодую жизнь, возвращалось к ней немедленно, как только она засыпала. Ее сны принимали для меня объективную форму, как тогда, на пароходе; я должен был переживать их ночь за ночью и каждый раз испытывать то же беспредельное отчаяние. Ибо теперь, когда я верил в реальность ясновидения и пришел к заключению, что в нашем теле скрыто нечто, как в гусенице куколка, которая в свою очередь заключает в себе бабочку, символ души, – с этих пор все мое прежнее равнодушие к моим душевным переживаниям исчезло навсегда. Нечто раскрылось во мне, как бы внезапно освободилось из своего окоченелого кокона. Для меня стало очевидным, что я видел уже не благодаря отождествлению моей внутренней сути с даидж-дзином; теперь мои видения возникали благодаря личному психическому развитию, тогда как вражеская сила заботилась лишь о том, чтобы я не видел ничего отрадного и возвышающего душу. Теперь все страдания моих близких находили горячий отклик в моем кровью исходящем сердце. Глубокий родник любви и скорби хлынул из моего земного сердца, отдаваясь в моей пробужденной и освободившейся из тела душе. Так суждено мне было испить всю чашу страданий до последней капли… О, как я скорбел над своим гордым безумием, которое заставило меня отказаться от предложенного «очищения»… Да, я дошел до того, что поверил даже и в это… Даидж-дзин действительно приобрел власть надо мной, и враг спустил самых свирепых псов со всего ада на свою жертву. Наконец, разверстая пропасть закрылась передо мною. Несчастную мученицу, мою сестру, опустили в темную могилу, а через несколько месяцев за нею последовала и ее молодая дочь. Чахотка быстро разрушила молодое нежное тело. Не прошло и года после моего возвращения, как я остался один на всем свете; – единственный оставшийся в живых племянник отправился в кругосветное плаванье.

Теперь мне остается рассказать немного, лишь грустный конец моей грустной истории. Превратившийся в калеку, имея в тридцать лет вид шестидесятилетнего старика и, благодаря никогда не прекращавшимся видениям, приближавшийся к границам безумия, я остановился внезапно на отчаянном решении. Я решился вернуться в Киото, найти ямабуши, пасть к ногам святого человека и не отставать от него до тех пор, пока он не вернет меня в прежнее состояние.

Через три месяца я был снова в своем японском доме; разыскал своего старого, почтенного друга, Тамоора Хидейери, умоляя его отвести меня к ямабуши. Его ответ наложил последнюю печать на мою роковую судьбу. Ямабуши покинул страну, отправившись в благочестивое странствование, которое, по обычаям его ордена, должно было длиться не менее семи лет.

В своем отчаянии я обращался к помощи других мудрых ямабуши, но это не послужило ни к чему: никакой другой «адепт» не мог принести мне исцеления. Я узнал от них, что только тот, который вызвал даидж-дзина, может иметь власть над этим демоном ясновидящего одержания. С глубоким милосердием, которое я только теперь научился ценить, святые люди предложили мне присоединиться к группе их учеников для того, чтобы узнать все, что может помочь мне. «Только ваша собственная воля и вера в ваши душевные силы могут помочь вам, – говорили они. – Но понадобится несколько лет, чтобы уничтожить хотя бы часть великого зла, – прибавляли они. – Даидж-дзина легко удалить вначале; если же его оставить, он овладевает всем существом человека и почти невозможно искоренить врага, не уничтожив при этом и его жертву.

Видя, что мне не оставалось ничего иного, я с благодарностью принял их предложение и изо всех сил старался поверить всему тому, чему эти святые люди верили. Но старания эти оказались тщетными: дух отрицания и сомнения укоренился во мне глубже даже, чем даидж-дзин. И все же я решил не упускать этот последний шанс на спасенье и принялся за приведение в порядок всех своих житейских обязательств: я разделался со своими гамбургскими компаньонами, сделал завещание в пользу своего племянника – на случай, если бы он возвратился из своего плавания, оставив для своих личных потребностей ничтожную часть своего, оказавшегося очень значительным, состояния, и то по настоянию своих друзей. Я знал теперь вместе с Лао-цзы, что знание – единственная крепкая опора, которой может довериться человек, что она не разбиваема никакими бурями. Богатство – слабый якорь в дни скорби, а самомнение – самый роковой из всех советчиков. Устроив свои земные дела, я присоединился к «Учителям Дальнего Видения», которые приняли меня в свое таинственное местопребывание. Там я оставался в течение нескольких лет, серьезно изучая их науку в полнейшем уединении, не видя никого, кроме нескольких членов нашей религиозной общины.

Много тайн природы постиг я с тех пор. Много поглотил тайных фолиантов из библиотеки Тзионене и приобрел, благодаря этому, власть над несколькими видами невидимых существ низшего порядка. Но приобрести тайну власти над страшным даидж-дзином я так и не мог. Тайной этой владеет очень ограниченное число Посвященных Лао-цзы, и большая часть самих ямабуши не знали, как овладеть этим опасным элементалем. Чтобы приобрести такую власть, мне нужно было отождествиться вполне с ямабуши, проникнуться их верованиями и достигнуть высшей ступени Посвящения. Естественно, что я оказался неспособным на это, не говоря уже о моем неискоренимом скептицизме, хотя я искренно старался поверить. Таким образом, облегченный отчасти от моих страданий и наученный, каким образом удалять от себя непрошеные видения, я все же и до сих пор не в состоянии предупреждать их непрошеное появление, которое повторяется от времени до времени. Относительно святого человека, который был первой невинной причиной моего несчастия, я не мог узнать ничего. И сам старый бонза, навещавший меня в моем уединении, не мог или не хотел указать мне местопребывание ямабуши. Когда исчезла всякая надежда на то, что я когда-либо буду освобожден от моего рокового дара, я решил вернуться в Европу и поселиться в одиночестве на весь остаток моей жизни. С этой целью я купил с помощью моих прежних компаньонов швейцарское шалэ, в котором родились и я, и моя покойная сестра, в котором я рос, окруженный ее нежными заботами; его я и выбрал для своего последнего земного жилища.

Прощаясь со мной навсегда на палубе корабля, увозившего меня на родину, добрый бонза старался утешить меня и примирить с моими разочарованиями. «Сын мой, – сказал он, – смотрите на все случившееся с вами, как на вашу карму – как на справедливое возмездие. Ни один человек, подвергнувший себя добровольно власти одного из даидж-дзинов, не может надеяться стать когда-либо архатом (адептом), не подвергнувшись немедленному очищению. В лучшем случае он может добиться – как сделали это вы – способности противодействовать своему врагу. Подобно шраму, оставленному после себя ядовитой раной, следы даидж-дзина не могут никогда быть стерты с души, пока она не очистится новым рождением. И все же не унывайте и не тяготитесь вашим положением: оно повело вас к познанию и к принятию многих истин, которые иначе вы отвергли бы с презрением. Этого же бесценного познания, приобретенного страданием и личными усилиями, ни один даидж-дзин не может лишить вас никогда! Прощайте же, и да будет над вами помощь и защита Матери Милосердия, великой Царицы Небесной».

Мы расстались, и с тех пор я веду жизнь отшельника в непрерывном одиночестве, никогда не переставая учиться. Хотя у меня от времени до времени еще бывают тяжелые дни, я никогда не жалею о годах, проведенных у ямабуши, и глубоко благодарен им за полученные знания.

С Тамоора Хидейери, искренно почитаемым мною, я постоянно переписывался до самого дня его смерти – события, при котором я имел незаслуженное счастье присутствовать, несмотря на разделявшие нас моря, в тот самый час, когда оно совершилось.

Светящийся диск

Мы представляли собой небольшую и хорошо подобранную группу беспечных путешественников. Уже прошла неделя, как мы прибыли из Греции в Константинополь, и с тех пор по четырнадцать благословенных часов в день мы бродили вверх-вниз по крутым холмам Перы, заходя на базары, взбираясь на самый верх минаретов и пробираясь сквозь полчища голодных собак, неизменных хозяев улочек Стамбула. Говорят, что бродячая жизнь заразительна, и ни у какой цивилизации не хватит сил, чтобы разрушить очарование необузданной свободы, стоит ее вкусить хоть раз в жизни. Нельзя уговорить цыгана покинуть его шатер, и даже обыкновенный бродяга находит очарование в своем неудобном и опасном существовании, которое не позволяет ему поселиться в любом постоянном жилище. Таким образом моей главной заботой во время пребывания в Константинополе стала забота уберечь моего спаниэля Ральфа стать жертвой этой заразы и присоединиться к псам-кочевникам, наводняющих улицы. Он был прекрасным товарищем, моим постоянным спутником и любимым другом. Опасаясь потерять его, я постоянно строго следила за его передвижениями; но в течение первых трех дней он вел себя весьма сносно, как хорошо воспитанный четвероногий, и постоянно ходил за мной по пятам. На каждое дерзкое нападение со стороны своих мусульманских собратьев, выражали ли они враждебность или демонстрировали попытки завязать дружбу, он всегда отвечал одним и тем же: поджимал хвост и с выражением скромного достоинства искал защиты под крылышком кого-нибудь из нашей компании.

Так как он продемонстрировал решительное отвращение к скверной компании, я окончательно уверилась в его осмотрительности и вечером третьего дня заметно ослабила бдительность. Однако эта беспечность с моей стороны вскоре была наказана, и я горячо пожалела о чрезмерном доверии. В один момент отсутствия бдительности он услышал глас какой-то четвероногой сирены, и последнее, что я увидела, было кончиком его косматого хвоста, исчезающего за углом грязной, извилистой улочки.

Преисполненная величайшим раздражением, я провела остаток дня в тщетных поисках моего бессловесного компаньона, обещая за него награду двадцать, тридцать, а потом и сорок франков. И тотчас же множество бродяг мальтийцев начали постоянные поиски, и к вечеру к нашей гостинице явилось целое полчище людей, которые волочили за собой более или менее шелудивых дворняг и пытались убедить меня, что это именно мой пес. Чем сильнее я отвергала их, тем торжественнее они настаивали на этом, а один даже встал на колени и, ударяя себя в грудь с проржавевшим образом Святой Девы, торжественно поклялся, что сама Богородица любезно указала ему на нужную собаку. Вокруг поднялась такая суматоха, что все выглядело так, словно исчезновение Ральфа повлекло за собой народные волнения, и в конце концов наш хозяин послал за парочкой кавассов из ближайшего полицейского участка, и это полчище двуногих и четвероногих вскоре было разогнано превосходящими силами. Я начинала убеждаться, что больше никогда не увижу своего пса, и уже впала в глубочайшее уныние, когда гостиничный портье, полупочтенный старый разбойник, проведший, судя по его внешности, не меньше шести лет на каторжных работах, бодро заверил меня, что горевать бессмысленно, поскольку мой спаниель, безусловно, уже мертв и сейчас уже сожран, ибо турецкие собаки просто обожают некоторых своих английских собратьев.

Этот разговор имел место на улице возле входа в гостиницу, и я было отказалась от своих поисков, по крайней мере, этой ночью, когда некая старая греческая дама, фанариотка, заслышавшая шум на лестнице около двери, подошла к нашей безутешной компании и предложила мисс Х***, одной из наших спутниц обратиться к дервишам, чтобы узнать, какая участь постигла Ральфа.

– Да что могут знать дервиши о моей собаке? – спросила я, будучи отнюдь не настроена на шутку, которой мне показалось это необычное предложение.

– Этим святым людям известно все, кириа (мадам), – несколько загадочным тоном ответила старуха. – На прошлой недели у меня украли новую атласную мантилью, которую сын привез мне из Бруссы и, как видите, я получила ее обратно, и теперь она закрывает мне спину.

– В самом деле? Тогда, по всей видимости, эти святые люди также оказались способны превратить вашу новую мантилью в старую, – произнес один из сопровождающих нас джентльменов, показывая на огромную дырку на спине, неуклюже заколотую булавками.

– А это как раз самая удивительная часть всей истории, – ровно ответила фанариотка без всякого смущения. – Они показали мне в сияющем круге городской квартал, дом, и даже комнату, в которой жил еврей, укравший мою мантилью и собирающийся разрезать ее на кусочки. Нам с сыном едва хватило времени, чтобы добежать до квартала Калинджикоулосека и спасти мою собственность. Мы застали вора как раз в этот момент и оба узнали в нем человека, показанного нам дервишами в магическом свете. Он признался в воровстве, и теперь находится в тюрьме.

Хотя никто из нас совсем не понимал, что означал магический свет и сияющий круг, и все мы были совершенно озадачены ее рассказом о божественной силе «святых людей», мы всё же отчасти ощутили удовлетворение от ее манеры рассказа и решили, что эта история не совсем вымышленная, и поскольку, как бы то ни было, она получила свою вещь обратно при помощи дервишей, мы решили на следующее утро отправиться туда и проведать сами, смогут ли они нам помочь.

Монотонный крик муэдзинов с высоты минаретов объявил о полудне, когда мы, спустившись с холмов Перы к порту Галата, с трудом протиснулись через неприглядные толпы людей, наводнивших торговый квартал города. Перед тем, как добраться до доков, мы наполовину оглохли от пронзительных криков, режущих слух воплей и вавилонского смешения языков. В этой части города бесполезно руководствоваться номерами домов или названиями улиц. Расположение любого желаемого места отыскивалось только по его близости к каким-то бросающимся в глаза строениям, например: мечети, бани или европейского магазина; а что касалось остальных зданий, то тут приходилось довериться Аллаху и его пророку.

Поэтому мы с огромными трудностями наконец обнаружили лавку британского поставщика корабельных принадлежностей, позади которой располагалось место нашего назначения. Наш гостиничный проводник знал о жилище дервишей не больше нас, но в конце концов маленький грек, облаченный в примитивный халат, согласился за скромный бакшиш проводить нас к плясунам.

Когда мы добрались до места, то очутились в просторном мрачном помещении, смахивающем на заброшенную конюшню. Оно было длинным и узким, а пол покрыт толстым слоем песка, как в школе верховой езды. Свет пробивался туда сквозь маленькие оконца, расположенные на одинаковой высоте от пола. Дервиши закончили свои утренние представления и, очевидно, отдыхали от изнуряющих трудов своих. Они выглядели совершенно отрешенными; некоторые лежали по углам, другие сидели на корточках, бессмысленно уставясь в пространство, как нам потом объяснили, медитируя о своем невидимом божестве. Казалось, они ничего не видели и не слышали, ибо никто не отвечал на наши вопросы до тех пор, пока из темного угла не появилась гигантская фигура в высокой шапке, отчего нам показалось, что в этом человеке по меньшей мере семь футов росту. Сообщив нам, что он их предводитель, гигант объяснил, что святых собратьев, по обычаю получающих указания о дополнительных церемониях от самого Аллаха, ни в коем случае нельзя беспокоить. Но когда наш переводчик объяснил ему цель нашего посещения, которое касалось лишь его одного, поскольку он являлся единственным хранителем «божественного жезла», его возражения тотчас же испарились, и он протянул руку за пожертвованиями. Вознагражденный, он вскользь упомянул о том, что только двое из нашей компании могут быть приняты одновременно, чтобы довериться будущему, и двинулся вперед, ведя за собой мисс Х*** и меня.

Мы пошли за ним и вскоре очутились в некоем подобии прохода, наполовину находящегося под землей. Затем он провел нас к подножию высокой лестницы, ведущей в помещении, находящееся под самой крышей. Мы взобрались наверх за нашим проводником и наконец очутились на небольшом отвратительного вида чердаке с голыми стенами и полностью лишенном мебели. На полу лежал толстый слой пыли, а со стен беспорядочно свисали бесконечные гирлянды паутины. В углу мы увидели нечто, что я поначалу ошибочно приняла за груду старого тряпья; но вскоре эта куча зашевелилась и поползла к нашим ногам, приближаясь к центру помещения, после чего остановилась перед нами. Это оказалось самого необычайного вида создание, которое я когда-либо видела. Оно было женского пола, однако невозможно было определить, женщина это или ребенок. Это была омерзительная карлица с огромной головой, гренадерскими плечами и соответствующей талией; и все это держалось на коротких, уродливых паукообразных ножках, которые, казалось, неспособны справиться с задачей выдержать вес этого чудовищного тела. Она имела насмешливое выражение лица, как у сатира, и это лицо было разукрашено буквами и знаками из Корана, нанесенными ярко желтой краской. На лбу виднелся кроваво-красный полумесяц; а голову венчал пыльный колпак или феска; ее ноги были обряжены в просторные турецкие шаровары, а тело завернуто в грязный белый муслин, едва скрывающий ее чудовищные уродства. Это создание скорее лежало, нежели сидело на середине пола, а когда она всем своим весом опустилась на рахитичные ножки, то вверх поднялось огромное облако пыли, отчего мы закашлялись и зачихали. Это была знаменитая Татмос, известная как оракул Дамаска!

Не теряя времени на пустые разговоры, дервиш взял кусок мела и нарисовал вокруг этой девушки круг примерно шести футов в диаметре. Затем он вышел за дверь и принес двенадцать маленьких медных ламп, которые наполнил какой-то темной жидкостью из бутылочки, что снял со своей груди. Потом он симметрично расположил лампы по окружности магического круга. Затем выломал щепку из полуразвалившейся двери, уже носившей на себе многочисленные следы подобного обращения, и, держа ее между большим и указательным пальцем, начал дуть на нее с постоянными интервалами, бормоча при этом странные, даже жуткие заклинания, пока на ней внезапно не появилась искра, хотя ничего для разжигания у него не было. Спустя несколько мгновений щепка загорелась, как сухая спичка. Тогда дервиш при помощи этого самозародившегося пламени зажег двенадцать ламп.

Во время этого процесса Татмос, сидевшая до сих пор спокойно, внезапно скинула со своих обнаженных ног желтые тапочки и швырнула их в угол, продемонстрировав нам в качестве дополнительного украшения шестой палец на каждой своей уродливой ноге. Теперь дервиш вступил в очерченный им круг, и, схватив карлицу за лодыжки, оторвал ее от пола, словно поднял мешок с кукурузой. Он оторвал ее от пола, а потом, отступив на шаг назад, опустил ее голову вниз. Она затрясла головой так, будто высыпали содержимое мешка, и движения ее были легкими и регулярными. Затем он стал раскачивать ее то вперед, то назад, как маятник, пока не достиг необходимого момента, и тут, когда она отставила одну ногу в сторону, он обеими руками ухватился за вторую и с необыкновенным усилием закружил ее в воздухе, как будто она была индийской булавой.

Моя спутница в ужасе отошла в самый дальний угол мансарды. А дервиш все продолжал кружить свою живую тяжесть, она же оставалась совершенно равнодушной к этому. Он закружил ее еще быстрее до тех пор, пока мы едва могли уловить взглядом кружащееся тело. Наверное, это длилось две или три минуты, пока он постепенно не замедлил движение и в конце концов остановился. А спустя мгновение он опустил девушку так, что она оказалась на коленях в самом центре освещенного лампами круга. Таков был способ погружения в гипнотическое состояние на Востоке, практикуемый дервишами.

И тут карлица, совершенно не замечая окружающих ее предметов, впала в глубокий транс. Ее голова и челюсть безвольно упали на грудь, глаза пристально уставились в одну точку, а вся ее внешность стала намного чудовищнее, нежели прежде. Тогда дервиш осторожно закрыл ставни на единственном окошке, и мы очутились бы в кромешной тьме, если бы не крошечное отверстие, через которое пробивался яркий луч солнца, освещающий затемненную комнату вместе с девушкой. Дервиш взял ее за голову и расположил ее так, что луч упал ей прямо на головной убор, после чего, сделав знак, чтобы мы молчали, он сложил руки на груди и, сосредоточив взгляд на освещенном месте, застыл, как каменный идол. Я тоже вперилась в это место, размышляя, что же будет дальше и как эта странная церемония поможет мне отыскать Ральфа.

Постепенно яркое пятно, как будто напитанное солнечным лучом, сконцентрировалось во всем своем великолепии в одной точке, приняв форму сверкающей звезды, посылая во все стороны лучи, как из фокуса.

Потом случился весьма любопытный оптический эффект: помещение, которое до этого было лишь частично освещено солнечным лучом, становилось темнее и темнее, в то время как звезда увеличивалась в своем сиянии, и так продолжалось до тех пор, пока нас не охватила египетская тьма. Звезда мигала, трепетала и изменялась, сперва в медленном вращательном движении, становящемся все быстрее и быстрее, с каждым оборотом ее диаметр увеличивался, и наконец мы увидели сверкающий диск. Мы больше не смотрели на карлицу, которая, казалось, растворялась в своем свечении. Постепенно достигнув наивысшей скорости, подобно тому, как это сделала девушка, когда ее вертел дервиш, движение стало замедляться и наконец превратилось в еле заметную вибрацию, очень похожую на отблеск лунного света на покрывшейся рябью воде. Потом свет на какое-то мгновение замерцал, испустил несколько завершающих вспышек и, приняв вид плотного зрачкоподобного огромного опала, остался недвижимым. Теперь диск излучал свет, похожий на лунный, мягкий и серебристый, но вместо того, чтобы освещать чердак, он, казалось, только усиливал тьму. Очертания круга были не расплывчатыми, а, напротив, резко выделялись в темноте, подобно серебристому полю.

Теперь, когда все было готово, дервиш, не промолвив ни слова и не сводя взгляда с диска, вытянул руку и, схватив меня, подтащил к себе и указал на светящееся поле. Глядя на указанное место, мы заметили, как на нем появились довольно крупные пятна, как на луне. Постепенно они сформировались в очень рельефные фигуры, которые стали окрашиваться в свои естественные цвета. Они не были похожими ни на фотографии, ни на гравюры; и меньше всего походили на образы, отраженные в зеркале, однако диск очень напоминал камею, и фигуры поднимались над его поверхностью, а затем наполнялись жизнью и движением. К моему изумлению и ужасу моей подруги, мы узнали мост, ведущий из Галаты в Стамбул, перекинутый через Золотой Рог, из нового города в старый. По нему туда и обратно сновали люди, синие воды Босфора бороздили пароходы и юркие каики. Мы видели отражающиеся в воде множество разноцветных зданий, вилл и дворцов; и вся эта картина озарялась полуденным солнцем. Она проходила перед нами, как панорама, но производимое ею впечатление было настолько ярко и живо, что мы стояли, не двигаясь, и не в силах произнести хотя бы слово. Повсюду кипела жизнь, движение, суматоха, но ни один звук не нарушал гнетущей тишины. Все было бесшумно, как сон. Это была картина-призрак. Улица за улицей, квартал за кварталом проплывали друг за другом; вот и базар, а вот его узкие, крытые коридоры, крохотные лавки по обеим их сторонам, кофейни с бодрыми турками, курящими благовонный табак; и когда они проскользали мимо нас, или мы – мимо них, один из курильщиков опрокинул наргиле и кофе прямо на другого, и тотчас же мы изумленно ощутили поток беззвучных ругательств. Так мы путешествовали вместе с изображением до тех пор, пока не подошли к крупному зданию, в котором я узнала дворец министра финансов. И в канаве позади здания, неподалеку от мечети, лежал в грязной луже в своей шелковой и испачканной попоне мой бедняга Ральф! Тяжело вздыхая и вытянув лапы, словно от жуткой усталости: казалось, что он при смерти; а рядом с ним собрались несколько жалких дворняг, которые лежали, греясь на солнышке, и изредка лаяли на мух!

Я увидела все, что хотела, хотя я не могла рассказать дервишу о собаке, и к тому же в эти мгновения меня больше охватывало любопытство, нежели какая-либо удачная мысль. Мне не терпелось немедленно уйти отсюда и вызволить из беды Ральфа, но поскольку моя спутница умоляла меня немного задержаться, я с явной неохотой согласилась. Наконец, сцена поблекла, и мисс Х*** в свою очередь заняла место рядом с дервишем.

– Я буду думать о нем, – прошептала она мне на ухо страстным голосом, которым, как правило, говорят о том, кого боготворят.

Появилась длинная полоска песка и синее море с белыми волнами, пляшущими на солнце. Затем мы увидели огромный пароход, плывущий вдоль далекого заброшенного берега, оставляя за собою молочно-белый след. На палубе вовсю кипит жизнь, все мужчины чем-то заняты; из кубрика вышел кок в белой шапочке и переднике; прохаживаются офицеры в форме, пассажиры собрались на юте, они отдыхают, флиртуют или читают. И тут появился молодой мужчина, которого мы обе узнали. Он вышел вперед и перегнулся через гакаборт. Это был он.

Мисс Х*** вздохнула, зарделась и улыбнулась, после чего снова сосредоточилась на своих мыслях. Изображение парохода исчезло; магическая луна еще несколько минут оставалась чистой. Но вот новые пятна появились на ее светящемся лике, и мы увидели, как откуда-то из глубины медленно выплывает библиотека с зелеными коврами и обоями и с книжными полками по всем четырем стенам. В кресле за столом под свисающей с потолка лампой сидел пожилой джентльмен и что-то писал. Его седые волосы были откинуты со лба назад, а вся его внешность и выражение свежевыбритого лица говорили о доброте.

Дервиш сделал быстрое движение, призывая к тишине; и вот свет на диске дрожит, но все-таки продолжает ровно светиться, и снова, во второй раз, его поверхность оказывается пуста.

Теперь мы возвращаемся в Константинополь, и из кристально чистых глубин поля показываются наши апартаменты в гостинице. Мы видим наши бумаги и книги на бюро, в углу висит шляпа для путешествий моей подруги, ее ленты свисают на стекло, а на постели лежит платье, которое она сменила перед началом нашей экспедиции. Ни одной подробности не упущено, поэтому сходство полнейшее; и, словно в доказательство этому мы не видим в своем воображении ничего необычайного. На туалетном столике лежат два нераспечатанных письма, подпись на которых моя подруга отчетливо узнала. Эти письма от ее дорогих родственников, о которых она ожидала услышать еще по приезду в Афины, но там ее постигло разочарование. Сцена постепенно стала блекнуть, и вот мы увидели комнату ее брата, и его самого, лежащего в ленивой позе; затем увидели слугу, моющему ему голову, и к нашему ужасу заметили капающую кровь. Когда мы уезжали, то оставили мальчика совершенно здоровым, но это было за час до нашего ухода. При виде этого зрелища моя спутница издала тревожный крик и, схватив меня за руку, потащила к двери. Мы присоединились к нашему проводнику и друзьям, оставшимся в том длинном помещении и поспешили в гостиницу.

Юный Х*** упал с лестнице и довольно сильно порезал себе лоб; в нашей комнате на туалетном столике оказались два письма, доставленные в наше отсутствие. Наняв экипаж, я немедленно отправилась к дворцу министру финансов, и отпустив проводника, поспешно добралась до канавы, которую впервые увидела на светящемся диске! Прямо посреди лужи, всклокоченный, полуголодный, но все-таки живой, лежал мой красавец спаниель Ральф, а рядом с ним шелудивые дворняги, равнодушно порыкивая на мух.

Пещера, где живет эхо

(Необычная, но правдивая история)

Эту историю мне поведал ее очевидец, некий русский джентльмен, очень набожный и полностью заслуживающий доверия. Кроме того, эти факты запечатлены в полицейских рапортах П. Очевидец, о котором идет речь, разумеется, объясняет происшедшее отчасти божественным вмешательством, а отчасти – вмешательством со стороны Дьявола.

Е.П.Б.

В одной из отдаленных провинций Российской империи, в небольшом сибирском городке примерно тридцать лет тому назад произошла весьма загадочная трагедия. Приблизительно в шести верстах от городка П., прославившегося красотою своей местности и богатством его жителей – главным образом, владельцев рудников и сталелитейных предприятий – располагалось аристократическое поместье. В нем проживали его хозяин, старый богатый холостяк, и его брат, вдовец и отец двух сыновей и трех дочерей.

Известно, что владелец поместья, господин Изверцов, усыновил детей своего брата, и, испытывая особую привязанность к старшему из племянников, Николаю, сделал его единственным наследником своего баснословного состояния.

Шло время. Дядя старел, племянник становился старше. Так, в скучной безмятежности, проходили дни и годы, когда, на пока еще ясном горизонте этой благословенной семьи, внезапно появилось облако. Воистину несчастливым стал тот день, когда одной из племянниц взбрело в голову учиться играть на цитре. Однако нигде поблизости не было ни инструмента, изготавливаемого только в Германии, ни преподавателя игры на нем, поэтому снисходительный и потакающий во всем детям брата дядюшка послал за ними Санкт-Петербург. После неустанных и кропотливых поисков нашелся один-единственный профессор, выразивший желание отправиться в городок, находящейся в такой близости от Сибири. Это был старый немецкий музыкант, разделяющий свою любовь поровну между цитрою и дочерью, очаровательною блондинкой, с которыми не расстался бы никогда. И вот, в один прекрасный день, старый профессор появился в поместье, с цитрою в одной руке, а другой рукою опираясь на ручку своей очаровательной Мюнхен.

С этого дня еле заметное облачко быстро стало превращаться в тучу; ибо каждый мелодичный отзвук цитры отдавался эхом в сердце старого холостяка. Говорят, что музыка пробуждает любовь, и это пробуждение, начавшееся с первым звуком цитры, завершилось благодаря небесно-голубым глазам Мюнхен. По истечении полугода племянница прекрасно выучилась играть на цитре, а дядя безумно влюбился.

Как-то утром, собрав возле себя пятерых детей брата, он по очереди стал нежно обнимать их, при этом обещая, что не забудет их в своем завещании, а потом неожиданно ранил их в самое сердце, объявив о своем твердом намерении жениться на голубоглазой Мюнхен. Произнеся это, он по очереди бросался к ним на шею, рыдая от молчаливого восторга. Его домочадцы, осознав, что их обманули с наследством, тоже рыдали; но отнюдь не от восторга, а совершенно по иной причине. Проплакавшись, они утешали себя и пытались порадоваться вместе с пожилым джентльменом, которого искренне любили. Впрочем, радовались не все. Николай, пораженный в самое сердце прекрасной немкой, чувствовал, что его обманули как с красавицей, так и с деньгами дядюшки, не радовался и не утешал себя, а на целый день куда-то исчез.

Тем временем, господин Изверцов приказал приготовить ему на следующий день карету. Вокруг шептались, что он собирался отправиться к губернатору, живущему на некотором расстоянии от его поместья, намереваясь внести изменения в завещание. Несмотря на баснословное богатство, у господина Изверцова не было поверенного, управляющего его состоянием, ибо он вел свои денежные дела собственноручно. Тем же вечером после ужина все услышали, как из его покоев доносились крики. Господин Изверцов яростно бранил своего слугу, проработавшего у него больше тридцати лет. Этот человек, по имени Иван, был уроженцем северной Азии, Камчатки, он воспитывался семьей в христианской религии и, как считалось, был очень привязан к своему хозяину. Несколько дней спустя, когда первое трагическое событие, о котором я рассказываю, привело в поместье всю полицию городка, кто-то вспомнил, что Иван напился пьяным и что его хозяин, ненавидевший этот порок до глубины души, по-отечески поколотил его и выгнал прочь из своей комнаты. Кто-то видел, как Иван вылетел за дверь, бормоча угрозы.

В обширных владениях господина Изверцова находилась прелюбопытная пещера, вызывающая огромный интерес всех, кто приезжал в поместье в гости. Эта пещера существует и по сей день, и хорошо известна каждому жителю П. Сосновый бор, начинающийся сразу в нескольких футах от ворот усадьбы, взбирается на крутые уступы длинного ряда каменистых холмов, которые он покрывает широкой лентой непроходимой зеленой чащобы. Грот, ведущий в пещеру, известную под названием «Пещера, где живет эхо», расположен примерно в полумиле от усадьбы, откуда она кажется маленькой выбоиной на склоне холма, почти скрытая от посторонних глаз пышно разросшейся растительностью. Однако пещера скрыта не совсем, поэтому с уступа, находящего напротив дома, легко можно разглядеть человека, входящего в пещеру. Очутившись внутри грота, вошедший обнаруживает в его противоположной стене узкую расщелину; а пройдя через нее, попадает в величественную пещеру, едва освещаемую светом, проникающим через трещины в сводчатом потолке, находящемся в пятидесяти футах от земли. Сама пещера огромна, и в ней без труда поместилось бы три тысячи человек. В те дни, когда жил господин Изверцов, часть пещеры выстлали камнем-плитняком, а летом любители пикников часто использовали пещеру, как танцевальную залу. Она имела форму неправильного овала, постепенно сужающегося в довольно тесный коридор, простирающийся на несколько миль под землей, время от времени образуя другие залы, такие же просторные, как «танцевальная зала», но совершенно на нее не похожие, ибо их невозможно было преодолеть, не имея лодки, поскольку они всегда заполнены водою. В народе поговаривали, что эти природные бассейны бездонны.

На краю одного из этих бассейнов располагалась маленькая платформа, с несколькими грубо отесанными и покрытыми мхом камнями, приспособленными как сиденья, откуда можно было услышать необыкновенное и почти сверхъестественное эхо, отчего пещера и получила свое название. Слово, произнесенное шепотом, или даже вздох подхватывались бесконечными игривыми голосами, и вместо того, чтобы постепенно затихнуть, как случается с обычным эхо, звук становился все громче и громче с каждым его повторением, и так продолжалось до тех пор, пока он не взрывался грохотом, наподобие пистолетного выстрела, и затем с жалобным воем исчезал где-то в бесконечности коридора.

В тот день, о котором идет речь, господин Изверцов выразил намерение устроить танцевальный вечер в пещере в день его свадьбы, который он назначил заблаговременно. На следующее утро, когда он готовился к поездке, домочадцы заметили его входящим в грот в сопровождении лишь одного сибирского слуги. Спустя полчаса Иван возвратился в дом за табакеркой, забытой хозяином в его комнате, а потом снова отправился в пещеру. Еще через час весь дом содрогнулся от его пронзительного крика. Совершенно бледный и насквозь промокший Иван, словно безумный, стремительно ворвался в дом и заявил, что он не нашел господина Изверцова в пещере. И, решив, что хозяин упал в озеро, он нырнул в первый бассейн, чтобы найти господина Изверцова, но сам едва не утонул.

Целый день прошел в тщетных попытках обнаружить тело. Дом наводнила полиция. Громче всех рыдал от отчаяния Николай, который вернулся домой уже после того, как было получено это печальное известие.

И вот, черные подозрения пали на сибиряка Ивана. Ведь все знали, что прошлым вечером хозяин поколотил его, и многие слышали, как Иван поклялся жестоко отомстить обидчику. Кроме того, только Иван сопровождал Изверцова в пещеру, а когда полиция тщательно обыскала покои господина, где, как известно, тот хранил шкатулку с фамильными драгоценностями, то ее обнаружили под матрасом Ивана. И тщетно крепостной призывал в свидетели Господа, что перед самым уходом в пещеру хозяин собственноручно отдал ему шкатулку на хранение, объяснив это тем, что хочет сделать невесте свадебный подарок; тщетно Иван клялся и божился, что, не задумываясь, отдал бы жизнь за воскрешение своего хозяина, если бы знал, что тот умер. На его стенания не обратили никакого внимания, и Иван был арестован и препровожден в тюрьму по обвинению в убийстве. Там его и оставили, ибо по российским законам преступника нельзя было (во всяком случае в те времена) осудить за преступление, даже несмотря на неопровержимые доказательства, до тех пор, пока он не признает свою вину.

Итак, ранним утром после недели бесполезных поисков, вся семья собралась вместе; и поскольку первоначальное завещание так и осталось без кодицилла, [30] вся собственность перешла в руки племяннику. Старый учитель музыки и его дочь восприняли этот внезапный поворот судьбы с чисто немецким бесстрастием и стали готовиться к отъезду. И вот, с цитрой под мышкой, старик уже протянул свободную руку к Мюнхен, как вдруг племянник преградил им путь, предложив прекрасной деве руку и сердце вместо своего усопшего дядюшки. Это предложение нашло приятный отклик, и без долгих разговоров и суматохи молодые люди обвенчались.

Незаметно пролетело десять лет, и мы снова видим счастливую семью в начале 1859 года. Очаровательная Мюнхен стала толстой и вульгарной. Со дня исчезновения старика Николай стал мрачным, замкнутым и неопрятным человеком, и многие люди изумлялись происшедшей с ним перемене, ибо теперь он никогда не улыбался. Казалось, что его жизненная цель состоит лишь в одном: отыскать убийцу дяди, или точнее, заставить Ивана сознаться в содеянном. Но сибиряк по-прежнему упорно утверждал, что он невиновен.

У молодой четы родился единственный сын, оказавшийся весьма странным ребенком, маленьким, хрупким и очень болезненным. Казалось, что его жизнь висит на волоске. Когда черты его лица разглаживались, его необычайное сходство с покойным дядей становилось настолько поразительным, что все члены семьи часто приходили в ужас. Ибо у этого девятилетнего ребенка было сморщенное лицо шестидесятилетнего старца. Никто ни разу не видел, чтобы мальчик смеялся или играл. Он восседал на своем высоком стуле, сложив руки тем особенным образом, как это делал старый господин Изверцов; причем в этой неподвижной, дремотной позе он мог пребывать часами. Няни часто крестились тайком, и ни одна не соглашалась провести ночь в детской наедине с мальчиком. А поведение отца в отношении сына было еще более странным. Казалось, что он страстно любит мальчика – и одновременно ненавидит лютой ненавистью. Он редко обнимал или ласкал его, зато мог часами наблюдать за ним пристальным взором, когда мальчик тихо сидел в своем уголке в старомодной позе, очень походя на домового. Когда Николай рассматривал сына, его лицо всегда было белым, как мел.

Ребенок ни разу не выходил за пределы усадьбы, и мало кто, за исключением родственников, знал о его существовании.

Примерно в середине июля в городок П. приехал некий венгерский путешественник, имеющий репутацию весьма эксцентричного, баснословно богатого и загадочного человека. Он приехал с севера, где, как поговаривали, прожил много лет. Он поселился в городке вместе со своим спутником – шаманом, или сибирским колдуном, на котором, как утверждали, он производил месмерические опыты. Путешественник давал роскошные ужины и званые обеды, и всякий раз демонстрировал своего шамана, которым весьма гордился, ибо приводил этим в приятное изумление своих гостей. Однажды дворяне городка П. неожиданно приехали во владения Николая Изверцова, и попросили его предоставить им пещеру для вечернего приема. С огромной неохотой Николай дал согласие, и только после величайшего колебания и уговоров решился присоединиться к знатным гостям.

Первая пещеры и платформа, примыкающая к озеру, были ярко освещены огнями. Сотни зажженных свечей и факелов, установленных в щелях между камнями, озаряли это место, а также темные закоулки, заросшие мхом и плесенью, которые пребывали в покое долгие годы. На стенах сверкали сталактиты, а уснувшее эхо внезапно пробудилось от веселого смеха и разговоров. Шаман, всегда находящийся под неусыпным взором своего друга и хозяина, сидел в углу, как обычно пребывая в трансе. Он сидел, сгорбившись на выступающем между входом и озером камне, и, с лимонно-желтым изможденным лицом с приплюснутым носом и редкой бороденкой, скорее походил на уродливого каменного идола, нежели на человеческое существо. Большинство из присутствующих тесным кольцом обступили его, чтобы получить верные ответы на свои вопросы. А венгр с веселым видом подвергал свой месмерический «объект» перекрестному допросу.

Внезапно одна из дам заметила, что они находятся в той самой пещере, где десять лет назад совершенно непостижимо исчез господин Изверцов. Похоже, иностранца заинтересовало это замечание, и он выразил желание узнать как можно больше об этом происшествии. Тогда Николай протиснулся сквозь толпу вперед и остановился напротив собравшихся, глаза которых горели нетерпением. Ведь он был хозяином, и поэтому посчитал неприличным отказать гостям в рассказе о случившемся со старшим Изверцовым. Дрожащим голосом он повторил эту печальную историю, а на фоне побелевших щек лихорадочно горели его глаза, повлажневшие от слез. Его рассказ произвел на общество неизгладимое впечатление, после чего все произнесли панегирик достойному поведению любимого племянника в честь памяти его усопшего дяди и благодетеля. Затем все стали перешептываться, продолжая обсуждать случившееся, как вдруг Николай поперхнулся, а глаза его выступили из глазниц, и, издав сдавленный стон, он отшатнулся назад. Присутствующие не сводили с него глаз, с любопытством глядя на его изможденное лицо, и изумленный взор, устремившийся на болезненное личико, показавшееся за спиною венгра.

– Откуда ты пришел? Кто привел тебя сюда, дитя мое? – выдохнул Николай, бледный как смерть.

– Я уже лег спать, папа; и тут ко мне пришел этот человек. Он взял меня на руки и принес сюда, – просто отвечал ребенок, показывая на шамана, рядом с которым он и стоял на камне. Шаман, закрыв глаза, раскачивался из стороны в сторону, словно оживший маятник.

– Все это очень странно, – заметил один из гостей. – Ведь этот человек вообще не выходил отсюда.

– О, Боже милосердный! Какое поразительное сходство! – пробормотал один из старейших жителей городка, друг исчезнувшего господина Изверцова.

– Ты лжешь, дитя мое! – с чувством произнес Николай. – Отправляйся в постель, здесь тебе не место!

– Ну, полно, полно, – вмешался венгр, и выражение его лица было очень странным. Сказав это, он обнял хрупкую детскую фигурку. – Малыш видел двойника моего шамана, который иногда выходит из его тела и бродит далеко-далеко от него. Мальчик ошибся, приняв призрак за человека. Пусть он немного побудет с нами.

Услышав эти странные слова, гости стали переглядываться в немом изумлении, а некоторые, самые набожные, перекрестились и сплюнули в сторону, вероятно, на дьявола и на его нечестивые дела.

– Кстати, – продолжал венгр решительно, обращаясь скорее ко всему обществу, нежели к кому-либо в частности. – Почему бы нам не попытаться с помощью моего шамана разгадать тайну этой трагедии? Подозреваемый все еще в тюрьме? И что? Он до сих пор не признался? Это очень и очень странно. Но теперь мы узнаем правду за считанные минуты! Только пусть все соблюдают тишину!

Тогда он подошел к шаману и тотчас же начал представление, даже не спросив согласия хозяина пещеры. Последний стоял неподвижно, точно врос в землю. Казалось, что он не способен вымолвить ни слова от сковавшего его ужаса. У всех остальных это предложение вызвало одобрение. У всех, кроме Николая. И особенно похвалил эту идею полицейский инспектор полковник С…

– Дамы и господа, – приглушенным голосом промолвил последователь Месмера. – Позвольте мне на этот раз отступить от моих обычных методов. Я воспользуюсь методом природной магии, поскольку он более соответствует этому дикому месту и гораздо действеннее, нежели европейский метод гипноза. Вы сами это увидите.

И, не дожидаясь ответа, он вытащил из сумки, с которой никогда не расставался, сначала маленький барабан, а потом – две крохотных пиалы, одну наполненную жидкостью, а вторую – пустую. Он начал обрызгивать шамана содержимым из первой пиалы. Все заметили, что шаман задрожал и закивал намного сильнее, чем когда-либо прежде. Воздух наполнился терпкими ароматами, и сама атмосфера стала намного яснее. Потом, к ужасу всех присутствующих, он подошел к тибетцу, и, вытащив из кармана крохотный стилет, вонзил сверкающее лезвие ему в предплечье. Когда оттуда хлынула кровь, он подставил под нее пустую пиалу. Когда пиала наполнилась наполовину, он большим пальцем закрыл разверстую рану, и остановил поток крови также легко, как закупоривают бутылку, после чего он окропил кровью голову мальчика. Затем он повесил барабан себе на шею и двумя палочками из слоновой кости, с вырезанными на ними магическими знаками и буквами, пробил короткую барабанную дробь сигнала утренней побудки, дабы, как он пояснил, привлечь духов.

Свидетели этого необыкновенного действа столпились вокруг венгра. Выражения их лиц были наполовину испуганными, наполовину изумленными этим процессом, и в течение нескольких секунд в гигантской пещере воцарилась мертвая тишина. Николай, похожий на живой труп, как и прежде, стоял неподвижно с искаженным лицом. Гипнотизер встал между шаманом и платформой и опять начал медленно бить в барабан. Первые удары были приглушенные, они разносились по воздуху так тихо, что не вызывали эха, а шаман стал раскачиваться, как маятник, еще быстрее. Ребенок же беспокойно задвигался. И тогда барабанщик стал напевать медленную, тихую, выразительную и очень торжественную песнь.

Когда эти неведомые слова сорвались с его губ, огни свечей и факелов заволновались и замерцали, и так продолжалось до тех пор, пока они не заплясали в такт этой песни. Откуда-то из-за озера, из кромешной тьмы коридора сильно подул холодный, пронизывающий до костей ветер, оставляя за собою жалобный стон эха. Затем все увидели, как по стенам и каменистой земле начал расползаться расплывчатый пар, который постепенно стал обволакивать шамана и ребенка. Вокруг мальчика образовалось прозрачное серебристое свечение, а шамана скрыло красное зловещее облако. Чародей приближался к платформе, и по мере своего приближения он бил в барабан все сильнее и сильнее, и на этот раз эхо подхватило этот звук. Эффект был ужасающий! И тут и там эхо превратилось в непрерывные, грохочущие раскаты, пока этот громоподобный звук не стал походить на хор тысяч и тысяч демонических голосов, все громче и громче доносящихся из бездонных глубин озера. Вода, поверхность которой была освещена множеством цветов, и до этого казалась ровной, как стекло, внезапно забурлила, будто волнуемая мощными порывами ветра. Венгр запел еще одну песнь и снова забил в барабан, и вместе с этими раскатами, напоминающими пушечные залпы, гора задрожала у самого основания, в то время как эхо прокатилось по темным и самым отдаленным ее коридорам. Тело шамана поднялось в воздух на высоту двух ярдов, после чего, он, раскачиваясь из стороны в сторону и кивая, растворился, словно привидение. И тут тело ребенка стало видоизменяться, что привело в священный трепет всех присутствующих, которые наблюдали за происходящим, лишившись дара речи. Казалось, что серебристое облако, обволакивающее мальчика, тоже поднимало его в воздух; однако, в отличие от шамана, его ноги не отрывались от земли. Ребенок стал увеличиваться, словно годы каким-то загадочным образом завершили свою работу за какие-то несколько мгновений. Он стал высоким и крупным, а проявившиеся на лице старческие черты становились еще старше по мере старения его тела. А еще несколько секунд спустя детские формы полностью покинули его тело. Оно полностью растворились совершенно в другой личности, и, к ужасу тех, кто некогда знал, как он выглядел, эта новая личность оказалась не кем иным, как старым господином Изверцовым. На его виске зияла глубокая рваная рана, из которой крупными каплями сочилась кровь.

И тут этот призрак двинулся к Николаю и остановился прямо напротив него, застывшего со вздыбленными волосами от изумления от этого превращения его сына в его дядю. И в эти мгновения могильную тишину прервал голос венгра, который, обращаясь к ребенку-призраку, торжественно спросил:

– Именем Великого Мастера, Того, кто обладает всем могуществом на Земле, расскажи правду, и ничего, кроме правды. О, потревоженный дух, поведай же нам, погиб ли ты от несчастного случая или был предательски убит?

Губы призрака зашевелились, но не он ответил на вопрос, а эхо, которое отозвалось повсюду замогильным криком:

– Убит! У-у-бит!

– Где? Как? И кем? – вопрошал чародей.

И тут привидение указало пальцем на Николая, а затем, не сводя с него взгляда и не опуская протянутой руки, стало медленно отступать к озеру. И с каждым его шагом младший Изверцов, словно подверженный чарам, которым не мог сопротивляться, тоже начал приближаться к озеру, до тех пор, пока призрак не достиг воды. А в следующий момент все увидели, как призрак заскользил по его глади. Это было ужасающее, жуткое зрелище!

Когда Николай оказался в двух шагах от края этой бездны, наполненной водою, страшные судороги пробежали по телу виновного. Резко упав на колени, он отчаянно вцепился в одно из поросших мхом сидений и безумным взором вперился в озеро, издавая пронзительные, леденящие душу вопли. В эти секунды призрак неподвижно стоял на воде и, выпростав палец, медленно поманил Николая к себе. Съежившись от презренного страха, он извивался и громко кричал, а эхо разносило его вопли по пещере:

– Нет! Нет… Я не убивал тебя!

Но тут послышался всплеск, и теперь все увидели, как в темной воде барахтается мальчик, который отчаянно боролся за свою жизнь. Он находился на самой середине озера, а над ним нависал неподвижный, суровый призрак.

– Папа! Папочка! Спаси меня! Я тону!.. – жалобно восклицал тоненький детский голосок, подхватываемый громким издевательским эхом, разносившим его по пещере.

– О, мой мальчик! – вскричал Николай безумным голосом и резко вскочил на ноги. – Мой мальчик! Спасите его! О, спасите его!.. Да, я признаюсь… Я – убийца! Это я убил дядю!

Раздался еще один всплеск, и призрак исчез. С криками ужаса все присутствующие устремились к платформе; но внезапно ноги отказались им повиноваться, и гости словно вросли в землю. И они увидели сквозь кружащийся водоворот белесую бесформенную массу, которая крепко схватила убийцу вместе с мальчиком и медленно утянула обоих в бездонное озеро…

На следующее утро после этих событий, когда, проведя бессонную ночь, часть компании отправилась в дом венгерского джентльмена, они обнаружили дверь запертой, а дом – пустым. Венгр и шаман исчезли. Среди старых жителей П. многие помнят его; и особенно полицейский инспектор, полковник С., скончавшийся спустя несколько лет в полной уверенности, что знатный путешественник оказался самим дьяволом. Вдобавок к ужасу, перенесенному всеми свидетелями происшедшего, той же ночью усадьба Изверцова сгорела дотла. Архиепископ тотчас же произвел обряд изгнания дьявола, однако эта местность и по сей день считается проклятой. Губернатор распорядился произвести тщательное расследование случившегося, после чего приказал хранить молчание.

Из холодного края

(Рождественская история)

Примерно год тому назад во время празднования Рождества в одной из старинных усадьб, а точнее – в родовом замке одного из богатейших землевладельцев Финляндии, собралось многочисленное общество. Здесь сохранилось многое, присущее гостеприимству и радушию наших предков, равно как сохранились и средневековые обычаи, основанные на традициях, безотчетных предубеждениях и суевериях, наполовину финских, наполовину русских, причем последние привносились сюда богатыми представительницами прекрасного пола с берегов Невы. Уже нарядили елки и приготовили все принадлежности для ворожбы. Ибо вся обстановка старинного замка способствовала этому: мрачные, выцветшие от времени портреты знаменитых предков, рыцарей и дам их сердца, старинные заброшенные башни с бастионами и высокими готическими окнами; таинственные хмурые аллеи, темные и бесконечные подвалы, незаметно превращающиеся в подземные переходы и пещеры, позабытые тюремные камеры, часто посещаемые неугомонными призраками героев местных сказаний. Короче говоря, старинный замок являл собой наилучшее место для кошмаров, описанных в романтических историях. Но увы! на этот раз они не служили ни для какой цели, ибо в настоящем повествовании старые добрые ужасы не играют никакой роли, как это могло бы показаться…

Главный герой нашей истории – самый заурядный, прозаический человек… назовем его Эрклер. Да, доктор Эрклер, профессор медицины, наполовину немец по отцу, а с материнской стороны – совершенно русский по воспитанию и образованию. Это был человек плотного телосложения, как и многие другие простые смертные. Тем не менее, с ним произошли весьма экстраординарные события.

Как оказалось, Эрклер был заядлым путешественником и некогда сам вызвался сопровождать в кругосветное путешествие одного из самых знаменитых в мире исследователей. Неоднократно они лицом к лицу встречались со смертью, то изнывая от палящего солнца тропиков, то замерзая в арктических льдах. Но несмотря на все эти опасности, доктор с неослабевающим энтузиазмом рассказывал об их «зимовках» в Гренландии или на Новой Земле, о бесплодных равнинах Австралии, где они на завтрак ели кенгуру, а на ужин – эму, после чего едва не погибли от жажды во время перехода через совершенно безводное место, занявшего у них сорок часов.

– Да, – обычно замечал он. – Я испробовал на себе все, кроме того, что вы назвали бы сверхъестественным… Безусловно, если сбросить со счетов одно определенно исключительное событие в моей жизни… когда я познакомился с человеком, о котором сейчас расскажу… и весьма необычных, я бы даже сказал – необъяснимых последствий этого знакомства.

Присутствующие громко потребовали от доктора объяснений, и он, вынужденный уступить, приступил к рассказу.

– В 1878 году мы были вынуждены остановиться на зимовку на северо-западном берегу Шпицбергена. Мы тогда предприняли попытку за очень короткое лето добраться до Северного полюса; однако, как водится, все наши усилия потерпели крах из-за айсбергов, и после нескольких бесплодных попыток, нам пришлось отказаться от этой затеи. Не успели мы решить, что предпринять, как наши пароходы в Проливе Мюссель зажало между торосами льда, и на восемь долгих месяцев мы оказались отрезаны от всего человечества. Признаюсь, лично я сначала чувствовал себя ужасно. Но особенно мы пали духом, когда одной штормовой ночью снежный ураган унес почти все материалы, заготовленные нами для строительства зимовья. И в ту же роковую ночь мы лишились больше сорока оленей из нашего стада. Сами понимаете, скорая перспектива голодной смерти не поднимает настроения. Ведь вместе с оленями мы потеряли нашу основную линию обороны против полярных морозов, ибо в этом климате человеческому организму требуется повышенное тепло и основательная пища. Но в конце концов мы смирились с утратой, и даже привыкли к местной пищи, оказавшейся еще больше питательной едой – тюленям и тюленьему жиру. Из остатков древесины наши люди возвели строение и аккуратно разделили его на два отсека: один предназначался для наших трех профессоров и меня, второй же – для себя самих. Им удалось построить несколько деревянных сарайчиков для метеорологических, астрономических и магнетических целей, добавив к ним хорошо укрепленное стойло для нескольких оставшихся оленей. После же началась нескончаемая вереница безрассветных дней и ночей, которые почти ничем не отличались друг от друга, разве что темно-серыми оттенками. Порой на нас нападала хандра, и это было ужасно! В сентябре мы решили отправить домой два из трех наших пароходов, однако преждевременно и непредвиденно нас окружили льды, что полностью разрушило наши планы. И вот, мы остались со всей нашей командой, и поэтому нам пришлось все больше и больше экономить скудную провизию, топливо и свет. Лампы мы использовали только с научными целями, а все оставшееся время нам приходилось довольствоваться Божьим светом – от луны и арктической Авроры… Но как вам описать великолепное, ни с чем не сравнимое северное сияние! Кольца, стрелы, гигантское зарево из аккуратно отделенных друг от друга лучей, переливающихся самыми яркими и разнообразными цветами. Самыми прекрасными были лунные ночи ноября. Все вокруг точно окрасилось яркими цветами! И эта игра лунных лучей на снегу и ледяных скалах завораживала. Это были сказочные ночи.

– И вот, в одну из таких ночей, – продолжал Эрклер, – а возможно – и дней, ибо, насколько я помню, с конца ноября до почти середины марта мы совсем не видели сумерек, и поэтому не могли отличить день от ночи – мы вдруг завидели издалека, что в игре разноцветных лучей, окрашивающих снежные равнины золотисто-розовым цветом, двигается какое-то темное пятно… Оно постоянно увеличивалось, и казалось, что оно приближается прямо к нам. Что это такое?.. Оно было похоже на оленя или на небольшую группу людей, быстро идущих по снежной пустыне… Но животные в этих краях были белые, как все остальное вокруг. Тогда, что же это было? Человеческие существа?..

Мы не могли поверить нашим глазам. Да, к нашему убежищу приближалась группа людей. Их оказалось примерно пятьдесят охотников на тюленей, идущими за своими проводником – Матилиссом, знаменитым бывалым моряком из Норвегии. Они тоже попались в ледяную ловушку айсбергов, как и мы.

– Как вы узнали, что мы здесь? – осведомились мы.

– Старый Иона, старейший из группы, показывал нам дорогу, – отвечали они, показывая на почтенного старика с совершенно седыми волосами.

– И в самом деле, их проводнику гораздо больше подобало бы сейчас сидеть у домашнего очага, нежели отправиться с более молодыми людьми на охоту на тюленей в арктические земли. Мы так и сказали, по-прежнему изумляясь, как он узнал о нашем пребывании в этом царстве белых медведей. На что Матиллис и его спутники улыбались, уверяя нас, что «старому Ионе» известно все на свете. И еще они заметили, что мы, должно быть, новички в арктических землях, ибо не знали о выдающейся личности Ионе и удивлялись всему, что он говорил.

– Вот уже почти пятьдесят пять лет, – произнес главный охотник, – как я ловлю тюленей в Полярных морях, и сколько помню, я всегда знал его, причем точно таким же, как нынче: старым, седобородым человеком. И, насколько помню, в те дни, когда я маленьким мальчиком впервые вышел в море вместе с отцом, мой папа частенько рассказывал мне о старом Ионе то же самое. И всегда он прибавлял, что и его отец и его дед, будучи совсем детьми, тоже знали о старом Ионе, и никто из них не помнил его иным, чем человеком, седым, как эти снега. Наши предки прозвали его «всеведущий седоволосый», посему мы, охотники на тюленей, зовем его так же и по сей день.

– Не хотите ли вы убедить нас, что ему двести лет? – рассмеялись мы. И некоторые из наших матросов столпились вокруг этого седого, как лунь, чуда и засыпали его вопросами.

– Дедушка, ответьте нам, сколько вам лет?

– Я и в самом деле не знаю, дети мои. Я живу столько, сколько отмерил мне Господь Бог. А что касается моих лет, я их никогда не считал.

– А как вы узнали, дедушка, что мы зимуем именно в этом месте?

– Бог направлял меня. А откуда мне стало об этом известно – не знаю; если не считать того, что я знал… я знал, куда держать путь.

Ожившая скрипка

1

В 1828 году в Париж приехал старый немец, учитель музыки. Он прибыл туда со своим учеником и незаметно поселился в одном из тихих предместий столицы. Старика величали Сэмюэль Клаус; его ученика нарекли более поэтически: Франц Стенио. Молодой человек был весьма одаренным скрипачом, и, по слухам, обладал исключительным, чуть ли не сверхъестественным талантом. Однако поскольку он был беден, то до сих пор не завоевал себе громкого имени в Европе. Поэтому он несколько лет оставался в столице Франции – этом сердце и пульсе своенравной и капризной европейской моды – неизвестным и непризнанным. По происхождению Франц был штирийцем, и во время описываемых событий ему исполнилось почти тридцать лет. Философ и мечтатель по природе, отличающийся чудаковатостью истинного гения, он напоминал некоторых персонажей «Contes Fantastiques» [31] Гофмана. И действительно, его детство было необычным, очень странным, и для понимания настоящей истории необходимо вкратце о нем поведать.

Он родился в стране очень набожных и благочестивых людей, в тихом городке, расположенном посреди Штирийских Альп. Как говорится, «гномы качали его колыбель», и ребенок рос в жуткой атмосфере вампиров и вурдалаков, которые играют очень большую роль в семье любого штирийца, словенца или уроженца Южной Австрии. Позднее мальчик стал студентом и учился вблизи старинных немецких замков на Рейне; так что Франц с самого детства прошел все эмоциональные стадии так называемого «сверхъестественного». В то время при помощи одного восторженного последователя Парацельса и Кунрата [32] он изучил оккультные искусства; алхимию и некоторые ее теоретические тайны. Помимо всего прочего, он учился «ритуальной магии» и «колдовству» у венгерских цыган. И все-таки сильнее всего он любил музыку, а сильнее музыки – свою скрипку.

В двадцать два года он внезапно оставил практические исследования оккультных наук, и с этого времени посвятил себя только мыслям о красоте греческих богов и полностью отдался искусству игры на скрипке. Из классического учения он сохранил воспоминания только о том, что касалось муз – и в особенности Эвтерпы, алтарю которой он поклонялся, и еще он боготворил Орфея, и со своею скрипкой пытался состязаться с его волшебной лирой. Мечтательный юноша верил в нимф и сирен, ибо считал, что последние при помощи Орфея и Каллиопы связаны с музами. И кроме этого его мало интересовало все происходящее в подлунном мире. И вместе с волною небесной гармонии, извлекаемой из его скрипки, все его желания, как после воскурения фимиама, устремлялись к величественным и самым высшим сферам. Он грезил наяву и жил настоящей, хотя и зачарованной жизнью, только в те часы, когда его волшебный смычок уносил его на волнах звука к языческим богам Олимпа и бросал прямо к ногам Эвтерпы. Даже дома, где непрестанно звучали загадочные истории о ведьмах и колдунах, он считался очень необычным дитятей, превратившимся впоследствии в странного мальчика, пока, наконец, он не возмужал, не имея при этом ни одной отличительной черты, присущей юности. Ни одно очаровательное личико не привлекало его внимания, и ни разу он не отвращал своих мыслей от уединенных занятий к реальной жизни, проходившей вдали от таинственных цыган. Он довольствовался собственным обществом, и посему лучшие годы своей юности и зрелости проводил со скрипкой, играя для своего единственного кумира, и с богами и богинями Греции, играя лишь для этой аудитории, совершенно пренебрегая реальной жизнью. Все его существование являло собой один бесконечный день мечтаний и грез, музыки и солнечного света, и никогда он не ощущал иных стремлений.

До чего же бесполезны, но, о! до чего же величественны и прекрасны были эти грезы! А какие они были живые! К чему ему было искать лучшей судьбы? Разве он не обладал всем, чего хотел, с каждым мгновением обращая свои мысли то к одному, то к другому герою; от Орфея, заставлявшего всю природу затаить дыхание, к домовому, подглядывающему с высокого дерева за наядами, купающимися в кристально чистом фонтане Каллирои? Разве не его манили к себе резвоногие нимфы, прибегающие на звук волшебной флейты пастуха Аркадии – кем он порою считал себя? Вот, сама богиня Любви и Красоты спускается с небес, влекомая мелодией его сладкоголосой скрипки!.. И все же настало время, когда он предпочел Афродиту Сиринге, но не из-за красоты этой наяды, преследуемой Паном, а после ее божественного превращения в тростинку, из которой разочарованный бог пастухов изготовил свою волшебную флейту. Ибо со временем стремления растут, а удовлетворить их удается нечасто. Когда же он пытался на своей скрипке подражать самыми волшебным звукам на свете, весь Парнас замолкал, подпав под его чары, или наслаждался этой неземной мелодией, но он мечтал, чтобы его слушателей стало больше, нежели богов, воспетых Гесиодом, и чтобы это были воистину самые взыскательные меломаны европейских столиц. Он ощущал ревность к волшебной флейте и мечтал бы обладать ею.

– О, своей любимой скрипкой я смог бы заманить к себе нимфу! – часто восклицал он, пробуждаясь от своих грез. – О, только бы мне удалось в полете моей души преодолеть бездонную пропасть Времени! О, когда-нибудь я сумел бы овладеть секретом Божественных искусств, тайной самого Господа на глазах у всего восхищенного человечества! А узнав тайну лиры Орфея, я бы звуками своей скрипки заманивал сирен, принося тем самым радость всем смертным, а себе – вечную славу!

Таким образом, проведя долгие годы в мечтаниях в обществе воображаемых богов, теперь он стал грезить о преходящей земной славе. Но однажды он внезапно получил письмо от своей овдовевшей матери, которая звала его домой. Письмо застало его в одном из немецких университетов, где он жил последние два года. Это событие положило конец его намерениям, по крайней мере оно имело прямое отношение к его ближайшему будущее, ибо до этого времени единственный человек, поддерживающий его скудное существование, была мать. Его же собственных средств для независимой жизни вне родных мест было явно недостаточно. При возвращении домой его ожидало скорбное известие. Мать, любившая Франца больше всего на свете, скончалась вскоре после прибытия любимого сына домой; и добропорядочные жены городка больше месяца упражнялись в злословии по поводу истинной причины ее смерти.

До приезда Франца фрау Стенио была пышущей здоровьем, полногрудой женщиной средних лет, крепкой и добросердечной. Как и все, она была благочестивой и богобоязненной, и во время долгого отсутствия сына ни разу не пропускала ни молитвы, ни утренней мессы. В первое воскресенье после приезда сына (а этого дня она дожидалась долгие месяцы, предчувствуя радостное зрелище: сына, стоящего на коленях рядом с нею в маленькой церквушке на холме), она позвала его, стоя у подножия лестницы. Этот час настал, когда ее благочестивые мечты, наконец, обрели реальность; она ожидала его, тщательно вытирая пыль с молитвенника, которым Франц пользовался в детстве. Но вместо Франца, на ее призыв откликнулась скрипка, мелодия которой звучно смешалась с веселым звоном воскресных колоколов. Любящая мать была несколько обескуражена, услышав, как звуки, призывающие к молитве, потонули в жуткой, фантастической мелодии «Пляски ведьм», показавшейся ей совершенно неземной и издевательской. И она чуть не лишилась чувств, услышав от любимого сына решительный отказ отправиться в церковь. Ибо, как он холодно заметил, он никогда не ходит в церковь. Еще он добавил, что все это – пустая трата времени, ибо громкие звуки старинного церковного органа только действуют ему на нервы. И ничто не заставит его терпеть такие муки, как слушать эти надтреснутые звуки органа. Франц был тверд в своем решении, и ничто не смогло бы сдвинуть его с места. И он положил конец всем ее просьбам и увещеваниям, предложив сыграть ей «Гимн солнцу», который только что сочинил.

И с этого памятного воскресного утра фрау Стенио лишилась своей обычной чистоты ума. Она спешила рассеять свои печали и искать утешение в исповедальне; но то, что она услышала в ответ от строгого священника, наполнило ее чистую душу смятением и отчаянием. Чувство страха и глубокого ужаса вскоре стали ее привычным состоянием и преследовали ее непрестанно; ночи она проводила без сна, а дни – в жалобных молитвах. И в своем материнском беспокойстве о спасении души возлюбленного сына и о его посмертном благополучии, она дала себе целый ряд строгих обетов. Обнаружив, что ни просьбы на латыни, написанные ее духовником к Богородице, ни ее робкие просьбы на немецком, обращенные ко всем святым, которые, как она верила, пребывают в Раю, не достигли желаемого действия, она предприняла паломничество к далеким храмам. Во время одного из таких путешествий в часовню, расположенную высоко в горах, она простудилась посреди тирольских ледников и возвратилась домой только к смертному одру, чтобы уже не подняться с него более. В определенном смысле, действия, которыми руководствовалась фрау Стенио, все же привели ее к желаемому результату. Теперь несчастной женщине была дарована возможность самолично увидеть в своем сыне вероотступника и человека, насмехающегося над монахами и верой и не переносящего звучания церковного органа.

Франц искренне переживал кончину матери. Не осознавая, что причиной ее смерти был он сам, молодой человек не испытывал угрызений совести; а продав скромный домашний скарб, он, с легким кошельком и легким сердцем, пустился пешком в путешествие, в котором провел около двух лет, прежде чем занялся каким-либо делом.

Его путешествие было вызвано смутным желанием повидать крупные европейские города и попытать счастья во Франции, однако бродячий образ жизни оказался настолько силен, что юноше было бы очень сложно с ним расстаться. Он отложил свой небольшой капитал на черный день, доверив деньги одному банкиру, и двинулся пешком через Германию и Австрию. По дороге он останавливался на постоялых дворах и фермах, расплачиваясь за кров и хлеб игрою на скрипке, а дни проводил на зеленых полях и в величественных молчаливых лесах, лицом к лицу с Природой, мечтая, как обычно, с открытыми глазами. Так он провел три месяца в приятном путешествии по разным сторонам, и за все время ни разу не спускался с Парнаса; но, подобно алхимику, превращающему свинец в золото, Франц превращал все, попадающееся ему на пути, в песни Гесиода и Анакреонта. Каждый вечер, играя на скрипке, оплачивая тем самым себе ужин и постель, будь то зеленая лужайка или вестибюль второсортной гостиницы, он видел в своем воображении совершенно иные сцены. Деревенские парни и девки превращались в пастухов и нимф Аркадии. Пыльный гостиничный пол преображался в его глазах в лужайку, покрытую изумрудной травой; неуклюжие парочки, кружащиеся в неторопливом вальсе с изяществом ручных медведей, становились жрецами и жрицами Терпсихоры; нескладные, багровощекие и голубоглазые дочери сельской Германии были Гесперидами, танцующими вокруг деревьев, увешанных золотыми яблоками. Своим волшебным слухом он не слышал ничего, кроме сладкоголосых мелодичных напевов аркадских полубогов, дудящих в свои свирели, звуки которых исчезали с рассветом. Ибо стоило сонному покрову подняться с его очей, как он снова отправлялся в следующее волшебное царство своих ежедневных грез. По пути к темным величественным сосновым лесам он непрерывно играл на скрипке, играл для себя и для всего на свете. Он играл для зеленых холмов, для высоких гор, и казалось, что эти покрытые мхом скалы двигались ему навстречу, чтобы лучше услышать его скрипку, как они делали, заслышав звуки лиры Орфея. Он играл весело журчащим ручейкам и бурным рекам, и в эти мгновения они останавливали свое течение и, казалось, застывали на месте, чтобы насладиться звучанием волшебной музыки. Даже длинноногий аист с задумчивым видом застывал на одной ноге, наверху покрытой соломой полуразрушенной мельницы, словно пытаясь разгадать причину своего длительного бытия, и посылал вдогонку юноше пронзительный скрипучий крик:

– Тебя обучал играть сам Орфей, о, Стенио?

Это было время полного блаженства и ежедневного, едва ли не ежечасного восторга. Он так и остался безучастным к последним словам умирающей матери, шепчущей ему о вечном проклятии, и лишь единственный образ из ее предостережения запомнился ему – Плутон. [33] У Франца уже сложился облик этого господина загробного царства, который приветствовал его, как прежде – супруга Эвридики, Орфея. Зачарованные волшебными звуками его скрипки, колесо Иксиона снова остановилось, тем самым предоставляя отдых несчастному соблазнителю Юноны, опровергая тех, кто требовал вечного наказания для осужденных грешников. Он понимал Тантала, позабывшего о непрерывно терзавшей его жажде, и ощущал его губы, когда тот пил эту рожденную небесами мелодию; Сизифов камень стал недвижимым, сами Фурии смеялись над ним, и властелины самых мрачных царств наслаждались, предпочитая его скрипку лире Орфея. Если же говорить серьезно, то мифология может оказаться действенным противоядием против страха, вопреки всем богословским угрозам, особенно когда она усиливается безрассудно-страстной любовью к музыке. Ведь Франц и Эвтерпа всегда побеждали в любой борьбе, даже с сами Адом!

Однако рано или поздно всему наступает конец, и очень скоро Францу пришлось отказаться от непрерывных мечтаний. Он дошел до некоего университетского города, где поселился у старого учителя музыки, Сэмюэля Клауса. Когда престарелый музыкант обнаружил, что его любимый ученик остался без гроша в кармане, и, что еще хуже, без земных привязанностей, он еще сильнее привязался к молодому человеку. Он тяжело переживал за Франца, а впоследствии усыновил его.

Старый учитель напоминал причудливую фигуру, сошедшую со средневековых городских украшений. Клаус обладал волшебным обаянием, так сводящим с ума женщин, и тягой к самопожертвованию, присущему мученикам раннего христианства. Когда Франц кратко рассказал ему о том, как прожил последние несколько лет, профессор взял его за руку и, пригласив в свой кабинет, просто сказал:

– Оставайся у меня, и прекрати свою бродячую жизнь. Сделай себя знаменитым. Я уже стар и бездетен, и я буду твоим отцом. Давай жить вместе, и позабудем обо всем, кроме славы.

Затем он предложил Францу отправиться с ним в Париж через несколько крупных немецких городов, где они будут останавливаться и давать концерты.

За несколько дней Клаусу удалось убедить Франца оставить бродячую жизнь и артистическую независимость и заново пробудить в своем ученике его дремлющее доселе честолюбие и стремление к мировой славе. Ведь с тех пор, как умерла его мать, Франц довольствовался только аплодисментами от богов и богинь, обитающих в его ярком воображении; теперь же он снова начал желать вызывать восхищение у простых смертных. И благодаря тщательным урокам старого Клауса, его незаурядный талант с каждым днем обретал силу и очарование, а его репутация росла и распространялась после посещения каждого города, где они давали концерты. Его честолюбивые замыслы быстро реализовались; гениальные музыканты, председательствующие в разнообразных музыкальных центрах, восхищенные его талантом, вскоре объявили молодого человека величайшим ныне существующим скрипачом, а публика во всеуслышание заявляла, что Франц оставался непревзойденным ни одним из всех, кого слушали до сих пор. И очень скоро от подобных панегириков и учитель и ученик потеряли головы.

Однако Париж не был готов согласиться с такою оценкой. Париж создает репутацию для себя сам, и ничего не принимает на веру. Поэтому, прожив в столице Франции почти три года, они все еще с огромными трудностями взбирались на артистическую Голгофу, но вдруг некое внезапное событие сокрушило их весьма скромные ожидания. Во-первых, внезапно объявили о приезде Никколо Паганини, и вся Лютеция [34] содрогнулась от конвульсий ожидания. И когда этот не имеющий себе равных скрипач, наконец, появился в Париже, весь город тотчас же бросился к его ногам.

2

Из-за суеверия, проистекающего от средневековых предрассудков продолжающего существовать и в наше время, любой талант объяснялся сверхъестественными причинами. Так же было и с талантом Паганини. В свое время каждого величайшего и удивительного артиста обвиняли в тайной сделке с дьяволом. Поэтому читателю придется немного потерпеть, чтобы мы смогли освежить его память.

Великого композитора и скрипача 17 века Тартини обвиняли в том, что он брал свое вдохновение у дьявола, с которым, как поговаривали, был в постоянной связи. Безусловно, это обвинение явилось следствием его почти магического воздействия на слушателей. Благодаря своей игре на скрипке он на родине получил титул «Повелителя язычников». Его соната «Трель дьявола», также называемая «Сон Тартини» считалась (каждый, кто слышал ее хоть раз, готов был это засвидетельствовать) самой загадочной и жуткой мелодией, когда-либо услышанной или сочиненной; с тех пор, эта удивительная композиция стала источником бесконечных легенд. И не без основания, поскольку сам Тартини способствовал их распространению эти легенды. Он признался, что написал ее, пробудившись от сна, в котором услышал свою сонату в исполнении самого Сатаны, для его же, Тартини, пользы, вследствие сделки с его инфернальным величеством.

Несколько знаменитых певцов, чьи изумительные и неповторимые голоса приводили слушателей в суеверное восхищение, тоже не сумели избежать подобного обвинения. Восхитительный голос Пасты [35] в ее дни объясняли тем, что за три месяца до ее появления на свет мать оперной дивы во время состояния транса была перенесена на Небеса, где слушала пение ангелов. Малибран [36] обязана своему голосу Святой Цецилии, в то время как другие утверждали, что она обязана демону, что сидел возле ее люльки и напевал ей колыбельную. И, наконец, Паганини, – непревзойденный исполнитель, итальянец самого низкого происхождения, который, подобно Драйденовскому Джубалу, играя на «звучащей раковине», заставил толпу последовать за ним, чтобы поклоняться божественным звукам, и давал повод народу говорить, что «вовсе и не Бог живет в его скрипке»… Паганини тоже оставил легенду.

Почти сверхъестественное искусство величайшего в мире скрипача очень часто обсуждалось, но никогда не понималось. Действие, оказываемое им на слушателей, было буквально непостижимым, подавляющим и всепоглощающим. Говорят, что великий Россини, услышав его игру впервые, рыдал, как сентиментальная немецкая барышня. Сестра великого Наполеона, принцесса Элиза де Лукка, личным оркестром которой дирижировал Паганини, долгое время не могла слушать его игру, не падая при этом в обморок. У женщин его игра вызывала нервные припадки и истерию; а суровых мужчин Паганини доводил до оцепенения. Он умудрялся превращать трусов в героев, а самых храбрых солдат – чувствовать себя нервозными школьницами. Так что было, чему изумляться, потому долгие годы вокруг личности загадочного генуэзца, этого современного европейского Орфея, возникали сотни жутких рассказов. Один из них был особенно чудовищным. Ходили слухи, причем подхваченные бóльшим количеством людей, нежели можно было подумать, что струны его скрипки сделаны из человеческих кишок, причем по всем правилам Черной Магии.

Разумеется, кому-то подобные истории могут показаться весьма преувеличенными, хотя ничего невозможного в них нет; и более чем вероятно, что именно эта легенда привела к необычным событиям, о которых мы собираемся поведать. Человеческие органы часто использовались специалистами по черной магии Востока, и доказанный факт, что некоторые бенгальские тантристы (то есть произносящие тантры, или «вызывания духов», как их описывает один уважаемый писатель) использовали человеческие трупы и некоторые взятые от них внутренние и внешние органы, как могущественные колдовские атрибуты для весьма нехороших целей.

Однако вполне возможно, в свете признания большинством врачей феномена магнетических и месмерических гипнотических сил, не вызывающих теперь таких опасений, как прежде, что исключительное воздействие скрипичной игры Паганини полностью определялось его талантом и гениальностью. Изумление и благоговение, которые он так легко возбуждал у слушателей, могло быть вызвано его обликом, «в котором было нечто жуткое и демоническое», как утверждают некоторые из его биографов, а также невыразимым очарованием его исполнения и его выдающимся мастерством. Последнее подтверждается его совершеннейшей имитацией флежолета его исполнение долгих и изумительных мелодий на одной струне «соль». Это исполнение, которому многие музыканты пробовали безуспешно подражать, остается недостижимым и по сей день.

Из-за своей удивительной внешности – названной его друзьями эксцентрической, а его слишком нервными жертвами – дьявольской, он испытывал огромные трудности в опровержении некоторых неприглядных слухов о его персоне. Ибо в его время заработать подобное было гораздо проще, нежели сейчас. Гадкие слухи шепотом передавались по всей Италии, и даже в его родном городе поговаривали, что он убил свою жену, а позднее – любовницу, и что обе женщины страстно его любили, а он не колеблясь принес их в жертву своему дьявольскому тщеславию. Утверждали, что он сам в совершенстве овладел колдовскими искусствами, и поэтому ему удалось заключить души обеих убитых им женщин в свою скрипку – знаменитую Кремону.

Так свидетельствовали близкие друзья Эрнста Теодора Амадея Гофмана, прославленного автора «Эликсира сатаны», «Мастера Мартина» и других чудесных и загадочных историй; и что Советник Креспель в «Кремоновской скрипке» взят из легенды о Паганини. Всем, кто прочел это, наверняка, известно, что это – история о знаменитой скрипке, внутри которой заключены голос и душа прославленной оперной дивы, женщины, которую Креспель полюбил и убил, и к которой добавился голос его возлюбленной дочери Антонии.

Это поверье имело под собой некоторые основания, равно как и Гофмана нельзя порицать за заимствование этой истории, после того как он услышал игру Паганини. Исключительное мастерство, с которым он играл на своем инструменте, извлекая из него не только неземные звуки, но и, определенно, человеческие голоса, подтверждает это подозрение. Подобные эффекты вполне могут напугать слушателей и привести в великий ужас какое-нибудь нервическое сердце. А если добавить ко всему этому непостижимую тайну, связанную с определенным периодом юности Паганини и большинство фантастических рассказов о нем, то все это можно считать вполне оправданным, и даже простительным; особенно среди народа, предкам которого известны Борджиа и слава владения искусством Черной Магии, приписываемая Медичи.

3

Однако в те дни телеграфа еще не существовало, а газет было очень мало, поэтому полет на крыльях славы совершался много медленнее, нежели теперь.

Франц почти не слышал о Паганини, а когда он узнал о нем, то поклялся если не затмить генуэзского чародея, то хотя бы соперничать с ним. Да, либо он станет самым великим из всех ныне живущих скрипачей, либо разобьет свой инструмент и тотчас же покончит с жизнью.

Старого Клауса обрадовала такая решимость. С ликующим видом он потер руки и запрыгал на хромой ноге, как согбенный сатир; он расхваливал своего ученика на все лады и всячески льстил ему, при этом веруя, что исполняет священный долг в отношении величайшего дела искусства.

С тех пор как три года назад Франц ступил на землю Парижа, он имел все, кроме провала. Музыкальные критики называли его восходящей звездой, однако все сходились во мнении, что ему потребуется еще несколько лет практики, прежде он сможет взять поразить своих слушателей до глубины души. В результате более чем двух лет упорных занятий и непрерывных репетиций штирийский музыкант, наконец, подготовился к первому серьезному появлению в знаменитой «Гранд-Опера», где концерт проходил перед самыми суровыми критиками со всего мира; и именно в этот момент в Париж прибыл Паганини, явив собою серьезную преграду на пути воплощения в жизнь всех его надежд, и старый немецкий профессор мудро отсрочил дебют своего ученика. Сперва старик просто посмеивался над безудержным восторгом публики и над ее панегириками в адрес генуэзского скрипача, и почти суеверным благоговением от одного произнесения его имени. Но очень скоро имя Паганини превратилось в раскаленный утюг, прижатый к сердцам обоих музыкантов и угрожающий призрак в уме старого Клауса. По прошествии еще нескольких дней, они вздрагивали от одного упоминания об их знаменитом сопернике, успех которого с каждым днем становился все более невероятным.

Первая серия концертов завершилась, однако ни Клаус, ни Франц так и не сумели услышать их и оценить, ибо их скудные средства не позволяли приобрести билеты, не говоря уже о том, чтобы их собрат по искусству просто встретился с ними, с бедняками. Так что им, как и многим другим, пришлось дожидаться лучших времен для этой возможности. Но наконец ни профессор, ни его ученик не сумели более сдержать нетерпение, и, заложив в ломбард часы, они купили два билета на самые дешевые места.

Кто может описать восторг и триумф этого незабываемого, и в то же время рокового вечера! Слушатели неистовствовали; мужчины плакали, а женщины с пронзительными криками падали в обморок. Стоило Паганини только коснуться своего волшебного смычка, как Франц с Сэмюэлем почувствовали, как к ним протянулась холодная рука смерти. Первые звуки скрипки привели их в непреодолимый восторг, затем они ощутили неземные муки. В течение всего выступления они точно оцепенели, не в силах ни переглянуться, ни обменяться словом.

В полночь, когда представители музыкальных обществ и Парижской консерватории отвязали лошадей и в полном восторге покатили карету великого артиста домой, наши немцы с печальным видом возвратились в свое скромное жилище. В горести и отчаянии они, как обычно, направились к своим креслам, стоящим в уголке у камина, и некоторое время не произносили ни слова.

– Сэмюэль! – наконец воскликнул смертельно бледный Франц. – Сэмюэль!.. теперь нам не остается ничего, кроме как умереть!.. Ты слышишь меня? Мы ничтожества! Мы – двое безумцев, которые понадеялись соперничать… с ним!

Имя Паганини застряло у него в горле, и он в полном отчаянии упал в кресло.

Морщины на лице старого профессора побагровели от напряжения. Когда он придвинулся к ученику, его тусклые зеленоватые глаза фосфорически мерцали, и тогда он, запинаясь, хрипло прошептал:

– Нет! Нет! Просто ты неверно учился, Франц! Сейчас я тебе все объясню. Да, я обучал тебя этому искусству, и среди простых смертных в нем нет равных тебе, ибо ты научился всему, что только способен человек и крещенный христианин научиться у другого обыкновенного смертного. И разве я виноват в том, что эти трижды проклятые итальянцы для того, чтобы стать несравненными в области искусства, обращаются за помощью к Сатане и дьявольскому воздействию черной магии?

Франц обратил взор на старого музыканта. Он заметил в его мерцающих очах зловещий огонь, и этот взгляд отчетливо сообщал молодому человеку, что для того, чтобы овладеть такой же силой, его учитель не задумываясь, продал бы дьяволу свои тело и душу.

Однако, не проронив ни слова, Франц отвернулся от старика и стал задумчиво вглядываться в угольки, тлеющие в камине.

И вот давно позабытые бессвязные грезы юности, от которых он постепенно избавлялся, все более осознавая реальность, теперь снова стали снедать его разум, причем с той же силой и живостью, как в былые дни. Он вновь увидел перед собой силуэты Ихиона, Сизифа и Тантала, которые с нелепыми ужимками и гримасами говорили ему:

– Ад означает для тебя то, во что ты никогда не верил. И даже, если ад существует, то это ад, описанный древними греками, а не современными фанатическими его приверженцами: это место, наводненное мыслящими тенями, для которых ты сможешь стать вторым Орфеем.

Францу показалось, что он сходит с ума, и он машинально повернулся к старику и вновь посмотрел ему прямо в лицо. И тотчас же его налитые кровью глаза заставили Клауса отвести взгляд.

Либо Сэмюэль осознал, в каком ужасном состоянии пребывал разум его ученика, либо ему хотелось некоторым образом расшевелить молодого человека, вызвать его на разговор, и тем самым направить его мысли в иное направление, наверняка, мистическое, как и для пишущей эти строки, так и для их читателя. Что бы ни было на уме у старого профессора, он продолжил говорить с мнимым спокойствием:

– Франц, милый мой мальчик, знаешь, что я тебе скажу? Искусство этого проклятого итальянца неестественно; то есть, оно не зависит ни от обучения, ни от одаренности. Такого нельзя добиться обычным, естественным способом. И не нужно так дико смотреть на меня, мой мальчик, ибо сейчас я говорю то, что думают миллионы людей. Лучше послушай, что я тебя сейчас поведаю, и постарайся понять. Ты слышал странную историю о знаменитом Тартини? Ту самую, которую рассказывают не иначе, как шепотом. Он умер ясной субботней ночью, задушенный своим знакомым демоном, который научил его, как наделить скрипку человеческим голосом, при помощи заклинаний заключив внутри инструмента душу юной девственницы. Паганини же сделал еще больше. Чтобы наделить свою скрипку способностью издавать звуки человеческих голосов, такие, как рыдания, крики отчаяния, мольбы, любовные стоны и яростные вопли… в общем, самые душераздирающие звуки человеческого голоса, Паганини убил не только жену и любовницу, но и друга, любившего его больше, чем кто-либо другой на земле. Потом из кишок своей последней жертвы изготовил четыре струны для своей волшебной скрипки. Таков секрет его магического таланта, этой всепоглощающей музыки, этих чарующих аккордов, которые тебе никогда не удастся воспроизвести, если не…

Старик не закончил фразу. При виде дьявольского выражения на лице ученика, он отшатнулся назад и закрыл глаза руками.

Франц прерывисто дышал, а его взгляд напоминал Клаусу взгляд гиены. Лицо молодого человека отдавало трупной бледностью. Некоторое время он молчал и лишь хрипло дышал. Наконец, он с трудом пробормотал:

– Ты говоришь серьезно?

– Да, ибо надеюсь помочь тебе.

– Скажи… а ты и вправду веришь, что, стоит мне лишь раздобыть человеческие кишки для струн, и я смог бы соперничать с Паганини? – спросил Франц после непродолжительной паузы и опустив глаза долу.

Старый немец открыл лицо и с необычной решимостью в голосе ровно ответил:

– Для наших целей недостаточно раздобыть одни лишь человеческие внутренности. Надо, чтобы они принадлежали тому, кто любит тебя больше всех на свете, причем – бескорыстной, святою любовью. Тартини наделил скрипку жизнью девственницы; а она умерла от неразделенной любви к нему. Этот дьявольский музыкант заранее приготовил специальную трубку, при помощи которой ему удалось уловить ее последний вздох, произнесший имя возлюбленного, и только потом он перенес этот вздох в свою скрипку. Что касается Паганини, я только что рассказал тебе его историю. То, что он совершил, было сделано с согласия его жертвы, которую он лишил жизни, дабы завладеть ее внутренностями.

– О, и это ради могущества звучания человеческого голоса! – переведя дыхание, продолжал старик. – Что может сравниться с красноречием, с магическим обаянием человеческого голоса?! Неужели ты думаешь, бедный мой мальчик, что я не научил бы тебя этому великому, решающему секрету, если бы он не швырнул тебя прямо в лапы… в лапы того, кого нельзя по ночам называть по имени? – прибавил он, внезапно охваченный суевериями своей молодости.

Франц не отвечал; и когда в комнатушке воцарилась зловещая тишина, он поднялся, снял со стены скрипку и, одним мощным движением, оборвав на ней струны, разорвал их и швырнул в огонь.

Сэмюэль пронзительно закричал от ужаса. Струны шипели на раскаленных углях и извивались среди обгорелых поленьев, словно живые змеи.

– Клянусь именем фессалийских колдуний и черными искусствами Цирцеи! – воскликнул он, и на губах его появилась пена, а глаза загорелись, как угли. – Клянусь всеми фуриями Ада и самого Плутоса. Клянусь в твоем присутствии, о, Сэмюэль, мой учитель и наставник, что я больше никогда не возьму в руки скрипку до тех пор, пока не натяну на нее четыре струны из сухожилий человека. И пусть я проклят во веки веков, если я это сделаю! – С этими словами он, издав приглушенное рыдание, напоминающее похоронный плач, без чувств повалился на пол. Сэмюэль поднял его на руки, как ребенка, и отнес в кровать. Потом он вышел из дома в поисках врача.

4

Через несколько дней после этой печальной сцены, Франц все еще жестоко болел, находясь почти при смерти. Врач объяснял состояние молодого человека тяжелым воспалением мозга и добавил, что можно опасаться самого худшего. Долгие девять дней больной пребывал в горячке; и Клаус, денно и нощно ухаживающий за ним, как самая нежная мать, постоянно был в ужасе, ибо считал, что случившееся с юношей – дело его рук. Ибо с первого дня их знакомства старый учитель, из-за диких галлюцинаций и фантазий своего ученика, сумел проникнуть в самые темные уголки его причудливой, суеверной, хладнокровной, и в то же время – страстной – натуры; и он трепетал от того, что, наконец, обнаружил. Ибо он познал то, что ему не удалось постичь прежде: Франц, какой он был в реальности, оказался совсем не таким, как выглядел для поверхностных наблюдателей. Для молодого человека музыка была жизнью, а лесть – воздухом, которым он дышал, и без этого его жизнь превращалась в тяжелую ношу; ибо свое существование Стенио черпал только из струн своей скрипки; а аплодисменты людей и даже богов были необходимы для поддержания его жизни. Старый профессор отчетливо осознал, что видел перед собою гениальную, артистическую, земную душу с ее совершенно невидимым божественным двойником; он видел перед собою сына Муз, мечтательного и поэтического, но полностью лишенного сердца. Когда Клаус слушал бредовые и бессвязные фантазии ученика, он чувствовал себя так, будто впервые за свою долгую жизнь изучает какой-то дивный край, где еще не ступала нога человека, что он наблюдает за человеческим существом, явившимся к нему не из этого мира, а с какой-то другой планеты. И, понимая все это, он дрожал от ужаса. И даже несколько раз он спрашивал себя, стоит ли проявлять доброту к этому «мальчику», и не лучше ли просто дать ему умереть, так и не приходя в сознание?

Однако он настолько обожал своего ученика, что не смог долго вынашивать подобные мысли. Франц зачаровал его своей воистину артистической натурой, и теперь старый Клаус ощущал, словно их жизни неразрывно связаны друг с другом. Потому это чувство и стало откровением для старика; так что он решил спасти Франца, даже ценою своей старой, и, как он считал, уже никчемной жизни.

Самый страшный кризис пришелся на седьмой день болезни. Целые сутки больной не смыкал глаз, и ни на секунду не успокаивался; все это время он постоянно бредил. Его видения были удивительными, и каждую минуту он описывал их. Из полумрака темной тесной комнаты медленно выплывала нескончаемая процессия фантастических призрачных силуэтов, и Франц громко приветствовал каждый по имени, как старинных знакомых. Он считал себя Прометеем, привязанным к скале четырьмя крепкими веревками, сделанными из человеческих внутренностей. Черные непроницаемые воды Стикса с грохотом ударялись о подножие скалы в Кавказских горах… Эти воды покинули Аркадию и теперь пытались сокрушить скалу, на которой он страдал.

– Старик, разве ты не знаешь, как называется скала Прометея? – ревел он прямо в ухо своего любящего отца. – Тогда слушай… она называется… она называется Сэмюэль Клаус…

– Да, да… – безутешным голосом шептал старый немец. – И это я убил его, в поисках утешения. – Известие о Паганини вызвали у него такие яркие фантазии! О, бедный, несчастный мальчик!

– Ха-ха-ха-ха! – больной разразился громким, безудержным смехом. – И это говоришь ты, несчастный старик?.. Так, так, как бы то ни было, твое искусство ничтожно! Оно стало бы великолепным только тогда, когда ты играл бы на прекрасной кремоновской скрипке!..

Клаус вздрагивал, но молчал. Он только склонялся над несчастным одержимым и целовал его в бровь, нежно и ласково, как целует любящая мать, а затем на некоторое время покидал комнату больного, чтобы немного отдохнуть в своей мансарде. Когда он возвращался, бред Франца принимал иную форму. Молодой человек пел, пытаясь подражать звукам скрипки.

С наступлением вечера того же дня горячка больного стала ужасающей. Он видел огненных духов, хватающихся за его скрипку. Их руки, как у скелета, каждый палец которых заканчивался устрашающими когтями, манили к себе старого Сэмюэля… Они протягивались к старому учителю, окружали его со всех сторон, готовясь растерзать его… его, «единственного человека на свете, который любит меня бескорыстной, святою любовью и… и чьи внутренности могли бы оказаться очень кстати!» – продолжал он шептать со сверкающим взором и демоническим смехом…

Однако на следующее утро лихорадка прекратилась, и к концу девятого дня Стенио встал с постели, еще не придя в себя после болезни, и не подозревая, что он позволил Клаусу прочитать его потаенную мысль. Нет; знал ли он об этой ужасной идее, как принести в жертву своего старого учителя ради тщеславия, никогда не покидавшего его разум? Едва ли. Единственным следствием его роковой болезни было то, что по причине его клятвы, его артистическая страсть не смогла найти выхода, зато пробудилась другая страсть, которая, вероятно, и предоставила пищу его тщеславию и ненасытному воображению. Очертя голову, он бросился изучать оккультные искусства, алхимию и черную магию. И, занимаясь магией, молодому мечтателю удалось приглушить голос своего страстного желания к навеки утраченной скрипке. Во всяком случае, он так думал.

Прошли недели, затем месяцы, и между учителем и учеником больше не возникало разговора о Паганини. Однако Францем овладела глубокая меланхолия, поэтому оба редко обменивались словами, а скрипка с оторванными струнами и полная пыли висела на своем обычном месте. Создавалось впечатление, будто между ними находился бездушный труп.

Молодой человек стал угрюмым и саркастическим, и при этом он избегал любого упоминания о музыке. Однажды, когда старый профессор, после долгих колебаний, вытащил из пыльного футляра свою скрипку и приготовился играть, по телу Франца пробежала судорога. Но он не проронил ни слова. Однако при первых же движениях смычка он побагровел и, как сумасшедший, стремительно выбежал из дома, после чего часами бесцельно бродил по улицам. Тогда старый Сэмюэль отшвырнул свой инструмент и заперся в комнате до наступления утра.

Как-то поздним вечером, когда Франц сидел в кресле и выглядел особенно мрачно, старый профессор внезапно поднялся со своего места и, сильно хромая на одну ногу, отчего очень смахивая на сороку, подошел к ученику и запечатлел на челе молодого человека страстный поцелуй. Затем пронзительным от волнения голосом произнес:

– Не пора ли положить конец всему этому?

И, словно пробудившись от летаргического сна, Франц вторил ему:

– Да, это время настало.

После чего оба разошлись по своим постелям.

Когда Франц проснулся на следующее утро и захотел поприветствовать Клауса, он весьма удивился, не застав старика учителя на его обычном месте. Однако за последние несколько месяцев молодой человек сильно изменился, и сперва он не придал никакого значения отсутствию учителя, что было для того очень необычно. Одевшись, Франц прошел в смежную комнату, разделяющую их спальни и являющую собой небольшой закуток, где они обедали. Огонь в камине не горел с тех пор, как угли погасли в нем предыдущим вечером. К тому же Франц не заметил даже намека на хозяйскую руку профессора, занимающегося всеми делами по дому. Молодой человек был сильно озадачен, но ничуть не встревожился. Франц уселся на свое обычное место у погасшего камина и предался бесцельным мечтаниям. Когда он сладко потянулся, чтобы после сцепить руки за головой, таким образом принимая свою излюбленную позу, он случайно задел рукою за полку, висящую за его спиной. Рука ударилась об какой-то ящик, который с грохотом свалился на пол.

Это оказался футляр, в котором старый Клаус хранил свою скрипку. Он упал на пол с такой силой, что открылся, и оттуда вывалилась скрипка, которая упала прямо к ногам Франца. Ее струны задели за медную каминную решетку и издали протяжный, печальный и горестный звук, напоминающий плач неупокоившейся души; казалось, что этот звук наполнил всю комнату и отдался эхом прямо в голове и сердце молодого скрипача. Этот звук оказал на Франца магическое действие.

– Сэмюэль! – вскричал Стенио с выпученными глазами. Страх неведомого внезапно овладел всем его существом. – Сэмюэль! Что случилось? Господи, мой дорогой, старый учитель! – кричал молодой человек, устремляясь к комнате профессора и рывком распахивая дверь.

Ответом ему была одна тишина.

Испугавшись собственного голоса, он попятился. Никто не отвечал на его призывы. Ничего, лишь мертвая тишина… и гробовое спокойствие, обычно предвещающее смерть. В присутствии мертвого тела, лежащего в мрачном упокоении могилы, такое спокойствие обладает загадочной силой, приводящей чувствительную и трепетную душу в невыразимый ужас… Маленькая комната была погружена во тьму, поэтому Франц отворил ставни.

Сэмюэль, холодный, напряженный и безжизненный, лежал на своей кровати… При виде трупа того, кто страстно любил его и был для него больше чем отец, Франц испытал страшное чувство потрясения. Однако тщеславие артиста оказалось сильнее отчаяния человека и за несколько секунд сгладило это чувство.

На столе, неподалеку от трупа лежал конверт, на котором значилось его имя. Франц взял его дрожащей рукой и прочитал следующие строки:

МОЕМУ ЛЮБИМОМУ СЫНУ, ФРАНЦУ,

Когда ты прочитаешь это письмо, я уже совершу величайшую жертву, на которую может пойти только твой лучший друг и учитель. Я сделал это ради твоей славы. Тот, кто любил тебя больше всех на свете, ныне являет собой бездушный комок глины. От твоего старого учителя не осталось более ничего, кроме комка холодной органической материи. Мне не нужно подсказывать тебе, что следует с этим сделать. И не бойся глупых предубеждений. Это сделано ради твоей будущей славы, и для этого я отдаю свое тело, и с твоей стороны было бы самой черной неблагодарностью не воспользоваться этой жертвой. Когда ты натянешь струны на свою скрипку, эти струны, что являются частью меня, то от прикосновения твоего смычка будешь обладать могуществом проклятого колдуна и всеми волшебными голосами скрипки Паганини. Ты услышишь и мой голос, мои вздохи и стоны, мою приветственную песнь и набожные всхлипывания моих беспредельных и преисполненных печали симпатии и любви к тебе. Главное, никого не бойся, мой милый Франц! Бери инструмент и повсюду следуй за ним – за тем, кто наполнил наши жизни горечью и отчаянием!.. Появляйся во всех концертных залах, где до сих пор царствовал он, будучи непревзойденным и не имея соперника, и храбро бросай перчатку вызова прямо ему в лицо! О, Франц! Стоит тебе только услышать волшебную силу аккордов бескорыстной любви, которые издаст твоя скрипка… Быть может, с последним ласковым прикосновением к ее струнам, ты вспомнишь, что некогда они были частью твоего старого учителя, который сейчас обнимает тебя и благословляет на все времена.

СЭМЮЭЛЬ

Горячие слезы заискрились в глазах Франца, но они быстро высохли. Его охватило неистовое страстное чувство надежды и гордости, эти два светила, озаряющие будущее артиста-волшебника, и на фоне призрачно-прозрачного лица мертвеца глаза Франца засверкали подобно глазам дьявола.

Наше перо отказывается от описания того, что имело место в этот день, когда закончился полицейский осмотр и допрос. В комнате нашлось еще одно письмо, содержание которого полностью удовлетворило власти. Старый учитель настолько любил Франца, что предусмотрительно оставил и другое признание. Поэтому вердикт был таков: «Самоубийство по неизвестным причинам». После чего коронер и полицейские покинули дом, оставив осиротевшего наследника у смертного одра наедине с останками того, что некогда было живым человеком.

Едва день успел смениться ночью, скрипка была уже очинена от пыли, и на нее были натянуты четыре новых крепких струны. Франц не отваживался даже взглянуть на них. Он попробовал сыграть, но смычок дрожал в его руке, как кинжал, зажатый в пальцах разбойника-новичка. Тогда он решил больше не играть до тех пор, пока не наступит тот необычайный вечер, когда ему выпадет возможность соперничать – нет, превзойти Паганини.

Тем временем знаменитый скрипач покинул Париж и давал серию блистательных концертов в старинном фламандском городке в Бельгии.

5

Однажды поздним вечером Паганини, окруженный толпою поклонников, сидел в обеденной зале отеля, где он остановился. Внезапно к нему подошел молодой человек и, пристально взирая на него, протянул ему визитную карточку с несколькими словами, написанными карандашом.

Сосредоточив на незваном визитере взгляд, который могли выдержать лишь немногие, великий скрипач получил в ответ такой же холодный и решительный взгляд и с легким поклоном сухо произнес:

– Сэр, все будет так, как вам угодно. Назовите вечер. Я к вашим услугам.

На следующее утро весь город был изумлен появлением огромного количества афиш, наклеенных чуть ли не на каждом доме, на которых было напечатано весьма необычное объявление:

«Вечером *** в Гранд-Театре города *** впервые на публике появится немецкий скрипач Франц Стенио, прибывший в город специально для того, чтобы бросить вызов известному на весь мир Паганини и вызвать его на дуэль… на скрипках. Он намеревается соперничать с великим „виртуозом“ в исполнении самых сложных из его композиций. Знаменитый Паганини принял вызов. Франц Стенио сыграет, соревнуясь с непревзойденным скрипачом, прославленное „Fantaisie Caprice“, сочиненное последним, известное также под названием „Ведьмы“.

Это объявление возымело на публику магическое действие. Паганини, который, между своими величайшими триумфами никогда не упускал своей выгоды, удвоил обычную цену на билеты, но даже несмотря на это, театр не смог вместить толпы желающих, купивших билеты на это памятное выступление.

Наконец, наступило утро того дня, когда был должен состояться концерт. Слово «дуэль» не сходило с уст всех жителей городка. Франц Стенио, который всю ночь проходил по комнате взад-вперед, как пантера в клетке, с наступлением утра рухнул в постель от усталости. Постепенно он провалился в беспокойный сон без сновидений. Когда он проснулся, за окном забрезжил серый зимний рассвет, и, решив, что для подъема еще слишком рано, молодой человек снова уснул. И тогда он увидел яркий, живой сон – настолько живой, как будто все происходящее было наяву. Поэтому он подумал, что увиденное им с ужасающим реализмом – скорее видение, нежели сон.

Он оставил скрипку на столике рядом с постелью. Футляр он как всегда запер на ключ, с которым не расставался никогда. С тех пор, как он натянул на нее эти кошмарные струны, он ни разу не упускал футляр из виду. Согласно своему решению, он не брал в руки инструмент до своего первого выступления, и его смычок еще ни разу не касался струн из человеческих кишок, поэтому с того времени Франц всегда упражнялся на другой скрипке. И вот во сне он увидел себя, разглядывающего запертый футляр. Что-то в нем привлекло его внимание, и он почувствовал, что не в силах отвести от футляра взора. Внезапно он заметил, как верхняя крышка футляра медленно приподнимается, и вдруг он увидел, как из образовавшейся щели на него смотрят очень знакомые зеленоватые фосфорические глаза, причем смотрят на него с несказанной любовью, и чуть ли не умоляюще. Потом до не него донесся тонкий пронзительный голос, и этот голос принадлежал Сэмюэлю Клаусу. Он раздавался прямо в ужах Франца, и молодой человек услышал:

– Франц, мой любимый мальчик… Франц, мне нельзя, я не могу, нет, я не могу отделиться от… них!

А «они» издали жалобный звенящий звук внутри футляра.

Франц стоял, лишившись дара речи, скованный ужасом. Он чувствовал, как кровь замерзает в его жилах, а волосы поднимаются дыбом на голове.

– Это всего лишь сон, пустой, ничего не значащий сон! – попытался он привести в порядок свои мысли.

– Я старался сделать все, что от меня зависит, Франчен… Я пытался отделиться от этих проклятых струн, так, чтобы они не разорвались… – умоляюще стенал тот же пронзительный, до боли знакомый голос. – Ведь ты же поможешь мне это сделать?

И снова из футляра послышался жалобный звон, на это раз более долгий и гнетущий. Теперь он исходил от столика во все стороны, наполненный какой-то неведомой внутренней силой, словно какое-то живое, корчащееся в муках существо; звенящий звук становился все резче и резче с каждым следующим натяжением струн.

Стенио не в первый раз слышал эти звуки. Он часто замечал их и прежде… и, действительно, это стало происходить с тех пор, как он использовал кишки своего учителя в качестве трамплина для собственного тщеславия. Но всякий раз, когда это случалось, и чувство неизбывного страха охватывало все его естество, заставляя его не заглядывать в футляр, чтобы изучить его содержимое, Франц пытался внушить себе, что эти звуки – всего-навсего галлюцинация.

Однако теперь он лицом к лицу столкнулся со зловещим фактом, и он не знал, во сне или наяву все это происходит, поскольку галлюцинация – если это было галлюцинацией – стала гораздо отчетливее и живее, нежели реальность. Он попытался заговорить, сделать шаг вперед; но, как часто происходит в кошмарах, не мог произнести ни слова, как не мог пошевелить хотя бы пальцем. Он чувствовал себя полностью парализованным.

С каждым мгновением толчки и подергивания становились еще отчаяннее, и, наконец, что-то внутри футляра громко щелкнуло. Стенио увидел свою Страдивари, лишенную волшебных струн, вспыхнувшую прямо у него на глазах, и это видение бросило его в холодный пот. Молодой человек буквально окаменел от тупого невыразимого ужаса.

Он сделал сверхчеловеческое усилие избавиться от кошмарного видения, сковавшего его члены. Но когда последний умоляющий шепот невидимого Присутствия повторил: «О, помоги же мне… помоги мне вырваться…» – Франц одним прыжком подскочил к футляру, подобно тигру, защищающему свою добычу, и одним неистовым усилием прервал колдовские чары.

– Оставь скрипку в покое, ты, старый демон из ада! – закричал он хриплым трепещущим голосом.

С неистовством он захлопнул поднявшуюся крышку, и пока крепко надавливал на нее левой рукой, то правой схватил со стола кусок канифоли и начертил им на обитой кожей крышке шестиконечную звезду: печать, которой пользовался царь Соломон, чтобы закупоривать мятежных джинов в бутылях.

И тотчас же из футляра послышался жалобный стон, напоминающий вой волчицы над своими мертвыми детенышами:

– Ты неблагодарный… очень неблагодарный, мой Франц! – рыдал «голос духа». – Но я прощаю… ибо я по-прежнему страстно люблю тебя. И все-таки, ты не должен запирать меня в… мальчик. Смотри!

И тут совершенно внезапно сероватый туман стал обволакивать запертый футляр и стол; затем он стал подниматься, принимая какую-то расплывчатую форму. Эта форма становилась все больше и больше, и по мере ее уплотнения Франц почувствовал, как постепенно его тело обвивают холодные и влажные кольца, скользкие, как кольца гигантской змеи. С отчаянным криком он очнулся, и что странно, не в постели, а рядом со столом, где он теперь стоял, точно во сне, обеими руками надавливая на крышку футляра.

– В конце концов, это всего лишь сон… – пробормотал он, все еще пребывая в ужасе, но уже не ощущая давления на грудь.

С чудовищным усилием он взял себя в руки и отпер футляр, чтобы посмотреть на скрипку. Он увидел, что она покрыта пылью, но, несмотря на происшедшее с ним, она в целости и сохранности. И тут он внезапно почувствовал хладнокровие и решимость, каких еще не испытывал ни разу в жизни. Смахнув пыль с инструмента, он осторожно натер смычок канифолью, натянул струны и настроил их. А потом он зашел слишком далеко, отважившись попытаться сыграть первые ноты «Ведьм»; сперва он играл с опаской, затем, окончательно осмелев, провел смычком по струнам в полную силу.

Раздался громкий, одинокий звук, вызывающий, как военная труба конквистадора, и в то же время нежный и величественный, как будто ангел провел пальцами по струнам своей золотой арфы, как воображают это верующие. И этот звук проник в самую душу Франца, с того самого мгновения открывая ему могущество его смычка, о котором он даже не мог подозревать. Комнату наполнили божественные звуки мелодии, постепенно достигшей крещендо. Такой музыки Стенио не слышал до этой ночи ни разу. Начав с непрерывных тонов legato,[37] своими звуками смычок передавал Францу яркую, как солнце, надежду и красоту залитых лунным светом ночей, когда бархатное нежное спокойствие нисходит на каждую травинку, и все создания оживляются и потом успокаиваются от этой песни любви. А спустя несколько мгновений мелодия потекла бурным гармоничным потоком, «настроенным на тихую печаль», способным заставить зарыдать горы, чтобы потом постепенно смягчить…

…..даже неумолимые силы ада, присутствие которого неизбежно ощущалось в этом скромном гостиничном номере. Внезапно торжественная песнь legato вопреки всем законам гармонии, затрепетала, и, сначала превратившись в arpeggio [38] и завершилась пронзительными staccato,[39] будто громко рассмеялась гиена. И, вновь ощутив наползающий на него ужас, Франц отшвырнул смычок прочь. Он узнал этот знакомый смех, и ему больше не хотелось слышать его. Одевшись, он крепко-накрепко запер заколдованную скрипку в футляр, и вместе с ним вышел в обеденную залу, решив в спокойной обстановке дождаться часа, на который было назначено выступление.

6

И вот роковой час схватки настал, и Стенио уже был на своем месте, спокойный, рассудительный и хладнокровный. Стороннему наблюдателю могло показаться, что на его губах играет легкая усмешка.

Театр был забит до отказа, и даже яблоку негде было упасть, ибо все места – даже стоячие – были оплачены звонкой монетой или заняты поклонниками Паганини. Единственным способом попасть на концерт были деньги, поэтому золото буквально текло в необъятные карманы Паганини, почти в полной мере удовлетворяя даже его ненасытную, алчную и корыстную душу.

По договоренности, концерт открывал Паганини. Когда он появился на сцене, крепкие стены театра задрожали от громоподобных аплодисментов. Он сыграл полностью, от начала до конца, свою знаменитую композицию «Ведьмы», и завершил ее под бури оваций. Вопли восторженной публики продолжались так долго, что Францу казалось, что его очередь не наступит никогда. Когда же, наконец, Паганини, оглушенный криками восторга и аплодисментами неистовавшей публики, уходил за кулисы, он краем глаза посмотрел на Стенио, настраивавшего свою скрипку. Маэстро поразило суровое спокойствие и уверенный вид неизвестного немецкого музыканта.

Когда Франц появился при свете рампы, аудитория приняла его с ледяной неприязнью. Однако он не испытывал ни малейшего смущения. Его лицо было бледно, а в ответ на это пассивное неприятие на тонких губах играла презрительная усмешка.

При первых же аккордах прелюдии к «Ведьмам» слушатели ощутили трепет изумления. Это были не просто звуки, издаваемые до того смычком Паганини, а нечто большее. Кое-кому – а таких людей было большинство – показалось, что даже на вершине вдохновения великий итальянец еще ни разу не исполнял эту дьявольскую композицию с такой исключительной демонической силой. Под нажатием тонких крепких пальцев Франца струны трепетали, подобно пульсации кишок несчастной жертвы, выпотрошенной ножом вивисектора. Они мелодично стенали, как умирающее дитя. Огромные синие глаза музыканта, с сатанинским выражением сосредоточенные на скрипке, казалось, вызывали самого Орфея из глубин ада, и именно они, а не звуки, извлекаемые скрипкой. Создавалось впечатление, что сами звуки превращаются в материальные формы, гулко и стремительно собираясь воедино, когда могущественный чародей призывает их к себе, и они обволакивают его, подобно фантастическим призракам, преображаясь в инфернальные фигуры, танцующие «козлиную пляску» ведьм. За спиной артиста, в пустой и темной задней части сцены, словно бы разворачивалась жуткая фантасмагория, вызванная неземными звуками: казалось, что где-то во мраке образуются сцены бесстыдной оргии под сладострастные песни самого настоящего шабаша ведьм… Слушателей охватила коллективная галлюцинация. Тяжело дыша, люди сидели и стояли, обливаясь холодным потом и дрожа от невыразимого ужаса, неспособные сделать ни малейшего движения, чтобы прервать эту колдовскую музыку. Они испытывали на себе все недозволенные разгульные наслаждения мусульманского рая, что часто случается в фантазиях курильщиков опиума, и в то же время все ощущали беспредельный ужас и агонию тщетно борющегося с белой горячкой… Многие дамы пронзительно кричали, некоторые падали в обморок, а сильные мужчины в полной беспомощности скрежетали зубами…

Затем наступил финал. Но наступил он не сразу – был отсрочен почти на четверть часа громоподобными аплодисментами. Повсюду раздавалось неистовое «браво», люди исходились в истерике. Наконец, отвесив последний глубокий поклон, Стенио, с губ которого не сходила сардоническая победоносная усмешка, снова поднял смычок, чтобы обрушить на публику знаменитый финал. При этом он смотрел на Паганини, который молчаливо восседал в администраторской ложе, так ни разу и не сдвинув ладоши для одобрительных хлопков. Прищуренные пронзительные черные глаза генуэзца были устремлены на скрипку Страдивари в руках Франца, а сам Паганини казался совершенно спокойным и равнодушным. На какое-то мгновение лицо соперника встревожило Стенио, но Франц тотчас же вновь обрел самообладание и, снова подняв смычок, сыграл первую ноту.

И тут восторг присутствующих достиг своего апогея, а очень скоро вообще не имел предела. То, что люди услышали, было невероятным. В воздухе словно бы раздавались голоса ведьм, но всех их перекрывал:

Звук, который не издает ни один человек

Он похож на лай собак и вой волков,

На печальный вздох ночной совы,

На шипение змеи; на рев льва, исходящего слюной…

Он похож на шум волны, бьющейся о брег,

Стоны ветра посреди лесных дерев,

Грохот грома с помрачневших облаков,

Все это в нем одном…

Волшебный смычок выводил последние трепетные звуки, и мастерство Франца не знало себе равных. Скрипка передавала полет ведьм перед рассветом, этих нечестивых женщин, пропитанных гнусными испарениями своих ночных празднеств; как вдруг… на сцене произошло нечто очень странное. Ноты вдруг, без перехода, изменились. Они то возвышались, то низвергались, и мелодия неожиданно изменила характер. Звуки смешались, начали спотыкаться, разрываться – а потом…

Всем показалось, что это исходило из корпуса скрипки, откуда внезапно вырвались проклятия, нестройные шумные возгласы, и вдруг прозвучал писклявый старческий голос, очень смахивающий на крик уличного Петрушки:

– Ну как, Франц, ты доволен, мой мальчик?.. Разве я не сдержал своего обещания, да еще с таким великолепием? Э?

Чары мгновенно рассеялись. Хотя многие из присутствующих не осознали до конца происходящее, те, кто услышали голос, похожий на крик Петрушки, моментально избавились от ужасающего очарования, под которым пребывали доселе. Раздался громкий смех, язвительные восклицания, смешанные с гневом и раздражением. И теперь возмущенные крики неслись из всех уголков театра. Оркестранты, аккомпанирующие Францу, сидели в яме с побледневшими лицами от жуткого впечатления, произведенного на них чудодейственной музыкой, но и они постепенно приходили в себя и начинали трястись от хохота; а спустя несколько минут вся аудитория, как один человек, поднялась со своих мест, так и неспособные разгадать загадку; однако они ощущали неприязнь и раздражение. И поэтому никто не выразил желания оставаться в театре.

Но вдруг всё море голов в партере и оркестровой яме снова застыло на месте, и все будто окаменели, словно пораженные молнией. То, что увидели слушатели, было воистину ужасно: красивое, хотя и безумное лицо молодого музыканта внезапно постарело, а его стройная, изящная фигура сгорбилась, будто под воздействием прожитых лет; но и это было ничто по сравнению с тем, что отчетливо увидели самые восприимчивые из зрителей. Ибо в эти мгновения фигуру Франца Стенио полностью заволокло полупрозрачным туманом, напоминающим облако, который обволакивал его змеей, постепенно сгущаясь вокруг живого человека, словно готовясь поглотить его. И все разглядели в этом высоком столбе дыма отчетливо проглядывающие очертания фигуры, нелепой и усмехающейся, в которой безошибочно распознали ужасно выглядящего старика, из разверстого живота которого вываливались кишки, а их концы были натянуты на скрипку.

И сквозь расплывчатую, дрожащую пелену все увидели скрипача, неистово водящего смычком по струнам из человеческих кишок. При этом он извивался, подобно демону, каких мы часто видим на изображениях в кафедральных соборах!

Аудиторией овладела неописуемая паника, и люди сорвались со своих мест, несмотря на чары, все еще сковывающие их. Все люди, находящиеся в театре, очертя головы, устремились к выходу. Но тут раздался грохот, напоминающий внезапно прорвавшуюся плотину, и среди громких воплей ужаса, пронзительных криков и жалобных стонов послышался еще один звук, громкий, как пистолетный выстрел. Это одна за другой разрывались струны, натянутые на гриф заколдованной скрипки.

Когда театр опустел, его управляющий в ужасе выбежал на сцену в поисках несчастного исполнителя. Он обнаружил Стенио мертвым, лежащим в неестественной позе за рампой. Его тело все изогнулось от нечеловеческих мук, а шею сдавливали «кишечные струны». Рядом валялась расколовшаяся на тысячи осколков скрипка…

Когда всем жителям города стало известно, что несчастный претендент на соперничество с Никколо Паганини не оставил ни цента на свои похороны и даже не смог оплатить счет в отеле, великий генуэзец, несмотря на свою скупость, вошедшую в поговорку, оплатил счет в гостинице и похоронил беднягу Стенио за свой счет.

Но за это он потребовал остатки скрипки Страдивари, как память о необычайном событии.

Молчаливый брат

Рассказано графом Е…………А…………., F.T.S.

[Авторство этой необычной истории сомнительно, но она очень похожа на другие истории, написанные Е.П.Б. совместно с адептом, известным как Илларион Смердис, такие, например, как «Одушевленная скрипка» или «Неразгаданная тайна».

Инициалы Е.А. очень легко приписать Эндрейнеку Агарди, ученику Мастера М. и F.T.S. благодаря объяснению Е.П.Б. См. в этой связи замечания Составителя по окончании истории «Неразгаданная тайна». – Составитель.]

Необычную историю поведал мне один из ее главных героев. Ее достоверность не вызывает сомнений, хотя человек скептический может не поверить некоторым деталям этого повествования, – и на то есть три разумные причины: (а) эти обстоятельства были хорошо известны в Палермо, и этот инцидент все еще могут припомнить небольшое количество старейших жителей; (b) потрясение, вызванное этим ужасным происшествием у рассказчика, было настолько сильным, что волосы этого молодого в то время, двадцати шести лет, человека за одну ночь стали седыми как снег, и на последующие полгода он стал буйнопомешанным; (с) имеется официальный доклад о признании преступника на смертном одре, и свидетельство об этом можно обнаружить в семейной хронике князя де R………..V…… По крайней мере, у меня не осталось сомнений в подлинности этой истории.

Глауэрбах страстно почитал оккультные науки. Некоторое время его единственной целью было стать учеником жившего тогда в Париже знаменитого Калиостро, привлекавшего там к себе всеобщее внимание; но таинственный граф очень скоро заявил, что не хочет иметь с ним ничего общего. Почему Калиостро отказался принять в качестве ученика молодого человека из хорошей семьи и к тому же очень умного, было секретом, который Глауэрбах – поведавший эту историю – так никогда и не сумел понять. Достаточно сказать, что все, чего он мог добиться от «Великого Копта», это – обучить его до определенной степени: как узнать о тайных мыслях людей, с которыми он общается, заставляя их высказывать подобные мысли вслух, не подозревая о том, что их губы издают какие-либо звуки. Но ему не удалось практически овладеть даже этой сравнительно легкой магнетической фазой оккультной науки.

В то время Калиостро и его таинственные способности были у всех на языке. Париж испытывал сильнейшую лихорадку насчет того, что касалось Калиостро. При дворе, в обществе, в парламенте, в академии говорили только о Калиостро. О нем рассказывали самые невероятные истории, и чем невероятнее были эти истории, тем охотнее в них верил народ. Поговаривали, что Калиостро при помощи своих магических зеркал предсказывает картины будущих событий некоторым из самых блестящих государственных деятелей Франции, и что все эти события непременно сбудутся. Король и королевская семья принадлежали к числу тех, кому было дозволено увидеть неизведанное. «Волшебник» вызывал тени Клеопатры и Юлия Цезаря, Магомета и Нерона; Чингисхан и Карл Пятый беседовали с министром полиции; и внешне набожный, но втайне скептический христианский архиепископ, выказав желание развеять свои сомнения, призвал одного из богов – но тот не явился, ибо никогда не существовал во плоти и крови. Мармонтель выразил желание встретиться с Велизарием и, увидев великого воина, вышедшего из земли, упал без чувств. [40] Молодой, бесстрашный и дерзкий Глауэрбах, понимая, что Калиостро никогда не поделится с ним большим, чем несколькими крупицами своего великого знания, двинулся в ином направлении и, наконец, смог найти лишенного духовного сана аббата, который за некоторое вознаграждение взялся научить его всему, что он знал. И за несколько месяцев (?) Глауэрбах овладел сверхъестественными тайнами черной и белой магии, т. е. искусства умело одурачивать глупцов. Также он посетил Месмера и его ясновидящих, которых в то время стало очень много. Злополучное французское общество 1785 года чувствовало приближение своего рока; оно страдало от хандры и жадно хваталось за все, что угодно, что могло бы привести к перемене, убившей пресыщение, вызывающее летаргическую монотонность. В результате оно стало скептическим настолько, что от неверия ни во что пришло к вере во все, что угодно. Глауэрбах, под опытным руководством своего аббата, начал упражняться на человеческой доверчивости. Но не пробыл он в Париже и восьми месяцев, как полиция по-отечески посоветовала ему уехать заграницу – ради собственного благополучия. И все же, столица Франции была весьма удобна для знатоков шарлатанства, но менее всего удобна для начинающих. Так что он покинул Париж и через Марсель прибыл в Палермо.

В этом городе образованный ученик аббата познакомился и заключил дружбу с маркизом Гектором, младшим сыном князя R………V………., одним из богатейших и благородных сицилийских вельмож. Тремя годами раньше на это семейство обрушилась великая беда. Старший брат Гектора, герцог Альфонсо, исчез, не оставив никаких шансов на поиски, и старый князь, наполовину убитый отчаяньем, покинул суету мира, уединившись в своей прекрасной вилле в окрестностях Палермо, где вел жизнь затворника.

Молодой маркиз умирал от ennui.[41] Понятия не имея, чем ему заняться, он под руководством Глауэрбаха начал изучать магию, или по меньшей мере то, что преподносилось под этим названием умнейшим немцем. Профессор и ученик стали неразлучны.

Поскольку Гектор был вторым сыном князя, то ввиду наличия старшего брата у него не было иного выбора, кроме вступления в армию или церковь. Все состояние семьи переходило в руки герцога Альфонсо R………V……… который, поимо всего прочего, обручился с Бьянкой Альфрьери, богатой сиротой, уже в десять лет ставшей наследницей огромного состояния. Этот брак объединял богатства домов R…….V……… и Альфрьери, и так было договорено, когда Альфонсо и Бьянка были просто детьми и даже не подозревали, что когда-нибудь понравятся друг другу. Тем не менее судьба решила, что будет так, и между молодыми людьми возникла страстная и взаимная привязанность.

Поскольку Альфонсо был слишком юн, чтобы жениться, его послали в путешествие, и он отсутствовал больше четырех лет. По возвращении были сделаны все приготовления для брачной церемонии, которую старый князь решил сделать одним из памятных событий Сицилии. Все планировалось с широчайшим размахом. Два месяца заблаговременно собирались самые богатые и благородные жители страны, и им оказывали воистину королевское гостеприимство в фамильном особняке, занимающем целый квартал старого города, и все они были более или менее дальними родственниками семьи R……..V…….. или семьи Альфрьери: второго, четвертого, двадцатого или шестидесятого колена родства. По местному обычаю, прибыло множество неприглашенных голодных поэтов и импровизаторов, чтобы воспеть красоту и добродетели новобрачных, Ливорно прислал судно с венками цветов, а Рим – благословение от самого Папы. Прибывали толпы любопытных из самых разных стран, чтобы стать свидетелями свадебной процессии, а также уйма карманников, готовых применить свои профессиональные навыки при первой же благоприятной возможности.

Свадебную церемонию назначили на среду. А во вторник жених бесследно исчез. Была поднята на ноги полиция всей области, Увы, бесполезно! На несколько дней Альфонсо выехал из города в Монте-Кавалли, где находилась его любимая вилла – чтобы лично наблюдать за приготовлениями для приема своей любимой жены, медовый месяц с которой он собирался провести в этом очаровательном городке. Во вторник вечером он отправился туда один, как обычно верхом, чтобы пораньше вернуться домой на следующее утро. Около десяти часов вечера его повстречали и поприветствовали два contadini. Они были последними, кто видели молодого герцога.

Позднее выяснилось, что той ночью в водах Палермо проследовало пиратское судно; что корсары появлялись на берегу, чтобы увезти нескольких сицилийских женщин. В конце прошлого века сицилийские дамы считались весьма дорогим товаром и очень высоко ценились на рынках Смирны, Константинополя и Берберийском берегу: богатые паши платили за них колоссальные суммы. Кроме того, красивых сицилиек пираты частенько увозили, чтобы получить выкуп от богачей. Бедняги мужчины, когда попадали в руки к пиратам, делили судьбу с рабочим крупным рогатым скотом, и их часто пороли кнутами. Все в Палермо уверились, что молодой Альфонсо был увезен пиратами; и это было не так уж невероятно. Высокопоставленный адмирал сицилийских военно-морских сил немедленно снарядил за пиратами четыре судна, славившихся своей быстроходностью. Старый князь сулил золотые горы тому, кто вернет ему сына и наследника. Как только эта небольшая эскадра была готова к отплытию, она, расправив паруса, исчезла на горизонте. На одном из кораблей находился Гектор R……..V………..

До наступления вечера наблюдатели, находящиеся на палубе, так ничего и не заметили. Потом подул свежий бриз, и около полуночи он превратился в ураган. Одно из судов тотчас же вернулось в порт, два других шли до наступления бури, и так ничего больше не узнали, а одно судно, на котором находился молодой Гектор, достигло два дня спустя Трапани, сильно пострадавшее и без оснастки. За ночь до этого наблюдатели с башни одного из маяков видели очень далеко двухмачтовое судно, которое без мачт, парусов и флагов отчаянно моталось по волнам разгневанного моря. Решили, что это и было то самое пиратское судно. Оно затонуло где-то в пределах прямой видимости, поэтому распространилось мнение, что все до последнего человека погибли.

Несмотря на это, старый князь отправил эмиссаров во все стороны – к Алжиру, Тунису, Марокко, Триполи и Константинополю. Но так и не удалось ничего найти; и когда Глауэрбах прибыл в Палермо, со времени тех событий минуло уже три года.

Князя, хотя он и потерял сына, отнюдь не собирался упускать состояние Альфрьери по обусловленному договору. И он решил выдать за Бьянку своего второго сына, Гектора. Но прекрасная Бьянка залилась горькими слезами. Ничто не могло ее утешить. Она категорически отказывалась и заявила, что останется навсегда верной Альфонсо.

Гектор вел себя как истинный рыцарь. «Зачем делать Бьянку еще более несчастной, досаждая ей своими мольбами? Может быть, мой брат еще жив, – говорил он. – Как же я тогда могу ввиду такой неизвестности отнять у Альфонсо, который может вдруг возвратиться, его самое дорогое сокровище, ту, которая ему дороже самой жизни?»

Тронутая таким проявлением благородных чувств, Бьянка стала менее безразличной к брату ее Альфонсо. Старик же не терял всех надежд. Кроме того, Бьянка была женщиной; а женщин на Сицилии, как и повсюду, всегда недоставало. Наконец, она пообещала, если она когда-нибудь получит четкое подтверждение гибели Альфонсо, то выйдет замуж за его брата, или – ни за кого. Таково было положение дел, когда Глауэрбах – похваляющийся, что обладает силой воскрешать тени умерших, – появился на княжеской, ныне скорбной и заброшенной вилле R……..V………. Не прошло и двух недель, как он стал окружен всеобщими любовью и восхищением. Таинственные и оккультные действия, общение с миром неведомого в целом, этой «безмолвной страной», вызывали у всех очарование, и особенно у пораженного горем. Однажды старый князь решился и попросил ловкого и искусного немца разрешить его страшные сомнения. Мертв Альфонсо или жив? Вот в чем вопрос. После нескольких минут раздумья Глауэрбах ответил так: «Князь, ведь то, о чем вы меня просите, очень важно для вас… Да, это истинная правда. Если вашего несчастного сына больше нет, может, мне удастся вызвать его призрак; но не станет ли это для вас сильнейшим потрясением? И согласятся ли на это ваш сын, мой ученик, и очаровательная графиня Бьянка?»

«Нет ничего более жестокого, чем неизвестность», – отвечал старый князь. И таким образом порешили устроить через неделю вызывание призрака. Когда Бьянка узнала об этом, она тотчас же лишилась чувств. Ее привели в себя при помощи многочисленных восстановительных лекарств, и затем любопытство взяло верх над ее колебаниями. Как и все женщины, она была дочерью Евы. Сам же Гектор старался сопротивляться тому, что считал святотатством. Он не желал тревожить останки дорогого усопшего; и сначала он сказал, что если его любимый брат действительно мертв, ему бы не хотелось знать об этом. Но наконец усиливающаяся любовь к Бьянке и желание успокоить отца возобладали над ним, и он тоже согласился.

Неделя, что потребовалась Глауэрбаху для приготовлений и очищения, показалась всем троим целым веком. Еще день, и они бы сошли с ума. Но некромант и раньше не терял времени. Догадываясь, что однажды от него потребуют такого, он заранее собрал самые подробные сведения об особенностях усопшего Альфонсо и очень тщательно изучил его портрет в натуральную величину, висевший в спальне старого князя. Этого было вполне достаточно для его цели. Чтобы придать всему этому торжественность, он наложил на княжескую семью строгий пост и молитвы, денно и нощно, на протяжении целой недели. Наконец настал долгожданный час, и князь в сопровождении сына и Бьянки вошел в апартаменты некроманта. Глауэрбах выглядел бледным и торжественным, но невозмутимым. Бьянка дрожала с ног до головы и держала наготове флакончик с ароматической солью. Князь с Гектором напоминали преступников, которых вели на казнь. Огромную залу освещала всего лишь единственная лампа, и даже этот тусклый свет внезапно оказался потушен. Среди непроглядной тьмы был слышен голос чародея, произносивший на латыни короткие каббалистические формулы, и наконец он приказал появиться призраку Альфонсо – если тот и в самом деле находился в стране теней. Внезапно тьма в самом отдаленном углу залы стала озаряться слабым голубоватым сиянием, которое постепенно явило взгляду собравшихся большое магическое зеркало, казалось, скрытое непроглядным туманом. Этот туман постепенно рассеялся, и наконец перед взорами присутствующих появилось очертание лежащего ничком человека. Это был Альфонсо! Он был одет так же, как и в вечер своего исчезновения; тяжелые цепи сковывали его руки, а он лежал на берегу моря мертвый. С его длинных волос и разорванной, окровавленной одежды стекала вода; затем огромная волна подхватила его, и вдруг все исчезло.

После этого ужасного зрелища воцарилась мертвая тишина. Присутствующие, сильно дрожа, пытались задержать дыхание; а потом все снова погрузилось во тьму, и Бьянка, издав жалобный, еле слышный стон, упала без чувств в объятья своего опекуна.

Потрясение было слишком сильным. Молодая девушка непрерывно бредила и несколько недель находилась между жизнью и смертью. Князь чувствовал себя немногим лучше; а Гектор не покидал своей комнаты две недели. Не оставалось никаких сомнений, что Альфонсо мертв и утонул. Стены виллы занавесили черными покрывалами с вышитыми серебром слезами. Трое суток колокола большинства палермских церквей звонили по несчастной жертве пиратов и моря. Внутри кафедрального собора также все было занавешено черным бархатом с пола до купола. Две тысячи пятьсот огромных свечей мерцали вокруг катафалка; и полтора месяца кардинал Оттобони, при помощи пяти священников, ежедневно отправлял службу по усопшему. Четыре тысячи дукатов были распределены в качестве милостыни для бедняков у портала собора, а Глауэрбах, облаченный в черную мантию, как и все из семьи князя, представлял ее отсутствующих членов во время погребальных обрядов. Его глаза были красными, и когда он прикрывал их надушенным носовым платком, те, кто находился рядом с ним, слышали его конвульсивные рыдания. Никогда раньше святотатственная комедия не бывала разыграна лучше.

Вскоре после этого в церкви Св. Розалии в память об Альфонсо был поставлен величественный монумент из чистого каррарского мрамора, выполненный в виде двух аллегорических фигур. По распоряжению старого князя на саркофаге вырезали высокопарные надписи на греческом и латинском языках.

По прошествии трех месяцев начали ползти слухи, что Бьянка выходит замуж за Гектора. Глауэрбах, который в это время путешествовал по Италии, возвратился в Монте-Кавалли в преддверии свадьбы. Он повсюду демонстрировал свою некромантическую силу, и «святая» инквизиция шла по его пятам. Он чувствовал себя в полной безопасности только в убежище княжеской семьи, где его обожали и считали полубогом.

На следующее утро огромное количество гостей собралось в часовне, которая сверкала золотом и серебром и была разукрашена, как для королевской свадьбы. Каким счастливым выглядел жених! Старый князь плакал от радости, а Глауэрбаху выпала честь стать шафером Гектора.

В саду расставили огромные банкетные столы, за которыми сидели вассалы обеих семей. Празднества Гаргантюа были менее богаты, чем этот праздник. Из пятидесяти фонтанов вместо воды било вино; но ближе к закату уже никто пить не мог, ибо, к несчастью, человеческая жажда не беспредельна. Рядом со столами бегали собаки, которым бросали жареных фазанов и куропаток, и те тоже оставались нетронутыми, поскольку даже собаки наелись по самые глотки.

Внезапно среди веселой и яркой толпы появился новый гость, привлекший к себе всеобщее внимание. Им оказался человек тощий, как скелет, очень высокий, одетый в платье католического ордена кающихся грешников или «молчаливых братьев», как их называли в народе. Это одежда состояла из длинного ниспадающего серого шерстяного одеяния, подпоясанного веревкой, с обоих концов которой свисали человеческие кости, и остроконечного капюшона, полностью закрывающего его лицо, не считая двух отверстий для глаз. В Италии среди многочисленных монашеских орденов кающихся грешников – черных, серых, красных и белых – ни один не внушал такого ужаса, как этот. Кроме того, никто не имел права заговаривать с таким человеком, когда капюшон закрывал его лицо; сам же он не только имел полное право, но и был обязан оставаться совершенно неизвестным.

Таким образом, никто не заговорил с этим таинственным братом, так неожиданно появившемся на свадебном торжестве, хотя он, казалось, следовал за парой новобрачных, словно был их тенью. Всякий раз, глядя на него, Гектор с Бьянкой внутренне содрогались.

Солнце село, и старый князь в сопровождении своих детей собрался в последний раз обойти все банкетные столы, стоящие в саду. Остановившись у одного из них, он поднял кубок с вином и воскликнул: «Друзья мои, давайте выпьем за здоровье Гектора и его жены Бьянки!» Но именно в это мгновение кто-то схватил его за руку и остановил ее. Этим человеком оказался одетый в серое «молчаливый брат». Поспешно подойдя к столу, он тоже поднял кубок.

– Скажи, старик, разве нет еще одного человека, кроме Гектора и Бьянки, за чье здоровье ты бы предложил выпить? – спросил он глубоким, гортанным голосом. – Где же твой сын Альфонсо?

– Разве ты не знаешь, что он умер? – печально ответил князь.

– Да!.. умер… умер! – повторил за ним монах. – Но если бы он снова услышал тот голос, который слышал в момент ужасной смерти, то, как мне кажется, мог бы ответить… да… из самой могилы… Старик, призови сюда твоего сына Гектора!..

– О, благословенный Боже! Что ты… Что ты имеешь в виду? – воскликнул князь, побледневший от невыразимого ужаса. Это было проще вообразить, чем описать.

Бьянка была готова упасть в обморок. Гектор, ставший более серым, чем отец, едва держался на ногах, и непременно упал бы, если бы его не поддержал Глауэрбах.

– Во имя памяти Альфонсо! – медленно произнес тот же самый замогильный голос. – Пусть все повторяют за мной! Гектор, герцог R………V………. Предлагаю тебе рассказать им!..

Гектор сделал отчаянное усилие и, вытерев трясущиеся губы, попытался открыть их. Но его язык присох к нёбу, и ему не удалось произнести ни звука. Все пристально смотрели на молодого человека. Он был бледен как смерть, а во рту появилась пена. Наконец, после сверхчеловеческой борьбы со своей слабостью, он заикаясь вымолвил:

– Памяти Альфонсо!

– Это голос моего уби-й-цы!.. – воскликнул монах глубоким, но отчетливым голосом.

И с этими словами он откинул капюшон, рывком открыл одеяние, и перед взорами испуганных гостей появилась мертвая фигура Альфонсо с четырьмя глубокими рваными ранами на груди, из которых лилось четыре потока крови!

Под крики ужаса и возгласы испуга присутствующих сад опустел; вся толпа, опрокидывая столы, устремилась прочь от смерти… Но намного удивительнее этого было то, что Глауэрбах, несмотря на его близкое знакомство с мертвецами, сильнее всех ударился в панику. Увидев настоящий призрак, некромант, который вызывал мертвецов когда угодно и беседовал с ними, как с живыми людьми, рухнул без чувств на цветочную клумбу, а позже этой ночью стал совершенно безумным и таким им в течение долгих месяцев.

Только спустя полгода он узнал, что произошло после этого ужасного инцидента. Произнеся эти слова, монах исчез у всех на глазах, а Гектора отнесли в его в комнату в жестоких конвульсиях, где через час, после того как к его кровати призвали исповедника, он заставил его записать признание и, подписавшись, принял из тайника в перстне с печаткой яд, прежде чем кто-либо сумел остановить его. От этого он почти сразу скончался. Через две недели старый князь последовал за ним в могилу, оставив все свое состояние Бьянке. Но несчастная девушка, чья еще совсем молодая жизнь оказалась сокрушена двумя ужасающими трагедиями, нашла себе убежище в монастыре, и ее огромное богатство перешло в руки иезуитов. Ведомая своими видениями, она избрала отдаленный и уединенный уголок в огромном саду Монте-Кавалли для постройки величественной часовни, которую она воздвигла как искупительный памятник того ужасного преступления, положившего конец старинному роду князей R……..V…….. Рабочие, выкапывая котлован для фундамента, обнаружили старый высохший колодец, а в нем – скелет Альфонсо с четырьмя колотыми ранами на его наполовину разложившейся груди и обручальным кольцом Бьянки на пальце.

Сцена, подобная происшедшей в день свадьбы, способна поколебать самого непримиримого скептика. Оправившись от болезни, Глауэрбах навсегда покинул Италию и вернулся в Вену, где сперва ни один из его друзей не узнавал в этом дряхлом седом старике молодого человека, которому едва минуло двадцать шесть лет. Он навсегда перестал вызывать духов и заниматься шарлатанством, с этого времени стал твердо верить в воскрешение человеческой души и в оккультные силы. Скончался он в 1841 году, честным исправившимся человеком, и очень редко рассказывал об этой жуткой истории. Однако в последние годы жизни случилось так, что некая личность, завоевавшая его полное доверие благодаря услугам, оказывая ему всяческую помощь, узнала от него все подробности этого мнимого видения и настоящей трагедии семьи R………V…………

Дополнения к истории «Неразгаданная тайна»

[В «Spiritual Scientist» за 2 декабря 1875 г., с. 151, было опубликовано следующее издательское замечание:]

«НЕРАЗГАДАННАЯ ТАЙНА»

«Это интересная история, ваша статья в сегодняшнем «Scientist». Однако являет она собой отчет о фактах или это – игра воображения? Если это правда, почему не указан источник; иными словами, отвечаете ли вы за это своим авторитетом?

Сверху не было никакой подписи, но мы воспользуемся возможностью сказать, что история под названием «Неразгаданная тайна» была опубликована потому, что мы задумались над главными местами этого повествования – пророчество и необычная смерть офицера, – и этот феномен можно назвать психическим, как и было на самом деле, и такое может произойти снова. Возможно ли подобное воздействие? Писание рассказывает нам о смерти Анании от строжайшего выговора Петра; здесь же мы встречаемся с феноменом очень похожей природы. Предполагается, что Анания мгновенно умер от страха. Некоторые умеют осознавать свою силу, управляемую духовными законами; но те, кто переходит пограничную линию и ЗНАЕТ кое-что о вещах, которые НЕЛЬЗЯ совершать, не увидит в этом великой тайны, как и в истории, опубликованной на прошлой неделе. Мы не рассказываем об этом в мистических тонах. Спросите могущественного месмериста, существует ли опасность того, что субъект может выйти из-под контроля? И способен ли он лишиться духа и никогда не вернуться? Такое вполне возможно на сеансе, и месмерист может воздействовать на субъект с расстояния многих миль; и не менее бесспорно, что большинство месмеристов очень мало знают – или даже вообще ничего – о законах, управляющих этими силами.

Это мог бы быть приятный сон, в котором человек пытается постичь красоты духовного мира; но лучше потратить время с большей пользой, чтобы изучить сам дух, а если необходимо, то субъект для изучения духовного мира найдется всегда.

[В этом же самом номере «Spiritual Scientist», с. 147, опубликовано следующее письмо к Издателю, которое проливает дополнительный свет на эту необычную историю]:

«НЕРАЗГАДАННАЯ ТАЙНА»

Издателю «Spiritual Scientist»,

Сэр!

Мне полностью известен источник, откуда появились первоначальные факты, вошедшие в эту исключительно интересную историю, озаглавленную «Неразгаданная тайна», что опубликована в № 12, томе III вашего издания. Во время описываемых событий сам я находился в Париже и лично был свидетелем великолепного впечатления, производимого персонажем, фигурирующим в рассказе как М. де Ласса. Мое внимание тогда было приковано к теме оккультизма, встречавшего сердечное радушие всех посвященных, среди которых я проводил досуг – чтобы не указывать прямо, был ли я включен в их число или нет.

Вы представили американской публике номер журнала, наполненный битком сведениями о психических феноменах, преподнося в интересе к романтике самые восхитительные впечатления нынешнего спиритизма; и задолго до этого ваше издание цитировалось во всем мире, как главное хранилище этих феноменов. И это несмотря на то, что многочисленные авторы наших современных журналов недавно радовались предполагаемому крушению вашей русской приятельницы – мадам Блаватской, хотя даже Президент Философской Академии воспринимал это только со смехом и советовал, чтобы они не слишком торопились печатать об этом. В том же номере журнала, в котором содержится история де Лассы, находилась статья, озаглавленная «Оккультная философия», излагающая предположение, что материализовавшиеся духовные формы, которые доводится наблюдать – всего лишь симулякры усопших людей, похожие на своих личностей, но не являющиеся настоящими духами, не более, чем фотографии в альбоме – натуральной природой.

Среди известных людей, с которыми я познакомился в Париже в то особенное время, был знаменитый граф д’Орч, бодрый почтенный джентльмен около девяносто лет от роду. Его благородные родители окончили жизнь на виселице в Царстве Террора, и события той кровавой эпохи навсегда отложились в его памяти. Он был знаком с Калиостро и его женой, и даже имел портрет этой дамы, чья красота поражала королевские дворы Европы. Однажды он, задыхаясь, прибежал в апартаменты одного дворянина, живущего на Елисейских полях, держа в руке эту миниатюру, и возбужденно воскликнул: «Боже мой! – она вернулась – это она! Мадам Калиостро здесь!» Я улыбнулся на такое возбуждение старого графа, отлично зная, о чем он собирается сказать. Успокоившись, он поведал нам, что только что присутствовал на сеансе М. де Ласса и узнал в его жене оригинал этой миниатюры, которую он показал, прибавив при этом, что получил ее во владение вместе с другими предметами, оставшимися ему от замученного отца. Некоторые из фактов, сообщенным мне о де Ласса, оказались ложными, но я сейчас не буду этого касаться.

Я понимаю, что первый толчок шутливой критике оккультизма дала моя дерзкая улыбка, но возможно, красавица мадам де Ласса в 1861 году действительно была той же самой, что в 1786 году была известна как красавица мадам Калиостро; и далее можно предположить, хотя это кажется невозможным, что владелец хрустального шара и щелкающего телеграфа, который так действовал на нервы Делессеру, полицейскому шпику, был тем же лицом, что известно под именем Алессандро Калиостро, о котором его лживые биографы сообщили, что он обнаружен мертвым в тюрьме Сент-Анджело.

Те же самые легкомысленные писаки будут еще больше веселиться, когда я расскажу вам, что такое не только возможно, но и вполне вероятно, что ту же самую пару видели в стране перед Всемирной Выставкой, и она привела в изумление профессоров, издателей и спиритистов.

Посвященного так же трудно поймать, как солнечный зайчик, танцующий на стене в солнечный день. Одно поколение людей может знать их под одним именем в определенной стране, а следующее или грядущее поколение может узнать их под другим именем в отдаленных землях.

Они живут в каждом месте столь долго, сколько им необходимо, а потом – исчезают «подобно вздоху», не оставляя за собою следа.

ЭЙНДРЕНЕК АГАРДИ из Колосвара,

F.T.S.

[В «Альбоме» Е.П.Б., том I, с. 83, над письмом к Издателю «Spiritual Scientist» вклеен короткий отрывок, автор которого идентифицирован как ученик Мастера М. Город, первоначально известный как Колосвар, был в то время в границах Венгрии; а теперь он известен как Клух и расположен в Трансильванском районе Румынии; его немецкий вариант названия – Клаузенбург.

Е.П.Б. также приводит историю «Неразгаданная тайна», которая написана с рассказа адепта, известного как Илларион, который иногда подписывался Илларион Смердис, хотя греческий оригинал, как правило, только «I». Е.П.Б. помечала его только одной буквой, используя просто «I», как часто делают в славянских языках.

Факсимиле Е.П.Б. помечено в ее «Альбоме» карандашом и чернилами и прилагается в нем в самом конце.]

[Любопытен факт, что когда Петер Дэвидсон, F.T.S., опубликовал в «Теософисте» (том III, февраль и март 1882 г.) старинный рассказ о Таинственных Братьях, который переписал из некоего труда восемнадцатого века, он закончил свое повествование следующим образом: «…эти загадочные „существа“, называемые братьями, розенкрейцерами и т. д., встречаются в любом краю, от знаменитых улиц „цивилизованного“ (!) Лондона до безмолвных криптов разрушенных храмов в „нецивилизованных“ пустынях – короче говоря, где бы их ни призывали могущественные и добродетельные намерения или где могут понадобиться их истинные заслуги – неизвестные из-за их герметической скрытности, ибо одно поколение может знать их под одним именем в определенной стране, а грядущее или другое поколение может узнать их под другим именем в каком-нибудь заморском краю». – Составитель.]

Примечания

1

Хлодвиг I (481–511) – основатель Франкского государства.

2

Хильдерик I (457–481), сын Меровея, король салических франков.

3

Питающая (Тацит. О происхождении германцев, X) – Земля, Богиня-Мать, самая милосердная и почитаемая богиня древних германцев. – Прим. автора.

4

Нертус – богиня плодородия, растительности и земли.

5

Джеймс Битти (1735–1883)

6

Ложе старой женщины в сером: Доверская легенда.

7

В скандинавской мифологии – огненная земля, существовавшая еще до начала творения), которую охранял Сурт со своим огненным мечом.

8

Богини судьбы в скандинавской мифологии: Урд – судьба, Вернанди – становление, Скульд – долг.

9

Эта история была заново напечатана Е.П.Б. в «Теософисте», том IV, январь 1883 г., с. 99–101, под названием «Возможно ли убийство двойником?» Ее предваряет следующее замечание издателей:

10

Уединение, пустыня.

11

Имеется в виду Венера.

12

Также известные среди славянских народов как волколаки и вукодлаки.

13

Е.П.Б., похоже, употребляет этот восточный термин, в то время как в реальности он англосаксонский. Шин-лак означает магию, некромантию и колдовство, равно как и магическое появление, спектральной формы, т. е. обманное появление или призрак (фантазм). Шинлака – это волшебник или колдун, а шин-даэка – колдунья. Искусство способа, при помощи которого производятся иллюзорные появления, известно как Скин-крафт. От англосаксонского scinan, сиять, и он также означает термин скин-фолд, употребляемый для мысли об Елисейских полях. – Составитель.

14

Е.П.Б., наверное, часто думала о Франции, даже когда писала по-английски. Вот и тут такой случай. Она подразумевает «он не отметил это», но использует эквивалент французского слова «remarquer», которое в Англии имеет другое значение. – Составитель.

15

В своем «Альбоме», том I, с. 118, Е.П.Б. вклеила вырезку этой истории и подписала свое имя под этим псевдонимом. Что касается правдивости фактов, вкратце изложенных Е.П.Б., и других данных, свойственных этой истории, то студент может обратиться к письму Е.П.Б. к А.П. Синнетту, написанному в самом начале 1886 года и обозначенному как Письмо № LXI в томе, озаглавленном «Письма Е.П. Блаватской к А.П. Синнетту», опубликованном в 1924 году.

16

Роберт-Хьюдин Жан-Эжен (1805–1871 – знаменитый французский фокусник

17

Частица а в санскритском слове четко это демонстрирует. При расположении перед существительным эта частица превращает его в свое отрицание. Сурья – бог, написание а-Сурья означает не-Бог или дьявол; Веда – знание, и а-Веда – невежество или нечто, противоположное знанию, и т. д. и т. д. – Прим. автора.

18

См. историю Сунахсефы в «Бхагавате», IX, XVI, 35 и из «Рамаяны», книга I, шл. 60; Ману, X, 105; Кулука Бхатта (Историк); Бахвруба и Айтарея брахманы; Вишну-пурана, и т. д. и т. д. Каждая книга дает свою версию. – Прим. автора.

19

Великие лучники, владыки земли в Упанишадах.

20

Только в позднейшем ортодоксальном пантеоне и символическом политеизме брахманов Варуна стал Посейдоном или Нептуном – которым и является ныне. В Ведах он считается самым древним из богов, таким же древним, как Уран у греков, то есть персонификация божественного космоса и бесчисленных богов, создатель и правитель небес и земли, Царь, Отец и Владыка мира, богов и людей. Он – Уран Гесиода и Зевс Греции. – Прим. автора.

21

Религиозный обряд в индуизме.

22

Шраддха – церемония, соблюдаемая ближайшими родственниками покойного, длящаяся девять дней после смерти. В древние времена эта церемония считалась магической. Сейчас, тем не менее, помимо других действий, во время нее перед дверью дома покойного разбрасывают вареные рисовые шарики. Если вороны быстро склюют рис, это означает, что душа освободилась и пребывает в покое. Если эти птицы, столь жадные до пищи, не притронулись к ней, это подтверждение того, что пишача или бхут (бесплотный дух) все еще присутствует на земле и отгоняет их. – Прим. автора.

23

Другие называют его Ришика и зовут королем Амбариша, а также Харишчандрой, знаменитым властелином, который был образцом всех добродетелей. – Прим. автора.

24

Мера, равная 100 000, идет ли речь о людях или деньгах. – Прим. автора.

25

Ману (книга X, 105), ссылаясь на эту историю, отмечает, что Аджигарта, святой риши, не совершал греха, продавая жизнь своего сына, поскольку эта жертва спасла жизнь ему и всей его семье. Это напоминает нам еще одну легенду, более современную, которая, возможно, послужит некоей параллелью более древней. Разве граф Уголино, приговоренный к смерти от голода в темнице, не поедает своих собственных детей, «чтобы сохранить для них отца»? Народная легенда о Сунахсефе намного красивее комментарий Ману; по-видимому вставленная некоторыми брахманами в фальсифицированные рукописи. – Прим. автора.

26

В наши дни это озеро иногда называют Поккр. Это знаменитое место, куда ежегодно направляются паломники. Оно очаровательно и расположено в пяти английских милях от Аджмира в Раджистане. Пушкара означает «синий Лотос», и его поверхность покрыта этими восхитительными растениями, подобно ковру. Однако легенда утверждает, что эти лотосы первоначально были белыми. Пушкара – также имя человека, и название одного из семи священных островов, Сапта Двипа, географии индусов. – Прим. автора.

27

Варуни, богиня тепла (позднее богиня вина) также родилась из Океана Молока. Из четырнадцати драгоценных объектов, вызванных сбиванием молока, она появилась второй, а Лакшми – последней, предшествуя Чаше Анмиты (Амриты), нектару, дарующему бессмертие. – Прим. автора.

28

Игра слов. Рохит – на санскрите означает самку оленя, а Рохита означает «красный». Согласно легенде, из-за трусости и страха смерти боги превратили его в самку оленя. – Прим. автора.

29

Ведическое солнечное божество.

30

Кодицилл – дополнительное распоряжение к завещанию.

31

«Волшебные сказки» (фр.).

32

Генрих Кунрат – мистический писатель XVI–XVII вв., с библейской теософией соединял идеи каббалы и герметической философии или алхимии.

33

У древних Плутон отождествлялся с Аидом – царством мертвых.

34

Название древнего поселения, на месте которого возник Париж.

35

Урожд. Негри, Джудитта (1798–1865) – итальянская оперная певица, сопрано.

36

Уродж. Гарсиа (1808–1836) – французская оперная певица, контральто.

37

Плавно (итал.).

38

Исполнение звуков аккорда вразбивку (итал.).

39

Короткое, отрывистое исполнение звуков; в игре на смычковых исполняется на один смычок вверх или вниз.

40

Ссылка на Жана Франсуа Мармонтеля (1723-99), французского писателя, историографа Франции и секретаря Академии. В 1767 году он опубликовал роман «Велизарий», который повергся цензуре Сорбонны и архиепископа Парижа в части, посвященной религиозной терпимости. – Составитель.

41

Скука, тоска (фр.).

Content

Елена Блаватская
Кармические видения (сборник)

Кармические видения (Произведение Е.П. Блаватской, написанное под псевдонимом «Санджна».)

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Возможно ли убийство двойником? (МИСТИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ, рассказанная членом Теософского общества )

Вампир

Королева ясновидцев

Транс

Оккультная детективная работа

Мистический двойник

Свершившееся возмездие

Неразгаданная тайна

Легенда о Голубом Лотосе

Заколдованная жизнь

Введение

1. История незнакомца

2. Таинственный посетитель

3. Психическая магия

4. Видение ужаса

5. Возврат сомнений

6. Я отправляюсь – но не один

7. Вечность в одном коротком сновидении

8. Скорбная повесть

Светящийся диск

Пещера, где живет эхо (Необычная, но правдивая история)

Из холодного края (Рождественская история)

Ожившая скрипка

1

2

3

4

5

6

Молчаливый брат

Дополнения к истории «Неразгаданная тайна»

Примечания