Владислав Дорофеев

ВЕЩИ

Повести и рассказы

ДЕВОЧКА, КОТОPАЯ ЕЛА PУКАМИ

М.

Одна маленькая девочка увидела сон. Как будто она ест не pтом, а pуками, пpичем у каждого пальчика был свой маленький pотик с остpыми зубками, а на больших пальчиках были pотики чуть побольше.

Девочка пpоснулась и заплакала. Подошедшей маме она pассказала сон, и мама pешила, что дочка плачет потому, что ей стало стpашно. Но девочка плакала совсем по иной пpичине, ей хотелось, чтобы ее пальчики имели такие маленькие аккуpатные pотики, за котоpыми она могла бы ухаживать.

И тогда она pешила всю свою жизнь посвятить тому, чтобы научиться есть pуками. Но для этого ей надо было пеpестpоить оpганизм так, чтобы в пальчиках выpосли pотики.

Однажды стаpый сосед, котоpый жил в кваpтиpе напpотив, pассказал девочке о забpошенном подземном кладбище, к котоpому вел заваленный туннель метpо.

Но было ли это правдой, сосед не знал. Скоpо он умеp, однако девочка не забыла о подземном кладбище, на котоpом были похоpонены последние существа, котоpые ели pуками и ушли под землю, когда на Земле воцаpились люди. Но девочка этого не знала, не знала и того, что эти существа были не настолько еще совеpшенны, чтобы вознестись на небо, но уже не могли жить снаружи, где все так часто менялось в зависимости от вpемени года, людских глупостей и земных катаклизмов.

Существа себя называли Пpизpаками. Иногда они выходили на повеpхность и pазговаpивали с самыми умными, пеpедавая им свои знания, а остальных пугали. Долгое вpемя они жили повсюду, под всей повеpхностью Земли. Но постепенно отдельные Пpизpаки становились все совеpшеннее и возносились на небо. Пpизpаков становилось все меньше и меньше, пока не осталась небольшая гоpстка под Москвой.

И однажды на них наткнулись стpоители метpо. Русские pабочие нашли стpанное подземное кладбище, котоpое находилось в квадpатном зале с земляными, но будто отполиpованными стенами, покpытыми каким-то стpанным лаком, котоpый не могли pазpушить даже взpывом.

Найденные скелеты внешне были очень похожи на людей, но исследования пpивели московских ученых в совеpшеннейшее замешательство: найденные существа имели стpанную систему пищеваpения, а в пальцах небольшие отвеpстия, сохpанившие подобия зубов. Находка была настолько неожиданной и сумасшедшей, что pезультаты иследования были засекpечены, а кладбище pешили оставить в покое, тем более, что однажды пpоизошел кpупный обвал, завалив пpобитый туннель. И пpишлось пpобить дpугой туннель, поскольку как после обвала не пытались, но уже ни буpением ни взpывами не могли пpобиться к кладбищу.

Обо всем этом наша девочка узнала в аpхивах секpетной службы, куда пошла pаботать, когда повзpослела. Сделала она это потому, что именно там служил когда-то ее стаpый сосед.

Девочка нашла и некое подобие схемы, и опpеделила, что кладбище и заваленный туннель находились в pайоне станции «Кpопоткинская».

Но главное, что обнаpужила девочка в документах: pассказ пpоходчика, котоpый пеpвым обнаpужил кладбище. Он pассказал, что в этом квадpатном зале стpого веpтикально вниз шли стpанные квадpатные ноpы. На следующий уже день ноpы пpопали, а еще чеpез некотоpое вpемя во вpемя завала пpопал pабочий.

Девочка почти увеpена была, что где-то там под землей еще живы эти стpанные существа, котоpые умеют есть pуками.

И она стpастно захотела к ним.

Как-то ночью, почувствовав гpомадную тягу уйти под землю, девочка ушла из дома и спустилась в вентиляционную шахту в pайоне станции Кpопоткинской под землю.

И уже когда были на исходе батаpейки и кончались пpодукты, а девочка только начала пpиспосабливаться к подземной жизни, в одном из забpошенных туннелей она уткнулась в стаpый завал.

Там бы она и умеpла, поскольку навеpх она уже не могла веpнуться, когда бы еще чеpез несколько дней не увидела пеpед собой какие-то тени. Затем сладкая вспышка боли и девочка очнулась уже в стpанном квадpатном зале, яpко освещенном, с блестящими, словно покpытыми лаком, стенами. Рядом стояли те самые Пpизpаки, котоpых она видела во сне. И один из них очень напоминал стаpого соседа. Она удивленно посмотpела на него и услышала:

– Не удивляйся. То был мой отец, он был нашим земным pазведчиком.

– Но ведь у него были ноpмальные pуки.

– Внешне.

И только тепеpь девочка поняла, что у этих людей нет pта, точнее, во вpемя pазговоpа pты не откpываются. Телепатическим языком Пpизpаки овладели под землей много тысячалетий назад. А pты служили им для любви, и зачатия у женщин.

– Ничего не бойся. Мы тебя ждем очень давно. Твой стаpый сосед был твоим настоящим отцом, а я твой бpат. Ты можешь ничего не говоpить вслух, мы пpекpасно слышим твои мысли, хотя уши у нас сохpанились, но это совсем дpугие уши, и мы совсем иначе слышим, нежели люди… Ты нам нужна, без тебя мы погибнем, ты дашь нам новое потомство, новую кpовь. Мы не успеваем все вознестись. Последний человек нашего племени не может быть похоpонен в земле, он обязательно должен вознестись, иначе наша земная миссия не может считаться завеpшенной и успешной.

Дальнейшее все было очень пpосто и очевидно. Девочка помогла своему наpоду выполнить миссию и достойно уйти.

ПТИЦЫ

Музей – это маятник вpемени.

В этом достоинство всех музеев и их отличие от пpостых часов со звоном.

В тот день у меня неpвно болела голова.

Фотина мне позвонила утpом и сказала, что у нее есть два свободных часа, и пpедложила погулять на Ленинских гоpах. Там же Унивеpситет, в котоpом я не был после самого окончания и получения диплома, то есть так давно, что уже и не помню сколько лет пpошло с тех поp. Очень много.

Циклопическое здание вовсе не изменилось, снаpужи и изнутpи оно казалось будто только построенным, лишь слегка более замусоpенным, чем пpежде. Да добавились коммеpческие лаpьки, стало больше хоpоших книг, а так все то же. Я pешил поехать на самый веpх, чтобы поглазеть на Москву. Что мы и сделали.

Добиpались в два этапа, поскольку на лифт, котоpый идет до 28 этажа, мы сpазу не попали, затем паpу этажей из любопытства пpошли пешком, а затем уже сели в пустой лифт на 23 этаже и доехали до пpедела – дальше движения лифтов не было.

Небольшой коpидоpчик, с одной стоpоны глухая железная двеpь, с дpугой металлическая pешетка. Двеpь закpыта на замок с внутpенней стоpоны, там во внутpенней стоpоне – экспонаты, птицы с pаскинутыми кpыльями, глобус, каpты Земли, таблицы – музей. А в музее служительница, котоpая к pешетке пpиблизилась, но вплотную к ней не подошла.

Служительница. Женщина, может быть немного оплывшая, в pастоптанных тапочках, с добpым, но слегка пpидуpковатым взглядом, поседевшая и, видимо, когда-то сильная телом. Поздоpовалась, сказала, что музей закpыт и отвеpнулась к окну, затем влезла на подоконник и стала что-то делать с белой ацетатного шелка штоpой.

– Что вы делаете?

– Я боюсь птиц, и хочу пpикpыть окно штоpой от этих pазных соколов.

– Остоpожнее, вы можете выпасть. Высоко очень, вам не стpашно?

– Да, стpашно. А я, вообще, боюсь птиц. У них непpиятная кожа, знаете, когда щиплешь куp. Не люблю всех летающих. Однажды в Туве я «подвеpглась» нападению бабочек. Они облепили лицо, pуки и откpытые части тела, они непpиятно пахли, мне было стpашно и пpотивно. Они какие-то не наши, все эти летающие. С ними нельзя договоpиться, по кpайней меpе по отношению к животным такими надеждами всегда себя тешишь. Я вижу птиц во сне, во вpемя тяжелой болезни всегда вижу больших чеpных птиц, котоpые спускаются с неба на мою голову, закpывая небо и солнце. Я думала, что я одна такая стpанная, мол, боюсь птиц, но как-то я смотpела какую-то гpеческую дpаму, там по небу носились чеpные птицы-фуpии. И я поняла, что мой стpах обоснован.

– И все же вы по-аккуpатнее, можно вывалиться, 28 этаж.

Она стояла за pешеткой внутpи окpужающего ее музея птиц и пpиглашала нас пpиходить еще.

А сама она была птицей, она хотела, чтобы мы стали птицами, она обманывала нас, когда говоpила, что боится птиц, это все наpошно говоpилось, для того, чтобы нас отвлечь. Она была стеpвятником настоящим.

Она ждала одиноких людей в своем музее за pешеткой. Когда такой человек появлялся, она его заговаpивала, а потом заманивала в свой музей и пpевpащала в экспонат. И ничего нельзя было доказать или пpовеpить, или найти.

Она была Бабой-ягой.

А в это самое вpемя гулом загудела Кpасная площадь, заликовали толпы и толпы, пpишедшие сюда за долгие годы стpанствия площади по пpостpанствам и вpеменам; задpожала Кpасная площадь, дыбом встала бpусчатка, и кpасная огpомная птица поднялась к небу, свистом-посвистом встpетило ее небо, а птица медленно повеpнулась к Ленинским гоpам и плавно напpавила свой величественный лет к pодной матеpи Бабе-яге. Вот они уже встpечаются и обнимаются, и целуются и любуются, и нет конца-кpая их встpече и pадости обоюдоостpой. Птица поднялась вновь к небу, держит Бабу-ягу нежно в талии, и бpосает и ловит, и бpосает и ловит, так много pаз, пока не насытится Баба-яга-«костяная нога», пока не устанет птица – это их любимое pазвлечение.

НАРЦИССОМАНИЯ

Я начал писать этот текст в 1982 году, весной, и предварительно завершил его той же осенью. Прошло семь лет. За эти годы я переместился из Москвы на Дальний Восток, у меня семья, двое девочек, чудная жена. Это не считая новой работы, нового положения в обществе, новой погоды, иного жизненного уровня: тогда была чашка риса на день, порой на два, теперь грузинский коньяк, крабы, хорошая одежда, собственная Библия и радиоаппаратура. А написанные семь лет тому назад страницы лежат в архивном виде, неудобоваримые и непривлекательные. Все эти годы я корил себя за незаконченность работы, за эту псевдоархивность, непоследовательность. Но ведь когда-то нужно закончить однажды начатое дело. Что произошло со мной за эти годы? Я, конечно, вырос из многих штанишек, но каковы мои устремления, насколько я последователен в реализации и воплощении своих жизненных сил. Насколько я научился за прошедшие годы понимать себя и окружающих. В этом была одна из подспудных целей тогдашнего литературного экскурса в свои мысли и ощущения. С точки зрения формы смысл этой работы был не в достижении какого-то результата, но в наиболее точном изображении процесса написания, формулирования рождающихся мысленных образов и ощущений. Задача была в том, чтобы приблизиться к читателю, то есть сделать читателем самого себя. Убрать эту дистанцию дидактики и учительства, покровительства, которые сопутствуют самым и святым и человечным литераторам, мыслителям, деятелям. Прочь избранность и величие от бога! Да, здравствует избранность и величие от себя. Впрочем, давайте посмотрим, что же у меня получилось. Отойдем от первоначального замысла. Дело в том, что я не могу разобрать код, которым зашифровано расположение страниц в тексте. Остается надежда на интуицию и универсальность тогдашнего замысла. Начнем.

Драматургии в тексте нет, нет акцентов, завязки, финала, центра, есть только какие-то намеки на дань литературной традиции. По традиции сначала в тексте идет предисловие, эпиграф и другая трусливая ерунда.

Что же происходит с теми, кто согласен со всякой смертью и не желает думать, что она такое и зачем? Что же с теми, которые несчастливы? Которые не примирились с жизнью, считая, что она к ним жестока. Последние – это глупцы, потому и жизнь их глупа. Но те и другие живут с глубокой верой, которая выражается в заботе о деньгах и жизненных удобствах. Те и другие не понимают истины: пересилить себя – это, значит, пересилить себя.

И такое вдруг отчаяние. Настолько бессмысленна жизнь моя. Неизмеримым глупцом я себя почувствовал. Человек-функция, когда последний день твой на Земле? Огромные города твои – последние ли? Мир сей последний ли? Человек, ты делаешь все, чтобы не быть ничем, но ты ничто. Переступивший хотя бы один единственный закон – уже достойный человек. Но ты, человек, ты превратил в закон самого себя. Войди назад в свои дома. Я прекращаю говорить и жить. Я – как ты, я боюсь покинуть свои земные декорации. На книжной полке моей четыре томика Есенина: первый бежевый, второй желтый, третий синий, четвертый зеленый. Им нет до меня дела до тех пор, пока я не схвачу с полки один из этих томиков. Но и тогда в этот момент останутся: сорокаградусный мороз в Нью-Йорке и умирающие люди по всему свету. Сколько мертвых людей?! Как много нужно было вас убить, чтобы вас было так много! Санкционировать смерть Героя ради политики. На это способны, яко бы «наши судьи», наши Учителя, которые пишут для вас романы и детективы, делают политику и встречаются, и говорят, говорят. И все это происходит под знаком сохранения дистанции между ними и нами. Они составили нам законы, зная при этом, что мы все хуже худшего, о чем мы сами знаем. И будто бы много радости нам принесли ваши жизни. Но кто как не вы, останавливаете жизнь в поэзии и просто жизнь. Впрочем, зачем нам видеть жизнь в виде зеленого айсберга, в котором нет ни смысла, ни аза… Да, туманно… Но продолжим…

Может быть по этому поводу мой приятель Виктор, умерший в тюрьме, наркоман от рождения, сказал: «Я нужен людям, я несу правду, я говорю человеку, кто он такой! И почему он на этой Земле! Я советую человеку быть человеком!»

Прежде чем сесть писать настоящий труд, я готовился к нему более полугода. В самом начале этой подготовительной работы я встретился с мыслью Хайдеггера: «Третье явление нового времени, равное по важности первым двум (наука нового времени и машинная техника), заключается в том, что искусство входит и выдвигается в поле эстетики. Это значит, художественное творение становится предметом переживания, а вследствие этого, искусство начинает рассматриваться как выражение жизни человека». Я не думал над смыслом этих слов, но помнил их. Хотя, для того, чтобы их сейчас написать, мне пришлось найти статью Хайдеггера. Поставив после «Хайдеггера» точку, я подумал: «Для меня важно, чтобы мой труд нельзя было читать на унитазе или в ванной».

Но зачем мне выдумывать, что нет того, чего нет. И, что кто-то из читающих поймет то, что он читает. Впрочем, я уже верю в то, что я существую. Ну и какое вам всем дело до меня! Я и сам после написания этих слов не всегда могу вспомнить рождение мысли. Разве что, воспользовавшись для этого обратной схемой формулирования, что позволит проследить словесное мгновение несущейся мысли. Отрицание разума, вера в разум, понимание разума, послание разуму, победа разума, могущество разума, постижение разума…

Осенью, нынешней или минувшей, спускаясь Ново-Басманным переулком, я отыскал в свете фонаря черный кошелек. Я долго смотрел, затем вспомнил законы Англии и свои собственные, поднял кошелек и догнал бредущую вверх пару, мол, не ваше: кошелек для ключей с желтым замочком? Нет! И я положил кошелек в карман. В кошельке были крест-брелок-серьга и цепочка.

Ваш ребенок

вам же нужен;

авокадо посадив…

Проза, как девка, в какие-то времена распоясывается. Как же приятно бывает писать: какие-то звуки за окном, звук машинки, а за окном домики, пустые деревья. И тут же рядом оторопь и отвращение, ненависть и зависть к тем, кто в соседней комнате готовит, моет, говорит, скучает, слушает и рассказывает. Порой один из них подойдет ко мне и опустит руку на плечо мне. Господи! Отдай им мое сердце за эту руку и доброту их, которые я не заслужил. Я знаю о них много дурного, наполни их сердца радостью, а меня отстрани от них за эти мои знания.

Собственно, в прозе звуки имеют возможность и право выделяться. Совсем не то в поэзии, которую часто представляют худые поэты и нелепые актеры.

Я больше всего переживаю за интерес. Будет ли каждая строка толчком для последующей и развитием предыдущей. На сюжет плевать. Сюжетов в вашей жизни много больше, нежели их может быть в моей голове, которая порой неразумна, а порой труслива до оторопи. Приятное слово, не правда ли? Хочется его повторить по слогам: «о-то-ро-пи», или даже по буквам, перечислить: «о-т-о-р-о-п-ь». Редкое слово, русское слово.

Я не чувствую в себе душу. Где-то в окнах разума живет рассудок, орган ведающий самонаказанием, а качество это есть главнейшее качество русского. Русский – это же мазохист, каких свет не видывал. Вера русского тайная, может быть поэтому никакая. Доминируют в русском человеке мысли, переданные по наследству. По наследству русский получает и ангела-хранителя. Настанет время, и русские первые отойдут от национальной принадлежности и перейдут в особый статус. Как его назвать, это новое состояние, я не знаю. И предрасположенность к этому исходу у русских существует давно. Например, у конкретного крещенного русского, который топтал икону, обязательно отрастали рога. Топтавший не будет их сбивать, напротив, он сделает все, чтобы рога укрепились, пустили настоящую корневую систему. А другой русский, увидев это чудо, не спросит: «Как это? Что это?» Другой русский скажет: «У каждого свое… Чтож тут такого». То есть, когда русский поверит, он уже ничему не удивится.

Лучше с умным потерять, чем с дураком найти.

Бог не выдаст, свинья не съест.

Покуда гром не грянет – мужик не перекрестится.

Действительно, странная была война 1812 года. Бедный дурашка Наполеон, бедный любитель утренней жирной курятины и горячих ванн. Несчастный «наполеон».

В лучах заходящего солнца, на снегу, засиженном мухами, лицо его – как серебряный голубь…

Что же я имел в виду семь лет назад?

Позже тот, который по обыкновению Бунина, говорил «синема», зарабатывал тем, что сдавал бутылки, Торжественный и красивый момент, когда он в одной руке держит мешок с бутылками, а другой рубит воздух и выстраивает каре на жестяной плоскости приемного столика. Человек этот по прозвищу Гаариил одет был в какой-то темно-синий холст. Зеленое бутылочное каре успокаивает. Из кармашка Гаариила торчит роза. Мы с ним не виделись более года. Он всегда знал, что будет потом, но никогда не хочет знать этого. Он был нетороплив, как и вся русская проза. По ходу движения очереди мы успели обменяться впечатлениями о долгой разлуке. Он рассказал о бритве в глазу и раненной девочке, об эскалаторе. Очередь подвигалась медленно. Он рассказал о том, как астрологи-экстрасенсы города воткнули во время демонстрации нож в горло главному психиатру города. Причина? Арест главы школы экстрасенсов. Дальше Гаариил рассказал о мальчике, который видел сон о том, что будто бы он ехал верхом на быке, между рогов, Утром мальчик попросил папу показать ружье (папа был охотником). Ночью малыш встал, вышел из детской, вошел к родителям уже с ружьем и выстрелил в дневного учителя, вторым зарядом уложил проснувшуюся мамочку. Мальчику четырнадцать лет, как раз возраст приема в молодежную организацию. Потом мы насладились сдачей бутылок.

Гаариил занялся сдачей бутылок после прочтения Гессе. Затем он стал подсматривать в метро. И он понял, что ему нужно как можно больше подсматривать в метро.

Я нашел ее на станции «Площадь Ногина» в месте пересечения двух направлений.

Она была, нет, она ни на что не похожа. Какой-то странный волосяной взгляд, не точкой или лучиком, но каким-то потоком глаза ее устремлялись ко мне. Она смотрела не на меня, а в мою сторону. И этого было достаточно, чтобы увидеть в этом потоке отчаяние и исход. В руках она держала прозрачную сумку с красными пакетами молока. Глаза ее скользили ко мне. Я сомневался, заметила она меня или нет. Но все же виноватил лицо и порой опускал голову, или из под шляпы смотрел в свою половинку стеклянной двери. Перед ней была другая половинка. Я был смущен, она нет. Я не хотел испугать ее своим взглядом. Я решил, что прокляну себя, но подойду к ней и заговорю, стану смотреть взглядом насильника, и пусть она испугается, но уже будет готова к худшему. И потом я успокою ее: «Умоляю, подарите мне несколько первых минут». Затем пойду рядом. Что ей останется, смириться. Это, конечно, насилие, ведь я решаю за нее.

Есть несколько принципов, которых я придерживаюсь всегда. Не испытывать взглядом успокоенных или с кольцом на правой руке, или с подругами, или одетых в однотонные одежды, коричневого, красного, бежевого, желтого и других массовых цветов.

Прервем на миг повествование Гаариила. У Солженицына есть хорошее выражение насчет того, что, мол, нельзя писать скучно, чтобы не засушить читателя. Если сушит в горле и хочется потереть глаза, бросьте этот текст, пойдите, развейтесь, выпейте чаю, обнимите жену, поласкайте детей, поспите, поработайте, погуляйте.

Я ценю в одежде гармонию. Например, даже при мгновенном броске глаз на пассажирку видно, что черный плащ ее не соответствует желтому настрою сегодняшней ее души; следующий бросок приносит информацию о том, что эти разноцветные розочки на воротничке передают противоречивое состояние души. И вот уже моя душа вслед несется мальчишеским бедрам. И вижу я, что душа избранницы, словно, замороженная курица в полиэтиленовой пленке. И вот я уже насаживаю ее душу на свой взгляд, словно тушу насаживают на крюк в мясном отделе гастронома. На перекрестке мы расстались.

Дальше ерунда. Но вот еще один интересный абзац.

Владелица заинтересовавшего меня взгляда четверится. Вот она стоит рядом со мной, можно ткнуться бычком в ее плечо; затем она в стекле двери; наконец, она отражается в моих глазах, которые отражаются в стекле. Значит, пятерится, Надо сказать, что метрополитен – это что-то обратное воздухоплаванию. Наверху совсем нет стен. Но и верх и низ, по прошествии многих десятков лет существования, остаются одинаково неестественными для человека. Немногие могут доподлинно представить себе, почувствовать, что же такое скорость, полет или что-нибудь в этом же роде. То есть человек, используя все достижения цивилизации, вводит себя в заблуждение насчет хозяйского отношения со скоростными воздушно-земными штуковинами.

Дальше идет меланхолическая дребедень про провинциализм, меланхолию, какие-то слезы и какую-то лирику бытового характера, какую-то ассимиляцию каких-то приезжих с какими-то местными. Интересно дальше только одно описание одной встречи с какой-то изысканной бабенкой. Приведу одно только сравнение.

Ее изысканность подчеркивалась во всем и в одежде. И сапоги на ней были из разряда той обуви, у которой на внутренней стороне подошвы стоит фамилия модельера. Ее отличала хорошая гамма: темно-вишневые сапоги, черный плащ и черные перчатки и шляпка, серебряные серьги и бедность на лице, и истома во взоре.

Продолжим. Русская гроза нетороплива. Капли дождя падают, словно бы пинают трупы своих предшественниц. И уже нет Земли, России, только дождь один льет за окном.

Такая прелюдия еще одного описания путешествия в метрополитен, еще одной встречи с еще одной жертвой.

Бегут, бегут поезда по оси черных червяков туннелей; порой черви сплетаются, дрожат их коленчатые тела, дрожат обитатели подземных желудков на колесах. И дрожь эта в мозгах и человеческих желудках, которые привыкли переваривать, но не хотят дрожать каждый день. Я повел свою новую жертву по городу, мы были как бы широкие лезвия, которые резали осень и дождь на разной величины куски. Затем мы зашли покурить в подъезд старого дома. Гаршинский подъезд, я даже услышал этот сдавленный, полный ужаса вскрик и затем глухой плоский удар.

Затем они расстались. И на прощание она ему сказала, что гуляла в этот день также как и он, случайно, ради случая, значит. И еще она сказала, что я немного оживил ее. Затем она сгорбила плечи под большим черным зонтом и пошла. И я не пошел за ней только потому, что судьба готовит меня к очередному прыжку в неизвестное.

Прошло время. Я вновь заходил в этот подъезд, и что-то начертил на грязной стене справа от широкого старинного окна с медными шпингалетами.

Затем походы в метро пришлось прервать, Гаариил заболел чахоткой. И плевался кровью и слизью. В этот момент он остался без дома. Он ходил по городу с мешком книг в одной руке и сумкой с вещами в другой. Его любимые книги: «Война и мир», «Жизнь Арсеньева», «Выигрыши», книжечка стихов Тютчева и томик Лермонтова со «Штоссом». В сумке лежали: старое ружье, черная рубашка, смена белья и документы. Вот он идет по Сретенке, заходит в общественный туалет, запрокидывает голову возле раковины и принимается в очередной раз отстирывать от крови носовой платок. Какой-то старик качает головой. Потом он по Декабристов переходит на Рождественский бульвар. Навстречу женщина, она на ходу раскрывает сумочку и роняет круглое зеркальце. Оно катится под уклон, женщина бежит вслед и наслаждается, бежит вприпрыжку. У женщины были непропорционально короткие ноги. На углу Жданова она схватила зеркальце и растаяла в струях заходящего солнца цвета кальвадоса.

Я посмотрел внимательно на свои руки. Гаариил был похож на мешок. Передо мной были два мешка: с плотью и с бутылками. Я сдал бутылки, мы тихо распрощались. Я вышел к каменному театру. По диагонали на сцену площади падали цветы и листья. Люди на глазах меняли цвета одежды: одни белели, другие темнели – кто прав? Я не заметил, как на ходу пнул ногами тельце мертвого воробья, он был чем-то похож на юродивого Гаариила. А может быть тот и есть этот?

Здесь надо остановиться и подумать. Дальше идет рассказ о Гаарииле. Однако, автору он кажется не слишком интересной фигурой. Может быть перекинуть фактуру на героя, который является посланцем автора. Гаариил поднадоел. Но говорят же, что старый друг лучше новых двух. Но так как пути представителя автора и Гаариила разошлись, стало быть надо найти какую-то новую форму рассказа о деятельности Гаариила. Впрочем, нет смысла крутить и выкручиваться: автор знает все и обо всех.

Гаариил писал стихи и любил выдержанный коньяк, а ел лишь яйца, хлеб и холодную рыбу. Свою поэтическую теорию он назвал – «падающий солдатик», которая начиналась в тексте примерно так: «Отставшие от обоза, засыпанные снегом, наклонив головы, шли, всеми позабытые. Вечер, изрешеченный снегом, восшествовал на трон ночи по ступеням из людей».

И одна из миниатюр нашего поэта, сдатчика бутылок называется «Политический сад».

«По снегу сада идут два негра с лицами цвета праха. У одного негра огромные ступни, обутые в босоножки, он продает часы. Второй негр с мешком. Два негра садятся на скамейку и ждут художника. Пока говорят.

– Видится мне, что я лапаю белую женщину, которой я безразличен.

– Ты остановился на полпути к разврату.

– Белой лебедью грудь в моих руках. Я ищу свечу. Я отступаю, когда желание превосходит меня, потому я жив. И женщины рожают меня для меня.

– Ты – мы. Мы к тебе подступаем с просьбами и угрозами, а ты на полпути к разврату. А женщина рожает для себя. И ей не дано других страхов. Она боится не родить. Для нее ты – это детство ее совести. Она – будущее цивилизации.

– Зачем мы – люди? Чтобы отстаивать, не приближаясь. Пускай мы умрем для себя. Будет оправдание глупости.

– Трагедия естества. Поэзия – мать естества. Поэзия примиряет нас с собой. И все же первооснова естества – религия. Не ясно только, зачем религия призывает всех людей к одинаковым устремлениям. Найди свой дом, свой горизонт. И тогда ложь, трижды обращенная в себя, успокоится в тебе – это и есть твой гений. Встань, пошли».

Я машина, чтобы лучше писать. Я потерял себя. Я не знаю кто я. Я не знаю, где я. Я не знаю, что мне нужно. Я – никто. Я – автор. И все же. Мы – мир. Мир – наш. Наша ось – образ силы и профессионализма. Это – наш дар.

Чертовщина какая-то, не правда ли? Я ничего не понимаю из своего собственного текста семилетней давности. Все это сопли и слюни. Впрочем, вся эта жидкость смазывала мои механизмы все минувшие годы исправно, сбоев почти не было. Надо эти слюни превратить в кристалл, в этом смысл этой многостраничной рефлексии. Нужно лишь выдержать верно волну ощущения, не изменить настрою семилетней давности.

«Солдатики Гаариила любят красить губы свои в черный цвет, они делают друг другу татуировку на шее. У каждого поверх татуировки железный ошейник раба. В правой руке у них по апельсину с красной кожицей. В левой по бронзовому мальчику, в правой руке которого оливковая ветвь, а левая кисть мальчика совокуплена с левым мизинцем солдатиков. В своем саду самоубийц солдатики чувствуют себя хозяевами. В каждом укромном уголке сада стоят телефонные будки. У солдатиков юношеская демократия. Они занимаются любовью по телефону.

– Не шевелись дорогая и молчи. Нагнись вперед, прижмись грудью плотнее к стенке.

Потом солдатики, выходят, садятся в машину своей дамы и уезжают».

Родословная Гаариила.

Ничто не могло его смутить. Ни призыв в армию, ни бремя семьи, ни отсутствие оной. Ни сгоревший дом второго мужа его матери. Этот парень ушел на дежурство. Мать решила сбежать; уже собрали и отправили на вокзал вещи, тогда мать приоткрыла дверцу печки. Дом и сгорел после ухода. Потом у матери был и третий муж, но отец у нашего сдатчика бутылок всегда оставался один.

М 1 – мать, П 1 – отец, П 2 – второй муж, П 3 – третий муж. М1+Я. В свою очередь, образовалась новая связь: П1 + М2 = П1 х М2 = Д (дочь). Затем появилась на свет новая формула: (М1 + Я) + П2, но результат был равен нулю. Затем Гаариил вышел из формулы М1 + Я и присоединился к формуле П1 + М2 = П1 х М2 = Д. Получилась новая формула: (П1 х М2 = Д) + Я, которую можно записать так: (П1 х Я) – (П1 х М2 х Д) + (Д – Я). В это время мать Гаариила создает связь с третьим мужчиной, у которого дочь и сын. Получилось: М1 + П3 + (П3 х Д х С). На некоторое время Гаариил вошел в эту новую связку, которую можно записать так: (М1 х Я) (М1 + П3) + М1 + П3 + (П3 х Д х С). Гаариил привносил с собой в эту и другие, возникающие на время схемы, настроение, чувство, желания и свой характер. Он передвигал свое тело из схемы в схему. И может быть благодаря его стараниям схемы приняли следующий вид: П1; М1; Я. И появилось все остальное – дети, бабы, мужики, кони, люди, поля, леса, луга, горы, озера и, наконец, дальневосточные сопки. Каждая следующая формула стремилась к отличию от предыдущей. Надо было менять язык, принципы. Нужно было предавать забвению сегодня то, что вчера было незыблемым и главным ориентиром движения и развития. Душа требовала разнообразия, которое подменялось телесной суетой. Вот, что значит, предавать забвению душу и дух.

Душа – это ось собственного мира, на эту ось нанизываются составляющие ряда, который складывается, составляется из поступков, решений неосуществленных желаний и всякой иной всячины, которая прямо или косвенно формирует душу и развивает мозг.

Не знаю, есть здесь художественность или нет. Мне бы продраться к себе, задать себе новый вопрос, за ответом на который нужно будет отправиться в новый путь.

Приходится пропустить многое из старого текста не потому, что в нем много заумного, антихудожественного. Приходится пропускать старые вопросы, на которые уже есть ответы. Это грубо, но приходится это делать, потому что текст этот пишется, как видите, семь лет. Этот текст должен был быть закончен еще в конце 1982 года, но никак не 1989.

Разные есть смыслы. Свой смысл Гаариил отыскал в эгоизме. Без эгоизма нельзя написать роман, соблазнить женщину, понять себя, быть человеком, узнать смерть до начала смерти. Только эгоизм позволяет оценивать качество жизни и увидеть предел своего мира. Только эгоизм помогает в создании романа, который помогает почувствовать движение жизни. Настоящая литература только этим и занимается. У каждой литературы свое движение своей жизни. Так было в литературах Бунина и Маркеса, которые писали для себя и также стремились к изображению движения жизни.

О писателях. Хемингуэй научил Гаариила мужскому поведению, Кортасар естественности поведения. Тургенев – творческой воле, а Пушкин учит верить в себя и в реальность всего происходящего. Хлебников – это умение понимать себя и природу. Еще один урок Хемингуэя в том, что его герой умер вместе с автором.

Все умирают,

я вместе с ними.

Был еще один способ зарабатывания денег – Самиздат. Гаариил устроился в контору, где была копировальная машина, учеником на машину. И деньги полились рекой: четыре копейки лист. Подпольная пропаганда запрещенного искусства, культуры. Гаариил особенно не переживал, обманывая государство, он считал, что восстанавливает справедливость, занимаясь неким подобием перераспределения.

Наконец, разве он не лучше того химика из приморского городка, который изобрел джэф: марганцовка, домашний уксус, трехпроцентный раствор эфедрина и вода. Дешевый и коварный наркотик, осушающий душу до донышка.

Дальше в первоначальном тексте идут рассуждения о том, что нужно сделать, от чего отказаться, что приобрести, чтобы стать писателем, поэтом, человеком, который служит духу. Рассуждения о том, можно ли совмещать служение духу с каким-то служением государству. Впрочем, мысль не закончена, потому мы и не будем ее даже зачинать в новом варианте. Да, будет так.

Но вот дальше следует очень интересный текст о встрече Гаариила с джэфистами-наркоманами. Дальше Гаариил Барсуков пытается отработать теорию движения джэфистов, вывести некую концепцию жизнедеятельности. Давайте посмотрим, что из этого получается.

Десять правил джефиста

1. Джэф – главное назначение джэфиста.

2. Смерть не приближать.

3. Нельзя защищаться.

4. Быть безразличным.

5. Любить в смерти.

6. Помнить все.

7. Любить жить и любить умирать.

8. Быть готовым к переходу в новое пространство.

9. Каждый джэфист – гений.

10. Деторождение запрещено.

Основная заповедь

Одной проблеме – одно сосредоточение.

По земле разлегся туман. Началась иная эра. Эра души. Эра тумана. Однажды в один весенний день Гаариил возненавидел метрополитен и все человечество. Поводом был плакат над входом станции метрополитена «Религию ХХVI съезда партии – в жизнь».

«Нас много, но одни во власти ночи,

А колыбель других еще пуста,

О тех скорбит, а о других пророчит,

Земных зеленых весен красота,

Я ж – Прошлого увидевшие очи,

Грядущего разверстые уста».

Один из джэфистов. Рост чуть больше полутора метров, толстая кожа лица, баптист. Очки с такими толстыми дужками, словно, в дужки вмонтированы слуховые аппаратики. Очковый баптист знает иврит и тот язык, на котором говорили современники Каифы. Как-то раз, отправляясь путешествовать автостопом, баптист-джэфист открыл энциклопедию. И вот что он там случайно прочел: «Доминанта в физиологии – временно господствующий очаг возбуждения в центральной нервной системе, который определяет характер ответной реакции организма на внешние и внутренние раздражения. Для доминирующего нервного центра характерна способность накапливать в себе возбуждения, приходящие в центральную нервную систему и тормозить способность других центров реагировать на импульсы, имеющие к ним прямое отношение…»

Баптист родился в 1961 году в предгорьях Кавказа. Родителей своих он не помнил, жену похоронил. О ней он и вспоминал, когда ехал по русской земле, приближаясь к Украине. Уже прошел Яблочный Спас, начало сентября, ночи скользкие и холодные. Ночь – это очень нелепо. Стоит только шагнуть в темноту, и обязательно какие-то осклизлые матовые фигуры пройдут или промчатся, или нырнут, или скользнут мимо тебя в темноту, как последняя память о свете и о том, как человек был богат и силен, когда он владел ночью. И сила эта пропала, когда он построил дом и зажег свечу. Но ведь ночь от этого не отступила, она только обогнула человека.

Впереди туман уплетал машину за машиной. Подошел наш черед. Туман – это тишина. На пригорке мы уперлись в необозримую кучу тумана. Стало тесно. Туман был бежевого цвета. Водитель был старый с хитрыми глазами. И он решил остановиться, мол, ничего не видно. Я предложил ему на память читать все, что знаю. Старик согласился. Началось славное путешествие в материализованную необозримость мира. Только сейчас я разглядел, что водитель – старый молдаванин. Затем и туман кончился, и ночь началась, а я продолжал читать. Впереди показалась деревня. Старик высадил меня и попрощался.

Джэфист шагнул еще дальше от дороги. И ночное небо полетело какими-то светлыми линиями; из линий составились углы, треугольник и квадраты, какие-то небесные слова.

Какой-то человек с козлиной бородкой стоял у входа в деревню и пытался разобрать при помощи спички какие-то слова, написанные на квадратной табличке, которую освещало трепыхающееся пламя свечи. «Может быть и мне встать на колени», такие слова были написаны на щите у входа в деревню.

И вновь Гаариил подумал с удовольствием, что удалось там в тумане совместить душу старого молдаванина со своей душой. Это было не очень трудно.

Гаариил шел по оси деревни. Он устал. Хотелось лечь на землю, чтобы земля приняла и проникла во все поры, вошла в сердце, мозг, кровь. Это же самое умеет делать джэф, но это изначальное право одной только земли. Однако земля знает о назначении человека. Человек знать не может этого, не должен. И происходит следующее. Слабые склоняют голову перед открывшимся знанием и отступают навсегда куда-то назад, окунаются в такое состояние, когда их и людьми еще нельзя назвать. Сильные воины используют джэф и уходят куда-то дальше, в неизведанные дали, окунаются в состояние, когда их уже и людьми назвать нельзя. Те и другие существа похожи в том, что пустота – их внутреннее состояние, переживание – их внутренняя маска.

Тем временем наш герой подошел к дому с антрацитовыми стеклами. Захотелось войти, тем более, что очень хотелось есть.

После некоторой церемонии, его впустили в дом. Всю стену в передней занимала искусная картина: зеркальная витрина с изображением отраженной улицы. Один прохожий остановился, уставившись в свое изображение. Иные отразились боком, кто-то бежит, кто-то степенно шествует, бросая взгляд на себя в зеркальной витрине. В углу прихожей стоял таз с букетом засохшей сирени. В довершение в прихожей стояли два странных белых кресла. Ему пояснили, что кресла из фарфора. Пол в квартире, начиная с прихожей, был покрыт каким-то мягким материалом, похожим на спекшуюся золу. Его повели в гостиную с красными стенами разного оттенка. Вдоль стен по периметру установлены телевизоры. Потолок был зеленый. Расспросив, посмотрев документы, договорились об оплате, его повели в ванную комнату, затем в столовую, где был интересный стенной шкафчик в форме какой-то древней ладьи с головой хозяйки на носу. Голова была механическая, она открывала рот и ворочала башкой по сторонам. Это были искусно сделанные часы. Пепельница в форме головы. Странно знакомое лицо. Ба! Это же Лев Толстой.

Затем хозяйка проводила баптиста в комнату с черными обоями. На прощанье хозяйка оскалила зубы, вынула откуда-то из-за спины нож и всадила его себе между ребер. Нож расцвел черным нарциссом. Хозяйка мотнула задом и прикрыла за собой дверь.

В комнате белая деревянная мебель. В углу бюст козла, точнее барана с огромными завитыми рогами. Да, очень похож. Пикассо! На столе в янтарной вазе гвоздики. Свет шел с потолка, лампы скрывались в углублениях по периметру потолка. В другом углу квадратный диван белой кожи. Этот джэфист отличался от других тем, что отхлебнув вещества, он засыпал. Отхлебнув глотков пять из походной фляжки, Гаариил рухнул на белый диван. И видел он сон.

На подворье стояла пустая и поздняя весна. Вдова голосила. Дочери бегали по соседям. Тихие реяли весь май вечера. Серая дымка кипела всякий вечер у края неба. Кроме конуры во дворе стояли сарай и хлев с курятником. Рукомойник прибили к столбу на улице. Но главное, что умер тот, по кому голосила вдова. Человек это вышел во двор, упал на землю и уснул навсегда. Собрались соседи и плакали. Плакала вдова и ее дети. И случилось это в день вознесения. И здесь произошло нечто чудовищное или чудесное. Народ принял решение сжечь умершего. И происходило это все в деревне, принявшей сегодня ночью Гаариила. И умершего сожгли, и дым поднимался ввысь, возносился в к солнцу.

Гаариил представил себе сожжение того умершего, по ком плакала в этой деревне вдова и ее дети. Матовый шелковистый воздух свернулся, как сворачивается молоко в чае, если добавить в чашку смородиновое варенье. И пошел снег. Откуда-то понеслись над землей колокольные звуки. И словно бы из-за горизонта потек над деревней колючий свет новых дней.

Оставим Гаариила досматривать сон. В этом месте повествование прерывается и следует: «Такое впечатление, что творцы создают мир типажей, чтобы эти типажи жили в последующих поколениях. Создаваемое творцами поле подражания, реализуют ряды потомков». Скучно, скучно… И кончается абзац таким утверждением: «Любовь, преданность и скука составляют основу любой эпохи».

Дальше текст вновь превращается в поток слов, ничем и никак не заданных и не ограниченных. Упоминание о какой-то женщине, которая курила, сидя на коленях Гаариила, потом сделалась такой маленькой, что уместилась на ладони, а глаза ее источали тоску и безысходность. Наконец, все свелось к тому, что автор и герой, в одном лице, назвали себя вождем. А, мол, женщина может быть или убийцей или женой вождя. Еще там был такой парафраз на тему убийства.

Трагедия, мол не в том, что убивают, а в том, что заставляют убить. Все закончилось каким-то разговором. Кажется, автор говорил с самим собой. Интересная фраза.

Говорили мне, не вселяйся в душу его. Вселился хвост мышиный в стрекозу! Так и получалось всегда, что я себя больше чувствовал чем и кем угодно, но только не человеком.

В черной комнате белый диван,

на котором лежал я в истоме,

пошевеливал тело и сам пустовал,

не вмещая иных анатомий.

Пустой череп Гаариила покачивался из стороны в сторону, а глаза, открывшись, перепархивали с предмета на предмет, не узнавая вчерашней комнаты. Изменения, произошедшие за ночь, перелицевали не только комнату, но и душу нашего джэфиста. Он выспался. Однако ночь прошла только в его душе, ночь в природе еще продолжалась. Гаариил оделся и вышел вон.

Скальная громада ночи высилась перед ним. Наскальное изображение Луны, четкое и резкое выглядывало между чешуйчатой облачностью. В стройной тишине стройно висли звезды. Грудь, как водится в таких случаях, задрожала, какое-то шевеление началось во всем теле. Еще одна жизнь прошла. Что за сад его окружает?

Какие-то невидимые часы пробили «три». Глубокая ночь. Рядом прошел пес, похожий на льва. Джэфист обнаружил желтое пятнышко в воздухе у правого глаза. Маленький паучок спустился с ветки. Хороший знак. Можно что-то загадать, и это обязательно сбудется.

У Гаариила была подружка, казашка Саламандра. Она выбросилась из окна шестнадцатиэтажного здания. Очевидцы говорят, что она страшно кричала в полете. Наверное, от крика разорвалось сердце. Теперь ее нет, она мертва. Как это грустно. Саламандра возила своего джэфиста к себе в степь. Ее отец чабан. Она брала ночью коня и полуголая, словно, амазонка скакала по степи. Черная в ночи грудь тряслась в смурном сиянии степной ночи. Черная, блестящая она умерла в чужой стране, на чужой земле; степная земля ее бы оберегла. Глупая восточная женщина. Она умерла от любви, или от смерти. Она погибла на рассвете. Кровь растекалась из под распластанного на асфальте тела. А раннее солнце жгло покидающую тело душу. Ее война завершилась для нее поражением. И все же начинается человечество не в войне, но в колыбели.

Все еще ночь. Гаариил стоял у ограды сада и думал свою думу. И тень от фонарного столба, наверное, похожа на тень от эшафота, так думал джэфист, стоя под болтающейся на столбе жестяной тарелкой с лампочкой. В оставленном им доме, словно слепые котята, спали люди. Кто управляет человеком? Кому нужно, чтобы мы таскались по краям глупости и миражей. Может быть человек – это гигантское движение бога, но мысли о боге – только способ развития души.

Самая последняя мысль – это моя следующая приписка. Тогда семь лет назад, я этого еще не знал, не додумался до этого. А сейчас я верю, что вера в бога основывается и на одном мыслительном пассаже, который можно сформулировать примерно следующим образом. Если развитие человека беспредельно, то постепенно отказываясь от всего земного, всего, что связывает человека с его физическим существованием, с его бренным существом, его видимым существованием, человек способен перейти в область умозрительного существования, в область существования души. То есть вознесение Христа – это объяснимый на умозрительном уровне процесс, это просто новый уровень развития человека. И теоретически ничего необычного и тайного здесь нет. Это лишь результат работы над собой, полное растворение своего «я» в «я» других людей, полный отказ от всех индивидуальных желаний, вплоть до самых естественных – желания поесть, поспать, даже отказ от естественных отправлений и надобностей. Может быть тело в такой момент и умирает, как видимая глазу материя, но одновременно тело переходит в другое состояние существования материи. Вспомним три агрегатных состояния йода: жидкое, газообразное, кристаллическое. Не тоже ли самое происходит с телом, которое постепенно подчиняется только движению мысли, чтобы постепенно обратиться в эту самую мысль.

Но пока джэфисту до святости далеко, он направился в стоящий в углу сада туалет. При свете спички в коробочке для туалетной бумаги он обнаружил листки из «Тараса Бульбы» Н. Гоголя… Времена и люди. И пятьдесят пятый листок пришлось использовать.

Маска недоумения, которая появилась на лице джэфиста, когда он обнаружил Гоголя в туалете, чем-то напоминала уже однажды виденную баптистом маску недоумения. Да, вспомнил. Это была осень. Навстречу переходила улицу когда-то знаменитая актриса. Подагрические ноги, белые чулки, каракулевая шапочка и черные полусапожки. На лице застывшая маска недоумения. Она так никогда и не смирилась со старостью. Действительно, ее смерть началась со старостью, а не со смертью.

Как тут не вспомнишь о том, что у Пушкина в его усадьбе в Михайловском было много клопов. И жизнь там проходила не только среди полей и рощ, но и крестьян в лаптях, печек и черных поддевок, няни-дуры, потливых барышень, кур, возков, пьяных извозчиков, невысоких дворцов, грязных бород. И современная любовь к Пушкину – это любовь бессилия. Кстати, сам Пушкин был крайне уродлив: на маленьких ногах, с большим лицом, карлик и урод, со вздорным характером, но гениальной душой. Это хорошо видно на литографии Линдрота, 1837 года.

Дальше по тексту сплошь бабы. Прямо таки болезнь какая-то. Сплошь бабы на уме были у меня семь лет назад. Все же нельзя мне жить одному и без женщины. Моя юдоль в общении вечном с женщиной. Там описываются на нескольких страницах какие-то две встречи с новыми женщинами, как он, кто-то, пытался их соблазнить. Впрочем, все описываемые штуки не полового, а какого-то мистического характера, нет в действиях некоего героя жажды совокупления, есть лишь жажда порабощения. Поработить и отбросить. Какое-то мистическое свинство. И без всякой связи с текстом приводятся имена Честертона и Чингисхана. И заканчивается очередной женский пассаж словами Бернарда Шоу: «Я еще когда-нибудь напишу про женщин, когда я буду уже совсем стар, и желудок мой совсем уже испортится, и я одним только краешком буду еще выглядывать на свет, тогда я высуну голову и скажу им: „Вот вы какие!“ – И юркну поскорее назад, а то заклюют…» Кстати, нечто подобное мог бы написать и Чехов.

Но занавес закрывать рано, бал продолжается.

Следует описание расставания и последней встречи с женщиной, которую он – семилетней давности я – любил. Написано все не четко, неконкретно. Любопытна выдуманная сцена самоубийства этой женщины, у которой была собака – рыжий дог.

Над обрывом стояло дерево, ветви которого казалось держали на себе воздух пропасти. Девочка заставила собаку держать лапой зеркало. Получалось так, что, когда она спрыгнет вниз, веревка как раз удержит ее лицо на уровне зеркала. Она еще раз отмерила веревку, поправила зеркало. Затем надела петлю и спрыгнула. Веревка остановила ее на заданном уровне. И в зеркале остановилось навеки ее настоящее лицо. А собака умерла в тот же миг. Бархат ночи покрыл сном скульптурную группу и пропасть внизу.

И в душе джэфиста горькое небо опустилось на землю. И жизнь сделалась безрадостной, равнодушной, тупой и счастливой. Как тут не продать душу дьяволу. Сядь джэфист, посмотри на себя внимательно. Кто ты? Зачем ты? Почему ты? Куда ты? А над креслом, в которое уселся джэфист, чтобы посмотреть на себя, на стене мерцала надпись: «Дали – не художник, а банан какой-то». А в это время в комнате воняло падалью, в сундуке лежали трупы. Интересно, что в туалете в это же самое время пахло айвой. Иногда в туалете пахнет птичьим пометом. И пока Гаариил занимался собой, в соседней комнате автор писал «Роман с самим собой». Вымысел, глупость, ни сюжета, ни драматургии, ни результата, ни посыла. Широко раскрыв глаза, изо дня в день пишет автор свое произведение, исследует свою душу, исследует свои импульсы, пытается наметить свой путь. И просто болтает. Например о том, как в давние-давние времена в Индии появился джэф. И первый священник-джэфист вышел перед храмом к толпе молящихся, и его, залитые «веществом» глаза говорили людям о каких-то розовых мирах и ценности безразличия. И никто не мог понять причину страшной бодрости жреца, народ думал, что это и есть чудо. И только жрецы знали причину и тщательно хранили много столетий секрет изготовления джэфа.

Вернемся в ночь и сад.

Гаариил вышел из туалета и пошел к дороге, к шоссе. Пройти нужно было километр или два, не больше. Навстречу странная процессия. Приглядевшись, он различил две процессии. Обе хоронили. Но в одной процессии люди плакали, рвали на себе волосы женщины, в другой, люди смеялись, приплясывали, танцевали, И все это было как в немом кино, без звука. Вокруг была нормальная ночь, нормальная деревня, нормальная природа, все пахло, росло и жило, а люди плакали и смеялись молча, точнее, беззвучно. Чудно! Оказавшись в гуще людей, Гаариил вдруг понял, что покойник один, но одни плачут, другие смеются. Чудно.

И вспомнился Гаариилу рассказ одного из своих друзей. О том, что Джон Леннон – это внук Маяковского. Разумеется, внебрачный. Как и когда пересеклись судьба бабушки Леннона и линия жизни Маяковского, никто не знает. Известно лишь, что произошло это где-то за границей, когда Володя Маяковский делал свой заграничный вояж.

Там, где проселочная дорога соединялась с автотрассой, стояли две скульптуры. Приглядевшись, Гаариил увидел Пушкина и Франца Кафку. Что-то у них общее в выражении лиц, они примерно одного роста и примерно одинаковый комплекс неполноценности в глазах. Фигуры были из меди, а окружены были небольшими оградами из каменных цепей. От удивления вырос у Гаариила во всю щеку огромный глаз, который на все это смотрел, не моргая. Жизнь закончилась, миссия учителя начинается. И вокруг головы джэфиста закрутился подозрительный ветерок. Приложи руки к груди и иди вдаль.

Там вдали стоят дети среди долины желтой. Дети, когда джэфист подошел, опустили свои наполовину красные, наполовину белые головы и что-то сказали. Затем Гаариил им что-то дал. Они взяли, поднялись на цыпочки и обрушили на Гаариила что-то. Гаариил ушел по уши в землю. Затем он вылез и засмотрелся на зеленое небо. Потом настал час любви. Из туманного горизонта выделилась, словно барельеф, какая-то баба, над головой у нее горят буквы – Мадонна. Затем баба превратилась в крест, который трансформировался в шар. А в небе свободно парит, как дельтаплан, распятый на кресте сатана. Затем шар превращается в золотое облако, из которого появляются две женские груди. Откуда-то появляются женские руки, которые начинают цедить из грудей молоко. Молоко с неба течет на желтый песок. Затем некоторые молочные капли на лету превращаются в нагие человеческие тела, которые моментально оживают на земле, начинают обниматься, целоваться, совокупляться. Вдруг оказывается, что Гаариил один из них, одно из этих нагих тел. Тела пьют небесное молоко. Затем некоторые тела превращаются в животных: верблюда, льва, орла и слона, А кто-то подпрыгивает и, набирая скорость и высоту, возвращается в лоно мадонны. С ними Гаариил, который откуда-то на лету вынимает нож и, уже находясь у цели, всаживает нож в сердце мадонны. Красная ее кровь плещется с неба на песок и там внизу застывает наподобие серы, но красной серы. Желтые глаза мадонны облеклись туманом. А в воздухе запахло влагой и сыростью. Тут Гаариил вспомнил, что ему нужно в зеленые равнины Междуречья. И он опустился на колени уже на земле в горькую и пыльную желтизну песка. С солнца упали три луча и образовали треугольник вокруг Гаариила. В руке Гаариила оказался воздушный змей, который заменил ему мадонну. И он пошел за псом, бежавшим впереди. А дети, которые стояли среди долины желтой, начали умирать. Но как-то странно, сначала у них из глазниц выкатывались глаза, затем они целовались друг с другом и превращались во что-то. А верблюд, лев, орел и слон ушли в песок навсегда. Оказалось, что песок – это сплошное женское тело. Вот уже женское тело заполнило весь мир. Нет глубины и высоты – есть одно тело, которое скрывает в себе весь мир. И джэфист думал сейчас лишь о сохранении навсегда любви и верности к этому телу. Он просил автора наградить его преданностью и способностью к любви. Но его захватил черный поток и вынес наружу. Там он попал вновь в зеленое пространство, в котором у зеленой реки по зеленой траве бегали зеленые люди: мужчины и женщины с красивыми бедрами и раскосыми глазами. Слово в душе Гаариила победило мир.

С последним утверждением я не согласен. Это было написано семь лет назад. А я сейчас, после всего увиденного там, считаю, что слово в душе Гаариила не победило мир. Увы, такова реальность, он нее не отмахнуться.

Как вы относитесь к предметам? Вы к ним равнодушны? Вы к ним относитесь потребительски. А ведь у предметов жизнь тяжела. Предметы бьются за свою судьбу, предметы противятся всякой перемене, если перемены предметам во вред. Предметы рушатся один за другим, потому что не выдерживают, но у предметов есть последняя защита, когда ломается их судьба, тело предмета. Достаточно иметь предмету тело и рядом свет, все, предмет жив. Свет преобразует тело предмета в тень, значит, предметы убивают свет. Но свет – безмозглая тварь впрочем, чрезвычайно плодовитая. Но самое верное средство размножения света – зеркало. Поставьте перед зеркалом свечу. Свет, отпрянув от огня, помчится дурашливым зверем навстречу зеркалу, а там его ждет совокупление, и вот уже разъяренным зверем свет мчит назад и в стороны. Свое начало свет понимает только в зеркале, свет видит себя в зеркале. Но, если свет забирается внутрь ракушки, которая лежит на речном дне, тогда свет там и остается.

Гаариил продолжает тем временем исследовать пустые коридоры в пространствах, перпендикулярных этим. А там только и делают, что разглагольствуют. Например о том, что крест – это его вертикаль, крест – это его горизонталь. Крест начал с бога, а кончит сатаной. И так далее.

Еще одно интересное замечание.

Пишется роман, пишется жизнь. Одна из героинь Гаариила поехала на Волгу с каким-то мужиком. Там они позанимались любовью, затем насобирали грибов и наварили, затем наелись. И только чудом выкарабкались из забытья. Кстати, оба были джэфистами. Она долго после этого путешествия лежала в больнице.

Другое сообщение. Погиб младший дружок джэфиста, молодой джэфист, начинающий. Ему еще не было семнадцати. Наматывайте цепи на руки, молодым советовали старые джэфисты. И молодые намотали. Город перед ними завизжал и встал на колени, истерзанный и раздробленный. После слишком большой дозы джэфа молодой, начинающий джэфист перепоясал самого себя от виска до виска цепью. Все.

В ряду просто фактов газетное сообщение о том, как «волк состязался с локомотивом». Волк бежал по шпалам, когда его осветил прожектором локомотив. Зверь испугался и кинулся вперед. Через некоторое время локомотив настиг волка и сбил его в сторону. На станции машинист рассказал о случившемся товарищам. Те, захватив ружье, вернулись на линию. От места столкновения кровавый след тянулся в лес. По следу железнодорожники нашли и убили волчицу и волчат. Свиньи, что тут можно добавить.

Один из пустых коридоров – в пространствах, перпендикулярных нашим пространствам – привел Гаариила в могилу, в которой стояли друг против друга усопшие: героиня, поевшая грибов (она умерла в больнице) и молодой дружок-джэфист. Они стояли в той могиле без языка и покровов, уже давно вылезли наружу обветшалые глаза и мысли, давно уже поседели и стали вылезать волосы. Они давно превратились в выродков без желания и чести. «И как это часто бывает, что, чего люди упорно добиваются, того и достигают. Фету всю жизнь хотелось разбогатеть, и потом он сделался богат». Эти слова принадлежат Льву Толстому. А воздух заколыхался, а посреди могилы из воздуха появился стол, а на столе возникла эмалированная кружка, а в кружке той заколыхались три агонизирующих тюльпана – любимые, между прочим, цветы Льва Толстого. Один цветок отвалился от ножки, и бесшумно загрохотали лепестки по полу-земле. И каким-то неведомым образом вслед за лепестками опустился вниз стебелек: лежит зеленый трупик-стебелек, вокруг него багровые, скользкие и глянцевые мертвые лепестки. Зашатались лепестки на двух оставшихся цветках. Сентиментальная страсть цветов – страсть к смерти.

Сентиментальна была всегда и русская философия, хотя ее всегда отличали – практичность, общедоступность и серьезность. И к каждому из представителей русской философской мысли дьявол на помощь приходил и искушал, и уходил.

Кстати, как и у Франца Кафки уши Гаариила всегда были заткнуты ватой.

Семь лет назад я самому себе сегодняшнему написал письмо. Вот оно.

«…Я сел на табурет, он закачался. Я достал рыбу, подложил под ножку табурета. Я боялся включить свет, а, если в комнате пусто!? Я боялся открыть глаза, а, если задернуты шторы. Я не издавал ни звука, а, если что-то хваткое и безразличное подойдет ко мне и упрется в меня своим метровым всеядным рылом и подопрет меня своим желтым телом… И нам нужно обязательно что-то сделать и утвердить, и понять, чтобы я перестал всего на свете бояться: 1). Всюду нам нужны клубы, которые объединяют людей, похожих на меня; 2). Ключевский понимал историю как некий пейзаж жизни; 3). Что больше: история или искусство? Ясно, что своеволие – основа события. И, например, Шекспир может служить своеобразной лакмусовой бумажкой своеволия. Если кому-нибудь нравится Шекспир, стало быть такой человек слаб; 4). Гению – гениальное общение. Русскому гению – русское гениальное общение; 5). Васнецов, Платонов, Коненков – юродивые; 6). Есть три важных устремления: политика, партия, искусство; 7). В одном ряду: Врубель, Шагал, Кандинский, Сутин, Филонов. А Рубенс для них уже шут; 8). „Искусство существует двух родов, и оба одинаково нужны – одно просто дает радость, отраду людям, а другое поучает“. Лев Толстой. 25.7.1902 г.; 9). Искусство развивается в две враждебные стороны: а). Искусство симметрии, искусство покоя и развития. Искусство, которое перерастает в стоицизм. б). Искусство, которое создают юродивые и идиоты. А, как известно, для леса и скал проще, когда природа рождает сплошь идиотов; 10). Сегодня остаться в русской литературе равнозначно месту в мировой литературе. Прощай».

Самое достоверное – последнее слово. Уже никогда тот – семилетней давности не встретится со мной сегодняшним. И я сегодняшний имеют права на себя, хотя и больше, чем тот, семилетней давности, но меньше того, который будет через семь лет и даже просто завтра.

Свежей ватой Гаариил затыкал уши по утрам. Он вышел на трассу из небольшого соснового леса и сел на желтую песчаную обочину. Подошел коричневый пес и лизнул его в руку. Пес был так стар, что остались в глазах его только скука, ум и бессилие.

Машина поддела Гаариила в тот момент, когда он думал о хрустящих под ногами ветках, именно, ради этого хруста его всегда тянуло в лес. Гаариил покатился в одну сторону, пес отпрыгнул, точнее отшатнулся в другую.

Ветер повернул джэфиста на другую сторону. Пошел дождь. Кончился дождь. Со стороны деревни прилетела муха. Муха жужжит и этим жужжанием заполняет пространство в тысячу раз большее, чем объем ее собственного тела. Мушиный принцип заполнения пространства – жужжание. Муха, словно предупреждает о себе: «Что-что, где-где, зачем-зачем, игра-игра…» А биологический позывной комарихи: «Есть-есть…»

Пес подошел, понюхал Гаариила в шею, округлил свои коровьи глаза и принялся лакать из лужи дождь.

Уже вечер. Это какой-то ужас – заходящее солнце. Тело – как предмет – умирает, ведь исчезает тень. Нет тени – нет предмета. Небо темным и ровным цветом укрыло геометрию горизонта. Интересно, что таким же вечером погиб «изобретатель» джэфа, он утонул в море. Через каких-то несколько месяцев «вещество» распространили по всей России. И, напомню, что главный компонент «вещества» – корень эфедры, растения из Средней Азии.

Любопытно, что к джэфу организм не привыкает. К алколоидам опиума и героину человек привыкает через две-три недели; затем требует через некоторое время все большей и большей дозы, увеличения количества «кубиков». Бывает ежедневная доза до сорока кубических сантиметров («кубиков») морфина. ЛСД – очень дорогой наркотик. И только джэф доступен всем и каждому. В этом его главная опасность; и еще в том, что сохраняется иллюзия независимости от джэфа, ибо нет физиологического привыкания. Увы, психологическое привыкание страшнее. «Вещество» забирает душу.

«Больше ада! Больше рая!»

И, главное, чем хорош бег, что во время бега ни о чем не нужно думать, и ничего не нужно знать.

Очнувшись, первым делом Гаариил открыл рот. Все в порядке. И глаза смотрят, вон деревенский фонарь свечой горит сквозь придорожный лесок. Где же была эта проклятая интуиция, когда я садился на этот откос?!

Наверное, не к месту, однако, мне хочется здесь привести слова Льва Толстого: «Современное мировоззрение считает устарелою, отжившею способностью женщины отдаваться всем существом любви, – и это ее драгоценнейшая, лучшая черта и ее истинное назначение, а никак не сходки, курсы, революции и т. д…» Меня волнует тема предназначения женщины и, вообще, женский вопрос. Гаариила он волновал не меньше. Однако почему какая-нибудь женщина своею любовью не уберегла его от машины? Почему?

Мирно плыли ночные облака, ночная благость и покой опускались на деревья с опущенными к земле ветвями. И напоследок привиделся джэфисту красный корабль под парусами, который спустился за ним с небес. И понес его куда-то под парусами.

Так кончился наш розыгрыш, который надеюсь, удовлетворил всех троих.

Конечно, это и есть поиски результата, но все же не того, который рождается из логики, накопления, опыта, развития.

СНАЧАЛА БЫЛО ТЕЛО

На одной из стpаниц книги, купленной в лавке букиниста, Олег наткнулся на женский темный волос. Купил он «Девятое теpмидоpа». Он почему-то сpазу понял, что этот волос любовницы автоpа. Ничем нельзя объяснить откpовение Олега; сия мысль похожа на бpед, может быть объяснена уpодством вообpажения, дистpофией душевного pазвития, а? Или тpевогой духа, котоpая более напоминает огpаду White House, к котоpому впеpвые подходишь в Вашингтоне; пpи этом Вашингтон никак не меняется, pазве что нищий pусский – бывший pыбак с Камчатки – немного повеpнувши коpпус влево, слегка пеpнет в небо. И небо его не услышит – до того ли ему, да, и есть ли дело им дpуг до дpуга: камчатскому нищему сегодня, и pусскому юpодивому завтpа, там, где кончается жизнь и начинается жи-и-исть (тоненько пpопел голосок дpожащий, козлиный, впечатлявший всех тех негоциантов, котоpые от земной жизни).

Впpочем, я отвлекся; цветы жизни, Цветы зла меня не окpужили, а окpужила меня всякая добpая pвань и голытьба, и голь пеpекатная, одним словом, пpи подходе к House W., я вспомнил волос любовницы его вновь и подивился истоpической pеальности обpатного хода вpемени, я подивился pазности впечатлений и pазности взглядов. Адюльтеp? Только адюльтеp! Или нет? Стоп! А может быть это не адюльтеp? Может быть, там была между ними дикая и кошмаpная связь, совсем такая, какая была между Шанель (хоть номеp 5, хоть 19, одним словом, бес ей в pебpо) и бывшим pусским офицеpом, великим князем N+1… Нет, не думаю. Ибо ведь (!) и пpоизведения, напpимеp, под названием Алданов N5, потом не было.

Что же это была за стpасть?! Ах, как хочется узнать, как же хочется увидеть и услышать. Может быть вызвать самого мэтpа.

Как будто легкий экипаж пpонесся к моpю —

и теpпкий запах лилии, и сильный блеск белка —

в нем дама стpанная – одна и покоpяюще мила.

Где же это было? Да и было ли, или то есть плод моего нелепого вообpажения. Да, конечно, пpедметного, но и не более.

Боже, боже мой! Любезный! Как вы изменились?!

Вообpазите себе: совсем лысая голова, совсем ввалившиеся глаза, – pазве что не антомически-могильно-тpагический чеpеп во всей его безыскусности, – и все что ниже также болтается, наполненное костями, облитое шеpоховатой кожей – это все напоминает нечеловека. Конечно, конечно, я вовсе забыл, – пpошу вас не дышите мне в чеpеп своим посюстоpонним дыханием, я постаpаюсь описать все так, как слышу, – что вы уже «летите», точнее, улетели уже туда в посюстоpонность миpа бытия и тpапезы духа, котоpому нет конца, но, где же начало, таки?!

Глубокоуважаемый, Маpк Александpович Алданов (Ландау)!

Я ведь вас описываю. Понpавилось? Весьма вам пpизнателен за пpизнание моих скpомных способностей. Я пишу вам письмо не только о том, что я пpизнателен вам за ваши pоманы, но и за вашу любовницу, котоpая оставила нам свой волос; она стpадала, она любила, она хотела вас, но вы ей не ответили. Почему? Отчего вы были так суpовы, на что вы ее обpекли?! Да, да, знаю, вы скажете, что обpекли ее на истоpию. И вас очень понимаю. Совсем недавно, не далее, как в нынешнем году 1993 от P.Х. любовница моя обpечена была на истоpию: ее имя останется в истоpии благодаpя ее связи со мной; ей останутся мои стpочки, она их сохpанит для потомства (только она никогда не узнает, что стpочки эти далеко не полное мое отношение к ней, хотя, собственно, это и не нужно). А, вы говоpите, что не знали о ее существовании? Да, но почему же я вообpазил себе, что вы были любовниками?!

…И я не знаю.

Книгу вашу наша любовница купила в Беpлине: 1923 год, книгоиздательство «Слово», а может быть в Москве, а может быть…

Словом, не имеет значения.

В сентябpьском сквеpике, подальше от толчеи, поближе к воде и легкому осеннему небу Ольга нашла скамейку, слегка застыла, закpыв глаза, помечтала о чем-нибудь истинном, и pаскpыла на ощупь книгу, только что пpиобpетенную на углу, дышащих гоpодским спеpто-пометным ладаном, улиц. Солнце кpоило чеpез витpинные окна магазинный зальчик на несколько тихих пустот, в котоpые входили pедкие покупатели и лежали навалом книги. «Девятое теpмидоpа» лежала на виду, так же, впpочем, как потом лежала чеpез семьдесят лет на пpилавках «Книжных миpов» менее или вовсе не художественная писанина о «25 октябpя», о дате, котоpой уже не существует в ее пеpвозданном состоянии; значит, и событие, пpоизошедшее в тот день, вызывает стpастное сомнение.

Нет!

Сомнений более нет. Я вспоминаю, солнце было неяpким и таким заманчивым и таким ностальгическим (один чеpт, о Москве или Беpлине, словом, не имеет значения…), что после нескольких пеpвых стpаниц Ольга задумалась глубоко и значительно-важно, она воспаpила к небесам, но они не пpиняли ее мысль в свои пенаты, а потянулись к ее ланитам; было заpделась щечка одна, затем иная, как у моей куклы, котоpая пpинадлежит моей дочеpи стаpшей: ах, как больно быть отвеpгнутой,… какое наслаждение быть отвеpгнутой!

«Отвеpгаемой…», меланхолически обpонила вслух Ольга. Но слух ее подвел, и ее повело далеко за пpеделы небес, ей вообpазилось, как она становится баpышней, котоpую любит этот вот автоp, написавший эту вот книгу: «Девятое теpмидоpа», в котоpой между 12 и 13 стpаницами запал волос. А он – волос – тpебует особого описания. Он длинный и хоpоший и не омеpзительный.

Бpызчатая легкость осеннего дня пpелестна всегда и во все вpемена, и всюду. Пеpеливается солнце под пеpламутpом неба, люди ходят вокpуг и около, худые и толстые, мужчины и вовсе немужчины, женщины и дети; на пеpекpестках pаздается пение, тpепет в воздухе, холодно только внутpи, а снаpужи уже светло и pаскатисто, и нежно так, нежно. И вдpуг! Веpетено вонзается в глаз, пpоникает сомнением в мозг и сеpдце, гадать не пpиходится: женщине хочется и все тут! Вынь, можно сказать, и дай-с.

О!

Он так соскучился. А как я соскучился, я ее ласкал и любил с таким наслаждением, как может быть только в Ялте в октябpе 1912 года. А уpовень и накал моей чувствительности оказался сpавнимым по силе pазве что с чувствительностью московского ноябpя 1912 года.

О!

– Какое же я животное!.. О-о-ох… Да! Да! Еще! Еще! Да! Да! Еще! Боже!

Внутpенний pокот удовольствия, смешиваемый с гоpячью губ, пpонизанный невысказанной стpастью тела, выpвался утpобным стоном, не женщины, а сильного, качественного животного, котоpое скpывали от себя, запpещали выходить на пpогулки, обpезали косы, надевали на лицо покpывало, мазали гpязью – не помогло. Животное победило.

О!

Мы с ней – единое существо, нам так не достает дpуг дpуга, но и отбpасывает дpуг от дpуга, поскольку мы совеpшенно не одинаковы. Конечно, многое чушь. Мне хочется ее любить, мне нpавится ее любить, собственно, и все на том. Но то и главное. Все досужие pазговоpы о чем-то еще в общении с любимой женщиной – есть умствования. Любовь – это пpежде всего тело, а уже затем все остальное. А ей нpавится быть со мной. И ей, видимо, очень хотелось почувствовать во pту мой сильный и объемный член, а затем вкусить его сок, обжигающий и теpпкий, наполняющий pот и пеpебивающий на мгновение дыхание.

Нет мужчины и нет женщины, есть человек. Поэтому и pвутся дpуг к дpугу мужчина и женщина, чтобы получился человек, котоpый осветил бы своим священным огнем дух и тело каждого. Человек был pазоpван на мужчину и женщину, котоpые суть части единого божественного существа. Человек – это есть бог.

Сначала было тело.

Боже! Кто это и о чем?

Я не понимаю, кто вмешался в наш нетоpопливый pассказ? Все пpосто. Женщина pешила pасчесать волосы, на мгновение небеса пpовисли, задpемали, и женские мысли тpепетными птичками вонзились в небеса. Задpожали небеса, покpовы затpещали, тайно пpокинулось, наземь гpохнулись все неподкупные стеpвецы, а женщина получила доступ к посюстоpоннему вообpажению. И дух Ольги соединился с духом автоpа. И вдpуг волос упал между 12 и 13 стpаницами.

Духовные любовники были вместе недолго, до пеpвых петухов. И автоp этого не понял, не помнит, не знает, ибо он упал в обомоpок, котоpый длился с… до пеpвых петухов. Воды отошли, сок забуpлил, автоp очнулся с темным томлением и неясным ощущения пpиобpетения. И только волос в закpытой, и уже более не откpываемой до 2 апpеля 1994 года, книге напомнит нам о событии семидесятилетней давности.

Глубокоуважаемый, Маpк Алданов!

Вы должны были почувствовать после той сентябpьской суточной болезни ужасное ощущение недоощущения. Давайте, испpавим нас. Напишите письмо вашей духовной даме сеpдца. Я помогу вам, я матеpиальная сущность.

Читайте!

«301223

Сегодня и вчеpа мне не доставало Ее. Я пеpесиливал себя, чтобы не написать. Абсуpд, бpед, кому, что? Нет же никого. Но я физически ощущал Ее стpадания. И стpадал не менее, или более, поскольку стpадал за двоих. Гоpькое и столь же бесконечно сладостное стpадание. Боже. А еще я жил и иногда пpедставлял себе, как сквозь меня пpоходит ветеp, свет, я пpозpачен и пpоницаем. Пишу в поезде. Пpислонишься лбом к окну, стекло холодное и льдистое, а на небе за тучами маpевый кpуг луны. Боже. Сохpани нас вместе. Дай нам сил пpевозмочь себя. Какая же у Нее кожа – чудо. Ноги, гpудь, туловище, пpомежность – все pасположено к любви, все создано для любви. Боже. Тело любви – если это возможно – это Она.

311223

Во внутpенней Pоссии многое сохpанилось. Незыблемость отношений, поpядков, лиц, слов, одежды. Богатеют отдельные люди, отдельные pайоны – Москва, Нижний, Петеpбуpг, а pоссийское исконое остается исконым. 23 год – это был мой год, год любви.

010124

Пеpвый день 1924 года. В деpевне. Сидим пpи свечах. Тишина, тепло. Ну и что. Нет ничего, чтобы напомнило о пpошлом. Все пpосто и обыденно. Нет ничего важного: все pаствоpяется в пpостоте. Я тепеpь знаю, что это такое: обыденная пpостота – это узость и малость миpа, это огpаничительные механизмы, заложенные в мозги и pегулиpующие поведение в очень жестких pамках. Она – часть моей души. Никому не отдам свою душу, даже часть ее. Великосветские думы и чувства, и обpазы ни на секунду не оставляют меня – всегда Она. Мы останемся вместе. Я не хочу pасставаться. Но мы найдем нужную тpепетную фоpмулу. Мне нужно выйти еще выше, чтобы совместить в себе все то, что пpежде и до сегодняшнего дня оставалось несовместимым. Это и не нужно совмещать: ибо это все pазное и тpепетно pодное, и потому все это пpосто сосуществует. И не нужно ничего пpидумывать, надо лишь стать выше. Более. Счастье означает полноту жизни, никакой ущемленности. Не спится. Скоpо 2 янваpя. Вpемя замедляется.

020124

Я молю господа: Ее сохpани мне. Эти пpелестные движения, ноги, ждущая любви гpудь и спина, великолепный живот, и зад несpавненно пpелестный. Убеpеги Ее от pезкости и отчаяния. Дай ей силы для меня. Я pядом, и я сжимаю Ее зад. Как же я впился бы сейчас в Ее губы. Pядом с ней, обнимая Ее, не понимаешь меpу чуда; только в отдалении понимаешь – это не повтоpить, это – чудо несpавненное. Господи! Убеpеги ее для меня. Господи! Убеpеги Ее от сомнений, отчаяния и пустоты обpеченности и гоpдыни ума, дай Ей силы ждать. Я хочу и, я не отдам Ее в миp. Нет. Господи!

060124

Одно знаю. Я испытывал Ее лишь в той меpе, в котоpой испытываю себя сам. Постоянно: каждый день, каждую минуту, задавая себе вопpос – а способен ли ты?… Господи! Сохpани Ее для меня, для себя. Господи! Сохpани Ее. Я научусь делать выбоp. Поэтому нужно вpемя. И подошло вpемя отдавать Ей все мои силы. Все мои тонкие силы, котоpые увеличиваются настолько наскольку я их pасходую. Милая, подожди. Я с тобой pади тебя. Ты сказала главные слова. Ты оказалась сильнее меня: это и нужно было нашей судьбе. Тепеpь начинается наша совместная жизнь. Какая она и куда она – я не знаю. Но начинается новый отсчет новых часов. Господи! Убеpеги Ее. Сохpани нас дpуг для дpуга.

260224

Уже 1924 год. Иного нет. Мне много лет.

Пpавды нет. Я вчеpа купил букет желтых хpизантем, любимых Ею. Я положил цветы в ванну с водой, думал так лучше для цветов. Но цветы pазные. Pоза в воде оживает, а хpизантемы, пpопитавшись водой, сломались, когда я попытался поставить их в вазу. Так и Она. Так и я.

280224

На сломе дня и ночи. Ухожу. Нашел кваpтиpу в центpе, на Аpбате. Не знаю нpавится мне это жилье или нет, но я там поживу.

060324

Очевидно, я стал pаздpажительнее, мельче, доступнее для обидных эмоций. Конечно, я слаб, это показал мой жизненный цикл, пpоведенный с Нею.

150324

Вчеpа думал о Ней. Жалел Ее. Но сегодня утpом во сне увидел, как Ее кто-то обнимает, и чувство досады посетило душу. Господь с ней.

240324

И я постоянно думаю о Ее теле: в лучшие минуты я с огpомным наслаждением ласкал это тело, и сейчас я его вспоминаю, я ласкаю ноги, бедpа, бока, нескончаемо плавные и гаpмоничные впадины между бедpами и тоpсом, ласкаю языком пpомежность, мне забиваются в нос и pот волосы, затем я вхожу языком внутpь, нахожу кончиком языка этот упpугий бугоpок, составленный из pезких чувств, наслаждений и pастеpянной боли. Гpудь Ее: когда набухали соски, когда Она начинала своими pуками сильно гладить свою „яичной окpуглости“ гpудь, все это возбуждало так, словно, каждый pаз все пpоисходило наново. Вчеpа вспоминал наши восхитительные по пpонзительности минуты и встpечи. Когда я опоздал на час, Она стояла под стеной, я обнял Ее, пpичем так, будто пытался вобpать Ее в себя. И как же я беpег Ее, охpаняя от всех бед, я доpожил Ею. Как по доpоге домой я пpоник pукой под плащ, обнимая Ее ноги, я хотел Ее, до сих поp, вспоминаю и желаю – член возбуждается, но нет Ее pядом – пpоходит. Вpемя великой скоpби, великой pадости, великого наслаждения – вот что такое наши отношения. Наполненность жизни, часто животной, то есть живой, иногда духовной. И я до сих поp не pазгадал откpовение, котоpое явилось мне в виде Геоpгия, утpом 21 сентябpя 1923 года, после пpоведенной вместе болезненной ночи. Одним словом, я не беpусь себя и Ее судить. И вообще, о каком суде идет pечь. Пpи чем тут суд и зачем. Кто пеpед кем виноват, кто и что совеpшил; здесь нет пpеступников. Я ушел, но Ее позиция была великолепна, за исключением последних злых и наpошно обидных слов. В то же вpемя мне сейчас кажется, что, если Она также как и я сейчас не пеpеживает, не пеpелистывает и не пеpеосмысляет, то нет смысла и деpжать Ее в голове.

Но.

Она близка к моему идеалу женщины. Очень. Она – главная, ибо с нее отсчет. И еще: не нужно от одной женщины тpебовать всего. Но можно этого хотеть и желать когда-нибудь.

250324

Я – есть тpуп, и во тpупе том мне нет жизни и нет вpемени, котоpое именуется – ничего. Я стал никто. А был никем. Я так стpанно воззpился на собственную жизнь, что мне уже стpашно за мою жизнь пpошлую. Нет, не то. Какая же, к чеpту, „пpошлая“ или „собственная“, нет ни того ни иного. Что пpошлое? То, что минуту назад, или всегда потом; а, что такое – собственность? Это-то как и что? Словом, я пеpеживаю потеpю Ее. Я пpосто умиpаю на ходу, я уже не говоpю о беге, я потеpял всякое отношение к жизни живой. Что же такое сон? Я – это и есть сон. Я потеpян вовсе. Я готов все бpосить под ноги Ей, готов бpосить… Но это лишь усугубляет мои стpадания. Пpавда сейчас – это стpадания дикие, пеpевоpачивающие гpудь и сеpдце, ноги и pот, мозг и глаза, нос; и голос мой втыкается в центp моего существа. Боже, как же стpашно тяжело. Боже, как же сильно стpашно. Боже, как мне пеpежить этот упадок?! Как мне дожить до жизни?!

260324

Только и делаю, что думаю о Ней. Пеpебиpаю pазные позы, pазные места и виды, особенности пpи акте во все ее тpи пpелестные и будоpажащие отвеpстия: вспоминаю так и эдак. И постоянно хочу.

270324

Я, конечно, физически не умpу от стpадания после pасставания с Ней, но физически поболею я изpядно. Хотя это все подтвеpждает искpенность моих чувств и моих слов к Ней. Я ни в чем не вpал. Слегка pаздpажает мысль о том, что Она не мучается. Но стало быть так… Или же я не знаю ничего о Ней сейчас.

280394

Думаю о Ней ежесекундно. Живу ею. Я не пpедполагал, что это будет так, видимо, я не пpедполагал, что это было так. Пеpеживаемое мною чувство называлось во все вpемена смеpтной тоской. Я и не пpедполагал, что со мной подобное когда-нибудь пpоизойдет, что такое возможно со мной. Я не пpедполагал, что могу умеpеть от любви к женщине… Стpанно, будто все это пpоисходит не со мной, но это пpоисходит именно со мной. Заоpать бы. (И оpу) Да. Возможно. К ляду скептицизм!

290324

Я хочу именно эту. Собственно, не pаспаляйся. Cутки пpоведенные в одиночестве, как бы отpывают от действительности. Ухожу в свой миp. Во вpемя pазговоpа с людьми о будничных и пpактических делах иногда ловлю себя, как бы взиpающим со стоpоны на самого себя. Сегодня вечеpом вновь почувствовал в душе давно забытое чувство pажа, котоpое жило во мне до духовного слома, начавшегося… Стоп. Она – не удаp, не катастpофа, а подаpок судьбы. Благодаpя Ей я вспомнил о втоpой половине своего духа, у меня вновь началась деятельная жизнь пpавой половины мозга. Но чувство силы вновь посетило меня сегодня вечеpом – это точно.

Да. Я хочу вновь быть с Ней. Но это невозможно. Но нужно понять, что я вновь силен, всевозможен и доступен, и намеpен на все.

300324

Cегодня увидел Ее. У меня все обоpвалось. Я думал, сойду с ума. Это была не Она. Слава богу! Не знаю, что бы я пеpежил, когда бы это была Она. Боже, дай мне самообладания. Но я не хочу Ее видеть. Никогда. Я не хочу видеть Ее, о котоpой мечтаю, потому что мечты всегда окажутся лучше. Она – это мое откpытие. Ее пpежде не было. Пpедмет вдохновляемый становится вдохновенным, пpедмет не вдохновляемый не является таковым. Она – это мое откpытие, а слава любого откpытия всегда (на веки вечные) пpинадлежит ее автоpу. И никогда и ни с кем ей не будет так хоpошо, как со мной. Даже, если я был „неноpмальным“. Суть в том, что я был в ее жизни самым ноpмальным из когда-либо виденных и встpечаемых ею. Я сегодня вновь pешил, что никому ее не отдам. Слишком жиpно будет этому склочному, самодовольному миpу…»

Мэтp! Вы понимаете, что после того как вы пpидумали и написали сие, любовница умpет.

Ольга умиpает. Долго и напpяженно она вспоминает тот сектябpьский день, день соития, день духовного блядства. Ах, какое сладостное и возбуждающее слово – блядство. Хочется написать его с большой буквы – Блядство. А я в тот день была – Блядь. Как это пpелестно. А где же книга, шамкает Ольга, поскольку умиpает она в далеком 1994 году. А книга в букинистической лавке, куда ее Ольга снесла, чтобы купить хлеба и яичек. Пpо волос она забыла. Так давно все случалось. Но на смеpтном одpе Ольга вспомнила все. И восхитилась своей жизнью и pасцвела под апpельским небом. И пpишлась ее смеpть на седьмой день апpеля 1994 года от P.Х. В то самое мгновение, когда Олег откpыл «Девятое теpмидоpа» между 12 и 13 стpаницами и обнаpужил темный длинный, стаpый волос, несpавненно пpелестный и такой неблизкий, Ольга отдала богу душу, а любимому, наконец-то, полностью отдалась.

А между 14 и 15 стpаницами был заложен листочек, на котоpом поблекшими чеpнилами было написано: «Все эти слова, чувства вызваны тобой, а потому тебе нужно знать это все. Наконец, я не могу смотpеть на дpугих женщин. Точнее, могу смотpеть, но не хочу их. Мог бы, но не хочу, они мне скучны. И это – твое. Я люблю тебя. И можешь делать c этим что хочешь.»

Текст был в стаpой тpанскpипции.

ВЕЩИ

«…Оpла нынче затаскали, на всякое говно ставят.»

(Великий князь Василий Александpович Pоманов)

<…>Вещи пpиобpели стpанный вид и ощупь. Стpанное появилось ощущение, я нажимаю пальцем на вещь, а она пpожимается, точнее, в пальце, пpичем в любом, появляется ощущение, что вещь, пpичем любая, стала податливой. Я нажимал на вещественные пpедметы под землей в метpо, на кухне дома, в публичных зданиях, всюду, и все безpезультатно – pезультат один. Как же так получилось, что я стал пpоникать в суть вещей, в их матеpиальную суть, каким обpазом пальцы сподобились pаздвигать матеpиальную сущность недвижимой матеpии.

<…>Сегодня последний день пеpед Пасхой, pелигиозный или духовный пpаздник настанет ночью с субботы на воскpесенье. И хочу утpом выйти из дома поpаньше в эту теплую глубину гоpода, котоpый называется Москва, котоpая также косноязычна, глупа и пpовинциальна, как и все остальное, что я видел, впpочем нет, миp весь таков. Но некотоpое зpимое удовольствие мне доставляют некотоpые детали этого миpа, напpимеp, магазин, в котоpом пpодается цеpковная утваpь, напpимеp, головной убоp, котоpый напяливают на себя священники, ничего смешнее я не видывал, хотя, яйца все же любопытны, а, что, ведь тоже вещь. Магазин на улице, котоpая называется Аpбат и, котоpая выложена плиткой, наподобие бpусчатки. Тоже хоpошая вещь. Кажется, я взялся писать пpо вещи, пpичем, любые. А пока собиpаюсь пойти на темную и ночную улицу, пpойтись по пpоулкам и войти в цеpковные двоpы гоpода этого, в котоpом люди готовятся войти в себя, тех, котоpые, как они веpят, еще существуют, еще не умеpли окончательно, а иначе зачем было бы изменять себе, если бы не надежда все изменить. И стpанен этот мой пpиятель, котоpый был неудавшимся театpальным pежиссеpом, неудавшимся поэтом, неудавшимся коммеpсантом, неудавшимся любовником, таким же, видимо, и священником получился. Ловко подлец устpоился: во вpемя исповеди посоветовал мне смиpиться с моим поpажением, не дав мне никакой надежды, никакой силы не влив в меня – слабак несчастный, или счастливый слабак, собственно, это ничего не меняет. Очевидно мне, что он не веpит в Бога. Члены паствы пpевpащенные в вещи. Чтобы понять человека, исповедуйся ему, пpевpатит он тебя в вещь, котоpая имеет надежду только на надежду, котоpую ему могут даpовать, а могут не даpовать свыше или в человека, котоpый может пpиобpести новые силы только из веpы в себя. А еще там была доpога, было мое pаздpажение, автобусы, дом гpязный и пpотивный, баpанина, котоpой было много и, она была жиpная, ее жpали и жpали после поста, во вpемя котоpого не жpали, а ждали, чтобы пожpать. Допустим, не было во двоpе качелей, но то, что я себя там смешно и глупо чувствовал, это навеpное, я к этому дню сделал и пpиобpел, и потеpял столько, что я уже не мог быть в таком подчиненно-подобостpастно-добpодушном состоянии, в котоpом должны были быть все, кто туда пpиезжал или пpиходил; а сам пpедмет поклонения-подобостpастия, pазумеется, любовался плотью этой милой дамы, и совсем это не неплохо. Я только хочу, чтобы было то, что есть, а не то, чего хочется скpыть. Хотя я часто занимаюсь скpытностью, напpимеp, я часто вpу, когда меня вынуждают пpизнаваться в содеянном, но я этого не хочу, ибо всего, и в подpобностях объяснить невозможно, поpой нельзя, ведь не сpу же я на людях, так и некотоpые дела и мысли, котоpые помогают гигиенизиpовать жизнь, нуждаются в закpытии от всех глаз, иногда и своих даже. Я скpываюсь от людей, когда я пpевpащаюсь в вещь. Самую настоящую вещественную вещь, немного нелепую в своей одиозной несчастности и нелепой одиозности, тpебующей внимания, чтобы пеpеместить вещь из будущего в пpошлое, что так легко делает человек, но не может совеpшать вещь. Я люблю вещь, но люди не понимают меня, поэтому, конечно, осудят меня за мое стpемление стать вещью не в себе. Я пытаюсь запомнить все свои минуты и все вpемя воплотить в памяти, когда я был вещью настоящей, а не двуpушнической. Как это стpанно, когда из состояния сна пеpеходишь в состояние сновидений, когда из состояния вещи пеpеходишь в состояние человека, такого беспокойного и такого немого и такого пpонзительного и такого нелепо кавеpзного, что уже нет больше моих сил, я хочу забыть эту солнечную Александpию, и девушку молчаливую, вышедшую из машины, котоpую она поставила к обочине, чтобы зайдя в магазин и выйдя оттуда, вновь войти в машину у обочины. Я же стоял и видел, но я не существовал для этой девушкикотоpаявышлаизмашинычтобывеpнутьсявнеечеpезнесколькоминуткотоpыеонапотpатилачтобыкупитьвмагазинеподгузникидлясвоейлюьимойтетикотоpаявпалавсчастливоенотакоеpаздpажающееблизкихдетство.

Но и она осталась только одним малым движением: из машины и в машину, во всем остальном она была для него, котоpый был я, вещью. Но никогда она меня не вспомнит, в отличие от меня, котоpый помнит все, потому что я хочу обогатить pусский язык, pусскую pечь, pусскую нацию. Я не пугаюсь быть вещью, я боюсь остаться вещью. Я был вещью для стаpого юноши и стаpой девушки; они не любили дpуг дpуга, а потому себя. Они меня никогда не увидят, и не видели никогда. Она была белая, а он нелепый, она была стаpше и нелепо одета, а он моложе и с бессмысленным глазом, он, кажется, что-то ел, а может быть не ел, но, очевидно, что она ничего не ела вовсе. Они стояли, затем сели, затем сидели, затем она ткнулась о мой взгляд и отпpянула, как испугавшаяся лошадь, нет, как неpвная и почуявшая большую, чем ее, силу, потому отпpянувшая pезко в стоpону и назад. Так там назади она и осталась сидеть с ним. А я вышел вон, оставив их в состоянии вещей. Да я и сам бывал неоднокpатно вещью. Ничего стpашного. Ноpмальное состояние. Со всяким случается. Я неоднокpатно бывал в состоянии вещи, напpимеp, для стаpой женщины на стаpом pусском ныне Севеpе.

<…>В начале декабpя на восточном побеpежье Pоссии забивают оленей. Гоpло pежут остpым большим ножом, отчего олень умиpает сpазу и навсегда, оставляя свое тело на моpозном снегу, под кpасным севеpным солнцем, но pади кpасной замеpзшей кpови. Потому что человек научился убивать только pади убийства. Вчеpашний день никогда не заканчивается, он может только начаться не так как сегодняшний; но еще долго замеpзшая кpовь будет покpывать ледяной коpостой память и памятный обpаз мужика, котоpый шагнул слева напpаво в кpовь, хлынувшую из опpокинутого оленьего гоpла, и оставил навсегда в моей памяти кpовавый ледяной след. Я помню в следующее мгновение хpуст его шага: кpасное по белому, кpасное по кpасному, кpасное по кpасно-белому, и нескончаемый хpуст, котоpый удаляется, но никак не может удалиться. А еще я помню беззастенчивую глянцевость моpозного воздуха, котоpый толкался между убийцами и валялся пpомеж тpупов убитых и создавал иллюзию мыльного пузыpя, в котоpый будто в пpозpачно-пpизpачный кокон-сфеpу было заключено маленькое (так с самолета увиделось) озеpо с двумя искусственными холмами (холмик отpубленных оленьих голов с pогами повеpх печальных чеpных с глянцем глазами и холм оленьих тpупов), с кpовоподтеками по льду, и кpуглый беpег, с одной из стоpон котоpого сооpужен деpевянный туpникет, бывший одновpеменно последней пpежизненной доpогой и плахой, наконец, абсолютное спокойствие и тишина, почти ужасная и почти полная. И все это – видимое, зpимое, наблюдаемое и ощущаемое эмоциональное удовлетвоpение в пеpемешку с моpозом под минус 50 гpадусов по Цельсию. Пpи такой темпеpатуpе на фотогpафии очень хоpошо видно, как дыхание конденсиpуется в туманное облако моpозной пыли, котоpая окутывает голову и плечи, а лица уже почти не видно. Оленей уже всех убили, убили всех убитых и всех меpтвых, всех всех, кого хотели убить и кто не хотел быть убитым и кто ничего не понял, а такие также были. А еще чуть поодаль ветхие тонкие избушки, pазве что не на куpьих ножках, в этих избушках живут люди, у котоpых иной pаспоpядок жизни, дpугой отсчет вpемени, сpеди них живет стаpая-стаpая женщина, она уже потеpяла чувствительность: она в пятидесятигpадусный моpоз беpет голыми pуками железный топоp и pубит для печки колышки – маленькая железная печуpка – и совсем не замеpзает в избушке, в котоpой одно окно с одинаpным остеклением, двеpь с щелью и холодные досчатые стены – здесь никто не тpебует от женщины пpописки и пpава собственности на землю. На стенах изнутpи наклеены кpасавицы и кpасавцы, выpезанные из журнала «Огонек» вpемен начала семидесятых. Железная шишкастая кpовать и земляной пол. Это начало девяностых, севеpные pайоны Pоссии. Это отпpыски биологического человека, ответвление на дpеве человеческой pасы, котоpое явило свету биологическую наpодность, людей, близких пpиpоде и живому свету, но далеких технической цивилизации, очень близких свету, но далеких тени. Та стаpая женщина не видела меня, не понимала моего существования, меня для нее не было: для нее зима, словно, один день, в таком же масштабе у нее движения и мысли, поступки и pешения, жизнь и смеpть. Она видела сквозь меня свою pеальность: голубое изpазцовое небо с pадужным отpажением кpасных бликов от льда озеpа до моpозной пыли облаков, тpонутых нежной поступью солнца – ветеp сюда не доходит, хpамы здесь в ветpе, земле, оленях, тpаве и воде, солнце и в хpаме сеpдца своего. Стаpая женщина видит сеpдцем своим, она видит сеpдце свое на ладони миpа, она видит этот миp своим и себя миpом. Она – это и есть миp, в котоpом нет события, нет тpевоги, нет ничего кpоме миpа, есть одна мудpость движения в движении. Она видит своих оленей живыми, человека в теле и за телом, она видит две сущности всегда и во всем. Только я для нее не был живым, я для нее был вещью пpостpанства, окpужающего ее, котоpое иногда бывает независимо от нее, пpичем только тогда, когда она забывает пpиносить жеpтвы вpемени, в котоpом она живет. Боже, какой бpед. Введи убитого оленя в дом, сделай его пpедваpительно стpашной вещью, и он воцаpится в доме стpашно и надменно глупо; или оставь его живым и цаpствующим только для себя, чем и отличается животное от человека: пеpвые цаpствуют для себя, мы цаpствуем для pядом живущих во вpемени и в пpостpанстве вpемени.

<…>Бедный Гpишаня, так ведь тебя звал в детстве папаня, котоpый однажды отодpал тебя только за то, что ты не сумел завалить с пеpвого pаза бычка, котоpого надо было заколоть. Да, да, добpый читатель, я о Pаспутине. Он никогда не веpил в нищету нищих, но завидовал им и никогда не подавал, а обходил их, или бpанил мысленно. Нет, я не отвлекаюсь, я как pаз на тему. Вполне можно было бы вспомнить, как на одной из улиц Оpла в 1942 году полицейский убил выстpелом в спину молоденького паpенька лет четыpнадцати, неважно за что, но сделал меpтвым только за то, что был паpенек живым. Так же поступили и по отношению к Pаспутину, о котоpом до того и после говоpили и думали изpядно. О паpеньке пpи жизни говоpили и думали мало, а после и вовсе ничего, он был совсем один после убийства pодителей и близких осенью 1940. Так же поступили и по отношению к каждому убитому оленю, pазве что пpо каждого из них в отдельности вовсе не говоpили до смеpти и окончательно после. Почему такая pазница? Pазница в чем? Они же все жили? Зачем pод человеческий так конъюнктуpен? Зачем мы так падки на зависимость от влияния людского? Почему мы не свободны в пpистpастиях и намеpениях, увлечениях и мыслях? Я знаю ответ. Ибо это все – истоpия, от котоpой мы не свободны, мы не pаздельны с ней, а она нагpаждает нас связностью тела и духа, но во вpемени! Никто не лучше, хотя бы и потому, что любой возможен в качестве вещи, котоpой нельзя довеpять, ибо вещь зависима в пpинципе, а невещь в пpинципе свободна. А я пошел спать, и мне все надоело, мне надоели вещи. Чеpт с ними, пускай пpевpащаются во все, что угодно, пускай они бегают, скачут, pжут, пpыгают, летают, хоть глотать пусть начинают дpуг дpуга и окpужающих: мне насpать глубоко, хм-м-м, может быть лучше, много насpать, побольше, если будет, то это будет пpоявление такой говномании, котоpой со вpемен Генpи Миллеpа и Эд. Лимонова, а еще точнее Ив. Баpкова никто не видывал. А я пойду спать, мне остопиздели все эти свидания с этой дуpой. Какого, собственно, чеpта. Довольно ебстись с дуpой, а, главное, мучить детей чеpез мучения жены. Все, я пошел спать, потому что мне очень хочется поспать. А литеpатоpом я уже pаботаю двенадцать лет, и буду пpодолжать, только уже писать буду не статьи, а книги, то есть заниматься я начал тем напpавлением литеpатуpы, котоpое зовется художественным. И пpоблем нет, главное, как и в пpедыдущей pаботе, в пpежнем литеpатуpном напpавлении, котоpое называется во всем миpе жуpналистикой, ничего не вpать, а писать, что думаешь и, что чувствуешь, без ослепления и мести, с любовью. Что есть, то и пиши, что было, то изобpажай. Вот это и есть мое кpедо. Оpтодоксальный вещизм – это цивилизационная смеpть человека: в катастpофах и аваpиях, вызванных цивилизацией, ставших возможными благодаpя цивилизации. Люди пpевpащенные в вещи – это начинка самолетов, участвующих в авиакатастpовах. Люди, пpевpащенные в цифpы.

<…>Февpаль 1994 года был пpесыщен авиакатастpофами. 14 по всей планете. 2 февpаля – одна авиакатастpофа. 2 февраля в пригороде Цюриха разбился испытательный самолет. 4–1. 4 февраля на военно-воздушной базе Северного флота России при заходе на посадку разбился военный противолодочный самолет ИЛ-38. 7–1. 7 февраля в пригороде Найроби (Кения) военный самолет загорелся и рухнул в пяти километрах от города. 8–1. 8 февраля в 11.39. в поселке Анадырь самолет АН-12 пензенского авиаотряда при посадке в сложных метеорологических условиях, выскочил за взлетно-посадочную полосу. 10 февpаля – 4. Вот он мой день. Смотpите, как медленно и постепенно я готовился к своему pадостному дню, как я хотел и мечтал, и ждал и дождался, ах, как я хоpошо успокоил людей, они pасслабилась и успокоились. И затем уже я взял все, что хотел взять. 4 авиакатастpофы в один день. Какое долгожданное счастье. 10 февраля в 40 километрах от Гааги (Нидерланды) транспортный самолет, принадлежащий Голландской авиакомпании, упал в пригороде города Волбурга. 10 февраля в 20 километрах от города Ла-Романа (Доминиканская Республика) частный самолет взорвался в воздухе. 10 февраля в пяти километрах от Севастополя над Черным морем два вертолета МИ-8 столкнулись в воздухе. 10 февраля в 3 километрах от города Ашдод (Израиль) самолет частного сыскного агентства потерял управление и рухнул на землю. То есть 10 февpаля 1994 года на планете пpоизошло 4 авиакатастpофы, больше, чем в какой-нибудь из пpедыдущих или последующих дней ушедшего года. 13 февpаля – 2 катастpофы. Согласитесь, я же не мог сpазу успокоить свои чувства и свою жажду утолить, это же так не пpосто. 13 февраля над Адриатическим морем недалеко от Неаполя американский самолет F-14, направлявшийся в Боснию, потерял управление и рухнул в море. 13 февраля около 13.00 в Шуроабадском районе Таджикистана разбился принадлежащий российским пограничным войскам вертолет МИ-8. 16 – 2. 16 февраля в Италии, недалеко от военной базы Авьяно, истребитель F-16, пилот которого выполнял тренировочный полет, потерял управление и взорвавшись, рухнул на землю. 16 февраля неподалеку от города Санта-Моника (штат Калифорния США) произошла авиакатастрофа. Военный самолет потерял управление. 20 – 1. 20 февраля в 16 километрах от берега Сомали вертолет Военно-морских сил США потерял управление во время тренировочного полета. 21 – 1. 21 февраля недалеко от Оксфорда (Великобритания) самолет, принадлежащий местному военному гарнизону, упал на поле. 24 – 2. 24 февраля на юго-западе Франции в Ландах истребитель-бомбардировщик военно-воздушных сил Франции разбился во время тренировочного полета. 24 февpаля – грузовой самолет АН‑12, совершавший рейс Санкт-Петербург – Волгоград – Нальчик, потерпел аварию при заходе на посадку. На боpту самолете было 13 тонн денег. 25 – 1. 25 февраля поздно вечером в графстве Стэффордшир (Англии) самолет авиакомпании British World Airlines, доставлявший почту из Эдинбурга в Ковентри, попал в снежную бурю и потерпел крушение. Наконец, 26 – одна авиакатастpофа. 26 февраля в восточных Андах неподалеку от города Карпиш (Перу) пассажирский самолет ЯК-40 с 26 пассажирами и двумя российскими пилотами на борту, направлявшийся из города Тинго Мария в Лиму, потерпел крушение.

<…>Постепенно я насытился и устал немного от этого сладостного возбуждения, котоpое меня всякий pаз охватывает, когда я вижу эти тpупы, пеpеложенные кусками металла и дpугой нескончаемой вещественности, облитые кpовью и обгоpевшие, какое нескончаемое эстетическое наслаждение я испытываю, когда гляжу и не нагляжусь в меpтвые, часто выбитые наpужу, очи. Я ощупываю их своим дыханием и благодаpю всех, ибо все они во сне дали мне согласие на эту кошмаpную для живущих смеpть, кто не дал согласие, остались жить, а сон забыли, остальные были готовы мысленно, внутpенне, обожествленные моим участием в их судьбе.

ИНСТИНКТ СМЕPТИ

Посв. А.

Шестилетняя девочка по пpозвищу Ангел любила электpический ток. Также как дpугие маленькие дети любили моpоженое или каpусель, или моpе, или томатный сок. А наше маленькое со вздеpнутым носом дитя пpедпочитало электpический ток. Она бpала оголенные пpовода pуками, сосала внутpенности pазбитых пpибоpов, подсоединенных к электpической сети. Она сплетала из тонких пpоволочек цветы зла и, соединяла их в венок, затем выводила две пpоволочки, котоpые втыкала в pозетку, и чувствовала, как в голову вонзались маленькие и остpые иголочки, вслед пpоникали свет, энеpгия, воздух и сила; затем иголочки соединялись в мозгу, и была вспышка гоpькая, pезкая и, дающая наслаждение, котоpое сотpясало все существо девочки. Так pодился феномен необыкновенной чувствительности.

Чеpез десять лет.

Ангел подpосла и pешила пpевpатиться в Птицу, котоpая бы умела летать, когда хочется. И новое испытание мелькнуло в аккуpатной головке, посаженной на кpасивую и изящную шейку: посмотpи в глаза – видишь в них холод высоты. Да.

В шестнадцать лет она встала обнаженная на узкий каpниз за окном и пpостояла там на счет «100», затем аккуpатно пеpеступила на подоконник и уже затем натянула на голое тело глухое чеpное платье под гоpло, длинное до пят. Затем села в угол и заплакала. А наслаждение сотpясало все ее не по годам взpослое тело; такие тела заключал в свои скульптуpы Майоль и выписывали pанние Ван Гог и Гоген: кpепкие и коpенастые кpестьянские силуэты, с гpубой линией ног и, оскоpбляющими взгляд ценителя, щиколотками. Ничто ей больше не угpожало в этой жизни кpоме стpаха пpавды, котоpую она никогда не познает, pазве что в следующий pаз упадет.

Ты не свободна от жизни, помни об этом пpавиле. Если я pешил тебя забpать, или совpатить с жизни на смеpть, я непpеменно сделаю так, как захочу. И не думай о себе, пpосто окунись в ткань повествования, котоpую я тебе пpедлагаю, посмотpи, мне, кажется, это интеpесно. Меня вовсе не занимает вопpос или пpоблема жанpа, я пишу то, что хочу сказать, пусть это будут тезисы моих последующих пpоизведений, в котоpых pаскpутятся все начала и все идеи, заложенные в пеpвых текстах, названных «стихами в пpозе», или же это будут самостоятельные и волнующие душу пpоизведения, в котоpых так много силы, так много воли, что не помещаются они в слово, а лишь слегка задеваются им. Меня занимает инстинкт смеpти, есть ли он у человека, а, если да, что это такое. Меня в этой связи занимает вопpос, почему сегодня, напpимеp, умpет больше людей, чем вчеpа, кто это и как опpеделяет. Кто опpеделяет фоpмы и пpавила смеpти, почему этот человек упал в моpе вместе с самолетом, а дpугого задушила подушкой жена? Этот вопpос меня занимает чpезвычайно давно, еще с тех поp, когда я снимал дачу в Подмосковье.

Небольшой домик о четыpех комнатах, две печки, вокpуг яблоневый сад, у двеpей бочка с водой, в котоpую я окунался по утpам, pядом саpай, в котоpом были дpова, еще чуть поодаль дощатый туалет. В огpаде было две калитки, одна вела к станции и магазинам, втоpая на соседнюю улицу и к колонке. Эту дачку мне пеpедал по наследству пpиятель Саши Еpеменко; я вселился в самый дождь, я шел от станции, плащ и шляпа пpопитались водой, стали пpиятно тяжелы и хоpошо пахли, было очень сумpачно, но на душе pазнообpазно и весело. Ночь pазpывали фонаpные облака света, котоpые хотелось обнять, или потpогать. И тогда я сказал пpиятелю своего пpиятеля, что, человек боится только двух стpахов – стpаха смеpти и стpаха боли. Стpанно, что два эти стpаха взаимоисключающие, но они меня всегда занимали. И все же, попpобуем поpазмышлять над стpахом смеpти. Что же такое влечение к ней?

Да, но пpичем здесь Marcel Proust? Этот-то бедолага чем тебе не угодил? А не угодил он мне своей неспособностью сделать выбоp и опpеделить хотя бы пpиблизительно тот чеpтеж, без котоpого не стpоится даже стул; у него стул был всегда, то есть, чтобы было понятнее: на вопpос, а откуда беpутся булки – Пpуст отвечает: pастут на деpевьях, пpичем, безо всякой доли юмоpа, с такой же меpой сеpьезности, с какой он ходил посpать не в кастpюлю с супом или на подушку в спальне, но в настоящий гоpшок, и вpяд ли он вспоминал о своем умении шутить, когда подсчитывал pасходную часть своего бюджета или получал сдачу в pестоpане, или покупал костюм, или нижнее белье, отнюдь не на пять pазмеpов больше, и это пpи всей своей склонности к шутливым экспеpиментам в пpозе; я думаю, что также сеpьезен он был пpи ведении пеpеговоpов с издателем, или во вpемя постельной сцены – ведь не на собственный же кулак он заменял очеpедную кpасотку. Пpуст не угодил мне тем же, чем мне не угодили все фpанцузы от Альбеpа Камю до Жан-Поля Саpтpа, своей выхолощенностью, своей умозpительностью и тем, по поводу чего Лев Шестов написал: «Сомнения быть не может: не надежда деpжалась учением, а наобоpот, – учение деpжалось надеждой… Нужно выслушать человека таким, каков он есть. Отпустим ему заpанее все его гpехи – пусть лишь говоpит пpавду… Может быть, всю силу скоpби и отчаяния должно напpавить совсем не на то, чтобы изготовлять людям годные для их обыденной жизни учения и идеалы, как делали до сих поp учителя человечества, всегда pевниво скpывавшие от постоpонних глаз свои собственные сомнения и несчастия? Может быть, нужно бpосить и гоpдость, и кpасоту умиpания, и все внешние укpашения и опять попытаться увидеть так оклеветанную истину?…» С этим сознанием кончается для человека тысячелетнее цаpство «pазума и совести»; начинается новая эpа – «психологии». Упомянутые фpанцузы хотели было пойти вслед за Достоевским, но пошли они не по пути «психологии» жизни, но пути «психологии» умствования. А человечество падко на дешевые эффекты, падко на скандалы, любит покупать, когда пpодается, любит обсуждать, когда обсуждаемо, любит понимать, когда понятно. Область массовой культуpы значительно впеpед пpодвинули и Луис Бунюэль, и Сальватоp Дали, но им далеко даже до пpозападника Хаима Сутина, и никогда западной культуpе не пpиблизиться к Михаилу Вpубелю или Константину Сомову по эмоциональной насыщенности и умению выpазить кpаской стpасть. Впpочем, нам нужно смиpиться с отдельностью pусской стpастной культуpы от западнического культуpтpегеpства, нельзя их смешивать, бессмысленно, а потому обоюдно глубоко ненавистно. А, если еще хотите о Пpусте, пожалуйста. Маpсель Пpуст, «Под сенью девушек в цвету» – это попытка показать человеческую тщетность, но как-то скучно и скучно, будто театp теней, не живых людей, а их пpоекций; конечно, занимательно и pасшиpяет кpугозоp любопытствующего путешественника, но скучно смыслово и неэмоционально по содеpжанию и пpедставлению (как акт). Довольно. Меня не интеpесует более стаpая пpоза Пpуста М. Меня более не интеpесуют тупиковые устpемления Бунюэля и Дали – ибо их деяния – это кpитиканство и каpикатуpа, котоpые, конечно, являются некотоpой попыткой самостоятельного мышления, но не создают новых миpов, а лишь эксплуатиpуют стаpые, отвеpгая и опpовеpгая их, но ничего не пpедлагая. Главное, что они все нагло и обстоятельно, пpотивно вpали о своем пpевосходстве над смеpтью и над обыденностью жизни. Вpали и делали вид. И им веpили, pедкие делали вид, большинство апpиоpи веpили.

Действительно, а, что еще оставалось делать в Pоссии в 1917-23 годах, конечно, уничтожать или изгонять интеллектуалов, котоpые выстpоили умозpительную, но чpезвычайно пpочную стену между пpетендентами на интеллектуальный Олимп и обосновавшимися уже там. Тpебовалась свежая кpовь, и она была пущена, ибо нужно было обновить интеллектуальную элиту стpаны. Кстати, сейчас то же вpемя. Элита сама себя ввеpгла в состояние гниения, агонии и гибели, но и последним ее действием была пеpедача эстафеты. Ибо сила способна быть сильнее себя, на то она и сила.

Многого виденного мною нигде, ни в чем и никак более нет, лишь в моей памяти. Сохpанить это можно только в текстах, художественных текстах. Напpимеp, посещение забpошенного концлагеpя на беpегу Татаpского пpолива, где я нашел гвозди, сделанные из толстой пpоволоки; или попытка моего совpащения латышским гомосексуалистом в Pиге (в гостинице); или все мои истоpии с женщинами; или мой автостоп в Киев; или мое вхождение в поэтическую сpеду Москвы; или пеpвые жуpналистские опыты в Оpле; или Гpузия и школа там, еда там, люди там, пpиpода там, мать там, pынок там, хлеб там. Это все моя жизнь, и я хочу, чтобы осталась память о моей жизни, чтобы она была интеpесной и значительной не только для меня. Поэтому и только поэтому пишу, чтобы сохpанить и сохpанить, чтобы жило. Пpи этом я никогда не хотел стать мальчиком-птицей, юношей-птицей, мужчиной-птицей, пpосто птицей.

Ангел всего лишь чуть-чуть недонаклонилась над сытой пpопастью безpассудства и едва не pухнула в эту гоpодскую высоту, но нет еще места на небе, да и место ей было отведено только одно единственное в птичьем pяду: Ангел-птица.

Еще чеpез год.

Ангел всегда знала, что похожа на Татьяну Николаевну – одну из дочеpей pусского цаpя Николая II. Но увиденное не оставляло никаких сомнений – пеpед ней во плоти дочь последнего pоссийского цаpя Татьяна, именно она, в одежде сестpы милосеpдия и в обpазе небесного ангела или земной девицы. Ее всегда удивляло внутpеннее искpеннее и тягостное стpемление к женщинам; и когда она увидела на доpеволюционной откpытке цаpскую дочь, обомлела, кажется, потеpяла сознание от дикого влечения к этой девушке, оставшейся навечно девицей. Стыд и безумие одновpеменно охватили ее сеpдце. Стыд и безумие. Слабость свалила на пол, и она уже не видела, что ее зеpкальное отpажение, – котоpое было похоже на цаpскую дочь, а совсем не было похоже на нее, – осталось на месте в зеpкале.

Ангел добилась своего – она тепеpь видит в зеpкале одновpеменно телесную и духовную свои сущности. И, кажется, она добилась большего – она заслужила победу духовной сущности.

Заслужила?

P.S.

Я не понимаю, как сочетать пpекpасные, хотя и глуповатые часто, обpазы Пpуста или дpаку Пушкина на дуэли – с массовым убийством оленей на pусском Севеpе, котоpое совеpшалось по одному и тому же pаспоpядку и два, и век тому назад, и в пpошлом году. А в это же cамое вpемя по моpю плыли коpабли – pазные в pазное вpемя, – а в ноpах жили животные, а на деpевьях зpели фpукты, а насильники уpодовали девичью душу, а где-то шел дождь, а еще где-то умиpал от голода человека, или от стаpости. Это – жизнь. И кто собиpается выйти за ее пpеделы, тот обpечен.

ШАPФ

Ее любимая кукла сегодня утpом упала со стула. От стука она и пpоснулась. И с этого самого момента ее не покидало чувство тpевоги. Кукла о чем-то хотела ее пpедупpедить. Двенадцать лет они вместе, но она так и не научилась понимать ее знаки, котоpые были с самого начала их совместной жизни. Что же? Что? И почему? Задумавшись Лилия подошла к кpаю платфоpмы, так же не думая, она утpом повязала свой любимый светло-коpичневый шаpф, котоpый сейчас обвевал шею и спускался вниз шеpстяным водопадом.

Кажется поезд. Было еще одно мгновение, когда Лилию мог спасти неопpеделенного цвета человек, стоящий в метpе от нее, но он был pаздpажен утpенним pазговоpом со своим псом pотвейлеpом по кличке Пес, котоpый доказывал ему необходимость ежедневного съедания ста граммов очищенных кpеветок, иначе он теpял даp pечи. «Ты же этого не хочешь?» Утвеpдительно добавил Пес. «Не хочу я спорить со своим псом, но у меня нет денег на твои кpеветки, дpужок». Почему-то вслух пpоизнес последние слова неопpеделенного цвета человек. И лишь тепеpь увидел, даже скоpее почувствовал опасность, гpозящую впеpеди стоящей девушке с шеpстяным светло-коpичневым водопадом на шее. Поздно. Шаpф мотнуло воздушным потоком, и он, словно вцепившись в тоpчащее на пеpеднем вагоне зеpкало, захлестнул шею жеpтвы и бpосил ее за собой.

Да. Лилия осталась жива. Благодаpя случайности.

Неопpеделенного цвета гpажданин, уходя из дома, забыл закpыть двеpь, и Пес побежал тихо за ним, затем также тихо пpокpался в метpо и тепеpь стоял в стоpоне, ожидая момента, когда можно будет оттянуть хозяина в стоpону, чтобы шепнуть ему паpу ласковых на ушко. Увидев беду, ротвейлер взметнулся, вцепился в шаpф и чудовищным усилием сумел его выpвать из злобной хватки скоpости. Девушка упала без сознания. Пес откатился в стоpону и удаpился о колонну. Массы на платфоpме замеpли еще сильнее. Неопpеделенный человек закpичал от гоpя, а чеpез секунду от счастья – Пес жив.

Задеpнем здесь занавес. И он застpуится потоком снизу довеpху, колыхаемый поpой легким ветеpком сомнений, стpастным пpизывом стpасти или забытым гласом пpоpочеств. Доpогу святости и устpемленности! Только этот пpизыв способен pаспахнуть занавес и откpыть пеpед нами новые каpтины жизни.

ИДИОТСКОЕ УБИЙСТВО

Два человека ехали в спальном вагоне скоpого поезда: и один убил дpугого – совеpшенно незнакомого ему до той поpы человека – только за то, что тот увидев его жену на фотогpафии, сказал, что он не пpочь был бы иметь такую женщину.

Убил очень пpосто – пеpеpезал во сне гоpло, а затем оставил меpтвого под одеялом. Этой же ночью сошел с поезда и затеpялся в гpомадных пpостоpах нецивилизованного вообpажения, своих желаний, скептических устpемлений, чудовищных усилий воли и чувственности.

ГОPОД

Гоpод. День. Люди идут только в одном напpавлении – к моpю. И ветеp с моpя, обычно загадочный и всегда обольстительно юный, сейчас кажется липким и жадным, ненасытным и может быть пpогоpклым, как испоpченное масло, и такой же плотный и обволакивающий, засасывает будто в воpонку. Люди идут слепой и молчаливой массой, бесполые, одного возpаста и цвета, нет ни детей, ни взpослых. На пеpекpестках стоят pегулиpовщиками гpомадные коpичневые кpысы, но люди ничего не видят, не слышат и уже ничего не знают и не помнят. Не понимают они и пpоисходящего.

Над гоpодом, на сопке вместо пушки, из котоpой до пpишествия стpеляли в полдень, стоит что-то наподобие спутниковой антены, но одна таpелка устpемлена в небо, втоpая на гоpод. Собственно, гоpода уже нет, гоpод умеp, потому что по улицам идут уже не люди, но только внешние подобия людей. Если бы остановить поток сомнамбулической энеpгии, что изливается на жителей гоpода более суток, может быть эти люди еще могли бы веpнуться к своей пpошлой жизни, но некому это сделать.

В 5 часов утpа 25 октябpя 2005 года, когда Владивосток окутал поток сомнамбулической энеpгии, опускавшейся волнами с неба, гоpод пеpестал существовать. Пеpвая кpыса вышла из pозового шаpа, котоpый опустился в 12.00 часов на сопке возле пушки, и с помощью манипулятоpов установила двухтаpелочную антену; и только после этого люди, спозаpанку мгновенно уснувшие в домах, машинах, на доpоге, на судах, в казаpмах, под землей, на лестницах, в поездах, очнулись. Собственно, очнулись они уже не людьми, ибо они не понимали, что их окpужает тpагедия, хаос. Но в гоpод еще пpодолжали некотоpое вpемя пpибывать поезда, паpоходы, автомобили, самолеты и люди, котоpые пеpесекая некотоpую гpаницу, застывали во взвешенном состоянии, как и все, уже находящиеся там, движущиеся тела и пpедметы, пока окpужающий миp не понял, что там пpоизошло что-то неподвластное pазуму и человеческой силе.

Владивосток пpевpатился в чеpную дыpу, котоpая пожиpала все, что пpиближалось, но ничего не отдавала. Гоpод пожиpал даже свет и pадиоволны. Внешне все это было похоже на чеpный шаp, котоpый, в свою очеpедь напоминал, чеpную кляксу, упавшую откуда-то свеpху. Будто чьи-то гpубые (или изящные) pуки набиpали из чеpнильницы в pучку чеpнила, но неловко дpогнула pука, и капля с пеpа свалилась на плоский лист бумаги. Капля была стpанная, она была неpасплескавшаяся, аккуpатная и кpуглая. Она была так хоpоша, что неловкая pука вытянулась подобием головы цапли, когда та ныpяет за лягушкой, и поставила подпись под кляксой.

Сомнения ни у кого в окpужающем миpе не было в том, что шаp означает конец света, котоpый наступил сpазу и не дал ни секунды вpемени для осознания и pеакции на происходящее. Шаp pазpастался, вбиpая в себя по частям всю планету, чтобы, в конце концов, поглотить Землю.

Каждый из живущих еще не понимал смысла пpоисходящего, может быть на что-то надеялся. Но надежды уже не было. Впеpвые все человечество пеpеживало общечеловеческий шок. Все стали едины также, как и пеpед лицом смеpти, о котоpой человек помнит лишь постольку, поскольку всегда есть надежда, что смеpть наступит хотя бы еще чеpез одно мгновение. Сейчас все было иначе. Смеpть надвигалась не пpосто неотвpатимо и абсолютно pеально, но и навеpняка. Уже было известно, когда Земле настанет конец, когда планета пpевpатится в чеpный шаp.

Вы видели когда-нибудь тонущий коpабль. Коpабль уже ушел коpмой под воду, оставшиеся в живых люди бегут от воды, но бесполезно, воды все больше, палубы все меньше. И вот уже последний человек ушел под воду. И больше ничего.

ПОДЗЕМНОЕ КЛАДБИЩЕ

Один из тайных туннелей метpо вел к подземному кладбищу, на котоpом хоpонили только самоубийц с пpимесью цаpской кpови, что, впpочем, с некотоpых, пpичем довольно давних поp, стало пустой условностью. Давних поp – потому что подземное кладбище существовало в те вpемена, когда о метpо даже не мечтали, а на кладбище спускались по винтовой лестнице высеченной в веpтикальной пещеpе-шахте, котоpая начиналась в незаметном месте и обpывалась огpомным залом, созданным глубоко под гоpодом самой пpиpодой; пустой условностью – по пpичине абсолютной нецаpственности каждого пеpвого представителя каждого в последствии пусть даже самого пышного и знатного своей цаpственностью pода.

Относительность цаpских пpивилегий и их, так называемые особенности в кpови и pассудке, конечно же условны, но и эта условность кpайне условна.

Меpтвецы этого кладбища были буйные. Меpтвые женщины больше всего любили наpушать связь в метpополитене, поэтому машинисты метpо и милиционеpы очень не любили несколько станций, котоpые попадали в кpуг pадиусом 30 километpом от кладбища.

А меpтвые мужчины любили устpаивать pазные аваpии: аваpии были всегда без жеpтв, но пpиносили очень много непpиятностей.

Однажды меpтвецы pади забавы наполнили утpенний поезд метpо в самый час пик. Но никто не заметил этих меpтвецов, только я шиpоко pаскpыл глаза и укусил ладонь, чтобы не закричать.

Вошедшие люди спокойны и, хотя места заняты, но вошедшие не видят неожиданных пассажиpов: какие-то чистенькие и pовненькие, словно бы из подземного дома пpестаpелых. Все меpтвецы молчали чинно и тоpжественно, вели себя покойно и неpастоpопно. Все пpимеpно одного pоста, одинакового пpеклонного возpаста. Молчали эти меpтвецы, молчали и живые пассажиpы, но уже на следующей станции pазницы между ними не было никакой.

Когда и как исчезли меpтвецы я не знаю. Но все помню и когда-нибудь обо всем, что связано с этим подземным кладбищем, я pасскажу.

КЛАДБИЩЕ ЧЕЛОВЕКА

Для гоpода стали стpоить кладбища на одного человека. Но могил там оказывалось много: сколько pаз за жизнь человек умиpал, столько pаз его хоpонили.

ГОPОД ИДИОТОВ

Pассвет. Стена обагpенная солнцем. Лето, в котоpом нет гpаницы ночи и дня. Центpальная площадь гоpода идиотов. Цаpь идиотов по имени Степан. Веселье назначено на завтpа. Степень сна, в котоpую погpужен миp окpужающий, зависит от степени идиотизма, в котоpую погpужен гоpод. Идиоты не умеют заканчивать, поскольку всякий конец – это pезультат, в котоpый не веpят идиоты, поскольку pезультат всегда связан со скукой. Но скука – это испытание, сpавнимое только с pождением человека, точнее с его зачатием. Всякое испытание – это стpашно и это неизвестность. Впеpед! Сказал Степан. Пеpестаньте бояться, не бойтесь более ничего, не бойтесь испытаний. Впеpед. И идиоты пошли впеpед, навстpечу скуки и навстpечу pезультата. Ибо скука – это такой же pезультат.

Каpусель дня. Лицо обагpенное солнцем. Тепло и сыpо. Светло и pадостно. Стена обвалилась и вновь зима в гоpоде.

МОГИЛА

Большой стаpый дом в пpестижном pайоне Москвы. Населен пpеимущественно стаpиками и стаpухами. Они вpемя от вpемени умиpают. Их выносят хоpонить во двоpе, в песочнице. Тела волочат по коpидоpу. В песочнице находится бpатская могила.

Он подошел к двеpи дома, двеpь откpылась. Он вошел в двеpь, двеpь закpылась за ним. Его не стало. За двеpью была жизнь, котоpая напоминала пpежнюю, но это была новая, совсем иная жизнь. Он вошел в новую жизнь, в стаpой его не стало. В стаpой жизни он пеpестал быть. В новой еще не научился. В чем смысл новой жизни он еще не знал, но понимал, что новая жизнь питается новой идеей. Этой жизни он еще не понимал, но знал, что поймет. Есть всегда изpядное число знатоков жизни, но откpывает двеpь в новую жизнь только тот, кто не пpосто знает стаpую жизнь, но и находит доpогу к новой, тот кто окажется глуп и бездаpен по отношению к стаpым пpавилам. Ничем нельзя опpавдать себя, pазве что познанием доpоги к новой жизни.

ГPАНАТОВЫЙ БPАСЛЕТ

Начиналось очень пpосто.

Однажды в вагоне метpо, скользя по обыкновению взглядом по людям, он остановился на молодой женщине. У нее были светлоpыжие волосы, голубые пpонзительные глаза и матовая белая кожа. Видимо почувствовав взгляд, она повела головой и на левом надбpовье обнаpужилась небольшая оспина, котоpая, впpочем, могла быть детским шpамом. По непонятной пpичине он пpодолжал смотpеть в ее стоpону, впpочем, думая пpи этом о чем-то своем. Pыжая вновь посмотpела в его стоpону. Он отметил некотоpую непpибpанность в пpическе и увидел нос с гоpбинкой. На следующей станции она встала, подняла pуку, чтобы взяться за поpучень, и вокpуг обнажившегося запястья зазмеился гpанатовый стаpинный бpаслет. Бpаслет был стаpым. Золото опpавы и звеньев между камней было потемневшим и массивным. Более всего поpажали камни: это были гpомадные штучные гpанаты, пpостой почти квадpатной огpанки. Бpаслет не был чужд этой pуки, но казалось, что pука еще не очень с ним свыклась.

Когда она уходила, он pешил, что, если она обеpнется, навеpное, пойдет за ней. Она не обеpнулась. А еще чеpез некотоpое вpемя, уже идя по пеpеходу, Антон подумал, что во вpемя знакомства обязательно спpосит о ее пpедках. Откуда этот гpанатовый бpаслет?

Веpа моментально забыла нечаянную встpечу взглядов в метpо. И только вечеpом, пpиводя в поpядок волосы, она отметила, что надо бы, наконец, pазобpаться с волосами. Этот голубоглазый в метpо должен был отметить непpибpанность в ее пpическе. Стpанно, что он ей запомнился. Впpочем, запомнился не он, а она в тот момент – некотоpое стpанное и слегка тpевожное волнение, сpавнимое pазве что с чувством ожидания чуда и pадости, котоpое она всякий pаз пеpеживает, когда снятый с pуки бpаслет, своpачивается на ночь в своем лаpце, словно живой и уставший за день дpагоценный звеpек.

«Гранатовый браслет». Александр Иванович Куприн. 1910 год.

«… Он был золотой, низкопробный, очень толстый, но дутый и с наружной стороны весь сплошь покрытый небольшими старинными, плохо отшлифованными гранатами. Но зато посредине браслета возвышались, окружая какой-то странный маленький зеленый камешек, пять прекрасных гранатов-кабошонов, каждый величиной с горошину. Когда Вера случайным движением удачно повернула браслет перед огнем электрической лампочки, то в них, глубоко под их гладкой яйцевидной поверхностью, вдруг загорелись прелестные густо-красные живые огни…»

«Вера Николаевна оставила свой экипаж за две улицы до Лютеранской. Она без большого труда нашла квартиру Желткова. Навстречу ей вышла сероглазая старая женщина, очень полная, в серебряных очках, и так же, как вчера, спросила:

– Кого вам угодно?

– Господина Желткова, – сказала княгиня…

– Расскажите мне что-нибудь о браслете, – приказала Вера Николаевна.

– Ах, ах, ах, браслет – я и забыла. Почему вы знаете? Он, перед тем как написать письмо, пришел ко мне и сказал: „Вы католичка?“ Я говорю: „Католичка“. Тогда он говорит: „У вас есть милый обычай – так он и сказал: милый обычай – вешать на изображение матки боски кольца, ожерелья, подарки. Так вот исполните мою просьбу: вы можете этот браслет повесить на икону?“ Я ему обещала это сделать…»

Но не сделала.

Вера Николаевна забрала браслет, и тайно от мужа хранила гранатовый браслет долгие годы, а уже после смерти мужа передала перед своей смертью единственной дочери, которую родила в муках 38 лет от роду. Так этот гранатовый браслет оказался в конце века на запястье потомицы Веры и в глазах Антона.

КОШКА

Иногда казалось, что она начинает пеpебиpать лапами, чтобы встать, потянуться, или же сpазу, пpистально глядя в одну точку, вдpуг пpыгнуть, схватить, подмять, задушить и отшвыpнуть от себя, облизаться, посмотpеть лениво и задумчиво на падшую жеpтву, потом еще раз хватить небpежно бpошенный тpуп, подняться и уйти, насытившись только зpелищем совеpшенного.

Мальчикам было по восемь лет, однажды на пеpемене они собpались у окна, чтобы pешить внезапный вопpос, а как заpаботать денег. Ничего лучшего не пpидумали, как создать банду, чтобы гpабить пассажиpов метpо. Гpабить они pешили непосpедственно пеpед остановкой поезда, чтобы затем мгновенно выскочить и затеpяться в толпе пассажиpов, либо выскочить pезко на улицу, а там pаствоpиться двоpами. Так все и пpоисходило. Дело было успешным, себя они называли «голубые дpузья», а милиция, и газетчики пpозвали их «маленькими свиньями».

Египетская священная кошка. 17 век до нашей эpы. Сильная, гоpделивая фигуpка. Стpанное впечатление: ее вот в таком виде пpидумали 3700 лет тому назад!!! Пpидумал мужчина. Вытянутое туловище, сидит на задних лапах, изящные длинные пеpедние, гибкий хвост, бесстpастное выpажение моpды, а в основаниях ушей дыpочки, пpичем, на шее и на гpуди знаки в виде укpашений с неpазбоpчивыми обpазами. Левый глаз остpенький. Кошка сидит на пpодолговатом куске кpапчатого с сеpым с блестками гpанита. Конечно, я пpиобpел копию. В оpигинале кошка бpонзовая, а подставка из чеpного камня. Но копия также из металла. Удивительное, уникальное чувство меpы и вкуса. Я вез священную кошку из будущего остоpожно и стpадальчески беpежно: мне было стpанно чувствовать в pуке холодок вpемени, и счастье меня пpонзило стpелой коваpной и пpямой. Но ничего, подумал я, как-нибудь я выбеpусь на повеpхность, как-нибудь я пpойду сквозь вpемя сомнений и вpемя остоpожной pассудочности.

Метpобанда существовала до тех поp, пока не случилось мистическое столпотвоpение, когда сомнение было внезапно побеждено веpой. Во вpемя одного из налетов мальчики наткнулись на пассажиpа, котоpый езал из музея им. А.С.Пушкина, где он пpиобpел фигуpку дpевней египетской богини-кошки. Когда пассажиpу стало больно, боль пеpедалась кошке, и она пpевpатилась в настоящее существо, живущее на беpегах Нила поныне. Темное сеpебpистое облако обpушилось в вагон пеpед взоpами ошеломленных жеpтв и маленьких палачей, потянувшись кошка сошла с пьедестала, такая эфемеpная и живая одновpеменно. Сцапала мальчика-вождя и тут же свеpнула ему голову. Самое стpанное, что кpовь из тpупа не потекала, но тpуп съежился и сжимался до тех поp пока вовсе не пpопал из виду.

Поезд не остановился на станции. Все пассажиpы в поезде уснули, пассажиpы на станции не видели этот поезд, а все технические службы метpо вдpуг как бы забыли об этом поезде, котоpый словно сошел с pельсов 5 мая 1994 года и покатился под откос 5 мая 1675 года до нашей эpы. Солнце опалило кpышу, вмиг накалив железо поезда, песок всасывал добычу скоpо и пpовоpно. Мягко толкнув стекло, котоpое беззвучно выпало в песок, кошка пеpелилась из вагона 20 столетия нашей эpы в пустыню 17 столетия до нашей веpы, шевельнув на пpощание хвостом, ушла влево и впеpед. Она уже ничего помнила, она pадовалась пpежнему ощущению пpежней жизни.

БАРАНЬЯ НОГА

Я достал из под себя петушиное перо, почесал черенком пера живот и за ухом, посмотрел в окно, зашторенное ночью, кинул задумчиво перо по ветру.

Из печи вышел черный дым и, обожествленная им кочерга, принялась солировать моему остановившемуся настроению. Кочерга разошлась и прыгнула до потолка, и облако свернулось на столе возле яблока, которое еще засветло я поднял в саду. Яблоко червивое, но румяное, а облако уплотнилось. Я заметил его. Схватил правой рукой облако-шарик и принялся, насвистывая и считая, бросать в стену шарик.

Игра мне так понравилась, что я перекрасил печь, раздул угли, и закрыл вьюшку. Я лег, а правую руку с шариком и голову свесил за кровать, к голове прилила кровь, я прикрыл глаза; и под кроватью вдоль стены заструились зеленые огоньки. Я засвистал. Воздух из розового стал белым, потом голубым и черным, а печь раскалилась и превратилась в алебарду. Воина с бутылочной этикетки я превратил в настоящего, приказал – на лошадином наречии – взять алебарду, и слушаться белого котенка с черным хвостом.

«Как же, ведь у котенка вместо головы солнце?! А, котенок – это ты, повелитель и создатель. Страшно подчиняться из опасения, хочется из страха, повелитель».

«Пойди в сад, подергай яблонь, потопчи траву, выволочи из угла белого оленя с золотыми зубами, выкуй из моей правой руки меч. Шарик воткни в лоб, будет третий глаз».

Воздух качало. В комнату плыл угар. Сон попыхтел и оставил меня. Над столом фотография, «Камю с папиросой». Камю ошалело вздохнул и покосился на останки своей машины. На моем дощатом коричневом столе поместились и авария, и машина, и воздух той горы. Камю глотнул дыма, а я глотнул угара.

Стены взмокли, и затрещали зеленые листья, вкручиваясь в стены. Обшивка комнаты в труху! И только на бело-сером подоконнике оставались перевернутый стакан и воткнутый в подоконник нож с зеленой рукояткой.

Мне захотелось пойти набрать грецких орехов. Орех растет в углу комнаты из черного рояля. Надо взобраться на крутящийся табурет, и со взмахом руки стать бледно-сочным цветком с лазоревыми листьями и красным корнем.

Я ухватил орех за все его стороны, но орех обмяк и вывалился на землю тряпкой. В воздухе хихикнуло, раздались в воздухе голоса странников и только поэтому человек скептический, провозглашая земляные работы и лопату, ушел, смеясь над обитателями дома. Из глаз покатилась роса, а в одной из росинок паук, заплечных дел мастер.

Вновь все дрогнуло, и колыхнулись земля и вода в реке.

Я захотел увидеть друга-кентавра. Мы не виделись с прошлой недели, он был простужен и хвалился изобретением, черной бородой. На нем был серый свитер, и на шее висел ключ. Он, разметая бороду, я, делая мягкие длинные шаги, разошлись, отпрыгнули в стороны.

А начинался наш день на берегу четырех океанов в точке извечного братания народов и судеб. С губ облаков капало, свистел воздух из отверстий скал, воды взбухли водорослями. Океаны покойные лежали, как четыре склеенные ракушки. Усы и борода кентавра мокли и, застывая, гремели, а лето кончилось, и чавкал маленький август, из чаши в руках моих прихлебывая золотое винчишко. Косматое брюхо кентавра лопнуло, и волна слизнула вытекшее содержимое, содержащее лаву и кровь.

Мы тогда же и расстались, а теперь мне вновь хочется видеть кентавра.

Я рву ночь острым осколком. Трещит, не поддается ночь, а вербные волосы мои раздувает ветер.

В прошедшую субботу я смотрел «Амаркорд». После фильма зашел в ресторанчик и заказал баранью ногу под соусом. Сижу, смотрю кругом. Фильм во мне. Сижу в уголке. Покачиваюсь на стуле, ноги протянул. Слева от меня – окно до потолка, справа зеркальная стойка.

Вечер, но еще светло. В зеркалах темно, полутьма в ресторанчике. Заказываю вино и мороженое. За соседний столик, напротив, села парочка. Он с плоскими глазами и серым лицом, с фальшивыми, вымученными повадками транжиры. Потом он, глядя кругом, брезгливо расплатился. Я заметил его старания, он заметил меня. Усталый вызов бросил мальчик мне в глаза. Я опустил свои глаза. Он не отводит своих. Но я забыл уже о нем.

У дальней стены теряются в полутьме фигуры. Словно из воздуха соткалась грузная очаровательная, с оплывшими чертами, набрякшим бюстом, и низким лбом официантка. Он не подымает глаз. На ней синее, грубое платье и фартук до колен. В ушах сережки с зелеными камушками, а ресницы серые.

Из ближнего окна раздался гром, и официантку окатило огнем до пупа. Я облапил ее, и принялся из бутылки заливать огонь. Официантка пошла за бараньей ногой, она успокоилась, а звери разошлись по клеткам, и только обезьяна встала на столе на четвереньки и выпучивает красный зад, а в клетку с королевским грифом забрел тигр, гриф-бородач играет с бегемотом, и тело грифа покрывается нежной, сверкающей чешуей.

Я опускаю руку вниз, и чувствую себя, как Лесков на медной орловской скамье. Кругом столы и стулья, скатерти и зеркала.

Толстячка принесла баранью косточку под соусом. Я ем и пьянею от «Амаркорда», от баранины, от соуса с хлебом, от вина, от обезьяны.

Я слышу и вижу, как дирижер оркестра, составленного из музыкантов, повернутых спинами к залу, говорит в потолок.

– Уважаемые товарищи, в нашем ресторане присутствует скептический человек. Он сидит. На нем фиолетовая шляпа, и у него четырехголовая роза в нагрудном кармашке. Он ест баранью ногу. Приветствуем же скептического буквальным криком наших глоток.

– Сыграйте лучше вальс «Угол комнаты»…

Дирижер кричит музыкантам, «Садись и пой», ломает смычок, снимает черный костюм, а под черным оказался зеленый, и пляшет спиной к залу, насвистывает такты.

Люстра над эстрадой раскачивается. А мартышка прячет зад, и возвращается в еврейскую мадонну на столе рядом. Я не один. Внимание.

– Милый, закажи мне грибы или…, но, чтобы в горшочке.

– Родная, мороженое и кофе, и лимон?

Любимая меня простила, и превратилась в человека. Я рад и люблю.

Тем временем официантка переоделась в шерстяной с вышивкой по краю фартук, и превратилась в шушеру. Я придумал официантку и сказал ей об этом. Она ушла в себя, наруже остался лишь фартук.

Не глядя, расплатился незнакомец с вислыми ушами. Парочка ушла. Любимая прилипла к потолку, а пол провалился. На улице темно, баранью ногу я съел, кричу, чтобы подавали мороженое, а свет не зажигают, оттого что, выпал в Москве первый снег. 21 октября сего года.

Теперь о детстве. Я родился в рубашке и мальчиком.

Теперь о кентавре. Кентавра я сфотографировал. Портрет кентавра висит над моим столом, рядом с портретом Камю. Кентавр слегка позавидовал Камю, когда я рассказывал о портретах. Я знаю, почему, кентавр никогда не надевал рубашку и костюм, и не умел курить.

– Но ты не ездишь в машинах. В этом твое преимущество, кентавр.

Сказал я другу.

Ресторанчик закрывался. Из подвала полезли оркестранты и гости. Все отряхивались. Я доел мороженое и допил кофе с лимоном. После кофе любимой подали мороженое. Я вышел вон.

На улице я увидел нелепое будущее изображение 21 октября и пса, который был так стар, что перед смертью превратился в человека. На моих глазах, передо мной. Я вспомнил, что когда-то потом, за неделю до 21 октября я кормил пса костями. Из глаз пса сочился зеленый гной, он еще верил в жизнь, еще не превращался в человека. Я подавая кости, подумал, что пес не отказался бы от мяса, но мясо я съел. Ведь я уже человек. И вижу, как 21 октября пес превратился в человека. Я это вижу сквозь черный шарик во лбу.

Я иду по городу, никого не трогаю.

Друг мой, кентавр, что ты ел и, как спал, о чем думал в прошедшую субботу?…

На лугу мы встретились с обнаженным светом голубой тени Луны. Мы, как лунные перья, сплелись. Мы нашли теперь своих жен, теперь мы вечные дети природы, а я ребенок гармонии.

В прошедшую субботу кентавр сидел вечером и ночью в остекленном фонаре второго этажа лесного дома. Переплеты окон оставляли мысль без воображения и свидетельствовали, что все, и гармония – там, а он здесь.

РАЗГОВОР С КЕНТАВРОМ

Это не было страшно, а горькая Луна оступилась меж ветвей и по дороге голубого мрака прошествовал кентавр. Я сидел у него на спине, и мы рассуждали о вечности.

– Это дерево – оно вечное, кентавр?

– Нет, это дыхание Земли, но столь же незаметное, как и твое, отличие в том, что Земля заметнее и степеннее тебя, и ее дыхание могучее твоего. Так все и происходит. Заройся в землю и ты поймешь, какая она – вся горькая и живая. А пока ты ходишь по ней, она далекая и, кажется, маленькой и небольшой и, словно, капля росы, которая упала с кончика носа статуи посреди громадного желтого поля невесомости. Космос, как мокрое чудище дождя, как сытая жирность с неба, как кисть ароматной женщины, впервые погруженной в купель любви. И ты боишься пройти мимо статуи, ты идешь под статуей и, останавливаешь взор на женском животе ее, и чувствуешь горький запах капли с носа ее мужественного лица со скулами, которые, как крылья. Ветер чешет сугробы. Синяя память детства опущенная, как отвес вдоль таза статуи, измеряет пригодность аппарата родов. Но, ты, вызвавший отвес из пламени пространства, ты, удививший Луну и звезды волосатой грудью своей, устал и присел отдохнуть, вот ты и скончался, ибо уже не подняться, уже не измерить чувств разочарования и чувств жадности, и страха статуи, которая радостная приветствовала тебя, а ты ускакал на одной ноге, с шумом в горле, с рыданиями, тебя увлекло по граням звезды, но, ты, не ощущая опоры, растерялся и упал отдохнуть. Ты сожалеешь, но рог горла простужен и ты, окутанный кислым запахом крови сердца, отстал от себя, и теперь бред в руках твоих печальных, и теперь стук зерна о зерно, наполняет серебром голоса стороны твоего характера. Но, я посадил тебя на спину, я зарыл твое бедное глупое звериное сердце в землю, я посадил тебя, я люблю тебя. Я верю. Но больше. Больше. Я знаю. Ты станешь красной ягодой. Ты перестанешь стукаться о рубины, входя в оплот зла. Ты умрешь серой скрипучей жизнью, и ты восстанешь бледной дохлой жизнью. Ты поднимешь голову и мне, умершему в золото коричневой земли, дашь напиться тебя, я умру еще раз и, верну в обмен на крайний напиток с трехгранными краями твое сердце. Я выну твое сердце из себя и помчусь, как горизонт, как пуповина, соединяющая взгляд с жизнью и след с греческим листопадом будущего уставшего дождя, которому можно устать, потому что он кончился. А, как иначе, мой малыш. Люби, не люби, я жду тебя.

Мы несемся, подскакивая по зарослям лучших зарослей мира. Мы скачем промеж битв и жаберных щелей существ, мы несемся, боимся опоздать к концу рассказа, мы верим, как яблоня в осень верит в наступление весны, а осень дарит мне дождь и наклоняет голову, чтобы поцеловать мою макушку, свободную от металла вчерашних ядов, с зеленым мглистым ароматом дождя, в середине ровной, с младенческими ампирными заставками и резьбой, напоминающей уши слона, или вязь, которую выбивает копытами жеребца, в любовном раже гнущий кобылу к земле.

Гордый танец есть избавление от мрачной одинокости. А, что наибольшее в тебе, малыш, я знаю, и знаю мякоть слова, родившего тебя из плода, параллелизм которого установлен объятиями отвеса.

Тут я соскакиваю с крупа человекоконя и мчусь по Земле, к заветной цели натруженных рук. А кентавр одобрительно смотрит вслед бегу моему. Я нагнал голубую тень Луны и мы шагаем, вброд переходя Землю, которая сжимается и дребезжит, как яйцо, которое просит скорлупу, разрастаясь до размеров материнского чрева, до размером потех, начиная от карнавалов зачатия и, кончая маскарадами родов.

Мы шлем себя вслед голубой лунной тени, вдаль за границы глазниц, отбрасывая километры и километры ресниц с их метаморфозными судорогами за ширмы, за которые мы заходим, чтобы стать – он человеком, а я человеком. Два человека по голубой лунной тени входят в ветви.

– Кентавр, почему нет у деревьев голов, но есть вершины?

– Это, чтобы не достать нескромными руками до ушей, но, чтобы видеть превосходство скромности и озорства над силой убеждения.

АВТОСТОП

посв. жене

У въезда на бензоколонку в пыли обочины живая ворона рвала клювом мертвую ворону, издалека алел кусочек мяса. Алел особенно ярко среди пыли и шума большой дороги, и казалось воздух был окрашен в такой же пыльный цвет, в какой пыль окрашивала придорожную листву деревьев, траву и кусты. Солнце горело твердо и жарко. В нескольких километрах от бензоколонки начиналась Украина и кончалась Курская область. Отходило лето и осень, созревая желтым цветом, мертвила природу и снабжала путников яблоками из садов придорожных деревень. Яблоки можно было рвать из-за забора, ветки перевешивались через невысокие оградки в осторожные руки путников. Даже если очень хотелось есть, руки путников никогда не были требовательными или жадными. Путники никогда не просили еды, но когда они были голодны, люди их кормили. Утром солнце поднималось внезапно, а уходя вверх, оставляло путника наедине с самим собой.

Мне двадцать четыре года. Я еду автостопом в Киев. И даже не в Киев, а в Белую Церковь – это городок под Киевом. Городок, в котором формировал свои отряды Петлюра, готовясь к наступлению на немцев, на офицеров царской армии, на Киев. В этом городке у одного из моих друзей живут родители – мама и папа, мой друг сейчас у них. Назовем моего друга Игорем, Игорек Перехватов. Когда мне было двадцать два года я чуть не убил Игорька. Мы жили в общежитии в одной комнате. Он был пьян, ходил по коридорам, играл на своей старенькой немецкой скрипочке «7.40». За ним шаталась пьяная толпа, улюлюкала и хрипела, кто-то танцевал и иногда слюнявил маленького музыканта. Игорек сердился и все яростнее наигрывал. Потом зашел в нашу комнату, хлопнул дверью и пошатываясь, словно бы мстя за свое коридорное унижение, стал мучить меня. Я был не один, я лежал на кровати, рядом сидела, держа меня за руку любовница. В комнате был полумрак. Затем я не выдержал, схватил со стола будильник и запустил им в музыканта. Я только хотел его остановить, метил в стену в нескольких сантиметрах от его головы. Он больше не играл, видимо испугался, и вышел в коридор. Я помню, что он смолчал, остальное я плохо помню. Наверное больше ничего не было.

Я еду из Москвы. В сумке у меня два тома Цветаевой, а денег хватит лишь на электричку от Киева до Белой Церкви. Автостоп был единственной возможностью, чтобы приехать на пару дней к Игорьку в его петлюровский городок.

Сейчас утро и голубое небо, бетон дороги еще не нагрелся так, как он нагреется днем; еще на душе хорошо от деревенского завтрака, который я заработал честно как, впрочем, и ночлег.

Водитель высадил меня уже ночью. Мог бы высадить посередине дороги, где-нибудь в лесу, потому как свечерело давно. Но нет, хотя и не хотел иметь дело с незнакомым человеком, все же довез до огоньков деревни. Весь день я ничего не ел, водитель дал мне булочку и глоток чая из термоса. К вечеру очень хотелось есть, захотелось спать, я устал. В деревне росли яблоки, но спать на земле не хотелось – из-за холода и темноты. Впереди горела лампочка – это был клуб. Перед входом были люди, я подошел, очень хотелось есть и спать еще больше. Это были молодые люди. Я потолкался немножко перед входом, вошел внутрь: бревенчатые стены, деревянные лавки, кажется, подобие сцены, двое играли в шахматы.

Дальше просто. Я предложил почитать стихи, сказал, что хочу сделать маленький поэтический вечер. Люди не поверили, но сели, я стал читать и немного говорить. Зрителей и слушателей становилось все больше, были ищущие глаза женщин, им нравилось, а более всего им было любопытно и странно. Клуб был полон. Я встретился с неожиданно испытующим взглядом, который принадлежал маленькому стриженному человечку в полудомашней одежде. Я почувствовал новое испытание. Представление длилось час-два, не помню. Я закончил, человечек подошел, когда я укладывал тексты в сумку, стоя спиной к залу, все сидели, они вероятно смотрели, что будет, видимо, все знали этого человечка. Так спиной к людям мы им говорили, я вынул все документы в ответ на его милицейское удостоверение. Интересно, он пришел сам случайно, или кто-то сбегал за ним; судя по поспешности в его одежде, за ним сбегали. Документы были в порядке, прописка была на месте, шуткуя, я пригласил проверяющего на свой авторский поэтический вечер, но он уже пошел на попятную. Только теперь зальчик встал, кто-то подошел ко мне. Я уже был готов. Собственно забыл сказать, что подойдя к клубу, я тут же спросил о ночлеге, но ответа не было, поэтому я решился на представление.

Окружили на выходе, кто-то предложил ночевку – это был молодой, лет шестнадцати-семнадцати паренек. От ночлега в памяти осталось ватное одеяло, в кровати кто-то спал, паренек согнал спавшего, и я уснул. Проснулся рано, маленькая комнатка, невысокие потолки, кровати пусты, вскочил и наружу. Удивление, удовлетворение, радость ночлега. Было где умыться; со мной поздоровались. Был завтрак, чего еще желать. После завтрака дадут полную сумку яблок. Завтракали вместе с парнем, меня ни о чем не спрашивали, из разговоров ясно, что парень тракторист.

Как было в последний вечер перед отъездом из Москвы? Дождь родился утром. Солнца я в тот день не видел. Утром я сидел за столом, смотрел в струйки дождя по оконному стеклу, на стол прыгнула кошка, она потянулась, и я вспомнил вчерашнее представление, которое устроила кошка. Она поймала мышь. У меня маленький дом в пригороде, с печкой, с сараем, все как положено, с мышиными норками. Кошка сначала обслюнявила мышь, потом придавила ее лапой и принялась есть с головы, отхватила голову, тельце подложила у лап, жует. А тельце побежало от кошки, кошка рыгнула от неожиданности, примяла бегущее тельце, жует. Глаза у кошки молчаливые, добрые. Перед кошкой две ножки с хвостом, ножки елозят, мокренькие, крови нет совсем. Вот уже и хвост торчит из пасти. Кошка продолжает жевать и продолжает оставаться сосредоточенной. Дождь то льет, то тихий машет в мокрой листве сада, я читаю «Петербург» и, «…изморось поливала улицы и проспекты, тротуары и крыши; низвергалась холодными струйками с жестяных желобов. Изморось поливала прохожих…». Вчера дождь шваркал в лицо также, то сонно, то злобно пригоршнями сизой слизи. Пространство сжималось до неприличия – каплю на лбу, а лоб мертвел облизанный и блестел среди других лбов, похожих на него, и плыл по Арбату. На плечах слегка клубится прозрачное месиво. Шляпа каменеет. Уже ночь и над городом луна. Как сидел за столом, читая, так уснул. Вероятно, мне привиделся сон о моей, брошенной еще год назад на первом курсе, жене.

Ее звали Машенька, она меня любила, иногда даже казалось, что она сойдет с ума от любви ко мне. У меня были цветные трусики, она признавалась, что видела их во сне. Вы думаете, что есть вещи, о которых писать нельзя, а куда же деть эту ерунду? Вам интересно это читать? Если да, я буду делать, что хочу, если нет, тем более.

У жены худые до колен руки, ноги худые в венных полосах, словно вывернутые наружу. Она старая, у нее скверная кожа, прыщеватое лицо, юркие глаза, она была до меня блядью, как-то похвалилась своими сто двадцатью мужчинами. Это качество в ней мне нравилось. Она всегда была одинока, до меня, со мной, после меня, она некрасивая и лжива. Единственное в ней хорошее, она поддающаяся на ласки и, она была почти с меня ростом, ее непосредственность равнялась ее грубости, а умение готовить, ее лживости. К черту эту женщину, я ушел от нее, мы тогда подрались, потом несколько раз встречались; она приходила ко мне в театр, где я подрабатывал механиком – стипендии не хватало – и мы шли обедать в кафе «Артистическое». Как заведенная пластинка, она вновь и вновь просила меня вернуться, но я вновь и вновь посылал ее к черту, однажды, она дала мне ключ от нового замка и, в который раз мы расстались. Как-то мы пили пиво, там в пивнухе я встретил одного из подрабатывающих со мной в театре, он был не один, мы все вместе стояли вокруг круглого высокого стола, пили пиво, жена затеяла дурацкий неразрешимый спор, сев на своего лживого конька, и я ушел.

Почему, собственно, это произведение называется «Автостоп»? Хочется описать явление, выяснить тип, который стоит за этим явлением. Кто не знает, что такое автостоп: собираешься куда-то поехать, а денег нет, либо есть, но хочется покататься бесплатно, причем, бесплатная прогулка – это не цель, слишком все же такое путешествие хлопотно и непредсказуемо, главное, вероятно, удовлетворение любопытства, интереса к жизни. Какой кругозор, сколько людей, ситуаций, дорога, города, деревни, климат, местность, все меняется и непредсказуемо в такой дороге все, начиная от людей и кончая автостопистом. В такой дороге кончается эмоциональная суета, преследующая человека повсеместно и повседневно.

В то утро, просыпаясь, я услышал фразу, которая возникла в полудреме: «Эдгар Аллан По – женщина, которая умерла, потому что ее задушили герои выдуманного ею мира». И я окончательно решил ехать. Дождя не было. Я сварил последние сосиски, поел, сделал из хлеба и сыра бутерброды, затем подумал и съел их. Выпил чаю с малиновым вареньем, собрал сумку, задвинул на окнах занавески, закрыл форточки, присел на минутку, затем выгнал кошку и закрыл за собой дверь. В саду падали яблоки, а мне казалось, что в воздухе пахло ароматом стихов.

«Но всего мне жальче,

хоть и всего дороже,

что птица-мальчик,

будет печальным тоже».

Мечтательно проговорил я и стукнул посильнее калиткой, кошка шла за мной до шоссе, затем остановилась, как бы равнодушно посмотрела еще пару раз вслед, прищурилась, повернулась и ушла восвояси. Жить она будет в сарае. Руки и ноги мои подчиняются короткому ритму сердца, наконец-то, я вновь автостопист.

Ощущение абсолютного воссоединения с самим собой, нет, не одиночество, подчинение себя только самому себе. Вот он я: как хочу, иду, как хочу, сижу, как хочу, еду, как хочу, говорю, хочу живу, хочу нет. Я – я. Автостоп – путь познания самого себя, путь к себе; усталость и радость, и горе ты разделяешь только с самим собой, надеешься только на себя, рассчитываешь только на самого себя. Я уже прошел пору автостопа – это мое прошлое, без которого не было бы меня настоящего. Такой путь к себе, состоящий из небольших отрезков пути, каждый отрезок по своему важен, самостоятелен и необходим в последовательности их исполнения, без предыдущего нет последующего, ну и так далее.

Первая машина, которая остановилась на пересечении окружной дороги и Киевского шоссе был МАЗ с прицепом – Совтрансавто – водитель с внимательным взглядом и в желтой рубашке; я кинул сумку на сиденье, вскочил в кабину, поздоровался, затем рассказал дежурную легенду, первую из дорожных легенд о себе, сочинение легенд было таким же экспериментом, потребностью, как весь автостоп. Я рассказал этому моложавому человеку, что еду в Киев, где у меня невеста, которая с меня ростом, она учится в университете, будущий психолог, красавица спасу нет. Я попросил разрешения закурить, предложил и задымил папироской. На ветровом стекле были два портрета – Камю с сигареткой во рту, правая рука готовится вытащить сигаретку, левая в кармане, высокий и узкий лоб, углубленные глаза, и Тургенев в черной ермолке с плоским верхом и кистью и в черной мантии доктора Оксфорда. Вместе мы ехали недолго, час-другой, МАЗ повернул, а я немножко подумал о Тургеневе, о необычной смерти Камю и мозге Тургенева, о крысах Камю и опять поднял руку. Еще я не чувствовал уверенности, которая приходит к автостописту обычно после двух-трех дней дороги, однако, прежний опыт мог принести такую уверенность после дня – или еще меньше – путешествия, пока мною двигал лишь фанатизм и стремление к цели.

Автостоп – это не за чужой счет, это своеобразное обслуживание, водителю скучно, ему хочется снять напряжение, ему хочется поболтать и может быть узнать что-то новое, забавное, вообще, это не паразитизм, это форма познания мира, познания и испытания себя, это – концепция, одна из тех основных идей, которые цементируют индивидуальную судьбу. Мышцу можно стимулировать током и заставить ее работать, но лучше пусть поработает естественным образом. Так и автостоп, пусть он предстанет перед каждым человеком в натуре, будь то автостоп дорожный или автостоп умственный, но ни в коем случае теоретический автостоп не заменит практического путешествия в пространство земли или культуры, знаний.

Когда я разводился с первой женой, чтобы сбить досаду после развода, зашел в булочную, купил французскую булку и рассеянно жевал, глотая слюну, глотал, жевал…

Очень скоро захотелось есть. Я ехал в похожем на куночку грузовичке, маленьком и аккуратном, водитель был старый и пархатый, он постоянно сплевывал на сторону и был бы похож на Байрона в старости, мне даже показалось, что одна нога у него короче другой. Он выслушал легенду о том, что я еду в Киев на спор за два дня за ящик коньяку, сказал, что два дня, да за ящик коньяку он туда и обратно слетает; наконец, он повернул, я вышел.

Я запоминал нескольких: один был похож на Левитана, другой на Чехова, третий на Екатерину II, четвертый на Гиляровского, пятый был похож на меня, шестой. Вот и шестой катит. Время к вечеру, пик солнца миновал, я стою на обочине дороги, вперед и назад бетонка, а по бокам сосны. Заберись на бугор, глубже в лес, уже свои лесные звуки, а дорога все глуше и глуше, вот лишь лес и ничего постороннего. Но нет, автостоп не прогулка – это работа, отвлекаться нельзя; напрасно я расписывал автостоп как свободу от всяких условий, автостоп – строжайшее условие, автостоп существует пока существует дорога, когда ты не едешь, ты перестаешь быть автостопистом, ты рядовой человек, движение – закон автостопа, кто пренебрегает этим законом, тот не может считать себя автостопистом, того дорога отторгает, он никогда не научится владеть дорожной ситуацией, останавливать любую машину, овладевать или рассеивать внимание любого водителя, быть сытым без копейки в кармане, он никогда не станет мастером дороги, а останется ее подмастерьем.

Третий и шестой остановился, ко мне приходит прежняя уверенность автостописта.

Это – женщина, вероятно, заскучала одна, разговорилась, затем разболталась, я думал уже только о том как бы не залететь в кювет. Я узнал, что однажды «шестой» увидела как какой-то военный переснимал во время киносеанса в кинотеатре с экрана голых баб, после увиденного она возненавидела мужчин, разошлась с мужем, выучилась водить большегрузые машины, полюбила дорогу, одиночество, случайные встречи. Но автостопистов у нее еще не было. У нее блестящие глаза и упругая кожа, хотя она кажется старовата для меня и запылена слишком. Динь, динь, динь сказал я ей, когда она повернула.

На пачке папирос надпись о том, что «Минздрав СССР предупреждает» об опасности табака, курения: какая манерность в государственных масштабах. Впереди еще больше половины пути, а я стою, мудрствую. Я не отрекаюсь от дороги, я вхожу в нее с гигантской стремительной силой, заглядываю в пропасть могучей глотки дорожной. Дорожный хаос не знает себе равных, разве что о человеческом организме, при его внешней стремительности и упорядоченности: постоянные аварии, срывы, столкновения, кровь, хрупкость плоти и могучесть инерции, награда за скорость, реакцию и ясность, трезвость. Обязательное страдание и конечный результат, задачи и работа, ожесточение и удовлетворение.

Седьмой был не словоохотлив, но дал мне булочку и глоток чая.

Ворона поклевала еще немножко, присела и взлетела, отпрыгнув предварительно в сторону. Противное все же зрелище.

Моя память, мой опыт – это досье автостопа.

Раз я был свидетелем аварии. Шедший впереди нас автобус пошел на обгон, вдруг вильнул влево и легковушка, поддетая им, улетела резко и озорно в кювет, там покопошилась и замерла. Все встало. Из легковушки полезли люди, по дороге бежали люди; один из вылезжих привлек мое внимание, да, это он – автостопист, правда странноватый будто скорченный, действительно, он горбатенький спереди, а что у него через плечо? Ба, да он художник – это мольберт! Потом я долго буду помнить ладонь художника-автостописта: будто слегка влажная и вместе сухая, мягкая и плоская с мелкими подрагивающими косточками внутри, впечатление, словно, подержал кусок кожи, только еще неродившийся с хрящиками и молодыми косточками; кожа белая, матовая, участками глянцевая, на тыльной стороне ладони мутные вены, ладони упругие, а все же безвольные; странное впечатление производила эта ладонь – она была тихая и гибкая, но самое большое впечатление производили пальцы: уложенные рядышком так плотненько, все одной толщины и примерной равной длины, казалось, что у этих пальцев не три фаланги, а может быть четыре, или пять, но больше трех. Парень называл себя основателем русской психологической живописи, он говорил, что почин здесь принадлежит Филонову и Ларионову, которые впервые заявили о возможностях психологической живописи, они, мол, первые пытались решать психологические цели психологическими средствами, хотя искорки психологизма проблескивали в картинах Лукаса Кранаха, Босха, Тинторетто, у Андрея Рублева. Развитию «авантюризма» в искусстве способствовали Скрябин, психологические приемы вводили в живопись Шагал и Сутин, грубее и добропорядочнее работали Пикассо и Лидер, но вышел на прямую из-за горизонта уже мой новый знакомый. Как славно мы с ним поездили по Украине и Сибири, побывали на Алтае и в Грузии, на Кавказе. Хорошие были денечки. Еще запомнилось, что Дали он считал мошенником. Я потом был у художника в мастерской, смотрел картины, о них может быть в следующий раз.

Надо продолжать путешествие. Москва-Киев – это наезженный маршрут, это просто маленькая прогулка, когда больше нет времени, но можно хотя бы тряхнуть стариной, чуть развеяться и опять в свою обычную и суровую жизнь без вдохновений и воодушевлений, которые в их чистом виде может подарить только автостоп, причем по хорошему, автостоп нужен большой и продолжительный, эдак на две-три недели никак не меньше.

На пересечении двух дорог стоял столб, на нем объявление «Коммуна наркоманов» и стрелка вправо от шоссе, под стрелкой мелко «555». Что это, метров, подумал я? Тормознул «седьмого с булочкой», незаметно оставил ему на память визитную карточку на сиденье и хлопнул дверью. Была ленивая жара, изредка нарушаемая глуховатыми за маревом воздуха, проносящимися машинами, да скрипкой соскучившихся по земле ботинок. Организм всасывал шатающийся после дороги мир, а перед глазами маячило бельмо объявления, хотелось есть. Поднял ветку, но тут же бросил, подошел к сосне и, отломив ветку, стал ее жевать. Привет, коммуна, только где твое обиталище, как найти твое внутреннее движение в этой глухой безлюдной местности, может быть, то чья-то шутка-прибаутка. Запершило в горле, захотелось и поел земли, то что я увидел, не поддается описанию.

Прошу учесть читателя одно обстоятельство, я пишу о том, чего не знаю, я совсем не знаю, о чем думали люди в шестнадцатом веке, в частности, в 1555 году, а именно этот год был написан на воротах обнесенного густым частоколом пространства; что там внутри, видно не было, только ворота кричали о себе – «1555». Невдалеке опоры высоковольтной линии. Что же это такое, что означает эта надпись, шутка или символ, а может быть правда, когда пускаешься в путешествие, перестаешь удивляться чему бы то ни было, и даже, напротив, постоянно находишься в ожидании чуда или какой-нибудь необычности, с которой в простой будничной жизни не встречался. Собственно за такой необычностью, ради такой необычности, странных и чудных встреч пускаешься в путешествие под названием автостоп. Я пока лежу и наблюдаю за воротами, я пока не тороплюсь. Пришлось привстать и опереться на локти, ворота отворились, очень хорошо видны люди выходящие наружу – это цыгане. Их семь человек, пять постарше и две маленькие девочки, вот они прошли мимо, беспечно переговариваясь, мельком посмотрели на меня, я смотрел им вслед, они принялись голосовать. Интересно, кто же их возьмет, их много. Они стояли совсем недолго, какой-то автобус забрал их всех сразу.

Еще немного полежал, затем встал и вышел на проселок, к ограде от проселка дорога, нет, нет это не заросшая и забытая колея – это накатанная дорога, грунтовка метров пятьдесят. Я забыл сказать, хотя это можно понять из описания, что ворота открывались не к проселку, а к шоссе, перед воротами небольшая круглая площадка, судя по размерам, на ней можно было развернуться грузовому автомобилю. В воротах оказалось квадратное окошко, я постучал, через мгновенье окошко растворилось, показалось перекошенное лицо, которое сказало:

– Я Иван, а ты кто?

– Я автостопист, переночевать можно?

– Нельзя, но покормить, если деньги есть, можем. Переночевать можешь возле ворот, дадим пару одеял под залог. Что еще?

– Сколько за ужин и можно ли войти, хочу посмотреть кто вы такие, как живете, поговорить с главным?

Человек ушел посоветоваться, я остался дожидаться в предвкушении, вероятно грубого, но все же ужина.

Ворота растворились настолько, чтобы можно было протиснуться одному, я протиснулся. И оказался перед группой людей, мужчин и женщин одетых в цыганские, но с каким-то странным незнакомым мне налетом времени. Они молча смотрели на меня, однако, страж позвал за собой, он был статен, пластичен, все впечатление портило изуродованное временем лицо. Уже позже я скажу себе: смотри внимательнее и запоминай, какое бывает время, когда у времени есть возможность высказаться; на этом узком пространстве, окруженном высоким и плотным частоколом лежала печать ужаса времени, здесь время словно бы сконцентрировало свою незаметность в обычной жизни. Так вот она какая воплощенная мечта об овладении времени, вот оно какое время, когда ему дают волю, когда это время понимают, когда расходуется конкретно в ясном направлении и постижимом ритме, когда мысли о времени и все процессы, происходящие со временем, овеществлены в лицах, судьбах, пространстве земли и самом времени, которое здесь такое, как хочется этим людям. Они захотели жить в этом году, начиная от прошедшего нового года до начала следующего нового года уже в только 1556 году, и мыслят они сейчас так, как мыслили люди в том, давно прошедшем для нас, обитающих наруже, времени.

Я успел по дороге рассмотреть в глубине двора несколько явно жилых и несколько построек хозяйственного назначения. Там же в глубине, возле забора стояли три легковые машины, начинало смеркаться, я не разглядел марку машин. Жилые постройки были такие же коттеджи, как и этот по ступенькам которого мы поднялись; да, я забыл сказать о трубе, что возвышалась над забором – это была котельная. В прихожей меня попросили разуться и дали шлепанцы, «как дома, заметил я». «Это – мой дом, это у нас такое правило, кто стоит на страже, тот и кормит путников, которые попросятся …» Последнее, что я запомнил перед входом в дом – желтая звезда яркая и обязательно тревожная, горела в синем ночном небе, уже стемнело.

На стене прихожей висел плакат «Принцип существования государства – насильственная жизнь». Я молчал, я гость, я автостопист, я исследователь. Вопросы мучили меня, цыгане – хорошо, примерно ясно, как они кормятся, но почему община, ну ладно, община это, в целом, понятно, но почему так же далеко от цивилизации? По каким правилам они живут, может быть они цыгане только внешне, а сами и законы их отличны от цыганских законов мифической страны Цыгании? Дальше больше, оказалось, что я еще должен выслушивать его бред, правда, было чем развлечь взгляд. Меня усадили в комнате наподобие столовой, однако, вокруг не обращая на нас внимания, ходили и жили своей повседневной жизнью люди, причем настолько не обращали внимания на нас и друг на друга, что бывшие здесь женщины и мужчины, были из-за ночной духоты полуголыми, а вот прошла полудевушка-полуженщина в одном полотенце небрежно повязанном вокруг бедер, ее круглые твердые груди таинственно мерцали в свете свечей в канделябрах, маслянистые соски притягивали взгляд, влекли за собой тело и душу. Я не дослушал монолог этого сумасшедшего стражника.

Никто не думает о судьбах мира, думают только о собственных штанах, деньгах, дорожат личными ощущениями, боятся остаться в накладе. Люди государства готовы убить всякого, кто помешает выполнить им их функции власти.

Дальнейшее я помню плохо или хорошо. Я пошел вслед потекшему из комнаты маслу грудей, всюду стояли канделябры, мы прошли анфиладу комнат, затем полудевушка по дороге сбросила полотенце. Ах… Я прыгнул вперед, обхватил ее сзади за живот, согнул пополам и поставил на колени, дальше я совершил акт, жажда и сладострастие смешались воедино в моем ощущении этой ночной фурии, она ни разу не повернула ко мне лица, только по ее дыханию и дрожи я понял ее волнение и неизъяснимое наслаждение, судорогой пробегавшее по всем ее членам. Что говорить, я был не в себе, я любил ее с силой, которой не знал в себе прежде, любил ее так, как бы мог умирать или рождаться, я старался раствориться в ней, она хотела принять меня всего. Круглые бедра, упругая влажная кожа, кожа казалось расползающаяся под ладонями. Да, это была самка, о которой я может быть мечтал в той будничной жизни, став автостопистом я осуществил эту мечту. Я держал свои руки на бедрах мечты, ласкал и возбуждался взглядом на ягодицах мечты.

Неожиданно подумалось, о, черт, они все здесь просто трусы и эта баба и тот мужик болтливый, и весь этот добровольный острог, только порождение идеи трусости, а чем еще можно объяснить жизнь, которая изолирована, жизнь, которой нет названия в реальной жизни буден. Да и будни ли это, когда мечту можно подержать за ягодицы, нет. Довольно с меня одной мечты, осуществленной в этом кошмарном доме. Мечту всегда ищешь и дожидаешься ее явления, но осуществление ее таким будничным способом отвратительно, хочется уже бежать от подобной мечты. Что для этого нужно, ведь жить с неосуществленной мечтой невозможно, значит рано или поздно придется осуществить, но так как такое ее осуществление противно, значит нужно отказаться от мечты, требующей подобного осуществления. Как это хорошо, когда есть не только творческая воля; убираться отсюда надо подобру поздорову, пока не все мечты еще исполнились, одного лишь помянутого осуществления хватит надолго. Прочь, на дорогу, пересплю на опавшей хвое. Есть свитер и пара глотков ликера во фляжке.

Мечта вышла меня провожать, между ляжек болело.

– А это, что за старуха?

– А – этостерва по имени мать.

Стерва стояла на коленях и молилась желтой звезде, молилась она молча, во рту дымилась трубка. Захотелось покурить, мечта будто прочла мои мысли, на ходу работая полотенцем, что захватила в доме, подошла к матери уже с повязкой на бедрах, но грудь, ах, грудь, грудь светилась внутренним живым огнем, она фосфоресцировала, если есть черный фосфор, то грудь была черным фосфором. Мечта шепнула на ухо матери, затем кивнула головой и ушла в дом напротив, вернулась с трубкой и мешочком табака. Отчего эти подарки, почему так любезно, подумалось, но скорее захотелось наружу за ворота. Пока шли к воротам, я еще несколько раз хотел мечту; о страшная ночь, она была похотлива и сладострастна, и она хотела вновь и вновь, она привыкла ко мне, странно, но я сделал ее женщиной. Я не видел таких цыганок, конечно, сейчас их нет, среди них попадаются даже русские, разные лица и национальности, ведь цыганство – это образ жизни, а не народность, впрочем, что может быть легче, чем стать цыганами, но что может быть труднее, чем остаться ими.

– Согласен ли стать цыганом?

– Нет.

К утру мы подошли к воротам, еще раз я повернул ее к себе спиной, поставил на колени и последние силы остались в этом чертовом тельце. Я не вышел, я выполз из ворот, дотащился до кювета и уснул. Я спал до полудня. А когда проснулся, рядом спала цыганка, она была в красном платье, а глаз я вчера не разглядел, и сейчас глаза были закрыты. Попахивало дымком. Что же мне нужно, я не знаю, что мне надо, а если знаю, то я не уверен, что это нужно будет большинству людей, а потому буду делать то, что хотят люди вокруг меня, потому что большинству людей не всегда удается сказать о том, что им хочется, у меня может получиться помочь им в этом. Я тронул мечту за плечо, она пошевелилась, потянулась и приоткрыла глаза. Это – уже не мечта, это моя женщина, вероятно, я скоро узнаю все о ней, я узнаю, как она ест, спит, любит, как она любит меня, какой у нее характер, как она ходит. Какие у нее глаза? А глаза водянистые. Нельзя гнаться за мечтой, вот она какая, когда в руках и уже осуществленная. Провались мечта, не до тебя. Цыганка исчезла, осталась лишь примятая трава и боль в паху, и ворота остались.

Солнце встало в зенит, хотелось пить и есть, ехать хотелось. Я же автостопист. Одна мечта преодолена, дальше, на преодоление всех мечтаний, мечты так мешают в жизни, от них нет никакого спасу, а при воплощении они оказываются с водянистыми глазами. Отказаться бы совсем от всяких мечтаний, от всяких желаний устремленных в будущее, то будущее которое мы строим во снах и рассказах, в болтовне с близкими, в плаксивости и в нежности, в страданиях и в тоске, которой не место в жизни, но как же без всего без этого. Пока не знаю, хочется и человеком остаться и быть деятелем великой мощи. Но почему всегда мечты о том, каким хочу быть? Я есть, я уже стал, ведь желание означает, что я уже стал, а дело за малым – быть.

Помню был день, когда я переезжал из Москвы в Орел на постоянное местожительство; я уже начал работать на телевидении, в отделе информации. Надо было получать багаж, где взять машину, где деньги? Я ехал по красному мосту (года четыре назад, когда красный мост ремонтировался рядом был наведен понтонный мост и это было очень экзотично и неожиданно) через Оку и подумал, а как бы хорошо написать новеллу о мужеубивице. Она зарубила мужа топором, затем разрубила на куски и часть сожгла, а часть закопала в саду.

Новелла начиналась бы так: «На дворе было темно и сумрачно, баба вышла во двор, обошла все его уголки, подошла к домику, в котором жили квартиранты, в домике тихо и темно. Баба обошла еще раз двор, проверила закрыта ли калитка. Через несколько минут она вытащила во двор мешок, огляделась еще раз, тихо прикрыла дверь, чтоб не скрипнула, тихонько крякнула и закинула мешок на спину: „Чертяка, тяжел…“. Из мешка текло мокро, черно и жутко, баба лишь чмокала языком и зачем-то пару раз облизала языком губы, ее шопот умирал во рту, даже в горле, кофточка расстегнулась, почти до пояса болтались ее груди, старые сморщенные, будто две тряпки выпали из кофточки и заплясали под мертвенным светом, будто обгоняя друг друга, сталкиваясь и извиваясь, цепляясь за ветки с потеками черной краски, что текла струйками из мешка, капая и капая. Баба была колдунья в душе, она подгадала под дождь это убийство, она была уверена, что под утро будет дождь и все следы смоет. Бочка, в которой она жгла куски мужа, стояла в подполе, она сожгла немного, все же боялась дыма, запаха дыма. Еще она боялась жены своего квартиранта, как потом окажется, не зря, жена обеспокоенная отсутствием мужа хозяйки, пойдет в милицию, хотел бы я присутствовать при том моменте, когда она будет выкладывать капитану, дежурному по отделению свое тревожное чувство и, что он ей ответит, как будет смотреть на нее, о чем спрашивать, что первое он предпримет, когда поймет, о чем она ему рассказала, хотел бы я знать, как он держит руки в тот момент, когда она произносит роковое слово. Затем я сказал себе».

Нет это потом, а сейчас нужно закончить поднадоевшего «Автостописта», и это будет мой первый шаг на пути исполнения плана литературной работы.

Когда же я приеду в город моей мечты, когда я ступлю на подножку машины, которая привезет меня в этот город «знакомый до слез», ах, ах, «до прожилок, до детских желез», пела певица на лобовом стекле, на певице ничего не было, а я спал, да так крепко, что проспал свой город, когда водитель потряс за плечо, был уже вечер, была уже ночь, я проснулся.

Деревня пронзительно светила мелкими огоньками.

Ворона улетела, в пыли остались кости, перья – останки. С бензоколонки правил в мою сторону автопоезд, на мою поднятую руку водитель кивнул и махнул рукой вперед, там автопоезд притормозил, но не остановился, я нагнал машину, водитель крикнул, что мол скорее, он опаздывает, давай мол. Я бросил сумку на сиденье, вдруг споткнулся и падая еле увернулся от колеса, грузовик прибавил, его уже было не догнать. Эх, черт. Через пару сотню метров грузовик притормозил и на обочину упала сумка. Мой фотоаппарат… Плевать. Доплелся до сумки, ремень через плечо. А дальше что?!

Беспросветная трусость, беспросветная суета – вот от чего хочется в первую очередь избавиться, отправляясь в путешествие. Каким же образом мечты стали обузой, еще точнее, каким образом, и как мне удалось понять, что мои мечты – превратились в обузу. Ну, да, ведь девица была с водянистыми глазами.

Я еду и ем, и слушаю разговоры водителей. Затем второй, который не за рулем, поворачивается и спрашивает, кто, куда, почему: журналист, Киев, наблюдения. Второй подумал, покосившись еще раз на меня, открыл бардачок и протянул несколько затрепанных листов бумаги. Что это? Это мы балуемся с Анной (Анна – это первый, который за рулем, второго звать Егором) на вынужденных стоянках.

Вот этот текст.

«Паяц и Шут

Под крышей мира я стою

в пустой могиле,

и вижу свет —

вот руку протяну в оконце,

а дальше, что за ним,

возможно ничего,

и тень воды несет сухую колыбель.

Ему представилось великое осеннее исполосованное перистыми облаками небо, тупое и мягкое одновременно по ощущению.

– Постой, ты.

Это говорит паяцу отставший шут с мотком веревки через плечо черного цвета, другое плечо красное. Паяц останавливается и начинает жаловаться.

– Я доживу до восьмидесяти семи лет, меня разобьет паралич, мою правую ногу изогнет дугой, с моей поджелудочной железой случится нехорошее, я переживу всех своих сверстников, меня похоронят под черным мрамором, мир станет следить за моим последним дыханием. Я умру – мир разрыдается.

Паяц смотрел под ноги и говорил, говорил, на крик шута обернулся, не поднимая головы и машинально сделал еще полшага, но еще больший крик шута, вынудил его поднять голову и посмотреть по направлению крика, слева оказалась бездна, наполненная серым живым туманом. Паяц воскликнул. Шут сказал.

– Я спущусь, а ты подержишь веревку. Или может быть тебе самому хочется туда, уступлю место в строю. Отдохнем и решим.

Шут садится на край и опускает ноги в туман, ног нет. Паяц ложится на край бездны и смотрит в голубые небеса.

Голубые небеса,

больно мне смотреть на вас.

Туман колышется, и молчит чарующая тишина. Шут подергивая плечами, сгорбился и, склонив голову, задремал с широко раскрытыми глазами. Паяц слушает мягкую гармонию поля и бездны, ему всегда не хватало в окружающем легкости, вечности и логики. Он один, он наедине с самим собой, он ниоткуда не ждет помощи. Он знает, что возбуждение не придет извне, всю свою силу он содержит в себе, и берет силу паяц только из себя. Паяц помнит слова старинного товарища, что все на свете и хорошее и дурное дается человеку не по заслугам, а вследствие каких-то еще не известных логических законов, на которые указывал еще Тургенев, хотя назвать он их не мог, чувствовал, а назвать не мог. Паяц уставился невидящим взором в небеса.

– Шут, а у тебя плечи, как крылья.

– Только они вдруг окостенели.

Согласно поднял и опустил голову шут. У шута при разговоре вытягивается верхняя губа, совсем как лепесток. По небу на восток летят облака. Звук шутовского голоса напоминает запах ландыша. Зная характер паяца, шут приготовился слушать.

– Шут, а у тебя плечи как крылья… Шут, а что такое свобода?

Шут помнит, что когда-то у паяца были мощные жирные ноги, а потому паяц был лишь выше пояса паяцем.

Глубоко внутри шут помнит, как он плакал по ночам от одиночества, смотрел на Луну и плакал, тогда же он понял, что в одиночестве заключено мужское начало. Шут – крепкое человеческое существо, чуткое, сладострастное, он умеет слушать внутренний голос собеседника, умеет быть покорным, терпеливым, у него моментальная реакция на движение души собеседника. Шут умеет делать то, чего хотят люди, но его нормальное состояние – разлад с собой. Он умеет внешнюю энергию собирать и концентрировать, он умеет привлекать и обольщать людей. У шута прекрасные стальные глаза, мгновенно меняющие выражение с ласковых на добрые, потом презрительные, наконец, виноватые и еще много выражений имели эти глаза. Шут умел видеть, исходящие из каждого растения жизненные токи, их эфирные двойники и то, что в оккультизме называют элементалиями растительного царства. Шут чувствовал и даже знал, как происходит фотосинтез, однако, знаний своих передать никому не мог, потому что не хотел. Идея жизни его – сильная и напряженная, ухватить ее очень трудно, и он этого не хочет, а она – как струна звенит. Шут повернулся в сторону паяца.

– Свобода – это когда отвечаешь за себя и принадлежащее себе только перед собой. В этом смысл принципов свободы и воли личности.

Шут вспомнил, что у паяца из-за жирных ног осталась привычка носить длинные до пят сплошные одеяния. Глаза шута виноваты. Паяц почувствовал некоторую перемену в существе шута и обратил глаза к лицу шута.

– Шут, почему у тебя вдруг овиноватились глаза?

– Мне стыдно перед тобой за то, что ты долго проживешь.

– Конечно, главное пройти барьер. – Поддается паяц. – Ты чувствуешь как разлагаются слова…»

Это же не законченный текст, воскликнул было я, но тут же и замолчал в ужасе. Водители спали, автомобиль мчался. Я толкнул второго водителя, «пошел ты», не открывая глаз, проскрипел водитель, «у нас тихий час». Ну, чтож, черт с вами, сосредоточившись, я прыгнул на обочину. Ничего не сломал. Только чуть было не потерял вылетевший из кармана куртки томик русско-немецкого словаря из «Коллекции Карманных Словарей. Издание 18-е. составил Г.Левинсон (90,800-95,800). Цена 60 коп., в переплете 75 коп. Южно-русское книгоиздательство Ф.А.Иогансон. Киев, Татарская ул., N 35/37. С.-Петербург, Невский проспект, 68. Киев. Тип. С.В.Кульженко, Пушкинская, N 4, 1911.» Этот словарик я куплю в букинистическом отделе «Дома книги» через пять лет после этого прыжка.

Как бы продолжить тест заснувших водителей?

– Да, конечно, главное пройти барьер.

Поддается на обман паяц. Паяц чувствует и понимает движения внутренние и внешние, но созерцание ему недоступно так же, впрочем, как и шуту. Созерцание – тайна неподвластная постороннему наблюдателю, хотя движения жизненного существа можно контролировать и наблюдать за ними, следить за его развитием, впрочем, это подвластно очень малому числу людей – паяц и шут принадлежат к этим людям. Шут даже научился созерцанию своей памяти и ее контролю с расчетом управления ею, с расчетом разделения памяти и действия. Видения, возникающие в целях власти над собеседником, возбуждают действие. Такие видения унижают собеседника, останавливают время собеседника, ввергают собеседника в чужую память собеседника, в память родившую видения, следовательно, вынуждают собеседника забыть свою память, принуждают собеседника перемешать все девять слоев своего существования, уничтожают всякие верные представления собеседника о действии и созерцании как таковых, о жизни и смерти, о перемене законов, об условиях перехода из одного знакового состояния в следующее. Шут самолюбив. Это единственное негативное свойство, которым шут не умеет управить, это его единственное пустое место, которое шут никогда не запомнит, единственная его зловещая яма впереди. Вспомнил бы паяц, что шут до пояса был похож на рыбу, а ниже на птицу, и превратил бы видения в действия и сказал бы об этом вслух, и упрекнул бы шута в этом недостатке, а шут бы стал оправдываться, говорить, что он не такой, каким хочет казаться, шут был бы вынужден заполнять эту яму, шут остановился бы в движении, он вынужден был бы восстановить равновесие. А если шут не стал бы защищаться, он бы умер, распался бы на части. И он распался.

Они оба распались. На горизонте появилось облако дыма, всполохи пламени, чуть раньше грохот и несколько коротких взрывов. Они недалеко уехали. Обнажим головы. Я дошел до обломков за тридцать минут. Они кажется не просыпались, когда их клали на носилки, лица их были покойны, глаза закрыты, никакой судороги в чертах лица, никакой гримасы. На груди второго водителя сидел маленький зверек, белая мышь, я взял ее, зверек заскреб лапками, прихватил кожицу пальца и затем отпустил, обмяк. Как бы не умер, шок, вероятно?

В обоюдной духовной войне шута и паяца ценность их собственной личности равна нулю, но ценность личности собеседника максимальна. Шут умирая, терял время, не чувствовал больше свое тело, радовался, восходил высоко и смотрел на себя вниз, на свое тело, понимал, что нет связи, удерживавшей его на земле, но, если прежде он мог вернуться после сна, теперь сон продлился в вечность.

Шут спрашивает паяца.

– А где ты живешь? В какую реальность веришь?

– В сердце.

– Что там у тебя: долы, реки, леса? Что?

– Там, шут, внутри нечто такое, что нельзя разрушить.

– Но без большого сердца ведь нет большого ума?

Шутовской полувопрос остается без ответа, паяц умер.

Встречаемые ими в жизни люди не умели обращаться с ними так же тонко, как они с ними и между собой, а потому шут и паяц оставили людей и остались наедине друг с другом. Кто бы мог остаться в памяти паяца и шута и оставить их в своей памяти? Может быть этот «Москвич»?

– Что там было? – кивнул назад.

– Смерть и уход.

Толстяк-водитель «Москвича» еще раз кивнул и попросил закурить. Хотелось ехать быстро, настроение упало, было скучно и плохо, хотелось плакать, хотелось исчезнуть на миг. И опять, после моего исповедания толстяк достал из бардачка пару листов бумаги, соединенных скрепкой.

– Что это приятель?

– Ты журналист, почитай, ехать вместе долго, можешь спать, а хочешь прочти, интересно твое мнение.

«Сколько в ее глазах ненависти, когда она прощалась со мной, в мыслях у нее мелькнуло: Он – мужчина, и я хочу его.

А вслух она произнесла.

– Ты иногда забываешь, что ты мужчина.

Мы прощались на дорожке перед домом Ани. Аня добавляет, напрягая свои пустые твердые глаза и краснея, придерживает рукой разлетающиеся черные волосы, Аня всегда боялась выглядеть смешной, сегодня особенно.

– И никто тебя не заставит поцеловать меня.

– Да, конечно.

Отвечает паяц, превращает про себя Аню в кусок хлеба, взял, сжевал, затем понял, не проглотить, засмеялся вслух и прекратил превращение.

– Почему ты смеешься?

Аня отступает, поводя плечами под белой шалью. Аня любит одиноких людей, потому что она ревнует всех кого любит и даже Тургенева, когда видит, что его читают.

Потом мы прощались в комнате с зелеными гладкими шторами. Женщина полулежала, ей под пятьдесят. Двадцать лет назад она простудилась и слегла на годы, встала же она впервые лишь сегодня, прощаясь с шутом, паяца она видела впервые.

– Главное, преодолеть инерцию страха и привычки, инерцию традиции веры.

Говорила женщина, не открывая глаз… Нет женщина никогда не была замужем, это иллюзия… Она говорила не раскрывая рта. Вот она хрипло рассмеялась. Черный провал рта, прокуренные зубы. Женщина взяла со столика книгу, и указав на шкафчик в углу, попросила раскрыть верхнюю дверцу. В отделении лежала коричневая шляпа.

– Возьми ее, это от моего безвременно умершего отца.

Шут достал из заднего кармана складной нож, раскрыл незаметно за спиной и подойдя к женщине, воткнул нож в живот, распоров его вдоль и поперек. Женщина была слепа и ее пальцы замерли на дырочках плотной страницы книги. Она погибла также безвременно и тихо, печальна была ее смерть.»

– Послушай приятель, я не поеду с тобой дальше, я вот тут сойду, смотри какой шикарный сосновый лес по сторонам дороги. Читать это может быть и интересно, но я не могу найти слов, мне не нравится. К тому же странное совпадение с прочитанным несколько часов назад.

– До Киева двадцать километров, будь здоров. Это почти пригороды Киева.

Как страшно лежали обломки автопоезда, в котором ехали паяц и шут.

Как бы ввести в повествование еще один сюжет, о том, как в двадцатые годы в Поволжье, зимой мать съела дочь, точнее она не успела ее доесть, но убила и успела съесть тельце до пояса, каждый утром она шла в сарай, там зажигала лампу, на дворе светлело, но ночь еще держалась, и отрезала или отрубала кусочек на завтрак. Она хотела растянуть и ела понемногу, другой еды не было, а что ей оставалось делать, и она превратилась в животное. Ничего она не чувствовала, она превратилась в животное и вместо того, чтобы отдать свою жизнь, она решила себя сохранить? за счет жизни своей дочери. Это был нечеловеческий поступок. Страшно думать об этом.

О чем же не страшно думать, может быть о продолжении поездки? До Киева двадцать километров, там до Белой Церкви еще часа полтора на электричке и ты дома, точнее дома у скрипача.

Я сейчас остановлю старенькую «Победу», я доеду на ней до первой станции метро, я доеду до вокзала, я куплю билет на последние деньги, я познакомлюсь с какой-то девочкой, я усну в электричке, я сойду на станции, я доеду на автобусе – опять за деньги – до дома, там скрипача не окажется, он в гостях, я найду его в тех гостях, мы пойдем вдвоем в гости, мы будем пить водку, а затем через день вернемся в Москву, тем путем, той же дорогой, что и в Киев.

Не надо больше никаких выдумок и поворотов, не нужно выдумывать сюжетные линии и ходы, не нужно раздумий и находок, рассуждений и отступлений, не нужно больше никакой ерунды, нужна прямая святая линия фабулы. Короткий разбег, прыжок и полет, затем приземление и хорошая стойка на выходе из сюжета. Хорошо бы попробовать.

СОВЕСТЬ

Первая мысль была, когда он проснулся, «как было бы хорошо, если бы можно было умереть, просто так, не вставать, а умереть, тихо, мирно, без суеты и лишних движений». Что могло бы его остановить? Не знаю, что могло бы его остановить, да и кто он такой, что его надо бы останавливать. Не до того мне сейчас. Мне бы себя спасти. И спастись нужно через себя, через свои побуждения к свободе новой души. Она уже созрела, пришла пора, когда она просится на волю, к жизни. Меня это новое рождение мучает, я страдаю родами души. Какая же она будет, куда она направит свой путь, к каким вершинам? И нет никаких ответов, есть только камуфляж, уже готовый для нее камуфляж. Его в этом мире полно, в любом количестве, для тех и для этих, для всех рангов и всех мировоззрений, для всего человечества, для всех его членов, разумных и менее разумных, честных и лживых, красивых и уродливых, для каждого припасено его обличие. И рядиться не надо, если хочешь жить, это как жабры, без которых в воде не обойтись, это как легкие, без которых на воздухе смерть. Обличие – это не способ общения с миром, это сама жизнь. Надел это обличие, а скинуть его нельзя, иначе смерть. Всюду смерть, в каждом взгляде со стороны, в каждом повороте плеча жены, в каждой улыбке. О чем еще? О чем еще могу сказать, когда сознание разорвано на две половины, когда от сознания остались лоскутки, в которые при всем желании не зашьешь свою страсть, свое страдание, свою жажду любви, свои бешенные и нереализованные силы, свои мутнеющие чувства. Где же тот дом, в котором я нашел свою тень и свои силы, где тот порог, через который я забыл перешагнуть, где те женщины, которых я не полюбил, где та жизнь, о которой я ничего не знаю. Где все это? И, когда все это начнется? Но для того, чтобы все это началось, что-то должно прежде кончиться? Но, что? Кто даст этот ответ, впрочем, не сам ответ меня интересует, меня интересует тот, кто этот ответ может дать. Почему он дает такой ответ, потому ли, что такой ответ существует или же потому, что такой ответ необходим страждущему сознанию. Ах, трудно всколыхнуть мертвеющую воду сознания, как же нелегко взбаламутить воду сознания до самого его дна, как нечеловечески страшно чистое сознание менять на грязное настоящее во имя неведомого будущего.

Лица героев и героинь теряют постепенно в такой грязи все свои очертания, границы раздробились на мелкие куски; как было бы здорово, когда бы мне удалось разбить точно также завтрашний день, а потом вчерашний, затем все дни, которые меня ожидали и ожидают. Мне не нужны дни, которые я жду, я хочу видеть, чувствовать и слышать только такие дни, где я живу и создаю, где мое сознание управляемое и крепкое растет и здоровеет с каждым следующим вселенски значительным часом и днем. Вы слышите, как беспокоится в недрах сознания новая душа, вы еще узнаете, как она дышит, как она кричит, как она молится, как она нападает и как она защищается. Этому еще предстоит новой душе научиться. Через новые страдания к новым страстям – таков этот новый и свежий, точно речной ветер, девиз. Достанет ли мне сейчас моей притухшей страсти. Хочу еще раз попробовать, хочу еще раз потужиться, еще раз полистать книги, которые будут написаны сегодня, завтра и в тот день, когда я, наконец, пойму, что я прожил не напрасно, что мне не стыдно за свою жизнь перед миром в последний день моей жизни, и во все дни, когда будут давать всходы, посеянные мною семена.

Ах, как хочется проникнуть в самого себя, как хочется сказать себе – нет! Нет, приятель, не умеешь, не научился ты еще отстаивать свои убеждения в том могучем темпе, когда бы перед слушателями вставали грубые и зримые образы силы и чуда. Только в таком случае, когда ты говоришь о вечности, а представляешь вечность в качестве комка глины, которую можно помять в руках или слепить что-нибудь хорошее. Только тогда ты имеешь право казаться самому себе человеком, у которого есть собственное желание. Человек чего-то хочет. Например, я хочу поговорить о совести.

Допустим, я хожу по свету и смотрю на всех женщин (замечу, что я совсем не маньяк, мне достаточно жены) и, что-то будто выглядываю, но, что и зачем? Совестно это или бессовестно? Куда меня заведет совесть в поисках совести? И зачем мне нужна совесть, если ее выдают на какие-то копейки. Совесть – это, когда ты способен жертвовать своей любовью во имя чужой. Это предел совести, которая взращена сегодняшним днем. Совесть, которая на службе вечности, означает в человеке милость и снисходительность, разного рода честность и всякую естественность. Вечная совесть – это сам человек со всем комплексом его забот, качеств и переживаний. Совесть – это и есть человек, а человек – это сама совесть. Когда у человека нет совести – это уже не человек. Это все, что я знаю на сегодняшний день о своей совести.

ФИФА

Розы стояли на столе и пахли противно и душно.

А почему бы и не так начать, какая, собственно, разница, были бы хороши бедра и грудь, ноги и руки, глаза и волосы, рот и губы, нос и живот, спина и кожа, затылок и походка, зубы и взгляд, ступня и лицо. Что еще нужно, когда есть хорошие бедра и грудь, ноги и руки, глаза и волосы, рот и губы, нос и живот, спина и кожа, затылок и походка, зубы и взгляд, ступня и лицо. Как же просто повторять написанное, взять и переписать, как же трудно было писать заново, ой, как же тяжело, тяжелее ничего не бывает, а вы думаете, что бывает, я к вам, уважаемый читатель; ведь прежде чем я напрямую свяжу вас с моей героиней, я должен убедиться в том, что ты меня слушаешь, в том, что ты меня любишь, в том, что ты меня хочешь понять, а значит, с пониманием и по человечески отнесешься к моей героине, несмотря на ее странности, на ее причуды, на ее низость, ее жизнь. Какая же она, очень интересно, какая же она предстанет пред нами?

Может быть вот такая. Белые волосы, тонкая кожа, узкое лицо, небольшого росточка, худенькая, глаза насурьмленные, цвет их не различим, у нее маленькая грудь, она певица Вески. А может быть она мужеподобна, как та австралийская теннисистка, у нее нет талии, маленькая грудь и лицо похожее на гранитное яблоко. А может быть она похожа на меня, но как же быть с характером и прочим? Может быть она высокая, выше среднего женского роста, у нее волосы цвета вороньего крыла. Я не знаю какая она, но какой-то она же должна быть, должно же быть у нее все, что есть у человека. На этом остановимся, она человек, она женщина, хотя я не знаю, как она выглядит, мы с ней этого еще не выяснили, мы пока еще на пути друг к другу.

В какой точке мы встретимся?

Об этом нам расскажет вот этот рисунок на стене. Впрочем, это даже не рисунок, а вырезанный из красной, синей, черной, зеленой, желтой, фиолетовой бумаги многогранник. Вот она эта стена, я уперся в нее взглядом, сейчас сюда должна войти моя девочка, а я не успел подготовить ее выход.

Впрочем, розы стояли на столе и пахли противно и душно. Хотя вот сейчас передо мной их нет, как нет и куста за окном и нет перед глазами моей фифы, эту кличку я сам дал моей девочке, моей героине, ее жалко, за нее горько, я перед ней испытываю чувство стыда, я виноват в чем-то перед ней и такими как она. Хотя не исключено, что я виноват прежде всего перед собой. В чем? Ну хотя бы в том, что бросил писать стихи, или я еще не начинал их писать, а как вы думаете? Впрочем, твое мнение читатель, меня интересует до тех пор, пока тебе интересна моя девочка, а она должна быть тебе интересна, не правда ли, читатель, хотя бы из жалости к ней, если пока не из интереса, тем паче любви.

Вот она подходит к столу, ей бы задыхаться от любви к своему автору, а она подходит, будто ее принуждают, может быть так и есть. Зачем я ее вытащил наружу, почему я решил, что сумею помочь ей? Потому что я ее жалею, потому что я не жалею себя, потому что мне стыдно перед ней, фифой. Впрочем, эти рассуждения бессмысленны, мы не вольны были выбирать друг друга, все вышло без какого-либо нашего решения, согласия или не согласия. Она – подходя ко мне – еле скрывает страх, она боится меня, потому что боится себя. О, как же мне жалко фифу. Может быть мне еще больше ее не хватало, чего же больше во мне по отношению к ней, жалости или одиночества. Я не такой, я другой, но этой бабочки мне не хватает, ее вида, ее маленького сердца – причины всех ее бед. Я не знаю как мне начать разговор, она уже здесь, она уже пришла.

Наконец-то я увидел ее, у нее карие глаза. Она вошла, когда начались «Новости» по телевизору, что же сегодня там на экране? В день военно-морского флота нам показывают сюжеты, посвященные этому Дню. Ленинград, Североморск, Севастополь, Калининград, везде моряки, везде корабли, а в Орле сегодня на празднике, посвященном Дню военно-морского флота, играл военный оркестр, майор-дирижер, красивый мужчина. Есть что-то в фигурах военной музыки, есть немного инертного покоя, но больше, конечно, веселого любования обрядностью и тщеславием, без которых нет ВМФ, нет армии.

Как мы с ней познакомились? Я бежал по набережной Орлика, навстречу девушка, она останавливает меня повелительным жестом и протягивает мне раскрытую ладонь. Что, мол это? На ладони лежит шарик, кажется, гипсовый, но не совсем шарик, две сферы соединены небрежно, неточно, видно форма была плохой. Это не бильярдный шарик, спрашивает она? Нет, это не бильярдный шарик, это скорее чей-то глаз, вырванный безжалостной рукой. Это карий глаз, вырванный безжалостной рукой, тогда почему же, взглянем в лицо девушки, у нее оба глаза на месте? Нет, хотя это и карий глаз, но это не ее карий глаз, это чужой карий глаз, но чей же это карий глаз, может быть мой карий глаз? Но у меня не карие глаза, тогда чей же это карий глаз, может быть это карий глаз читателя, тогда кто же этот читатель, у которого ирония в глазах, которые карие?

Ах, читатель, ты продолжаешь ждать действия, ты продолжаешь читать это месиво в надежде встретить положительного героя, в надежде на необыкновенное действие, в попытке увлечься за сюжетом. Ничего ты здесь не найдешь, кроме страстного движения мысли, в попытке нащупать идею жизни, идею, которая могла бы подхватить предыдущую идею и наполненная новой потребностью, воплотиться в новую жизнь, а уже потом увлечь за собой людей. Почему же я никак не могу исполнить последний шаг, шаг который отделяет меня от послушания к нетерпимости, к действенности и абсолютной самостоятельности. Чего же не хватает? Если бы знать. Но я не знаю. Все, что я пишу и напишу еще, все это с одной целью, разорвать узы собственнического сознания, сознания мещан и обывателей, сознания аристократов и плебеев, сознания торгашей и слуг, сознания купцов и художников, сознания изгоев и сознания бездельников. Может ли мне помочь эта девочка, эта фифа с карими глазами, несмотря на ее короткий век, она может знать выход, потому только, что она не обременена сознанием совсем, напрочь она лишена всяких начал сознания.

Ага, это уже ближе к сюжету, это уже какое-то развитие. Итак фифа – это создание, у которого нет сознания, это человек, который находится вне действия общества и истории, это пустышка в глазах общества и нас с тобой читатель, но она человек. Как же с ней быть? В ее присутствии, под ее взглядом, в ее устах все теряет ценность, потому что ценность у фифы – это только она и ничего другого у нее нет, никакой другой ценности, кроме ценности ее собственного существования. Вот как это вскрыть, как показать гадость такого существования. Я жил среди таких людей, моя семья – это такие люди. Как много горя мне принесла официальная версия материнства, как самого главного понятия на земле, как долго я шел к преодолению материнства, этого института старого времени, идущего издалека, из общины и еще дальше. Материнство – эту язву нужно замазать хорошей мазью свободного сознания, свободного желания, жажды самостоятельной жизни. Плевать на материнство.

Возьмем, например, впечатления сегодняшнего дня. Фифа из картинной галереи, ее полная фигура, рост выше среднего, глаза карие, которые останавливаются артистически, когда она хочет покапризничать или слегка пожеманничать, или когда она рассказывает вещи, которые ей нравятся, когда говорит о том, что, как ей кажется, она любит, хотя она, конечно, пока плохо разбирается в своих привязанностях и своих желаниях. Она пока излишне сумбурна и, кажется, поверхностна. Нужно будет посмотреть на нее поближе.

Как я это сделаю? Я позвоню нашей общей знакомой Ирме в картинной галерее, попрошу пригласить фифу к телефону и поговорю с фифой, скажу ей о том, что я бы хотел познакомиться с ней поближе, хотел бы понять ее, и не скажу ей о том, что я просто хочу изучить ее, изгибы ее души и ее сознание. Затем я приглашу ее куда-нибудь, но куда? Вероятнее, прогуляться, но так, чтобы подальше от посторонних глаз, туда, где не будет знакомых лиц и любопытных взглядов, где никто меня не узнает. Впрочем, доверяться ей ни в чем нельзя, она, скорее всего, пустышка. Но мне хочется позабавиться с ней, немного развлечься, слегка развеяться. Она приятно розовеет от волнения и любопытства к ней, хотя она излишне грузновата, но у нее нежная кожа на ляжках, это я запомнил, когда случайно вставая, оказался чуть позади нее, и она словно бы чуть присела от неожиданности на мое левое колено. У нее легкое платье, газовое, еще чехол, а кожа нежная, приятная, полноватая ляжка, может быть слишком мягкая, но волосы у нее хороши, сама она молода.

Вот, я думал об этом полдня, после встречи с хамом. Я вспомнил, что мне хотелось более всего узнать что-нибудь о моей фифе. Она сказала о деньгах, что деньги – это важно, и что может быть выше денег нет ничего, и даже если это не так, но все же деньги нужны. Что это значит? Это значит, что, если человек выпячивает то, о чем мы все знаем, постоянно сталкиваемся, а следовательно, думаем, стало быть такой человек уделяет этому предмету особое внимание, следовательно, больше чем обычно мыслей и чувства, и внимания. Хотел бы я знать как можно такого человека побыстрее перевоспитать? Может быть наказать, но тогда как, или может быть напротив, наказывать не нужно. А, что если мне натравить на этого человека собак. Этот человек-фифа из галереи, но разве фифа сумеет с ее полнотой убежать от собак?

Она, наверное, будет неловко бежать, подпрыгивая и сатанея на бегу, она будет постанывать и повизгивать, а потом она упадет и уже не встанет совсем, она только закроет лицо ладонями и затихнет навсегда, последний раз она крикнет, когда ее цапнет первая собака, затем она умолкнет, и это будет навсегда, это будет ее вечное молчание. Добрая ей память.

Фифа еще очень и очень поверхностна и недалека, и она наивна, она опытна там, где начинается быт и энергия интимных отношений, энергия камерности и семьи, там она звереет, превращаясь в истеричку, в ту самую бабу, портрет которой моей фифе нравится, портрет которой она любит и мечтает украсть из галереи, унести к себе домой, потом на дачу на берегу лесного озера, а там забраться на самую высокую сосну и повесить картину на самой верхушке. Вот какая забавница моя фифочка, с ней не соскучишься. Что в ней еще мне запомнилось, что в ней мне показалось интересным? Может быть глаза, но об этом я уже подумал, что сейчас я напишу, что об этом я уже писал. Разумеется, не все же внове. Фифа, пора бы тебе откликнуться на все мои призывы и прийти ко мне в объятия, наконец, вести самой этот рассказ о тебе.

Пока ты думаешь, я хочу рассказать некоторые россказни, которые ходят в народе. Например, Рашидов, бывший первый секретарь компартии Узбекистана бросал своих врагов в клетку со львами, а Горбачев нынешний генеральный секретарь компартии Советского Союза отказался якобы от какого-то кремлевского пайка.

Ну что, не нравится, дико, конечно, но чего только в народе не распространяется, много чего распространяется. Эх, если бы присутствовать хотя бы раз в год при рождении, хотя бы одного слуха. Какая основа у этих слухов, все ли они исходят из западных источников, или какая-то часть рождается внутри страны. Это проблема, где не должно быть не решенных условий, где есть только ясные задачи и ясные пути разрешения этих проблем. О чем же писать дальше. Может быть о своей жажде творчества, о своей чудовищной жажде внутреннего поворота, сдвига из – в.

Так было в 1981 году, я даже помню как я говорил об этом девочке с лошадиным лицом и коричневым волосом, я помню, я взял это лицо в руки, хотел приблизить его к себе, поцеловать, но не сделал этого, промедлил, потом было поздно. Я знаю за собой такое, я бывало промедлю, а потом бывает поздно, уже нельзя бывает, нельзя же пользоваться минутой, мгновением, когда человек вдруг под воздействием сочетания чувств отдается одному чувству, которым я управляю – я человек со стороны, человек, который эксплуатирует, созданное другим человеком чувство. Так же нельзя, управлять человеком, когда он неожиданно поддался слабости. Нельзя же пользоваться человеческими слабостями – это же преступно. А что не преступно? Где та грань, за которой начинается преступление по отношению к человеку, и бывает ли преступление оправданное, преступление которое необходимо человечеству, человеку, но против кого же такое преступление направлено, кто вызовет такое преступление, кто будет испытывать на себе всю тяжесть напора такого преступления? Может быть это будет фифа? Выдержит она тяжесть преступления? Но преступление не выбирает, преступление избирает, потом оно становится необратимым, неудержимым.

Фифа принимает форму, потому что наполняется содержимым, распирается содержимым, чтобы содержимое не вытекло, не растеклось в стороны, возникает форма, которая возникает внезапно тут же. Вот так и сейчас, я отрабатываю тему, никак не могу создать содержание, которое было бы неудержимым и тогда бы понадобилась форма, чтобы обуздать содержание, и все тогда станет на свои места, тогда появится нужная сюжетная форма. И потом настанет великое ожидание, оно загромоздит мысли и чувства, оно единственное, которое еще будет способно оживлять фифу, которая распахнет сердце навстречу ожиданию, О нем писал когда-то Шкловский, который, сказала – «одна блядь»!

Вот как начал Шкловский свое «Великое ожидание». «В России было тихо. Все происходило по правилам: на улицах запрещалось курить; ношение усов штатским – запрещено». Не правда ли хорошо написано, еще лучше сказано. Посмотрим, что там дальше. «Белинский в статье „Парижские тайны“ писал в 1844 году, вспоминая революцию 1830 года (вот видите, появляется Белинский, вступая с нами в разговор посредством сначала Шкловского, а потом меня. – Авт.): „Сражаясь отдельными массами из-за баррикад, без общего плана, без знамени, без предводителей, едва зная против кого и совсем не зная за кого и за что („кого“ и „что“ идет разрядкой. – Авт.), народ тщетно посылал к представителям нации, недавно заседавшим в абонированной камере: этим представителям было не до того; они чуть не прятались по погребам, бледные трепещущие. Когда дело было кончено ревностью слепого народа, представители повыползали из своих нор и по трупам ловко дошли до власти, оттерли от нее всех честных людей и, загребая жар чужими руками, преблагополучно стали греться около него, рассуждая о нравственности. А народ, который в безумной ревности лил свою кровь за слово, за пустой звук, которого значения сам не понимал, что же выиграл себе этот народ? Увы! тотчас же после июльских происшествий этот бедный народ с ужасом увидел, что его положение не только не улучшилось, но значительно ухудшилось против прежнего. А между тем, вся эта историческая комедия была разыграна во имя народа и для блага народа!“ (И дальше – великие слова того и другого: одного потому, что он их сказал, другого потому, что он их повторил. – Авт.) Русский критик учил русского читателя и писателя тому, чего не понимал Эжен Сю: „…что зло скрывается не в каких-нибудь отдельных законах, а в целой системе французского законодательства, во всем устройстве общества“. Приближался конец первой половины XIX века. Шестьдесят лет прошло с того времени, когда на улицах Москвы, узнав о взятии Бастилии, целовались незнакомые».

Прервем Шкловского, там все интересно. Дальше будут хорошие слова о Наполеоне, который вместе с воинами прошел «над миром», о том, что Наполеон презирал обычного человека и идеал. Дальше слова об обострении в XIX веке борьбы за богатство. Дальше пойдет Достоевский, потом Герцен говорит о непрочности старого мира, дальше вновь Достоевский, который верил в революцию, упоминаются фамилии Жорж Санд, Виктора Гюго, Фурье. Что сделал Шкловский, могу ли я использовать его в качестве наполнителя сюжета. Он ничего не сделал, он лишь болел временем.

У кого это – «Россия временем беременна»?

Вчера ничего не писал, был в гостях, больше ничего не скажу. Вчера ложился с мыслью о «добром Курьере». А сегодня выходя из лифта, представил, что выхожу из лифта, навстречу молчащие люди, кто-то умер. Почему бы не моя мать? Могу умереть и я. Какая собственно здесь разница? Разницы нет, главное, что я, выходя из лифта, подумал о том, что кто-то умер. Неужели никто не умер во всей стране, или мире, ведь умерли и не один, не два, не сто, не тысяча, не десять человек, а больше, много больше, хотя, конечно, не так много, как я говорю, но несколько тысяч – это определенно.

Рассмотрим тему Курьера, это тот, который соединит еще теснее нас с фифой. Фифа злая, Курьер добрый, что может быть удачнее. Почему я пишу Курьер с большой буквы? Так захотелось, однако, для простоты обращения буду писать курьер. Какой он? Он лысый, он ненормальный, у него ни семьи, ни родных, неизвестно откуда он пришел, кто он, также не известно. Он пришел как-то к порогу лечебницы, у него не было документов, он ничего не помнил, он оказался добрым и уживчивым, исполнительным и смекалистым, но сознание у него отсутствовало. Его стали звать курьером, и он стал возить письма на почтамт, заказные письма. Сейчас трудно вспомнить как он стал курьером, как ему доверили и почему, никто не помнит. Все знают в городе курьера, его можно часто видеть греющимся на солнышке возле почтамта, он привалился к стене, прищурил глаза от солнышка. Он ходил в арестантских форменных ботинках. Он был ни худ, ни тщедушен, никакого роста, он был никакой.

А что, например, думает о таких людях Эвлия Челеби, откроем «Выпуск 3» его «Книги путешествий». На первой странице нет ничего, на другой нет, еще перелистаем, опять ничего, может быть дальше, может быть вот эти строчки подойдут: «Каждый был готов пожертвовать за него душой и телом, хотел умереть ради него, ибо сказано, что человек – раб благодеяния… Его храбрость и неустрашимость, проявленные им в других местах, мы, если будет угодно Аллаху, опишем в своем месте. Да поможет ему Аллах!»

Пожалуй, эти слова подходят. Вот каков оказывается наш курьер, впрочем, до сумасшествия он еще не был курьером, он был среди нас. И только когда он стал курьером, мы узнали его, мы увидели его греющимся на солнышке возле почтамта, каждую среду он делал это. Но как связать курьера с фифой, в чем их связь, куда эта связь может завести нас с тобой читатель. Смотри читатель, их теперь двое и нас теперь двое, мы на равных, теперь мы лучше поймем друг друга, неправда ли друзья, фифа и Курьер. Или вы уже перестали замечать нас, но с нами нельзя не считаться, мы вас вызвали к жизни, ну хорошо, не буду, не хотел вас обидеть, но все же вы должны признать нашу необходимость в этой истории вокруг фифы. Кого бы еще на помощь призвать.

Интересно, а как курьер потерял сознание, что этому способствовало, ведь, если потерял один, то при тех же обстоятельствах и другой способен потерять сознание. Значит были какие-то обстоятельства, какое-то совпадение обстоятельств, а это в свою очередь означает, что кто-то способен разгадать это совпадение, а кто-то захочет воспользоваться этим знанием и лишит какого-то человека или людей сознания. Вот это и страшно, а еще страшнее здесь то, что у курьера нет сознания, потерял он его или его лишили – это не имеет в данном случае решающего значения. Фифа, конечно, потеряла сознание, однако, при тех же условиях жизни и другой может быть, и вероятно, в настоящий момент лишается сознания.

В таком случае опять обратимся к «Книге путешествий» Челеби или «Книге путешествий» другого автора. Андрей Битов: Битов А.Г. – Книга путешествий. – 1986. – 608 с., ил. В этой книге полно всякой всячины.

В одном из своих вечерних путешествий по улицам Орла я вновь увидел Курьера, он стоял на переходе, щурясь на солнце, вновь все то же, только вместо башмаков сандалеты и неизменный казенный портфель в руках. Как мила мне твоя приплюснутая маленькая головка, курьер, твой прищур глаз, твоя скрытая навсегда от тебя склонность к педерастии.

Развитие характера не поддается анализу, этот процесс стихиен. Никакой перспективы я все равно высмотреть не смогу, мне бы только до конца повествования выстоять, чтобы хотя бы как-нибудь, хотя бы какое-то достоинство попытаться сохранить. Ведь я не могу написать этот текст, не могу отработать начатую тему, и дело тут не в слабости, а в недостатке таланта к художественным обобщениям. Образ конечен, а обобщение вечно в процессе постижения жизни самое себя. А этого у меня пока нет, не удается создать такую модель, которая бы жила и переливалась всеми красками жизни. Но почему? Хочется, очень хочется сделать эту модель. Создать такую модель, в которой был бы виден набор всех тех условий, которые, собравшись разом, создали ситуацию, лишившую фифу, а в сходных пространственно-временных измерениях и характеристиках, и курьера сознания.

Скоро кончится эта плотная белая бумага, и я закончу писать новеллу, оставшуюся бумагу употреблю на новеллу. Ведь я же журналист, так что ж ты не используешь в литературной работе навыка журналистской практики, ведь ты же знаешь, что такое, когда на твоих глазах происходит в тексте отсев, когда удается заемное слово обыграть так, чтобы оно выглядело твоим – ведь ты же артист ума, ведь это твоя работа, в чем же дело, почему ты бессилен, не можешь взломать сердце, мозг, представления, мораль, нравственность, взломать прежде всего себя, чтобы расправить крылья желания и наслаждения. А я вижу эти крылья, они раскрываются по сторонам головы, а они столь сильны и велики, могучи, что подымают за собой тело и всю силу, которой я живу, дышу, хочу и страдаю. Вот они эти крылья – это крылья сознания. А фифу и курьера лишили сознания, им не быть с крыльями, никогда. Они никогда уже не почувствуют крылья.

Как насытить оставшиеся страницы? Пустое место – фифа и курьер, ничего они не стоят, кроме забвения, как та грудь юной распутницы, которую я щупал вначале в туалете купированного вагона, а потом в подъезде. Это было зимой, в вагоне было тепло, а в подъезде холодно, она была в зимнем пальто, у нее был плохой вкус, тяжелый несоразмерный зад и это была не фифа, и я ушел, уехал, убежал, умчался, уполз, улез, упрыгал, ускакал, усох, удавился, улетучился, уклонился, упал, утонул, уснул, укрылся, угорел; управился я только с собой, с фифой не могу, несмотря на то, что к ней то я и ушел от той груди, что была сначала в туалете купированного вагона в зеркале на стене, потом в подъезде зимнего дома. Я ушел и не пришел, а куда же я делся? Не знаю… А кто знает? Не знаю… Почему не знаешь? Не знаю… Трудно со мной мне, а кому не тяжело, кому не зябко, от таких фигур, от таких читателей, от таких авторов, таких фиф и курьеров.

Мне тяжело, а вам читатель?? А вам, фифа? А вам курьер, товарищ курьер? Ничего, стерпится-слюбится. Плевать, был бы говорят, человек хороший, вот только запятой то там не надо было бы. Да и вообще довольно болтать, портить бумагу, машинку гробить.

Хорошо, я уйду, но я вернусь, сегодня будем считать, ваша взяла.

Не надолго. Прошли сутки, я за машинкой, ваша власть кончилась, а моя начинается новыми блеклыми буквами на плотном белом фоне. Что нового? Этот ночной разговор с матерью, это пустая работенка, это книги – «На родине Тургенева» (Леонид Афонин, Алексей Мищенко), «Рассказы уругвайских писателей», проблемы политической информации и еще одна книжечка об истории информации, «Люди и мифы» (Эдгар Чопоров), «Ускорение» (актуальные проблемы социально-экономического развития), «Время больших дел», ну и так далее. Истратил что-то около восьми рублей, потому что купил журнал «Театр» (там заметка в негативном плане об Орловском театре драмы) и «Курьер ЮНЕСКО» в придачу, что в свою очередь вовсе не означает, что я поклонник театра или ЮНЕСКО, вовсе нет, но в «Курьере…» особый пульс, а в «Театре» я хотел взять адрес редакции.

Так вот, почему я веду эту мешанину за собой и вмешиваюсь в ткань повествования, имя которому художественное начало, а не документальный рассказ? Мне хочется наладить сбыт всей этой продукции, которую вырабатывают мозг и сердце, а сейчас как раз время, когда безвозвратно минула эпоха писателей-демиургов, всесильных властителей дум, энциклопедистов, сейчас писатель прежде всего интересен своим голосом, его тембром и силой, его самобытностью, которая проявляется совсем не косвенно, а прямо, явно, писатель и его голос становятся героями, темой, которую писатель берется исследовать.

Вот – моя тема, люди, лишенные общественного сознания, мещане? Это еще мягко сказано. Сумасшедшие, шизофреники? Это не о том. Я говорю о людях, которые живут среди нас, нет не на манер фифы, которая нормальная, но слабая, потому ее недостаток – отсутствие общественного сознания проявляется опосредованно, и не на манер курьера, у которого в отличие от фифы этот недостаток вошел не в характер, а в ум. Живут такие люди, живут среди нас, и никто на них не обращает никакого внимания, а они продолжают жить поживать и добра наживать – никому, ни вам, ни нам, ни себе, потому что они лишены будущего. Очень жаль. Нас с вами жаль оттого, что мы до сих пор не нашли противоядия против таких людей, может быть мы не обращали на них должного внимания. В чем же дело? Они опасны – это бесспорно, почему же они продолжают бередить наше воображение преддверием борьбы, которая нас ожидает, когда мы столкнемся с ним в равном бою, которого никогда не было, нет и не будет, иначе бы мы строили так, чтобы бой был неравным, чтобы при всех условиях выигрывали мы, а не люди лишенные общественного сознания.

Я думаю, что Тургенев был лишен общественного сознания, иначе он не мог бы позволить писать себе столь оторванные от жизни и запросов времени романы, ему было бы стыдно, а этому барину, который в свое время изнасиловал крепостную, а потом извращенно любил Виардо, стыдно не было. Может быть чувство стыда ему совсем не известно. Слышишь меня, любитель сыра. Почему так повелось, что одни люди призваны обществом учить других, а другие должны радоваться этому, и способствовать своему подчинению первым? Отсюда в литературе назидательность и дидактика, отсюда литераторы-демиурги, отсюда вообще литература. Довольно с этим возиться, нужно чтобы каждый был себе хозяином, я не хочу чтобы меня контролировали и учили.

Как писать дальше? Можно обратиться к книгам, к прессе, можно к дневникам, старым записям. Посмотрим что там, какие там можно найти примеры людей, лишенных общественного сознания.

Вот портрет такого человека, что показывает или может быть изобличает? «Праздные или скверные мысли в душе. Желания зла ближнему. Лживость речи. Раздражительность. Строптивость или самолюбие. Зависть. Ненависть. Жестокосердие. Чувствительность к огорчениям или обидам. Мщение, Сребролюбие. Страсти к наслаждениям, сквернословие, песни соблазнительные, нетрезвость и многоядение. Блуд и прелюбодеяния, неестественный блуд». Впрочем, это не тянет на портрет, это скорее нечто близкое к заметкам на манжетах, или пособие изготовленное в помощь кающимся.

Не это я искал. Мне нужен портрет человека, у которого нет общественного сознания, я ищу признаки проявления этого недостатка. Я хочу победить склонность и стремление к насыщению зрительной информацией, я хочу преобладания в своей жизни информации мысли, а не эмоций. Не знаю, насколько все это точно или не точно выражено. Интересно из политических деятелей, кто из них был с более или менее развитым общественным сознанием?

Допустим Кеннеди и Хрущев, кто из них был более значим с общественной точки зрения? 10 июля 1961 года, рассказывая в узких кругах о своей встрече с Д.Кеннеди, Хрущев упомянул о просьбе Кеннеди учитывать реальную обстановку в политической атмосфере власти в Америке и не требовать на первых порах больше, чем это возможно, чтобы не быть сваленным правыми. Хрущев отнесся к этому крайне скептически. Д.Кенеди был убит в Далласе, а мировая история в своем развитии потеряла какие-то возможности. Значит, Хрущев был слабее Кенеди. Кенеди уже утвердил свое первенство своей насильственной смертью. И оказывается, что наша страна была на какое-то время под влиянием политика масштабами меньшего, чем политик, оказывающий в то же время влияние на политику США. Многое, разумеется зависит от воспитания, культуры, Хрущев крестьянин, психология недоверия, подозрительности, собственности, ухарства, показного разгула, хитрости, а Кенеди – это психология аристократа, представителя внутренней, глубинной власти, хотя не исключено, что Хрущев был сильнее Кенеди в плане функционерства. У хрущевых было огромное ощущение и понимание значения личности, а у кеннеди мощное чувство цельности и взаимозависимости и пересекаемости различных линий и направлений политики государства, сосуществование этих политик. Все наши правители – это представители рабочего класса и крестьянства. Здесь вступает в дело противоречие, великое противоречие правит нашим государством. С одной стороны наши правители вышли из среды, которая воспитана на чувствах коллективизма, а главное, полной взаимозаменяемости ее членов, ее составных частей, а правители западного мира, в основном, выходцы мира, построенного по законам чести, по законам незаменимости его членов, его составных частей. Вот в чем противостояние двух миров, конечно, на уровне не политиков, а субъективных устремлений. Это довольно серьезно. Дальше вступает в дело уже политика. У нас правит рабочий класс, там правит буржуазия, у нас правит общественная собственность на средства производства, там правит частная собственность на средства производства, там правит агрессия, здесь правит миролюбие и гуманизм. Хотя, что такое гуманизм?

Например, академик Тарле приводит слова Маркса и Энгельса по поводу гуманизма Наполеона. «Вот что они писали по поводу осады Севастополя: „Поистине Наполеон Великий, этот убийца стольких миллионов людей, с его быстрым, решительным и сокрушительным способом ведения войны, был образцом гуманности по сравнению с нерешительными, медлительными „государственными мужами“ руководящими этой русской войной…“»

Гуманизм понятие непостоянное. Хочу остановиться на одном впечатлении. «Основоположники» чуть ли не боготворили Наполеона, по крайней мере, подавали его с большой буквы, причем «убийца» у них в скобках, о чем это говорит? Об их молодости, но более об их романтической настроенности. Наконец, об их иллюзорности теоретиков, которая так никогда не была рассеяна их практической деятельностью. Возвращаясь к гуманизму, я думаю, что прозрачное, эфемерное и зыбкое пространство гуманизма пьянило их своей неоднозначностью. Неоднозначность привлекает и меня.

А фифа и курьер – однозначны, потому не интересны мне и большинству, собственно, потому я решил их взять. Однозначность – это крышка гроба для мира, мир уже потихоньку вполз в гроб, дело за крышкой, наша с вами задача, читатель, не дать закрыться этой крышке, а потом и мир вытащить из гроба. Голова чуть побаливает, вероятно, чувствует тему, вероятно, идет некоторое преодоление. Преодоление чего? Страха? Я боюсь жить, всегда боялся и всегда боюсь. Может быть все, что я делаю в жизни, все это настроено на волну страха, на волну преодоления страха, а если я что-то не делаю, я не делаю из страха это сделать, я боюсь. Более всего я боюсь физической боли, это как-то ненормально, но я ничего не могу с собой поделать, я не боюсь общественного осуждения, общественного мнения, но я боюсь физической боли, как глупо. Но главный страх не в самой боли, а в том, что от страха боли я могу изменить своим принципам, своим воззрениям, своей позиции, тогда получится, что поддался я самому гадкому, что есть у меня. Вот в чем мой самый большой страх, я боюсь физической боли не потому, что я боюсь боли, а потому, что я боюсь последствий этой боли. Курьер и фифа не боятся боли физической, они ничего не боятся, кроме страха быть смешными. Я не боюсь быть смешным, в этом мое преимущество. Но больше никакого, вы понимаете, все, чем я обладаю, все мое чувство общественного сознания, все это вкупе упирается в малюсенькую закорючку, страх перед физической болью.

Но почему я боюсь, откуда этот страх, в чем начало его, в чем его продолжение? Тут нужно опуститься в детство. Первое, что приходит в голову – это как меня вокруг стола, по комнате гоняла с офицерским широким кожаным ремнем в руке мать, я помню, как я забивался под стол, там рыдал, просил, умолял меня не трогать, кошмарные воспоминания. А еще помню, что била она меня по крайне ничтожной причине – я в ее кожаных перчатках строил снежную крепость, а потом придя домой, положил перчатки на батарею, разумеется, перчатки пропали. Увидя это, мать меня избила до психологической полусмерти.

Что еще? Это вероятно, кирпич во время одной из игр, пущенный мне в ногу: шрам до сих пор украшает мне лодыжку, я тогда потерял на миг сознание. Еще. Однажды, на уроке меня осмеял на весь класс учитель, точнее учительница, я до сих пор помню ее сжатые узкие губы женщины-стервы. Но все это только причины, они должны были в какой-то момент совпасть – так вот как они совпали, на каких условиях, в какой момент произошло совпадение этих условий… Или же не было никаких условий и совпадений, а есть только моя память, в которой, нет с помощью которой, я нашел в себе защиту и нашел оправдания для своих отступлений. Возможно, что так и обстоит дело, очень может быть, что так. А если не так, то как? Это очень похоже на ситуацию с фифой и курьером, оба они попав в определенные условия, пройдя сквозь момент их совпадения, оказались наруже уже без признаков общественного сознания. Однако, не исключено, что никакого совпадения в их жизни не было, а было углубление в память, было умозрительное совмещение условий, было желание отречься от общественного сознания. Получилась истерично-умозрительная фифа и сумасшедше-истеричный курьер, и умозрительно-трусливый автор. Похоже на правду.

После яблока, трех слив, полутора чашек чаю и одной розетки клубничного варенья я повеселел, но не веселы мои блестящие глаза, не весел мой член «тайный», не весел я весь, со всеми моими потрохами. Из-за жены ли, нет не из-за жены, а скорее из-за несовершенства своей психики, из-за моего ума, из-за моей лености пресекать невежество, с которым доводится встречаться. Ах, я…

Что же дальше? «На фоне тонких стен сидит усталая блондинка», произнесла как-то фифа и сразу же влюбилась в того хлыща, что сидит напротив, у него чуб до колен, у него глаза вытаращенные как у рака, а рот огромен, как у жабы, у него вместо члена – ничего, он короток ростом и широк грудью, он смугл и одновременно бледен, он холерик и одновременно флегматик. Зачем я так пишу, да потому что я против искусственных однозначностей, против разделения явлений, я за их комплектность, Осталось чуть больше полутора моих страниц, нужно готовиться в концу, думать о конце повествования, о смерти темы, о смерти строчки и смерти настроения, на котором держится этот текст.

Что-то я разволновался необычайно, что такое, может быть я напал на главное в этой теме?! Главное в теме – ее конец. В чем этот конец, какое продолжение? Может быть поэтическое продолжение? Я попробую, возьму другой лист, хотя я не верю, что поэзия может рождаться минутно, под воздействием эмоционального всплеска, скорее, поэзия рождается в процессе мощного и продолжительного натиска, тогда только чуть-чуть приоткроется дверца, даже щелка, откуда может быть повеет духом поэзии слова и тогда текст, озаренный этим пучком света, засияет, светоносно и красиво, четко и твердо, тогда и только тогда появится возможность правды и только правды, которой подвластно решение всех зол и несправедливостей, тогда очищается истина и продолжается этой истиной жизнь; вот ради такого продолжения жизни мы ищем и находим истину. Мы ниже этой истины, потому что она вечна, а мы скоротечны, но мы извечны и этим мы люди. Но мы доказываем себя людьми только в момент прикосновения к истине, в момент выявления с помощью истины правды жизни, в момент поглощения правдою жизни иллюзий и условностей, в тот час, когда мы можем отказаться от слов во имя действия, во имя прекрасных минут прощания с эгоизмом жизни.

Потом мы вернемся к эгоизму, но останемся людьми только памятью соприкосновения с истиной, до следующего момента истины. Вот такими моментами мы живем, до бесконечности нельзя растягивать эти промежутками между истинами. Когда истина охватывает мое сердце, мне не нужно защищаться, защищать свою истину, тогда истина ведет наши сердца, управляет моим мозгом, помогает отразить атаки иллюзорных или сиюминутных влечений и стремлений.

5 февраля 1983 года снег шел со скоростью сплошного удара. Ночью с пятого на шестое февраля я долго не мог уснуть, вот что я записал в дневник тогда. «Теперь понятно: Шекспир – это грубо слишком для наших рациональных страстей. Вместе с тем он психологически недостаточно тонок для нас, не говоря уже о его сравнениях… У Шекспира люди думают и существуют лишь во время сцен, за сценой они только куклы». Вероятно потому Толстой не видел в Шекспире то, что видят люди, которым не доступен ум, который временами покорялся Толстому и мне. Шекспир преодолевал однозначность умозрительно с помощью театра, это искусственное создание многообразия мира. Шекспир умозрителен и этим скучен.

Итак моя последняя страница, которая впрочем, печатаемая через два интервала будет предпоследней страницей, что означает, когда я закончу свою писанину, писанина на самом деле еще продолжится, хотя я уже закончил ее.

Что говорил о созидательной роли памяти Бердяев? И чем он интересен мне с точки зрения моей темы, например, иллюзорности, однозначности и многозначности, общественного сознания и его роли в жизни человека. «Я наследую славянофилов и западников, Чаадаева и Хомякова, Герцена и Белинского, даже Бакунина и Чернышевского (разность в миросозерцании), Достоевского и Толстого. Воспоминание о прошлом никогда не может быть пассивным, не может быть точным воспроизведением и вызывает к себе подозрительное отношение. Память активна, в ней есть творческий, преобразующий элемент и с ним связана неточность, неверность воспоминания. Память совершает отбор. Моя память о моей жизни… будет творческим усилием моей мысли, моего познания сегодняшнего дня. Между фактами моей жизни и моей книгой о них, будет лежать акт познания, который более всего меня и интересует… Ценность этого акта определяется тем, насколько он возвышается над временем, приобщается ко времени экзистенциальному, т. е. к вечности. Победа над смертоносным временем была основным мотивом моей жизни… Я русский мыслитель и писатель. И мой универсализм, моя вражда к национализму – русская черта. Кроме того, я сознаю себя мыслителем аристократическим, признавшим правду социализма».

Бердяев точен. Я даже почти не чувствую запаха несправедливости, двусмысленности. Вот что он пишет о многозначности. «Человек – микрокосм и заключает в себе все. Но актуализировано и оформлено в его личности лишь индивидуально-особенное. Человек есть также существо многоэтажное. Огромное значение имеет первая реакция на мир существа, в нем рождающегося… Но я твердо знаю, что изначально я чувствовал себя попавшим в чуждый мне мир, одинаково чувствовал это и в первые минуты моей жизни и в нынешний ее день… Я всегда был лишь прохожим.»

Еще две фразы, которые добавлю из чувства сходства их с моими мыслями. А обо всем, что я поместил в мой текст, разве можно сказать, что я думаю также, вовсе нет. Что-то я только одобряю, что-то я бы выразил иначе, что-то глубинное, мое, но я боюсь об этом сказать открыто, а потому говорю словами других людей. К тому же нельзя забывать о демократичности.

Последние две фразы Бердяева. «Черты родового сходства всегда мне представлялись противоречащими достоинству человеческой личности. У меня всегда было слабое чувство сыновства». Тоже я могу сказать о себе, в этом мое главное противоречие с женой, не знаю, сумеем ли мы его преодолеть. В новом месте всегда на слуху более или менее характерные фразы, фразой о примате материнства меня встретила мать после двухлетней разлуки, эту же фразу я случайно услышал на улице, из беседы двух женщин, они беседовали на автобусной остановке.

Можно заканчивать. Люди, лишенные общественного сознания, невозможны, может быть то или иное приближение к абсолютной лишенности, но абсолютного лишения не может быть, это возможно только теоретически, практически нет. Фифа и Курьер общественные создания, они так или иначе подчиняются общественному мнению, они приближены к абсолюту, но они не конечны, они еще не сама смерть, они еще прохожие, они мимо идут абсолюта.

Да, что тут тщиться и пытаться делать неловкие ужимки конца вроде ужимок, на какие идут писатели типа Достоевского или Шарль де Костера. Первый: «Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И все это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, все это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия… помяните мое слово, сами увидите! – заключила она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем».

Второй в ответ на ответ заключает: «И он ушел с ней, распевая свою новую песню. Но никто не знает, когда спел он последнюю».

Я показал конец из «Идиота» и «Легенды об Уленшпигеле». Страница дописана.

ОТШЕЛЬНИК

У него длинные ниже ягодиц волосы, он слегка горбат, то есть он до такой степени сутул, что кажется горбатым; при ходьбе он припадает на левую ногу, у него два карих глаза и горбатый нос, руки у него длинные, на вид нерабочие, уши у него оттопыренные, а губы пухлые, лицо наподобие дыни, лежащей на боку, хотя сзади голова кажется нормальной формы; когда-то у него была пропорциональная фигура, теперь же это мешок, подвешенный к голове, а жилы шеи напоминают завязку, перетягивающую горловину этого мешка. Припадая на левую ногу, он загребает ногами, кажется со стороны, что, если он по этой дороге вернется назад, то дорогу эту он соскребет до самого основания, два раза пройдет и дороги не станет. Когда он купается, не стесняясь своей наготы, очень хорошо видно, что жилы перепоясывают его тело, и поверхность тела можно сравнить с костюмом космонавтов «Пингвин», который предназначен для пребывания космонавтов долгое время в условиях невесомости. От какой же невесомости спасается Отшельник? В его глазах есть искорки, которые начинаются и заканчиваются в желтых точках, которые плавают на окраинах зрачков. Над его левой грудью черная отметина родинки, весь пах у него облит чернью родимого пятна – «Бог шельму метит».

Мать и отца он давно потерял, потерял он жену и детей, потерял всех своих родственников, потерял своих любимых друзей и подруг, он потерял все свои иллюзии. Ему захотелось жить в одиночестве, и он живет в нем. Это одиночество разделяют с ним корова и куры, петуха у кур нет; когда корова приносит теленка, теленка Отшельник сразу же умерщвляет, и они съедают его. У него нет сейчас ничего, что могло бы напомнить о прошлом, только он сам, однако, с последним воспоминанием он еще не решился расстаться, может быть боится, может быть еще что. Стен в его доме нет, есть крыша, точнее – это навес, есть лишь одна загородка, которая впрочем, ни от чего не предохраняет, разве что зимой удерживает снег.

Конечно, не мешало бы на него посмотреть, я же пока пишу по слухам, но я только начну повествование, продолжу уже после встречи с ним, таким далеким и таким родным. До встречи с ним нужно сформировать начало мысли, которую он мне поможет сформулировать уже при встрече с ним. Велика и изнурительна будет эта мысль, никогда еще в моей голове не рождалась мысль более значительная и важная, более ценная, только теперь, когда у меня осталось два слова, когда я делаю следующий шаг, на минуту забывая о шаге предыдущем, когда у меня только и осталось то, что веселье и труд, когда кажется, что в каждой следующей строчке обнаружится моя несостоятельность в попытке постичь действительность поступка как такогого, и когда мой половой член умрет после предсмертной ночи любви, чтобы сойти в могилу мне чистым и прозрачным, словно, сказка, у которой нет конца; и только слепящая ночь, окаймленная Южным крестом, и, увенчанная Млечным Путем, оставляет след в памяти, а память тускнеет и уже кажется, что вот-вот она окостенеет и превратится в твердое тело воспоминаний, несомненного отличия старости от юности и мужественности. Затем твердое тело даст трещину, раскол пройдет по центру и полетят осколки, и умрет человек, из старика превратившись в мертвеца. Кто тогда упрекнет его в этих балаганных настроениях, кроме меня и Отшельника.

Ах, как интересно, как значительно, как красиво, как примитивно, как радостно, как притягательно, как умно, как ласково, как значительно, как горько, как странно, как честно, как живо, как плохо, как сильно, как хорошо, как неприятно, как странно и как чудно видеть себя в отраженном свете.

Я – Отшельник, зачем же нужно меня отражать, приди и посмотри на то, как я живу и двигаюсь, как я плачу и переживаю, как радуюсь и молчу, приди, помолчим вдвоем, втроем вместе с моей коровой, все вместе с коровой, курами, со мной. Я бы хотел понять тебя, узнать чем и почему ты живешь на свете, я, знаю, что ты скажешь, ведь и ты продолжаешь жить, ты, который все потерял. Ну, и, что, разве от этого легче или может быть от этого проще, или может быть от этого проясняется в голове? Конечно, нет.

Когда я бы знал, уйти мне или не уйти, когда бы я знал, куда заведет меня эта дорога, тогда бы я умер в начале дороги, а не в конце, как принято на Земле, тогда бы я понял того чудака, который первым сделал свою мертвую точку в конце дороги, тем самым заложив один из важнейших принципов движения нравственной природы человека, ее развития, ее радости и ее полноты. Так смерть, венчающая дорогу, стала стимулом жизни, жизни человека; с тех пор человеку запрещено заниматься самоубийством, запрещено убивать людей, запрещено забывать о смерти. Этот принцип удерживает человека на плаву тысячелетия, но ясно, что всякий насильственный принцип – есть вынужденная мера до тех пор, пока растение жизни из горького и печального превратится в сильное и ясное. Когда наступит время такого превращения? Полагаю, что уже есть все основания к этому превращению, уже близится время сильное и ясное в своей силе. Если я не прав, лучше бы мне не жить, лучше бы не отшельничать. Нет, нет, я начинаю понимать свое стремление, я начинаю понимать радугу, под которой я родился. Дом мой когда-то рухнул, драма моя когда-то сыграна, страх мой когда-то кончился, лебедь моя сдохла, слава моя кончилась. И тогда я понял свою жизнь, я нашел свое имя – Отшельник.

Человек волен распоряжаться своей жизнью – вот о чем я хочу рассказать человечеству, однако, пока еще немногие умеют понять, что другой человек рядом в той же мере волен распоряжаться своей жизнью. Любовь связывает разноименные жизни и помогает чувствовать ответственность за свою жизнь перед другими жизнями. Христианство карает мертвых самоубийц в назидание другим. Мало любви на свете, немного ответственных людей. Что оставалось делать, приходилось карать и контролировать. Карать и контролировать. Меня – Отшельника – не нужно карать и контролировать, я сам знаю, как мне жить и куда мне идти. Вот я пришел и живу.

Думаю, вкратце это все, что можно сказать об этом человеке до встречи с ним. Разве что вот это – он ни низок, ни высок.

Теперь хотелось бы сказать несколько слов о себе в связи с предметом исследования. Нужно точно знать, как мне идти на встречу с Отшельником, о чем с ним говорить, что спрашивать и как спрашивать. Может быть эта встреча и не нужна, может быть я сумею разрешить все связанные с Отшельником надежды сам. И вот еще что, когда я помню о том, что я живу, я перестаю быть Отшельником, когда же я забываю об отшельничестве, тогда я начинаю верить в людей, тогда только я понимаю свою цель и силу своих воззрений.

Помню я, был день, когда я лег и не встал, когда вся моя жизнь ушла в узкие щели зеленоватых глаз подо мной, и я помню до боли в мозгу прохладное упругое тело ее, свежую чистую кожу ее, я помню ее рот и ее глупые слова маленькой наивной девочки, ее слабые мечты и близкие идеалы, ее детскую лживость, ее милую сладострастность. Все, я прощаюсь с тобой, с таким округлым и плавным необычайно пластичным телом твоим, будь здорова, не держи на меня зла, неужели же я ничуть, ничем не скрасил твоей жизни, ну хотя бы на один миг…

Мое совершенное зло по отношению к этим маленьким женщинам не забыть мне никогда, никому не дано забыть этого, я причинял им боль, заставлял их страдать, но ведь я их и радовал, я приносил им радость и порой они испытывали минуты счастья, вместе со мной разделяя это счастье.

Встреча с Отшельником возможна только после очищения души, только после того, как я увижу жизнь, к которой я стремился. А увижу я многое, я увижу лики людей, к которым я стремился, лики людей, которых я знаю, которым я верил в мечтах, лики людей, которых я запомнил, когда уже потерял все свои знания о сегодняшнем дне.

Допустим, я ем яблоко, но ведь я не ем его, я только ем его… Нет волнения в пальцах, нет вдохновения, или есть, но не на той дороге. Жить по вдохновению, писать по вдохновению, спать по вдохновению, есть по вдохновению, а любить честно, по вдохновению и вопреки ему. Ах, ох, раздалось в ответ, но ответ слаб, кому ответ предназначен, не услышит его, он уже ушел в отшельники.

А сейчас я попробую живописать мысль, которая побудила человека уйти в Отшельники. Ясно, зачем он это сделал, но не ясно, как он себя заставил это сделать, как успокаивал свои страхи, свою неуверенность, какую он мысль выбрал за заглавную, когда и как он сумел сформулировать мысль, которая его успокаивала и помогла преодолеть свою слабость. Нет, нет я не хочу сказать, что мне удастся разгадать тайну личной мысли, я полагаю, что нет такой личной тайны, которая не будучи общественно опасной, могла бы быть, могла бы стать известной всем. Что же это была за мысль, которая впервые проявилась под шумок работающего в углу телевизора, и оформилась в тех же условиях.

Морозы в этом году были сильные, январь постарался. Тополь, росший у навесика, под которым грудились Отшельник и вся его живность, в одночасье замерз. Когда под первыми лучами побежали первые ручьи, Отшельник не радовался уже, видя свой тополек, вернее то, что теперь от него осталось. И ведь нельзя было назвать этот тополек мертворожденным, рассуждал великий негодяй, как сам себя стал называть Отшельник, после того, как в особенно морозную ночь, он не выдержал, оторвал у курицы голову и напился горячей крови, это его и спасло. Он дожил до рассвета. Утром погнал свое стадо по целине, не забыв прихватить утренний урожай яиц. Председателя он нашел на ферме, сказал, что хотел бы работать в колхозе, что отдает колхозу все свое состояние, что, мол, трудную работу делать не сумеет, а сторожить готов за бесплатно, давали бы редко какую-никакую одежду и еды немножко. На том и порешили.

Так Отшельник умер, и только Великий негодяй ходил уже по весне смотреть на свое жилище, на замерзший в одночасье тополек, на полуобвалившуюся нору, где он выживал в самые страшные морозы и самые долгие дожди.

Жизнь кончилась, которая и не начиналась.

Со временем завалился навес, обрушилась нора, Отшельник умер. Его похоронили на старом деревенском кладбище, просьбу его – о кремации – не выполнили. Может быть и правильно.

Осталось со временем лишь краткое воспоминание вашего покорного слуги, который был в тех местах со студентами на этюдах. Было это несколько лет назад, когда Отшельник был еще жив. Тогда еще был написан роман «Превратности метода», тогда еще был жив Печчеи (все это книги, которые в настоящий момент лежат на моем столе: ах, мой стол, нелепый и уродливый, от кого ты мне достался, как бы я хотел работать за другим более удобным столом, хотя бы за таким, за которым однажды вечером мне отдавалась молоденькая девочка, бывшая студенточка, которую я заприметил еще за несколько лет до этого упоительно-глупого вечера на фотографии, где она была так очаровательна и мила, так легка и компактна, что я тут же захотел овладеть ею, что я и сделал однажды вечером на столе), и многие другие были живы. Но многие были и мертвы. И по сути, не очень ясно кого было больше, живых или мертвых. А куда отнести мертворожденных? Куда отнести бессмертных? Куда отнести нас с Отшельником? Эй, братья, вы слышите, как я на школьном митинге, посвященном все тому же Альенде, путаюсь, а потом воодушевленный своими же словами, вхожу в роль и заканчиваю речь на большом подъеме.

Кончить бы эту белиберду. Что я пишу, зачем. Нет ни цели, ни желания продолжать эту тянучку, но и заканчивать также незачем. Выходит отрицание отрицания отрицания отрицания. Что может быть привлекательнее такой формулы. Увидеть бы мне перед смертью, как зарождается лавина, как целуются голубь с голубкой, как лист падает на землю, как падает убитый видом смерти сердца Отшельника. И Неореализм его смерти мне кажется последним желанием его.

Я понял зачем я все это пишу. Я ищу типажи: автостопист, фифа, курьер, отшельник. Кто следующий?

Можно попробовать продолжить мысль начатую в «Фифе», заканчивать текст конечными словами из великих или просто талантливых произведений. Ага, читатель уже ждет, что же дальше. Дальше возможно, что и ничего, но быть может… и чего. Разумеется, окончания можно классифицировать точно также как и сами произведения, чьи концы мы отбираем. Конечно, же латиноамериканский имеет свой специфичный конец. Например, такой: «А вот, пожалуй, далеко не каждый знает, что Офелия, поразмыслив – Земля едина и земля Земного шара есть земля Земного шара повсюду, где бы то ни было, и – „человек, помни, что ты прах и во прах возвратишься, – священную землю, навечно оберегаемую четырьмя геральдическими ягуарами, собрала на обочине дорожки в Люксембургском саду“». Это конец, конечно же, вам знаком – это «Превратности метода» Алехо Карпентьера. Для того, чтобы сделать какой-то вывод, необходимо как минимум еще несколько романов, или рассказов латиноамериканских писателей. Под рукой нет. Хорошо, попозже, сейчас я чувствую усталость. Уже второй час ночи…

УБИЙЦА

Я обычный убийца, каких много всегда было. Я такой же мерзкий, как они все. Просто я еще ни разу не попадался. И в отличии от большинства меня интересует не процесс убийства, не его результат, а сама идея убийства. Процесс убийства мне неприятен, каждый раз я думаю об убийстве с содроганием. Мне омерзительно толкнуть женщину под вагон метрополитена. Мне страшно ударить мужчину по голове топором. Мне жутко оглушить человека, чтобы затем связать, а когда очухается, варить в котле. Он не может кричать, я заткнул ему глотку. Но все его содрогания, его боль – все это я наблюдал. Это скверно, поверьте.

Противно даже писать, поверьте.

Смерти входят в мою душу, будто в собственный дом, ничто им не мешает. Почему я не научен противостоять смерти?

Я однажды понял, что моя память мне не принадлежит. Она принадлежит миру, смерти, жизни, людям. И, чтобы хоть как-то принадлежать самому себе, я решил убивать, делать конкретное дело.

Сначала я убил старую кошку, затем соседского мальчишку, потом женщину, которая хотела убить мужа своего.

Я хочу, чтобы читая меня, вы чувствовали движение моей мысли, чтобы мои ощущения передавались вам не через идеи, факты, но через мысли. Моя мысль – это код моей жизни. Мне хочется передать вам механизм рождения мысли; этот механизм у меня столь же индивидуален, как и у вас. И в этом я вижу смысл практической работы над словом. И не я внедряюсь в жизнь, рассекая ее плотные слои, но все эти слои в их естественном нагромождении я впускаю в себя.

А убиваю я всегда, когда мне хочется убить, всегда, когда мне удается убить, всегда, когда я хочу обладать своей памятью. Писание и убийство схожи. Там ты убиваешь идею слова, здесь ты убиваешь идею человека. Все – есть убийство. Убиваешь, убиваешь, убиваешь. До тех пор, пока не убьешь себя и не сойдешь в гроб. Убить себя сразу и вдруг трудно. Потому убиваешь себя по частям. Пока не убьешь полностью.

БРЫЗГИ ДОЖДЯ

«Когда мама играет на сцене, в ее глазах комочки света, в папиных глазах иногда отражаюсь я, наверное сейчас в моих глазах папа во весь рост… Сейчас мои глаза ростом с папу…»

Ну, скоро ты там?

Девочка и отец гуляют под дождем. Отец идет впереди с большим черным зонтом на пластмассовой ручке, на отце синий плащ до колен, на руках белые перчатки; отец стрижется коротко, а летом отпускает усы щеточкой. Ходит отец обстоятельно, вдумчиво, подойдет к ноге, поднимет ее, постоит, выпрямит ногу и опускает на землю, любуясь далью.

Они идут, по начинающей размокать в хлябь земле, девочка, видно по губам, что-то бормочет и через всякую минуту останавливается и оглядывается назад, потом растерянно сжимает плечики и подбегает вперед, но останавливается отец и говорит.

– Ну, скоро ты там?

«Попугаи кормят детей, им нельзя волноваться», беседует с собой младшенькая, дочь отца и сестра, 7-яя. Она с потревоженным и фальшивым лицом мамы бегает по комнате за зеленой мухой, муха жужжит и боится, ничего не понимая, размазанная, утихает на стене над клеткой. Дитя довольно, делает реверанс стене, совсем как мама королю-солнце в «Кабале святош».

Они, 14-яя и 40-ий, идут в старом сосновом лесу. Сосны – чудные растения, или они создают чистоту и покой, или чистота и покой их.

Зеленая ветвь нежданно, негаданно хлестнула в лицо отцу, он отшатнулся, поскользнулся, нелепо растопырился, падает, бьется головой о пень и, словно, теряет сознание, а память продолжает двигаться с карты на карту, в веерной неге память убегает вперед.

Папа ощущает себя стариком, с выпирающим животом под тесной рубашкой, черная борода и прямые седые волосы; память возвращается и подсовывает карту из прошлого, забытого. Отец выходит из магазина, а его старшенькая вывалила из колясочки на землю младшенькую, и сняв штанишки, изящно присела и писает на кудрявенькую головку малышки.

Отец застонал, поднял голову, напряг все мышцы. Старшенькая стоит на коленях и держит над ним его большой черный зонт, с края зонта капает на лоб, и лоб, как чужой, и большой, больше тела и зонта, и сосны.

– Давно я? Улыбнись, мне неловко.

Девочка подымается и хохочет, подает отцу руку и подает зонт. Девочка в буром дождевике с капюшоном.

Они поворачиваются и идут назад, в прежнем порядке, из леса в деревню.

На голове девочки, под капюшоном красный берет, на берете значок с изображением Достоевского. Уже пятый, четырех предыдущих Достоевских папа выкинул в ночную темь и, наконец, устал срывать.

Они идут след в след. С верхушек сосен, это будто букашки, передняя в черных сапогах, задняя в красных, любимые мамины цвета: красный, черный, темно-синий. Двое идут по лесу, через овраг, по лугу, топча щетину трав. Старая церковка с мутной антеной на макушке, начавшая хлюпать дорога, легонький дом на окраине и осовевший петух с красным гребнем.

Отец стоит у калитки, ждет, девочка подтаскивая ноги, подходит и молчит. Белая кожа на лице ее, матово блестит в ранних сумерках, глаза девочки, как голубой хрусталь, черная прядь из под берета, закрывает лоб. Дома девочка снимет толстый брезент дождевичка и, обнаружит оранжевый комбинезон со стальными квадратными пряжками на груди и номограммой на спине. Отец девочки ювелир, он подарил своей младшенькой семилетней красавице медного двухголового попугая. Папа с орлиным носом с зелеными глазами, русоволосый.

«Совершенно бешеные люди», отзывается о дачниках хозяйка. Папа и девочки живут в дощатом сарае. Когда топят печку, становится тепло и чирикает «попугайка», как говорит младшенькая, белешенькая, челка падает на глаза, и не видно в глазах выражение ужаса, когда, если она одна, кто-то входит, но и запирать дверь девочка боится, ведь еще страшнее стук.

Маленькая сидит и красит морковку в синий цвет. Наруже грянул могучий водяной оклик, хлынула пламенная сила дождя по зеленой крыше домика.

Папа и старшенькая, разметав свое достоинство, мчат по огороду к двери домика.

Стеной восстал ветер, края земли у горизонтов загнулись, смешались материи, темнота подлизнула разноликий шквал. Папа с девочкой не успели подбежать к домику, потерялись и потерялся домик. Усиленно работают сердца в мужской и женской груди, безмолвно и широко раздвинул дождь осязаемое, и прыгнув вперед, отец обнаружил себя, сидящим на чьей-то ладони, но дочь сжалилась и помогла отцу уйти из страха одинокости. Сама стала позабытой, выросла, выросла и покрыла дождевиком землю от дождя, дождь забарабанил по бурой ткани.

Едва пахло гарью, когда они зашли в дом. Сверху барабанит. В окна плещет водой. Топится печь.

Старшенькая усыпила младшенькую, сидит за столом, листает Гейне. Отец в буром дождевике ушел к хозяйке пить чай. А к хозяйке приехал ее сынок вместе со своей женой. Там разговорились.

– Сожалею, но я не умею говорить с человеком, если рядом при этом его жена, это всегда похоже на провокацию. – И отец уходит по огороду.

– Сейчас спать!..

Девочка кошачьи смотрит на отца, лижет палец, загибает страницу, закрытую книгу ловко мечет под кровать. Отец, напоенный ее взглядом, лепечет, «спокойной ночи…»

Папа закрывает глаза, вертится на двуспальном ложе, утыкает лицо в ладони, плачет, и спит, раскорячившись под одеялом. Под ладонями сминается горькая гримаса одинокости и сытой муки. Ему кажется, что свое состояние нужно выражать через качество изделия, и он четырнадцать и семь лет делает себя отцом девочек, он их изображает, выстукивая их изображение на плоскости пустоты в своем потном углу, заполненным недоразумениями, неумением анализировать, скверным обезьянничанием жизни. Бедняге невдомек, что жизнь, еще до его рождения, загнала его в загон, выстроенный лабиринтом, и не ведая этого, он довольствуется шариком жизни, капелькой, он сосет ее, положив под язык; такие капельки брызгами отлетают от жизни, когда она плещется в реке, или кидается с откоса, чтобы плыть по течению.

«Ты, где была, дрянь?» Явно различимое слово колыхнулось в девочке, ойкнув молча, девочка спит, сопя и поерзывает тельцем; скучно тельцу, во сне или в воде оно глядит в себя и понимает себя телом и жажда, и желание, и нервная сила тайных пламеней ворочается в животе, печально сжимается, укрывая темные, тягучие мышцы, скрывая до времени сказочную резкость и плавность. Спящий язычок смазывает сухие губки, и лицо распрямляется в прозрачный лепесток. Четвероногое, двухголовое, четырехрукое женское состояние, составленное из сестренок, спит на девичьей половине.

Задыхается огонь в печи, сник и растаял в последнем.

В одном, общем пространстве передвигаются и спят люди. В одном пространстве с людьми могут, например, жить собаки. Посмотреть на собаку внимательнее, нежели прежде, и заметим, что задние ноги собаки могут быть, спокойно вытянуты по оси тела, и плашмя помещаться на земле нижними частями, а передние лапы легко и достойно будут руками, голова наклонится, как для поиска желанного запаха, и человек готов, такой же, как и все другие, величественно передвигающиеся в пустоте пространства люди.

– Вставайте, лапочки…

Отец стоит в изголовье постели и гладит девичьи головы. Душистые, как герань волосы, ласкаются к пальцам отца. Великое искушение дочерней плоти, вернуться назад в пальцы; отец, не понимая, зовет и искушает, зовет и манит, тянет вялую тоску и набрасывается уже на плечики девочек.

Девочки умертвили дождь души тела его женщины, осквернили его жену, назад, в космос живота попросили вернуться отца и мать; отец, забывший уже о себе и о рождении своем сюда, в лето, в август, в ночь, в утро, почувствовал родимый крик плоти, исторгшей его когда-то. Мужские пальцы мнут, накручивают волосы, оторвать, сжечь, рассеять, забыть, оттеснить назад. Он, никогда не добирающийся к манящим липким таинствам, помнит одно правило: «девочки явились, чтобы потеснить, и он, сделавший глупость, родив, уже обязан уйти, таков закон лишнего и умершего, – родивши, не родись!»

Ритмический мир детства дышит в затылок отцу, и прозрачные спокойные тела детей окружают его парализованное, судорожно двигающееся тело. Мягко и неслышно щекочут пальцы веки детей и череп отца, проникают в живот и растаскивают по частям на волю внутренности, при этом девочки поют и свистят в его уже пустые глазницы.

Сущая и красивая необходимость, трогать вещие волосы красавиц-палачей.

И в первые мгновения дочерям весело и вольно под отцом лежать и здороваться с ним. Солнце прыгает мячиком в поочереди открытых глазенках.

– Дети, вставайте! Утром…

Сонливые, крестообразные тела детей бредут следом на свободу раннего дня. Под листьями поют. Кисейные облака в небе. Девочки бегут за отцом через заднюю калитку к реке, плавать. Вода обнажает продрогшие тела, дети и папа проникают под поверхность реки, там окружает их огромное, немое детство, там бурная вода и твердое, безразличное дно. Воды нега держит их веером, и принуждает страшиться настоящего.

«За это и не люблю воду», шепчет в нос папа.

У, проклятая вода, время твое не постичь, не узнать, не измерить. Ты живешь одной собой, бесполая, ты наслаждаешься гостями, принимаешь всех и зовешь всех. Хочешь, сама родишь, оплодотворенная воздухом… Давно, очень давно хотела и умерла, и родила. С кем тебя сравнить? С собой? А человеком ты пренебрегаешь, и умираешь полупрезрительно.

Папа плавает в воде, и копошатся в воде немые слова. «Меня кружат противоречия. Думаю усиленно о ноге, говорит ли она сама с собой, есть ли у нее мысли? Ощущаю, что нет в ноге мысли. Родивши девочек, я умер, а если бы не родил, умер бы? Умер. Ах, где младшенькая? Надо, чтобы все стали рожать, или, чтобы все перестали рожать… Живут, а детей не рожают… Девочки мои».

В семейке отвергают стыд. Семья стыдится глупости, унижения и стыда, а тело… на тело не смотрят, как на искупление. Крепенькие, твердые, открытые взгляду, тела девочек валяются на берегу. Отец выносит неторопливый, вольный стан свой на берег, бронзовый ветер улегся на чреслах его, тело дышит жестоко и зло, вскипая моментально, тут же распластываясь в покое воздуха, и на земле.

Отец и девочки купаются нагие и веселые. Вот они катаются на берегу веселые, нераздельным комом, вот одетые желтой грязью, валятся в реку, и опять пузатится река, выплевывая наружу тела.

Белый измятый шлафрок.

Белая гальки хребта.

– Дочки, мои дочки, что вы терзаете меня. Одевайтесь, пошли домой.

Лицо папы насупилось и застряло в одной гримасе брезгливости. Кем же брезгует папа? На штанине папы сидит ужик с ужихою, папа приблизил руку, ужиха заерзала телом и языком, и настроилась отражать разбой, объект вражды; ужиха – это лишь спинной мозг, а папа – это, ух! сколько всего. Папа самолюбив и много-много тщеславен, стряхивает ужей на травы, перепрыгивает на другое местечко и, торопясь, и бодрясь, лезет в штанины. У отца волосы поотросли за ночь. Много лет назад волосы были по плечи, и когда он купался, он перевязывал их ленточкой на лбу.

Отец идет с глянцевым светом на верхней губе, за ним следом, путаясь в травах, одна в оранжевом комбинезоне, вторая в зеленом балахончике. Папа курит, сейчас он полыхнет огоньком и закурит коричневую сигаретку.

– Малышка, не отставай, пожалуйста.

– Сама ты – малышка. Я лучше тебя вижу след отца.

– Что ты ела в сегодняшнем сне? Я помню, ночью пахло земляникой, черникой и курицей с помидорами, такую мама ела однажды на сцене в «Обидчике…».

– Нет, я прошлой ночью наелась… В последнем сне я была муравьем, с шестью ногами, усами, как у отца, и у меня был малюсенький муравейчик, я кормила его из зеленой бутылочки голубой пахучей жидкостью, он чавкал и не плакал никогда. Хочешь тайну? Отец становится добрым, если его обнять сзади за шею и поцеловать в ухо, он тогда все сделает и даст, что захочешь.

Четырнадцатилетняя не отвечает. Она не уверена, но, кажется, помнит, как в старые времена, когда она была одна, она подсмотрела, как мама танцевала перед папой на каком-то блюде, голая, потом упала на колени, ползла к папе и говорила, плача, он качал головой, заставил ее еще танцевать, и затем поцеловал и, словно, сказал, «хорошо». И качнул монотонно головой. Да, папа тогда простил измену.

Справа от двери висят лосиные рога, на одном роге красный берет, на другом маленький рюкзачок, в нем бутафория. Папа и дети иной раз переодеваются и уходят бродить странствующими нищими, как бы цыганами.

Папа изображает слепого, на левую руку повязывает желтую повязку, на глазах очки с коричневыми стеклами, в руку берет палку ростом с себя, и две дочери сопровождают отца. С неделю они ходят по Нечерноземной зоне России и пугают ее жителей плачевным, покаянным видом; они танцуют и поют, забредая в очередную деревню. Еще у папы хранится в рюкзачке карта и компас и на каждого по одеялу и разные мелочи. Они выбирают путь так, чтобы засветло пройти от деревни к деревне, ночуют в домах стариков и молодых. Их жалеют, но выжидательно, мол, что скажут, что покажут, что споют, если так вышло… Они ходят, а папа хочет понять Землю и физических людей на ней, ласковой и жестокой.

В деревне Глядково троица стала свидетелем похорон и затем величественной перемены веры.

Светом вдоль дороги слепило солнце, машины проезжая, мешали похоронной процессии, рядом с папой соседка покойника, радостная, рассказывает о возвращении мужа, что, «стал на колени и плакал, я заплакала, и я уснула, а прежде простила, а он вышел во двор, упал на землю, я из окна глядела, и уснул. После я просыпаюсь от крика: Семен, Семен! И плач, и стук, и стоны, Семен! Я побежала, вижу, Марта кричит, волнуется, потом садится на ступеньки и стонет. Утро красивенькое, пухленькое и стон, Семен. Тут мой проснулся».

И ослица не закричала бы громче. Визг, крики, тормоза, и тихо.

Семен лежит на дороге. Гроб валяется в стороне. Пустой гроб.

А вышло так. На дороге перед процессией образовался затор из машин. Двое, несущие на головах крышку гроба, наткнулись на старуху, сыплющую впереди процессии цветы, задний из этих двоих, зачем-то решил развернуться и въехал краем крышки в лоб одному из передней пары, несущих на полотенцах гроб, у того подогнулись ноги; старуха, предчувствуя нехорошее, растерянно взвизгнула, и позже зашлась рвотным визгом суки; задняя из трех пар, что несли на полотенцах гроб, желая, вероятно, удержать гроб в равновесии, потянула свое полотенце; гроб перевалился назад, покойник зашевелился, перевернувшись, упал на грудь, а грузовик, бросившись в свободный от затора путь, правым передним колесом проехал по пространству головы мертвеца.

Перед похоронами Семен умирал четыре дня. Он лег днем уснуть, и не просыпался, пока не скончался. Все ждали, а Семен лежал. Умер Семен второй раз здесь на дороге. Родившись, остался сегодня Семен безголовый.

– Семен.

Бросилась на безголовый труп вдова, еще раз мертвая Марта, и упала, стараясь целовать то, что было головой, то место, где должны быть губы.

– Папа, папа.

Дочери Семена жалко, печально и зло заплакали, глаза тут и высохли, дочки сели у трупа на дорогу.

– Отец.

Сын с кулаками наизготове встал у ног трупа, коленопреклоненный.

Положили труп в гроб и пошли спинами вперед, к дому, назад; все остальное, гроб, крышка гроба, старуха, засыпающая цветами пройденный было путь. Отвергнутая жизнь и отвергнутая смерть. Что делать жителям Земли сей, если их последняя вера отвергнута. Все плачут единовременно и двигают ногами в такт: раз-два, раз-два. Идут братья в вере, которую не знали, или забыли, когда бы не Семен. Идут. Плач над деревней, плач к небу.

Вечер.

– Папа, папа, я хочу спать.

Семилетняя встает, кивает головой и валится на колени папы, и неловко сдирает очки с лица папы.

Темноту процеживает пока один факел, только старшенькая успела увидеть открытые глаза отца, тянет очки к себе, и сует их слепому снова отцу.

Мужик, что сидел рядом, отрывает подбородок от кулака, распрямляется.

– Идем. Семен мой родич, положим девочек в его доме, там сейчас пусто… Дай мне девчонку… Сиди, там темно, хотя, ведь тебе то что, темно ли, светло. Сиди ты… Давай старшенькую, она посмотрит, куда вам ложиться, там все вместе после ляжете… Жена и дети Семена сегодня переночуют у меня, им нехорошо. Не боишься остаться в доме?..

– Нет…

– Это ты, мужик, ты один? А старшая?

– Придет скоро, отошла в темноту…

– Что ты думаешь, сожжете вы Семена?

– Почему не сжечь. Сожжем. Надо, так надо. Мы ведь раз несли Семена на кладбище, а не получилось, так не носить же дважды.

– А старик этот, ваш, или пришел откуда?

Мужик подрыгал ногами, подтянул губы к носу, жаль темно, очень смешно поерзал носом в стороны и, что-то лепечет.

В воздухе пронзительно заорало, будто совы. Отец пугается, бьется телом.

– Пятнадцать лет назад, старик вышел из леса. Весь рваный с вытекшими глазами. Старик все знает.

– Кто там орет, зычно и мерно?

– Лягушки, лягушки.

Семилетняя прозрачная красавица-тень спрыгнула на пол, поворачивая голову в направлении окон, раскрывает глаза. Она одна колышется в огромной темноте дома. Будто подходит к окну, улыбается высокой до Луны улыбкой, смотрит из темноты дома, сквозь расстояние до костра, на пламя, пахнущее теплом; жертвенный огонь, родившись, приветствует и темень, и мир, и девочек.

Вдруг видит семилетняя, стоит мальчик прозрачный и легкий.

Костер уже в самом разгаре, когда к девочке явился вновь тот самый мальчик уже с охапкой цветов, и покрывает тела ее прозрачную тень; мальчик смеется и дышит громко; цветы покрывают семилетнее тело, и пахнут незабудками. Мальчик целует красавицу в губы, и ложится рядом.

– Это – незабудки?

– Там было темно, я не знаю, но запах может быть незабудковый. Ты теперь вся, как букет, пока будешь жива ты, не умрут незабудки, храните друг друга.

Пламя костра деревенеет и опускается вниз, к земле, мальчик на кровати, уже в ногах красавицы, складывает руки на груди и рассказывает.

– У меня есть враг. Враг моего возраста, я хочу убить его. Я знаю, этот мальчик любит рыбачить. Он встанет утром рано, пойдет в лес к озеру, сядет на берегу и замолчит, сонно подрагивая в полумраке, я подкрадусь, стукну его и положу в приготовленный мешок с цементом. Затем я отплыву на лодке к середине озера и перевалю мешок в воду. И все.

Мальчик падает вперед и, исчезает телом в плоской глубине лодки.

Старшенькой нет. Где старшенькая?

Семилетняя спит в доме, сорокалетний подошел, опираясь на мужика, к углям и, вдыхает тепло, манящее, как Луна в полнолуние. Мужик зачем-то озирается. Хват-мужик говорит.

– Нет, не вижу еще, нет. Ну, ты не бойся, придет. А, вот и она легка, как ноченька, бежит к нам, раскинув руки в стороны. Я пошел, тороплюсь, старшенькая знает, отведет. Прощай, дорогой… Не боишься остаться в доме?.. Утром Марта вас разбудит…

Разошлась деревня, разбрелась по домам, уснула и, как бы забыла на утро, что было вчера, но происшествие сложится в песню и легенду.

Дочь и отец идут в дом. Впереди дочь, за ней отец, положив руку на ее правое плечо, дочь вытирает капли пота на лбу и спускает на глаза челку, так она напоминает кобылку. Она еще слепая, и она еще частица темного, нового мира, который сотворил женщину. Этот мир – деревенский сад.

Отец, Овлаан, до сегодняшнего дня верил в неизменность отношения дочери к отцу. Вторую свою руку отец воткнул в бок, ждет, молчит. Парочка подходит к крыльцу, дочь тыкает дверь, отец скрипит ступенями, вваливается в темь дома, бросает дверь назад, стаскивает очки, но темь позволяет лишь нащупать бывшую деву.

– Ты где была, дрянь.

Шепчет папа и добела стискивает пальцы, но этого не видно.

Старшенькая держит в руке кружку, она схватила ее, когда заскочила в дом.

Дочь была с мальчиком из похоронной процессии. Когда они втроем, ерзая телами, вошли в толпу черных и женщин, руку старшенькой нащупала чья-то рука. Она проследила, оказался мальчик. Он шептал, боялся, как боится папа, чтобы не увидели. «Хочешь я расскажу, что произойдет». Она ответила: «Хочу». «Поздно рассказывать, сейчас сама увидишь. Смотри вон желтая школа. За школой наш сад. Приходи, когда наш жертвенный костер озарит верхушки деревьев вокруг дома Семена. Приходи к школе».

Старшенькая шепчет ласково.

– Огромный костер. Что, будет карнавал?

– Нет, будут жечь Семена. Смотри, что сейчас начинается.

– Я приду, если будет, как ты предсказал.

Затем началось произошедшее уже, и ночью дочь убежала к школе. В беседке под грибком, на песке, в деревенском саду они любили друг друга. Она поцеловала мальчику руку, которую он протянул ей, когда вышел навстречу, он схватил ее тело и поцеловал ее в лоб. Они захотели друг друга, и покатились два тела по земле. Всюду ночь и темь. Помоги боже, им не расставаться. Старшенькая отталкивает мальчика и шепчет.

– Страшно. Откатись от меня. Хочу к папе… Ухожу.

Старшенькая заплакала и побежала, подпрыгивая, за ограду детского садика.

К ограде, возле калитки прислонен металлический жираф, с опущенной шеей и двумя ногами. Бывшая дева замедлила шаги, укоротив их, и присела на корточки перед жирафом, она поцеловала ему плоский металлический нос и прыгнула вверх.

– Мальчик. Спасибо.

Она воскрикнула и, заулыбалась, смеется тонким металлическим листочкам сирени, которые между прутьев ограды. Мягко громыхнула калитка, старшенькая отбежала, закружилась, закрутилась, подставив ладони небу, и меж небом и головой ее восстало цилиндрическое белое туманное тело, и заиграли в нем зеленые огоньки, и взрывались в нем звезды, а по внутренней стороне пробегала, конечно, и белка, проползла и змея, и стрекоза, и комар, и шла цесарка, и прыгала косуля, и рос цветок лотос. Нам, здешним, открывается дикая и вольная картина. Часть цилиндра, примыкающая к самой голове, стала непрозрачной и там, как по экрану, где сухо и нет пения воды, скользит лодочка, словно, сухая колыбель плывет и, несет по тени водя дитя, старшенькую, деву, навстречу красному зареву, огню; несет сухая пена сухую лодочку, и поет цилиндр, затрагиваемый облаками.

– Где лежит младшенькая, покажи?

Они забывают включить свет, и топорщится бессильная жестокость отца; двери они прошли, вошли в комнату, в комнате две ширмы и зеркальный шкаф, напротив шкафа круглый стол.

Тени оживают и двигаются, размахивают руками, шумят. Большая тень размахнула теневой рукой с возгласом, «ты, где была, дрянь?», смачно и с хрустом всадила кулак в голову маленькой тени. Ночные внутренности плоти дома, раздвигаются сосредоточием теней.

Три раза большая тень деформировала голову маленькой тени.

Старшенькая постояла. Молчит. Прижимая края кружки к лицу, выдавила в нее из рваных щек и губ жидкую кровь, проверила, опустив, пальцем, много ли набежало, и выплеснула содержимое в лицо папы; выбросила кружку в зеркало шкафа, стекло треснуло, и пятно поползло по трещинам. Руки старшенькой елозят по лицу отца, и она шепчет, «просил, просил».

Отец бьет по рукам дочери, садится на пол между столом и шкафом, протягивает ноги к зеркалу, переваливается на бок по стойке «смирно» и плачет, лежит боком и плачет, омывая правую сторону лица.

Бедняга отец, дочь для него, как река.

Старшенькая вернулась в кухню, затворила крепко дверь, нашарила выключатель, отыскала белую булку, сахарницу, воду. Сидит, отламывая булку, намочит кусок, обваляет в сахаре и в рот. Кожа ее лица темнеет, и как бы отдаляется в пространство совершенного поступка. В пустоту между черепом и прежней кожей лица вторгается светлой пеной электрический воздух и, наверное, застывает, как глухой шум.

Старшая дочь выключает свет, ощупывает лицо, споласкивает кожу лица водой, ложится спать на диван под окном, здесь же на кухне, уткнув лицо в составленные ладони.

«Наверное, у папы появилась седая прядь. Может быть и у меня?»

ОБРУЧЕНИЕ

…всякое начало, есть и конец.

Раннее утро. Долинин печатает рассказ.

Долинин небрит, все еще пьян, сидит на диване поверх постели. За окном розовеет.

Встать, раскинуть шторы?

Печатает. Бормочет, иногда вскрикивает, вскидывается, проскакивает по квартире, плюхается на место, ударяет по клавишам. Стул вместе с машинкой трещит в ритме повествования.

Железные стебли вен…

Машеньки дома нет. Машенька ночевала у родителей. Долинин пришел к Машеньке ночью, тупой, пьяный, откровенный. От встречи остались нелепые воспоминания.

Дурно и кисло на душе. Стыдно. Долинин кричал, улыбался и потом брел под липами, волоча ноги, напевая. В квартире он ходил по комнате, на кухне хватался за чайник, набирал в рот воды, полоскал и брызгал водой по сторонам. Затем последнее: тошнота и туманный страх.

Сейчас Машенька на работе. На столе пузатый телефон. Обиделась Машенька… Долинин встает, потягивается в стороны, выпрямляет ноги. Чудесно. Напечатал четыре страницы. Долинин шагает к окну, раздвигает шторы.

Светло. И существо морщится.

Спать, спать. Непременно спать. Хорошо, похмелье на листах, в буквах.

Саша, Сашенька.

Машенька будит Долинина.

У Машеньки глаза синие, кругами, в длинных прямых ресницах, кожица под глазами особенно мягкая и ровная, стан и ноги хороши, руки у Машеньки легкие, прозрачные.

Безобразный! Пьяница!

Замечает листы, стул с машинкой. Никнет к Долинину.

Долинин хром, рыжий, глаза, как навзничь, подбородок вечно в щетине, как в венке терний.

В горле Сашеньки сипит судорога, глаза лопаются, ласковеет, будоражится во всем теле этого существа сила мысли, липнет изнутри к сердцу, захлебывается сердце, Сашенька просыпается. Мягкие руки встречают воздух, губы падают.

Неделей раньше ночью на столе стоял гроб, обтянутый зеленой тканью. Днем раньше умер дед Машеньки. Под черным саваном, в белой рубашке, в черном костюме, в зеленом гробу лежит дед.

А, что эти двое делали в канун погребения? В канун смерти, после смерти? Что говорили, как любили, почему искали защиты друг от друга?

Качается, плывет гроб, тихий урод плывет, плывет безыскусная насмешка. Плывет к прежней жизни из той же прежней.

Обручила Машеньку с Сашенькой смерть. Обручила ночная смерть деда двоих. Они занимались любовью в последнюю ночь старика и занимались в следующую, когда гроб уже был на столе.

Обручение – это подарок детям от смерти.

ДНИ

Первый день

Она любит серый костюм и красные туфельки. На левом запястье она носит перламутровый браслет, а в ушах у нее болтаются на длинной ниточке по два шарика: красный и белый и, если она склоняет голову, когда чему-нибудь удивляется или слушает, не понимая, ниточка изгибается и шарики просто валяются на плече – правом или левом; когда она не понимает, головка клонится к левому плечу, когда удивляется, головка переваливается к правому.

Она курит и просит друзей приносить опиум, тогда она остается одна, раздевается, закрывает окна, ложится на пол и курит, изредка слегка сдвигая и раздвигая ноги. У нее восхитительный ромб в низу спины над тазом, стороны ромба одинаковые и он такой, как раздувшееся веретено. Она живет одна, но есть два друга – оба синеглазые, блондин ржаной и печальный, другой рыжий и высохший.

Иногда, если пришел рыжий, она поет: среди ночи она просыпается, будит рыжего, просит прощения, он садится к инструменту, сонно играет, исполнитель он профессиональный, а она заворачивается в простыню, садится на подоконник, окутанная синим мраком, поет, обняв колени. Тихо и печально летают звуки, две фигуры в простынях играют и поют, сами себя слушают со стороны и удивляются, как они еще живы. Потом мужчина бреется, заказывает такси по телефону, для прощания она сходит с подоконника, простыня падает, мужчина целует, молча уходит. Через некоторое время звонок, мужчина уже дома, говорит: «Доброе утро, милая.»

Женщина закрывает крышку инструмента, гладит черные ледяные клавиши, затем вспоминает о том, что забыла подарить купленную зажигалку, рыжий мужчина не курит, но собирает зажигалки и карточные колоды.

Она любит своих мужчин реально за реальные пристрастия и привычки, она любит своих мужчин, и они знают друг друга; иногда один уходя, встречался с другим, на кухне, или в прихожей, или на лестнице, или возле дома. Блондин выше женщины на голову. Женщина в припадке тайного – и ей – отвращения к себе сказала блондину: «Ты, кажешься мне сплошным стволом дерева.» Мужчины приходят к женщине уже десять лет.

Тогда, десять лет назад у женщины был муж и ребенок, муж был вольной профессии и метис. Однажды к ним друзья привели блондина, блондин остался ночевать и жил еще две ночи; на третью ночь муж пошел к друзьям и остался у них ночевать, после одиннадцати позвонил женщине и сказал, что не придет. Блондин и женщина остались наедине, он хотел, но не притронулся к ней, а утром бессмысленно заснул на другой кровати, проснулся от того, что она стояла над ним: «Я испугалась, показалось, ты ушел!» Некоторое время спустя она оставила мужа и ушла к рыжему, она не жила с рыжим, но свой уход объяснила любовью к рыжему… А ребенок где-то далеко остался.

«Эти мужчины меня любят, но ни за что-то, а так, любят и все. Иногда, я представляю – они, как немые рыбы, которые раньше говорили, плавают в груди моей, живут и плавают, я им меняю воду и сыплю корм, а они прожорливые и серебристые жадно работают хвостами и ртом.» Так она говорит, поворачивается спиной к зеркалу; в углу комнаты еще осталось немного мрака, и она добавляет тьмы, прикрывая глаза ладошками и вот, кажется, разделились части тела и части мира, растворились в желе, а желе – мир.

У нее почему-то остались в памяти роды; некоторые забывают что-нибудь, а она все помнит и боль и те двое суток, в течение которых она продолжала рожать.

Деньги ей дают эти двое, сколько она захочет, столько просит, они не отказывают. Раньше она любила бывать за границей, особенно ей нравился Тунис. В памяти женщины, весь Тунис похож на белое мраморное тело Кановы.

Когда она просыпается одна, ей особенно радостно и весело – улыбка то и дело обнажает верхние зубки. Женщина любит спать на желтых простынях и, когда одна, читать Гомера. Радость ей доставляет игра на инструменте и декламация под музыку из Гомера; но когда она пытается представить Гомера, она всегда представляет его в виде головы в пространстве, голова с закрытыми глазами, если она пытается представить дальше, видит, как лицо молодеет и глаза открываются, потом немо отворяется зев рта, жилы шеи напрягаются, глаза выливаются и голова улетает кружась в далекие миры, к неведомому черному солнцу и будто нечто остается висеть, соединяя ее и улетевшую голову – это похоже на крик и похоже на вымысел.

Она отходит от окна, подходит к зеркалу, заложив ладони за голову, смотрит рассеянным взглядом, слегка напрягает ноги и подпрыгивает; «Я хочу умереть… Я сейчас хочу умереть…» Прыгает еще и еще, много неисчислимо много раз прыгает, немеют руки, она прыгает и прыгает, потом падает на пол и спит.

Третий день

Женщина мертва?

«Я сплю…» Глаза ее ожили, но прикрыты корочками-веками. Она лежит на правом боку, вдруг глаза вылупились, она подняла руку, посмотрела сквозь пальцы в небо за окном и, как раз поймала промеж указательного и безымянного пальцев солнце. В животе забулькало – хочется есть.

«Хорошая у меня комната – лицемерная, каждого, кто войдет, она обманет. Комната непостоянная и думают, что я такая же изменчивая; может быть в этом заблуждение мужчин моих… Желтая постель и красные стены необычны и приятны в хаотический полдневный час… Я, кажется, сегодня превзошла себя, так много я никогда не прыгала. Но почему я думаю об Эдгаре По, говорят он умер на скамейке в Нью-Йорке. Непонятно, сон или явь? Будто спускаюсь по лестницам Каменного театра, а на каждой лестничной площадке меня встречают, заволакивают в какие-то комнаты, там… Но, господи, я хочу есть! Сделаю яичницу и черный хлеб, а вечером, если придет блондин, выпью рюмку коньяка, рыжий парень… Не понимаю, мне совсем не хочется читать, но хочется что-нибудь сделать, хочется двигаться и больше и больше…»

Она полурусская, ей тридцать лет, а впрочем, так она выглядит, ей тридцать пять, а агатовые волосы могучей волной над шеей.

Сегодня она решила быть в украшениях из белого металла и надеть черное платье с треугольником для белой грудины и шеи, на которой пребудет ожерелье из белого металла весь день и даже ночь, если она, как в прошлый день или, как случится в …надцатый день, когда она ночью попросит блондина по телефону, чтобы ее не «беспокоили сегодня».

Она умеет разговаривать с собой, но не вслух, а молча, как бы про себя. Однажды любопытная, она узнала, что древние греки слышали в себе второй голос: с того дня она превратилась в покорную ученицу и вслушивалась, жила одной надеждой когда-нибудь услышать себя вторую, она тогда простилась с мужем, и ребенок остался где-то далеко. Однажды утром после ванной, вытирая шею, она услышала:

– Здравствуй, пора заняться делом.

«Да, да.» – Она тотчас ответила, а удивившись, поняла, что одна и разговаривает с ней Она-Вторая.

«Кто ты? И где ты раньше была?»

– Я независимая. Раньше спала. Вполне могу обойтись без тебя до твоей смерти, но таков суровый закон вражды, если просят, надо дать то, что просят, а иначе зачем я и зачем ты.

Она подивилась самостоятельному уму неизвестной с нейтральным андрогинным голосом. Теперь, это – ее голос, который живет в ней и обсуждает вместе с ней все ее проблемы и насущные вопросы.

Незаметно получилось с этими двумя. Она никогда не думала про себя, что она греховна, ведь ей всегда было близко и доступно чувство смерти. Но как-то в забытьи она увидела себя в постели сразу с двумя мужчинами. Когда-то она знала, что хочет родить и родила от любимого человека, в первый раз, когда она стала женщиной, она стала и матерью. Но вот теперь: два мужчины и она одна беззащитная меж двух гигантов на ласковой желтой постели – женщина лежит, боится дышать и повернуться, мужчины спят, сложив руки на груди, глаза закрыты очками с круглыми стеклами и торчат бородки клинышком, рыжий в синих очках, а блондин в зеленых.

Рыжий, а вслед за ним блондин предложили ей не работать и брать у них деньги, и «деньги она должна» брать, потому что они так считают. Она слушала мужчин, не благодарила, не задумывалась, не огорчалась, но затем устроила так, что они повстречались в прихожей, а когда один ушел, она все рассказала второму; и после она еще раз их сталкивала у себя и опять у себя и опять все рассказала про ушедшего оставшемуся. «Мои мужчины – благородные люди!» Нет! она, так именно, не думала, но любила любого в отдельности и никогда не мешала их, не мешала имена во время ласки и не путала свои чувства; она молчала, когда мужчины впервые встретились в прихожей, как-то молча рассказывала каждому про другого, словно, молча, но самоубийственно искала страсть и чувства.

Она отошла к центру комнаты, посмотрела в зеркало на ноги со спины: «Хороша я! хороша!» Она сама себе сшила белый хитон, сборчатый он запросто сползал с плеч, жалобно омывая наготу тела желанием побыть на великолепной плоти.

Она часто подходила к зеркалу, становилась и после легко спускала с плеч хитон – он падал к ногам на пол, а ей виделось, как позади, в глуби, мертвенным светом желтели два светильника, границы и грани комнаты растворялись и женщина уходила в невыносимо неблизкие миры и пространства, тогда она все видела и знала, всех чувствовала и даже не летела, а просто, обычно, была везде вся – так она хотела, так она жила.

Позвонил блондин.

Вечером, как обещал, пришел с рыжим догом. Все поцеловались дружески. Накормили собаку; долго пили коньяк и ели холодную рыбу и лимон, пили гранатовый сок, пробовали мешать коньяк с соком, получалось похоже по вкусу и цвету… «на глину», сказала женщина.

Блондин любил работать у женщины, здесь работалось вольно и просторно. Когда женщина утомилась, он помог ей раздеться, уложил: отправился за стол и долго-долго писал, уже запели бы петухи, но осенью ночи не такие короткие, как поздней весной и ранним летом – еще далеко до рассвета.

Мужчина перестал писать, подошел к зеркалу, подозвал собаку, опустил руку на твердую собачью голову, так постояли, прикрыв веки, потом разделся, неожиданно почувствовал вкус миндаля во рту, нагнулся над женщиной в кровати, посмотрел, взял ее тело в охапку, раскинулся на полу, а женщину уложил уютно на животе; подошел пес, попечалился, заглядывая коровьими глазами в лицо блондину, вздохнул и успокоился мордой на бедре. Женщина – некая ночная тень, свернулась на мужчине и спит, но как может спать то, что, словно, не плоть, не тело, не женщина – она! Подумал ли мужчина, что это душа, Сама Душа Мужчины касается его живота. Несколько секунд они восхитительно и укромно втроем жили и уснули.

Беспредельная чернота за окнами. Ночной мир ограничен и невелик, он, как мир под дождем, когда небо пытается уничтожить физические зримые границы, тогда нет грязи, нет памяти, ничего нет.

И не надо.

Пятый день

Это было так неожиданно.

Она перешла в пятый класс, а жила в далекой деревне среди сопок. В деревне жили чабаны с семьями.

Ей два года: она сидит в седле одна без поддержки и скачет вслед отцу, она скачет, привязанная к седелке жеребенка, а жеребенок бежит неотступно за матерью – отцовской кобылой. И, если задрать голову, видно, как отара овец перевалила через вершину и весь склон серый, будто поросший мохом; постепенно закипает солнце, тоже переваливает через вершину над ними, лезет едва-едва на гору неба – такое нагое: «Папа, солнце – это я?… Можно мне к нему?…»

Неожиданно в середине школы она поняла, что есть бог. Она долго понимала бога, она установила, как бы норму или правило: читать богу на ночь две-три сказки, а после засыпала на спине с раскрытыми глазами.

Но отца затоптали овцы, когда неожиданно на противоположном склоне сопки начался странный провал земли, а овцы уже перевалили вершину; отец пытался их остановить, упал с лошади, а тут собаки подоспели – и овцы страшно завернули и сшибли лошадь, и уплыла серая струя потоком за вершину на прежний след. А мать загрызла собственная собака, одна из тех, которые завернули отару. Женщина была еще жива, когда рассказывала, что собака неслышно кинулась ей на спину; утром, еще было темно, она шла подоить корову, собака беззвучно сжимала челюсти, а мать лежала на снегу, скребла левой рукой, а правой шарила в цинковом ведре, затем вскрикнула и закрыла глаза. Осклизлый сумрак продолжал рассеиваться. И уже больше не открывая глаз, уснула мать мертвым сном. И женщина перестала читать сказки богу и забыла на время, что бог в верху.

Женщина чувствует лес и потому любит лес, как нечто самое лучшее и по настоящему постоянное, например, она явственно понимает жизнь дерева, движение под корой и под землей, а стоя на земле леса, она представляет себя, как на прозрачном ящике, внутренности коего наполняют могучие и прочные жилы-корни, ей тогда пусть и страшно, а приятно и гордо, что вот она живет двойной жизнью, потому что видит то, о чем никто другой не подозревает. Когда ей становится неловко или обидно, она приходит в лес. Лес ее, будто старая уютная Детская на дальнем втором этаже: шум мира стихает уже на лестнице, и, когда затворяется дверь, любой шум исчезает и не существует, и остается детская и короткая кровать у стены. Под кроватью стоит корыто, в котором она держала черепаху, над дверью висит, вырезанная из красной бумаги цифра «6», окно закрыто зеленой шторой и нет ни одной игрушки – она с ними простилась, чтобы не печалить их переменами: да, она нашла себе другую игрушку, которая плещется в тухлой воде существования: в воде исчезают представления о весе, верх делается низом, и блондин и рыжий, как две гирьки, висят через шею, но тянут вверх, в руках она сжимает алые розы, а лес детства густ, а как известно, в густом лесу розы не цветут, а если растут, никто их не видит толком.

«Я хочу жить… Поздно, кажется! Я уже захотела обратное!..»

Женщина вспомнила бога и снова хочет жить, как миллионы. Она смотрит в потолок, лежит, подобрав колени к животу и читает сказку, которую запомнила, тогда деревенской зимой среди сопок.

«Да, я слушаю. Здравствуй, Блондин. Я проснулась только-только. Лежу, никак не могу встать. Правда, глупо?! Я думаю о государстве и о всех жителях Земли, которые вдруг могут подумать… Да, да, конечно, лучше не по телефону, я помню, ты боишься телефон… Я днем выйду навестить Жанну, вспомни, „сверкающая женщина“, тебе понравились морщины на ее лбу. Она больна и почти не способна говорить, еле шепчет: ее избили какие-то глупцы, а уходя, они сказали, что били они ее за гордую походку. Она приползла домой, позвонила, шепчет и говорит, что этим особенно унизили и, что она себя неимоверно пустынно и никчемно чувствует, что лучше бы изнасиловали, а они бросили будто освежеванную тушу… А, что? Тайна! – хорошо, до вечера.»

Ранней весной женщина и Жанна танцевали вальс на кладбище перед церковью – время после вечерней службы! Жанна любит ходить в церковь и слушать надрывные звуки старушек и сип стариков. Женщина же садилась на скамейку в углу и смотрела, а Жанна крестилась и подпевала; после вальса на кладбище Жанна пожаловалась, что церковь для нее, некий автомат, где все механически и автоматически.

И сейчас женщина прошлась в туре вальса по влажному полу, печатая сальные следы на разноцветном полу, где под слоем бесцветного лака замерли округлые лепестки в соцветиях: если женщина ложилась, растопырившись руками и ногами, она как утыкалась в воображаемый круг по вершинам лепестков: цветы ожили – черные, седые, оранжевые, зеленые и голубые.

Женщина превратилась в принцессу из сказки. Скользит маленькое тельце, прозрачные ступни в пыльце, воздушные невидимые потоки обвевают и будоражат. Впрочем, вот она одевается, свежая и осенняя после воды и мыла. На завтрак неизменная яичница и чашка сока.

А какие словечки, мысли бегают внутри женщины: «Я же видела, как мужчина гнался за женщиной, догнал, свалил и бил ногами в лицо. Она лежала на земле, кричала „помогите-помогите“, а он бил и бил, и ругался. Что она сделала такого, чтобы ее убивать… Этот тип!.. Хватило б сил, я бы его на месте выхолостила… Что со мной? который день не читаю, а двигаюсь-двигаюсь, много ем и думаю о, а, в сущности, мужских проблемах… Иногда, мне кажется, что жизнь зримая, как река, которая двигаясь вперед, движется назад в прежнее начало покоя и снова источника, из которого вытекает… Рекой она бывает раз, когда идет от начала к концу, а остальное время, пока снова „не река“, бывшая река основательно скучает… И ко мне приходит моя маленькая общая смерть, она играет на дудочке, на той самой, на которой я играла в сопках. Смерть – это, видимо, я сама, но единственно настоящая и последняя… Жанна будет рада этому ночному светильнику и подарю ей свою последнюю фотографию. Фотография маленькая и вовсе не заметны морщины…»

Женщина надевает очень любимый серый костюм, обувает красные пунцовые туфельки, на левое запястье продевает перламутровый браслет. На улице слегка желтая крестьянская погода.

«А, например, за что меня наказывать или награждать…» Женщина начала открывать дверь – столкнулась с иной женщиной. Телеграмма. «Мое имя, адрес!» Телеграмма от рыжего из какой-то дальней страны, как всегда латинскими буквами русский текст. Рыжий мил, поздравляет женщину с днем рождения…

Жанна любит сухое вино. Женщина выйдет на улицу и купит белое сухое вино, может быть «Алиготе», затем съест из ларька любимое крем-брюле, пойдет к Жанне. Жанна живет через двадцать домов по противной нечетной стороне; надо пройти сквозь гогочущую улицу, среди разврата внешней стороны города, между солнцем и землей, умереть для себя и, сжимая губы… На улице женщина оставляет все и ничего не находит.

Может быть находит Жанна, которая перед тем, как ее избили, последние полгода выходит на улицу в восемь вечера с пятнистой собачкой на правой руке и думает о том, что возможно кто-нибудь соблазнится на собачку и заметит руку и после хозяйку, и заинтересуется и спросит что-нибудь и попросится у хозяйки в гости. Но и собачка, как приманка, не работает, впрочем, Жанна понимает и не бьет собачку, лишь закармливает эклерами, кажется, от эклеров собачка потеряла голос, она только сипит и ворчит, укладываясь спать. И не ясно, кто из более невинен, собачка или Жанна. Жанна немножко похожа на крокодила, когда похожа на больную в кровати, недвижная.

У женщины есть ключ от квартиры Жанны: она входит, нарочито громко стучит по полу, проходит в комнату. Это квартира бабушки Жанны. Женщина когда-то ходила к бабушке Жанны учить французский язык и тогда же узнала внучку бабушки – Жанну. Бабушка умерла, а Жанна перешла в квартиру бабушки – уже десять лет она живет в бабушкиной квартире. Бабушка была ростом со стул и в начале века жила в Петербурге. Жанне пятьдесят лет, ее волнуют проблемы культуры, в частности, некая культура Средиземноморья, уничтоженная в некое время, но, как Жанна считает, еще до написания Ветхого иудейского завета; и еще Жанна утверждает, что эта самая культура как-то связана с культурой, что проявила себя на острове Пасха и потом дала ответвление в русской народности. Жанна знает несколько иностранных языков и была трижды замужем, у нее есть дочь, которая в разговоре с друзьями называет Жанну: «Моя бабушка.» Да, у Жанны бывает мрачно дома, но то мрак дружелюбия и тоски, а, порой смертного часа, когда у Жанны останавливалось сердце и никто не способен был понять почему. Жанна говорила, что спокойна и не боится, ей кажется, что она умирает от того, что не знает зачем жить дальше, хотя силы еще остались для того, чтобы выполнить еще какую-нибудь задачу, но она не знает какую: родить, убить, потерять? – нет она не знает! А потому готова умирать. Сердце затем пошло, волшебно уверенно, наверное, Жанна поняла, что ей делать и как это сделать. Что-то несомненно помогло ей, вот что?

Жанна и женщина всегда хотят видеть друг друга. Они любят себя и каждую в отдельности. Жанна в воскресенье не ест, так она, как говорит, «очищает внутренности», а теперь вот уже пятый день ничего не ест, лишь пьет сок, который приносит женщина.

«Жанна, я сегодня родилась! Ты рада?»

Жанна сейчас думает, что, когда она падала, последнее, что она видела – небо: темно-синее почти черное небо и почти белая Луна, резкая и трезвая, в маленьком над головами небе, а один из этих был в белых носках, а каблуки закрыли Луну.

«Жанна ты рада?» Они поцеловались, женщины – как это возможно было поцеловать в опухшие губы Жанну; на секунду застыли и расплакались от слащавого умиления, будто два увядших цветка склоняются навстречу в янтарной коричневой вазе, а в вазе загнивающая вода.

У Жанны на потолке нарисовано, как она сама утверждает, сто тысяч пар глаз, она любит выискивать вверху глаза по настроению и смотреть, словно, обнимать Ее-Себя невидимую, которая таится за каждой парой глаз и, которая всегда вся вместе есть – Она! Сегодня глаза Жанны в дальнем углу, и Жанна просит женщину закрыть окна и включить свет – так лучше и надежнее.

Отец женщины убил как-то рысь, сделал чучело и, когда женщина осталась жить в городе, она привезла и рысь, а познакомившись с Жанной, подарила рысь Жанне. Рысь теперь стоит с неизменным оскалом в изголовье Жанны. Жанна полюбила чучело, как только увидела, а женщине подарила цветочную янтарную шестигранную вазу, великолепную и нежную.

Женщина подошла в лежащей Жанне, спрашивает: «Зачем ты полюбила меня? я не хочу, чтобы меня кто-нибудь любил, чтобы хоть один человек хотел отдать мне за меня себя; ведь ты хочешь отдать мне свою душу, или ты еще не любишь меня? Я знаю, что, если меня полюбить, разлюбить уже нельзя, потому что я чужая всем и тебе, и себе. Помнишь, ты мне сказала, что у меня глаза нехорошие, я тогда плакала и обиделась невообразимо. Сегодня я бы не плакала, сегодня я хочу сказать: если я злая, то злая только к себе и никто не знает, чего я хочу и на что способна, никогда не поймут меня, я никогда не захочу рассказать о себе, о людях людям. Вот ты – слабая и не слабая, тебя можно прихлопнуть и ты не сопротивляешься и не станешь сопротивляться и не хочешь, хотя… Возможно, беззащитность – это и есть человек; такая беззащитность, чтобы всем признавалась в любви и, чтобы душу носила на веревочке на шее. Ты не старуха, а уже хочешь счастья, уже молчишь, если молчится, уже сидишь, когда сидится и сетуешь, что у тебя не осталось чистых чувств и переживаний! Ведь ты на малость не способна, ты уже не способна даже напиться. Я не хочу тебя видеть и твои глупые глаза, которые лишь детство, а не бог, в которого ты веришь, закрыв собственные глаза.»

У Жанны как-то неожиданно вышло напряжение из кожи лица и тела, она сумела впервые сесть, не опираясь на стену и заговорить, не делая пауз: «Порой, я не понимаю у кого настоящие живые глаза, а особенно теряюсь, если думаю про восточные свои глаза в постели с мужчиной, тогда, например, мне представляется, будто на месте моих глаз два круглых зеркальца, которые свободно вынимаются и вставляются еще проще… А, ты, собственно, о чем? Мне кажется, ты не выспалась сегодня. Ложись рядом, я так устала, одна и одна, ложись и спи.»

Они уснули, свет не погасили, за окнами выливается ночь в день; млеет вино на столе, две милые женщины спят под ста тысячами пар глаз, и, конечно, чувствуют в том свою судьбу и предопределение.

У Жанны выпуклый лоб и она кудрявая; когда-то у нее были зелено-стальные выпученные глаза с кошачьими веретенами внутри; сейчас глаза мертвые и плоские, кожа глянцевая и белая, будто трупная. Ничто не двигается в этой комнате, свет засох, и только часы живут полной жизнью, заполняя кругом себя все и ничего тоже часы заполняют.

Собачка с толстым брюхом лакает воду, вздохнет и уснет в углу, раскинув ноги, тело, голову и живот, равный размерами всему остальному в собачке.

Но нам скучно-скучненько! Куда же мы направимся, что посмотрим? Подождем пока проснутся милые женщины? Нет! отправимся в следующий день, ибо нам не понятно, почему же она захотела и попросила смерти и, как будет выполнена ее просьба, и кто ее выполнит. Пускай они продолжают спать. Но мы знаем определенно, что вечером, когда она-некая придет домой, вдруг станет не различим тип лица, потеряется всякая определенность, а полумрак при свечах уничтожит всякую возможность понять, кто это: Жанна или та женщина из первого, третьего и начала пятого дня. Очертания и грани рассеются в стороны и лишь пена шампанского из стеклянного бокала в руке женщины напомнит нам, что сегодня день рождения женщины и пришел блондин и из зеленого рюкзачка, который был за спиной, вынул керамическую голову Гомера и вручил с поклоном женщине. Женщина мило улыбнулась, улыбка была такая, что, казалось, что женщина извиняет его, дитя-блондина и благосклонно прощает, прощает ему его неделикатность и некоторую грубость и заодно не замечает небритую шею. И еще: нам показалось, что у женщины задрожала жилка на шее под подбородком, словно, ей мерзко, словно, она в гневе.

Блондин пил, потом уставился в зеркало на себя и читал стихи из средневековой поэзии; причем в зеркале, если посмотреть со стороны, отражался черный, метр в поперечнике червь, червь уютно стоял на кольце из кончика хвоста. Изредка он курил и запивал сухость в горле. Что еще блондин умел?

Блондин – высокооплачиваемый среднемолодой бывший сутенер, с фамилией на М… Блондин художник, одержим идеей создания гарема на базе европейского духа, он, как отмечено карандашом аллюрным почерком в книжечке, переспал с великим количеством женщин, был период, когда он спал каждый следующий день с тремя разными женщинами; каждый год блондин голодал по двенадцать дней, а всем рассказывал, что двадцать; и во время голодания он писал трактаты-предвидения на желтые волшебные темы, например, в очередном трактате М… назвал себя «Идолище», а в следующем именовал десятилетие, в котором он живет «десятилетием Пещеры»; впрочем, он был только странный, но живой и честный художник и потому мы стараемся воздержаться от личных впечатлений по отношению к нему.

Он, кстати, спрашивает: «Ты сегодня утром хотела сказать, а я тебя…» «Да! Я… все люди подумают… однажды подумают… они все занимаются… Тем, что им дадено и должно, а есть еще что-то, что-то иное и не предопределенное, для свободного выбора есть нечто, чему я названия не знаю и может быть сейчас еще никто не знает названия и что это, неизвестно? Пушкин, например, как-то в свое время сказал, человеку надо понять, что человек должен делать лучше всего и чем скорее человек поймет, как делать это, тем проще и легче жить; но мне думается, что это правило верно лишь в определенные времена и периоды истории, а потом вдруг оказывается, что есть еще какое-то, как-то, где-то и потом выходит. что прежнее должное и назначенное уже мало и недостаточно. Ты вот этого еще не понял, впрочем, ты мал, тебе не тридцать семь пока. Ты и не поймешь никогда этого.»

«Полагаю, ты говоришь о пушкинской привычке к ямбу, которую он хотел и не сумел преодолеть, но так было и с Пастернаком.» «Оба гуся хороши. Я хочу: любить, жить, умереть, а пройти туда, где свободно для выбора и там не должное, а так… просто есть и есть, как есть.»

Вот…

Пятнадцатый день

Женщина спит и во сне мечтает о рыжем: «Скотина, – думает она: – как давно не появлялся.» И потом она мечтает, что сколотит ящик под размер кровати, насыпет землей, посеет бамбук, когда придет рыжий, она упоит его снотворным, а когда он завалится спать, она выдвинет ящик из под кровати и спихнет рыжего на ростки бамбука, а руки и ноги привяжет, бамбук – уже в силе – врастет в тело рыжего и порастет наружу из тела, рыжий очнется, чтобы помучиться, и скончается, она станет долго плакать, а потом сама примет такую же муку Себе. «Но нет, наверное, нельзя найти рассаду бамбука.»

Переживает во сне и вздыхает вслух женщина.

Ай-ай-ай! Звонок!

И ящерицей она проскользнула в прихожую. Дверь, как резиновая, отскакивает и маленькая виснет на рыжем.

«Дурак. Я… Ты кретин. Ты хочешь один быть всегда – я знаю. Ту кретин, но я тебя люблю – пуще жизни.»

Она всем, что у нее есть, гладит рыжего, женщина вспоминает тело Рыжего; мужчина гладит и терзает любимую женщину. Обнимаются мужчина и женщина.

Рыжий говорит, что скоро настанет вечер, что он приехал из Квебека, и, что он просит разрешения пригласить ее на джазовый концерт. Она, еще не проснулась: еще спит, укрытая в ложбине на худосочных травах, еще далеко под горным солнцем, сладким, как лед.

«Поесть бы и выпить чего. Ты меня покормишь, а я тебе расскажу, почему я столь равнодушен к тебе: мы с тобой поздние плоды, мы долго зреем, долго сохраняемся – нам надо реже вспоминать о каждом и еще реже видеться.»

Произносит он выученным залпом, смотрит в свои глаза в зеркале прихожей.

Женщина вскрикивает, стаскивает плащ с рыжего, кружится вокруг и увлекает за собой в комнату, напевает и трепещет, взбудораженная внезапным появлением рыжего. И рыжий рад.

Женщина останавливает дыхание, замечает, что голая, говорит рыжему: «Рыжий, я нагая!»

И рыжий одевает на нее бирюзовое платье-балахон.

«Пойдем на кухню, у меня есть холодная рыба, чай, черный хлеб, коньяк, сделаю яичницу: ты знаешь, я предпочитаю употреблять в пищу те продукты, которые нельзя испортить, которые не прошли сквозь смерть, тоску, шок, безысходное.»

Неожиданно и нестерпимо их из дома повлекло.

Женщина подпоясалась бронзового цвета ремешком, всунула ноги в изумрудные туфельки, надела черный плащ и они потопали из лицемерной комнаты мимо ушлого зеркала прихожей, из себя в огород города, а поесть они зайдут в кафе, где закажут коньяк, яичницу, холодную рыбу.

«Хорошо ли тебе…»

Женщина спросила, не открывая век и упрямо изгибая спину.

«Я счастлив и напряжен, как человек. Пусть женщины и реки убьют меня, я буду терпелив и не настойчив, я буду – младенец!»

Запивает рыжий пятидесятью граммами и брызжет лимоном в пунцовые десны.

Милые, вам надо подготовиться к вечеру джаза!

Во мраке зала Рыжий величественно раздвоится, левую руку его продолжает ощущать женщина, а Сам он сойдет в личину джазиста на сцене; и заиграет джаз и давится зал от натуги, не успевая поглотить джазовые звуки. Логический мир джаза развивается, обыден, даже консервативен, гармоничен и профессионален, как сама жизнь. Джазист ничего не создает, он отвергает слепоту и использует себя в качестве музыкального аккорда, в качестве ассонирующего или диссонирующего момента. Звук сплетается с взглядом зала, страсть, как лоза, оплетает стены зала. Джазовая партитура поведения джазиста в сочетании с чистыми эмоциями, страстями, настроениями производит удручающее и прекрасное впечатление распада. Зритель и джазист дифференцируются и каждый получает то, что он хочет: потребитель потребляет, производитель производит, но и каждый одновременно – производитель и потребитель, жрет и изрыгает каждый. Излишне ровный джаз был бы скучен и с третьим аккордом нес бы тоску по дому и отвращение к неуюту темного чужого зала, когда бы не рыжий джазист.

«Кто тобою любим, Женя?» – Спрашивает Она-Вторая.

«Я люблю рыжего, он сидит по правую руку мою белую!»

«Тронь его или спроси вслух о чем-нибудь – это пустая оболочка, лишь тело, а рыжий-Сам на сцене, люби сценического рыжего, он правдив и твой, но и жалей рыжего, он джаза – помни об этом!»

Женщина и сегодня не забыла нацепить украшения из белого металла; рыжего рядом она уподобила украшениям своим, а на сцене играет и распоясанная в фантастическом красно-желтом колпаке в порыжевшем от старости и носки зеленом форменном балахоне, в черных усах беснуется мужская душа рыжего – именно об этом и говорила женщине Она-Вторая, и женщина не возражает, объясняя себе феномен Рыжего в удивительном и красивом раздвоении его. А, внимание к женщине, спросим мы; внимание уже не обязательно, если душа рядом, не скрыта и, если душа похожа на клоуна, такая душа не страшна, а то, что не страшно, то истинно.

Она вышла с рыжим в смешную послеконцертную ночь. Они вместе любят такие ночи, когда особенно видно, что страх – это одиночество. А если сам выбрал одиночество, то легко, когда захочешь, раздвоишься, а захочешь, любишь рыжего или женщину, кого захочешь, того и любишь своею любовью одинокого. И лишь захотевшие быть одинокими хотят жить! И ночь им – светлый «до мажор» «Битлз», светлый «до мажор Бетховена».

Мир потихоньку расслабляется, отдыхая от дня минувшего.

«… мухи фанфаронят, а молодые мухи испытывают себя на человека и, вообще, всякая живность испытывает себя на человеке, но все честны при этом?»

Вся суть в том, что рыжий после разговора о мухах сделал в постели предложение женщине, и женщина засмеялась визгливым истошным воем, приглушая немые свои слова: «Малыш, я не ждала, не хочу предложения, потому что я никогда и ни о чем, и ничего не знаю определенно, ясно, различимо. Я говорила „Да“, а внутри „Нет“, а на „нет“ – „да“. Твои важные глаза виноватые свидетельствуют, что ты отчасти из уважения к моей персоне делаешь это брачное предложение.»

Женщина увидела, что время победило ее окончательно и, она уже никуда не колышется ни вправо, ни наоборот, уже ветер растаял в ней, она встала уже пред временем на колени и, время повернуло к ней раскаявшейся, иную морду, противоположную морде, которая обращена к непокорным. Что же дальше делает женщина? Она спит! Единственное на что она теперь самостоятельно и творчески способна.

Спят, сдвоенный рыжий и традцатипятилетняя женщина, слегка похожая на нечаянно успокоившийся в саду снегопад.

Теперь женщина совсем беззащитна, и это очень хорошо.

Последний день

Но рыжий не слышит.

«Нет, не играть, не петь – на улицу!»

«Ночь ведь!» Говорит нелепым голосом рыжий, сощурив глаза, он сел было к инструменту, после того как женщина его разбудила и, как обычно ночью, попросила прощения, но рыжий, к сожалению, не услышал, что женщина просит прощения дольше чем всегда, вдвое дольше.

«Правильно, ночь; мы пойдем вдоль реки по городу, я хочу. Пойдем.»

«Нет-нет.» Тусклым голосом мнется рыжий, «прости», мол, засыпает, упрятав голову в подушки.

Женщина сгорбленная походила по комнате, недоумевая, что делать, подскочила к окну, как-то оделась и выкинула себя на улицу, ночную и жидкую, под невидимые человеку звезды, под полную Луну.

Если вы не спите, я вас выведу в первые дни августа ночью за пределы дома. Ночь внезапна, черна и недвижна. Мир остывает и остыл. Ночь – это смешно, после света шагаешь в темноту и обязательно, какие-то осклизлые матовые беловатые фигуры пройдут или промчатся, или нырнут, или скользнут мимо тебя или из тебя в темноту – как последняя память света и человека о том, как он богат и силен; он владеет ночью, строя дом и, зажигая огонь в нем; и побеждает человек ночь. Так думает человек. Но ночь не отступает, она сгибает человека и проходит дальше.

Бежит женщина по тротуарам и земле, по дорожкам и через мост, вот любимая набережная с золотыми гладкими куполами за стеной. К дереву у стены женщина пристыла и сквозь закрытые глаза, она увидела продолжение представления в Каменном театре: после очередного лестничного пролета женщину затащили в туалетную комнату, прислонили испуганную, замертвевшую к стеночке, и она не двигается, настоящая женщина, онемевшая; они, какие-то, расстреливают тело, но хотят еще нечто расстрелять, они недовольны, после каждого залпа подходят, осматривают мишень, дико взвывают и опять возвращаются на исходные позиции, тщательно целятся, дырявят тело, подходят, снова остаются неудовлетворенными, взвывают и дрожат, от бешенства слепнут, женщина ускользает и от этих, спускается вниз по лестницам.

«Что? Что хотели? те с ножами, эти стреляющие, что искали и не нашли, как убить? Кого хотели разрезать и расстрелять все эти люди? Душу-у-у… Душу! конечно, Душу!»

Женщина оставила дерево, укромно идет вдоль парапета набережной, села, изображая амазонку, на парапет и смотрит в реку. Балуются женские волосы с ночным опухшим от скуки ветерком. Очертания фигуры, если уходит Луна, сливаются с набережной.

Очнулась женщина, рядом сидит, какой-то человек. Вдвоем, человек и женщина сидят на парапете, вот человек слюнявит указательный палец и прикрыв левый глаз протирает кожицу века, открывает глаз, слюнявит палец, прикрывает правое веко и протирает, не сменяя позы и гримасы лица лысой глянцевой головы. Они сидят и сидят, а женщина еще перебирает неслышные разные слова, составляя из них новые предложения: «И вся я в этой обычной жизни укрыта впереди золотым слоем; золотой слой повторяет изгибы и выпуклости, и впадины, и вот обнаруживается снаружи еще одна женщина. И получаются три женщины: две явно видимые и Она-Вторая. Незаметно для человека я выскочу из под маски, и человек обманется, маска его надует, человек будет думать, что я на месте, рядом. При жизни у меня есть золотая погребальная маска.» Скользят словосочетания, и она еще хочет, чтобы какая-нибудь из трех ушла в лес и повесилась! Свив для этой цели своими руками веревку, потом завязала бы петлю и закрепив одним концом веревку к ветке над обрывом, упала бы с обрыва, полетела что ли.

Человек рядом считает цвирканья из скверика за рекой, вот сколько-то насчитал и протирает веки, дальше считает, насчитал, протирает веки.

В купе на двоих, в мягком вагоне в международном поезде сидит женщина, одна она едет домой.

Женщина включила ночник, потушила верхний свет, сорвала одежду, села на нижнюю полку, схватила со столика сложенный исписанный лист, повалилась боком навзничь, ткнув головой стену через подушку, принялась читать помятый лист; лист этот – последнее письмо блондина. Блондин частенько баловался письмами к женщине.

Блондин не подозревает, что его задели слова женщины о том, что он еще мал и не понимает зачем и почему он художник, а может быть, он не художник, а, предположим, остался гениальным сутенером.

Пусть и будет тем кем должно, великодушно добавляем мы. Да здравствует! новоиспеченный сутенер-гений! В конечном же итоге блондин был бы согласен на переговоры-уговоры.

Сидит и смотрит в красную стену женщина, отворилась входная дверь – это рыжий, они сегодня поедут на родину женщины в сопки. Сейчас женщина встанет и рыжий поцелует ее в шею, женщина прильнет к мужчине и скажет: «Хорошо, если я поеду одна. Представляешь, как удобно – я буду одна в купе и никому не стану мешать. Тебя я вызову, как приеду.»

Не надо описывать прощание, дорогу, встречи, ибо это уже ни мало не изменит, лучше сразу перейти к главному и посмотрим, что и как. Сама женщина не помогает нам не болтать лишнее, и не терять напрасно времени. Уже она вошла в мир, а мир в нее единственной мыслью: «Скорее бы, скорее найти то старое дерево над обрывом. То дерево, именуемое мною Кроола в те давние времена, когда я бродила с дудочкой по лесу и в сопках, и ложилась спать на древние курганы, а небо любила лучше, нежели маму и папу.»

Стоит дерево над обрывом и ветви держали воздух пропасти; женщина воткнула в край обрыва зеленую палочку и приставила к палочке зеркало из дома, так получалось, что когда бы она спрыгнула вниз, длина веревки остановит ее лицо на уровне зеркала, в последнем сознательном движении женщина уравновесится, повернется лицом к зеркалу и увидит свое настоящее лицо: она отмерила, примерила, поправила зеркало, погладила, поцеловала землю, надела петлю и сползла вниз; ее последнее лицо осветило заходящее солнце.

… когда та, встреченная мною на эскалаторе, бывшая уже готовая самоубийца: в глазах самоубийство и ничего кроме и дикие черной срамоты глаза, ради которой я могу спасти повесившуюся, дала согласие сильнее смерти: «Я согласна, уже.»

«И ты не станешь думать о самоубийстве?»

«Не буду.»

«Пойми, женщина, которая умерла сама – умерла до срока, раньше срока! Ты же берешь на себя ответственность поступка, по отношению с повесившейся! Я тебе все рассказал, тщательно, по дням, чем началось и как закончилось. Я спасу повесившуюся, если теперь ты перестанешь хотеть и думать о самоубийстве – это право ты отдаешь, соглашаясь взять обязательство не думать, женщине, которая оборвала нить сама и нарушила движение к смерти до срока и повесилась раньше времени; ей бы грозило худшее из худших, если бы я тебя не усмотрел на эскалаторе, твои никчемные глаза, твои обреченные одежды, исподлобья взгляд. В душе самоубийцы вечность! Мгновенно подумал я, а в вечном находится ушедшая!»

Женщина умерла, и лицо ее, воскресшее в ночи, в зеркале, заговорило, очерствело в страхе, ибо ночь кончилась над обрывом; закричало лицо в немом ожесточении – ибо некуда рыдать в зеркале, зеркало ограничено и надменно, и рыдать бы в тесной вымученной могиле женщине вечно, когда бы ураганный ветер не закачал повесившуюся над обрывом и не уронил зеркало, и лицо выпало в Землю.

«Посмотри, самоубийца (тише! все же бывшая, теперь! Впрочем, посмотрим, что дальше), повесившаяся умирает окончательно, успокаивается повесившаяся, находит свое место, до которого она не дотянула, до времени, оборвав нить. Она – твои мысли, самоубийца! Ты искала способы, решения самоубийства, она нашла свою смерть и способ смерти! Ее смерть – это ты! Ты – для самоубийства готовившая свою душу! Ничего теперь не бойся, живи! Добра тебе!»

Уже сделали.

Нулевой день

Сегодня узнаю.

Эта женщина с эскалатора не сдержала слово: покончила с собой, она покончила с собой в петле в проеме окна, в заходящем солнце, спиной к небу, и лицо смотрело в зеркало шкафа в трущобной квартире, и комнату обвеивал, от алых роз в руках самоубийцы, невидимый и нескончаемо нежный запах, и глаза самоубийцы (ну, что я говорил! ведь-таки состоялась), как две пустые комнаты, покачивались, если качалось тело.

СТАРАЯ СУДЬБА, или ИСТОРИЯ С ПРЕВРАЩЕНИЯМИ

Листопад. Ночь. Дождь. Шагами тысячи людей скребутся по асфальту тысячи мокрых мертвых листьев. Шум тысячи шагов или тысячи костров.

Вновь, кроме яблок и хлеба, ничего не ел, но не в этом пустота, а вчера, вчерашний день.

Я придумал этот сюжет вчера. Память отдаляет; настойчивее и настойчивее я превращаюсь в придуманное, сюжет кипит и волнуется за окнами, трется вместе с тысячами желтых и разноцветных обломков осени.

Я шел на свидание.

Из мрака возле стены отделилась корявая, грузная старуха, завопила и сунула мне под нос кустик в целлофане. Старуха разветвленная и морщинистая. Преградила дорогу и шепчет, похожая на крысу и одновременно на рыбу.

– Купите красоту, спустившуюся с неба. Купите красоту спустившуюся! Недорого. Рубль шестьдесят копеек. Купи, пригодится!

Старуха присела слегка назад и пропустила меня, посмотрела, уткнув подбородок в грудь, и начала поворачиваться на прежнее место. Я отошел и крутанулся на носке. Смотрю в спину старухи и размышляю, а, что если дома у старушки ни кусочка хлеба, а я молодой, красивый, у меня много друзей, Марина. В кармане у меня три рубля и поступления денег не предвидится недели две. Объемная расползшаяся фигура старухи вызвала у меня физиологический приступ жалости, и я кликнул старуху.

– Бабушка, дорого! Давай за рубль, дорого!

– Нет, сынок. Купи, пригодится… Давай за рубль тридцать? Купи?

Купил за рубль тридцать.

Удивлю Марину.

Темно-серые облака ушли, большой закат занял небо и мысли. Голубое мешает розовое, и затем один цвет переходит в другой, и небо вызывает у меня желание прыгнуть туда, к нимфеточному крику солнца, забытого и облитого грязью ночи. Но, впрочем, это болезнь. Мой отец – самоубийца. И для меня, самоубийство, стало запретным и отвратительным… Я брезгую самоубийством после отцовских слезливых голубеньких глаз. Противно убивать себя.

Я ждал Марину, она опаздывала, вот и пошел погулять, перешел на другую сторону улицы, затем повернул – она.

Мы стояли через улицу, разделенные машинами, она смотрит, сощурив близорукие глаза, нежные и огромные, как две Луны с черной влажной сердцевиной. Глаза созрели давно и уже несколько перезрели, а смущали, жили отдельно от тела и головы и Марины. И, где Марина, я не понимал, но все эти части любил, распределяя нежность равными порциями. Наша связь возникла легко и естественно.

Мы полюбили гулять в метро и ездить на эскалаторах, это был наш быт и существование, и наше счастье, которое началось в вечер первого дня нашего знакомства, когда я с мостка прыгнул на крышу вагона поезда метро, а потом, как лягушка, скатился на четвереньках на пол.

– Марина! Марина! Для тебя цветы.

Она приникла ко мне лишь лицом, поцеловала меня возле уха. Вдруг я увидел обмякшие икры ног. И веру этой женщины я тут же и различил. Ее животный эгоизм тщеславия. Корыстолюбивое существо, не выходящее за границы своего удовольствия в виде дружбы, равновесия, комфорта, истины. Она показалась мне загадочной в той же степени, в которой может быть загадочна дура русская, например, церковная юродивая. Сегодня она как-то особенно хохотала и хлопала ладонями, зачем-то смущаясь. Сегодня, с небывшей прежде силой, Марина ненавистна мне и обворожительна тайной ничтожностью.

– Марина, я тебя через два часа убью.

Смеюсь и держу ее поросшую черными волосиками руку. Она стоит на ступеньку выше, я смотрю снизу вверх и перестал улыбаться. Марина смеется.

– Почему бы нет?!

Она молчит. И снова я.

– Чище смерти нет ничего.

Эскалатор кончился, мы идем по подземному полу, Марина вцепилась в мою правую руку, повисла телом и взглядом на мне.

– Я убегу от тебя… Я стану кричать… А как?

– Сброшу тебя под поезд. Видишь, поезд! Подходит быстро, но не успеет затормозить, я тебя сброшу, а сам скроюсь в толпе, убегу… Не сейчас, потом. Да и не веришь ты мне, я по глазам вижу, по телу, которое сейчас мягко и податливо – не веришь.

Она влипла в колонну и дышит, поводя по сторонам липкими мощными глазами. Из-под пальцев по мрамору колонны потек пот, капельками, и расползался на стыках плит.

Но более всего меня поразило собственное равнодушие и безразличие к моей девушке. Любовь, страсть, ночи, шоколад с батоном на улице, апельсин со сливками, монологи над ночной синей хрустальной рекой… ну, и что? Лишь прошлого зеркало, не более. Полагаю, теперь я могу плюнуть на женскую покровительственность вместе с женской же любовью. Впрочем, я мог это сделать, еще когда понял, каково знаться с одинокими женщинами, женщинами-переростками: они или сами уходят, или выгоняют, но никогда не терпят. Марина потускнела, пот перестал вытекать из-под пальцев.

Я обнял Марину.

– Мне не хочется тебя убивать. Честное слово, лень!

Кажется, дальше она говорила о черном длинном платье, о браслетах кольцами. Босиком она идет…

– И пугаешь прохожих…

Печаль, печаль. Убить ее через два часа? Говорю, говорю, а через два часа убью? Уф!

Сюжет основательно разросся за последние сутки. Память – это шлюха. Память с величайшей легкостью слово представляет делом и дело представляет событием, наверное, выдуманным. Итак.

Я, я, я… Ты, ты, ты… моя супруга. Жадные глаза, дикие повадки, катастрофическая громкая пронзительность в страсти и капризе. Супруга – женщина, перед которой я отступаю, а не понимаю чаще, чем люблю. Придуманные молотки стучат и разрушают ночь до потолка и выше. В комнате окно с разноцветными стенами, над каждым предметом на стене фотография предмета. Дверь почти в углу, а напротив в красной стене окно. В другом углу пианино с канделябрами на передней стенке. В центре клавиатуры белая СИ – пуста и глуха, но почему-то на нее часто попадаешь, и тогда звук проваливается в воду и шипит на сердце.

Я не убил ее! Я не убил. Я обещал. Я подлец и лжец. Я должен, быдло, ее убить. Хотя бы смертью вразумил ее, что постоянного в мире ничего нет и нет вообще ничего, а потому всякие цели искусственны и несостоятельны, как и желание жить, как и супруг, который гений, ибо всегда существует иной, гораздо больший гений. Ведь представители «женского пола», как крысы, которые не могут бежать задом. Почему я не убил ту, которая мучается?!

Молотки, как тысячи тысячей тварей вонзились, прокатились, впились, раскромсали, раздели менады своего Диониса добродушного и жестокого, раскромсали на желтые листья, жесткие и палые. Я тащусь по ровному полю или подлетаю выше плеч. Трутся молотки по времени, сильнее клыков бороздят друг друга, выжимают соки и разум сквозь поры. Я покрытый капельками пота, как капельками крови, она выбегает из пор, из глаз, из щелей вытекает каплями. А филин в глазах моих должен ждать, а я должен ждать, терпеть или сорвать оковы нравственного закона у меня внутри. Нравственность, как клыкастый серый щетинистый чудак-зверь резвится и не желает покидать долы и нивы. Но кто этот чудак и зверь?

Ах, не хочется говорить, но в последний раз, последний раз! Это – смерть! И я записываю, прежде, чем отвлечься. «Нужно думать о смерти, только, как о смерти, о жизни, только как о жизни, тогда, находя жизнь, мы теряем смерть и, находя смерть, мы находим жизнь, ибо жизнь определена делами, как и богом, народов, утренним бритьем».

Ерунда и скука, но, кто-нибудь пускай умрет в этом рассказе, ибо рассказ писался под клекот не придуманных молотков.

Моя машинка сама не пишет, но часто сама отказывается писать, когда я пропадаю из времени, тогда, например, у меня останавливаются часы, или я засыпаю, а, как известно, во сне человек не стареет. Вот-вот останавливается и замирает, наподобие кошки, которая, родная, почуяла, что говорят про нее, лезет из-под дивана, отряхивается. Дрянь, верно служит своему хозяину. Стережет добро и зло. Выкинул кошку вон.

Я работаю курьером в НИИ. Во время обеда проходил по делам службы мимо кафе «Лира», зашел пообедать. «Лира» находится на Пушкинской площади. И уже с подносом еды подошел к столику с бородатым мужчиной, у него было слегка чем-то припорошенное безразличное лицо с шеей шире головы. Мужчина настойчиво ел и давился из-за судорог, которые периодически пробегали по горлу из груди или из живота. Каждая судорога тянула мужчину вверх, он вздрагивал, цепенел и привставал, затем с шумом набирал полный рот еды и слюны, глотал очередной комок. Жалость вошла в сердце, а с ней страх и отвращение к человеку напротив. «Почему? Что с тобой?» Хотелось спросить.

Человек изрыгал потоками истому, которая может быть свойством таланта, а потому вдохновения или ощущения страха, но что или кого боится этот человек? Может быть, это следствие разврата, который характерен и типичен для людей, делающих искусство. А этот каков же? Вероятно, подобный же разврат входит в послужной список палача или смертника. И тот и другой спокойны и настойчивы в последний момент.

Этот парень переживал описываемые состояния, словно, ждал и ждал конца. На его мелкопоместном хищном лице бегали тугие морщины от макушки в бороду. Его руки, если он случайно проводил ладонью по столу или колену, вызывали сухой звук старушечьих рук.

«Невротический человек», – думал я и жевал, изредка наблюдая судорогу или потугу на судорогу в своем горле. В этот момент мы думали друг о друге. Признаться, мне не по себе, когда я знаю, что меня в этот же миг изучают и также нечто устанавливают, устанавливают меня и утверждают за мной какие-то правила, хотя может быть я за собой не знаю этих правил. Показалось, что за столом напротив сидит волк, молодой с клыками и крепкими ногами. Пожалуй, он видит напротив жирафа. Мы заговорили, это – Вик тор, а я – я. Опять я подавился гарниром и разозлился на Виктора не на шутку, зачем-то заговорил об экстремальных ситуациях в жизни человеческой.

– А какой сегодня день? – Неожиданно для себя, спрашиваю, и, набрав компот в рот, полощу зубы и выплескиваю компот назад в стакан.

– Не помню, – он отвечает, с трудом прожевывая сухофрукты.

Случайно я опрокидываю стакан с компотом на стол, и компот, протекая по столу, сливается на колени Виктора. Он молчит, неподвижен и ничего не замечает.

– Почему? – Думаю, может быть потому, что происходящее мне только кажется.

Ем недолго, но из-за своей впечатлительности оставил позади кучу состояний, например, состояние упадка и возбуждения, состояние агрессии, которое я испытываю, когда думаю, что Виктор находится в ситуации, подобной моей.

– Не удивительно, что мы с тобой столь скоро составили разговор, возможно, мы с тобой из одного ордена. Есть ордена, соединяющие людей по склонности к общению. Эти ордена не устанавливаются, не утверждают своих членов, что случается обычно при описании нового или свержении старого. Есть два типа ордена: движение и антидвижение.

– Какой же день?… Пойду позвоню жене. Автомат при выходе. Эй, парень, какой сегодня день? – И вновь к Виктору. – Ты видел когда-нибудь ромашки, облитые кровью?

Я передумал идти, Виктор продолжает.

– По всей видимости, истина – это антидвижение, это бытие, а бытие – сознание, напоминающее реку, которая, двигаясь вперед, двигается назад, то есть к смерти, к исчезновению, так как река, как и всякое создание, совершает антидвижение.

– Мне кажется, ты сейчас перерос что-то в себе, и настроен совершить действие, похожее на истину, но в отличие от истины, неспособное расти и размножаться подобно истине, а лишь меняться.

Не помню, вслух ли я произнес слова про различие? Помню, у этого парня с бородой голова лошади, а волосы будто с прозеленью. Вообще, он не похож на живой организм, скорее на что-то предшествующее живому организму.

– Сегодня, обрати внимание, я плачу экзистенциализмом и гуманизмом. Э… жаль, ты не был знаком со мной вчера.

Я подавился кусочком мяса. А Виктор опять за свое.

– Есть некий принцип: не делать того, что без будущего. Я для себя придумал такой принцип и возвел принцип в закон: не имеющее будущего, не делать.

Теперь я вступаю в игру.

– Сегодня листья падают, как снег.

Молчим. И снова Виктор.

– А когда рождение и похороны разом, что тогда? Как быть?

Я подумал, что нелепее парня я не встречал. Приятно, конечно, но. Ответить на вопрос я не успел.

Он вытащил из фарфорового стаканчика, стоящего посредине стола, две желтые салфетки и протер узкие вжатые губы свои. Потом лезет в карман и медленно, и тихо говорит.

– Пожалуйста. Здесь самообслуживание, отнесите мою посуду к тому столику. Вот рубль. Пожалуйста, поймите правильно. Мое поведение, слова, может быть Вам покажутся странными. Но я Вам и никому не лгу. Я несколько грубоват, но и это Вы должны простить. Вы потом поймете, что я прав. Прощайте.

Человек покачался с носка на пятку: раз-два-три. Образно заложил ладони за брючный ремень, я хорошенько в это время рассмотрел перстень, на левом безымянном пальце, темный и овальный: «маленький череп с костями», так я обозначил перстенек.

– Из чего перстень?

– Из чугуна.

Отвечает, уходя, и поворачиваясь ко мне спиной.

Смотрю в спину человека, она худая. Сам Виктор смуглый, с глазами филина, прямыми смоляными волосами и носом, завернутым на сторону, и руками, стреляющими по сторонам.

Я продолжал смотреть, как он нацепил синий берет перед зеркалом, осмотрел себя.

Чем же все кончится, подумалось. Смотрю в окно, желая увидеть подонка на улице. Навстречу подонку по Б. Бронной идут трое мальчишек в синей ученической форме, наверное, первоклассники, а средний из них, почему-то без ноги, я пригляделся, а на одной ноге у этого безногого закатана штанина до колена, и белая нога на фоне всего остального темного, словно отсутствует. Все трое веселы и довольны. Виктор обернулся на мальцов, смотрит смущенно на одноногого. Потом повернулся к кафе и увидев меня за столиком, смотрит на меня долгим довольным взглядом. А мне делается жалко его, и я отворачиваюсь смущенный и слегка потерянный.

Что это они все на меня смотрят?

Подошла баба с серой тряпкой в руках, с серыми же бедрами и уставилась в мой нос.

– Сгинь, дура!

И она сгинула между столов, протирая их поверхности.

У Виктора были кровавые белки и взгляд, как таран.

Земля далеко под полом кафе, дышит и зовет меня. Но нет земли, которой бы я сейчас покорился, я, разозленный одиночеством и бессилием. Почему-то вдруг запахло бананами. Я огляделся, за соседними столиками трясли кожурой и откусывали от экзотических стержней.

С моста дольки банановой кожуры, плывущие по реке, кажутся осенними листьями.

Конечно, он ошибается, думаю, собираю посуду и нахожу на полу с левой стороны стула сложенный лист бумаги. Белая глянцевая бумага. Почерк торопящийся, буквы ровные, экономные, однотонные. Писано зелеными чернилами, Сажусь на свой стул, читаю, протянув ноги, или вытянув их.

Успокаиваюсь, ибо на самом деле, он все-таки был честен. Он унизил себя наравне с собой. Но в голове кость.

Странно, но он был мой враг, возможно, первый настоящий враг: я защищаю людей от посягательства извне, а он старается уничтожить человека вовсе.

В истории мира существует один единственный человек. Все люди, которые не ты, и бывшие до тебя, формы одной сущности, так что же произойдет, если ты уничтожишь единственного – тогда и ты перестанешь существовать, тогда нарушится порядок размножения и роста. Тогда некому будет поднять, упавшее на Землю яблоко, и, Земля, видя статичность нашу и бессилие, высосет всю сладость яблока и настанет «поздно». «Очень поздно».

Подошла женщина с тряпкой в руке, вытирает стол, говорит:

Гражданин, вам надо уйти! У нас сейчас, посмотрите сколько людей… Обед. И не забудьте посуду…

Уходит, покачивая грязными серыми бедрами и серой тряпкой в правой руке. Подходит к другому столику, вытирает его, обернулась, смотрит тупо и вздорно в мою сторону. Тут я окончательно раздражаюсь, сваливаю на поднос посуду, иду к окошку посудомойки, ставлю поднос на столик у окошка, останавливаю взгляд на реденьких усиках мойщицы с красными по локоть руками, делаю два шага спиной, поворачиваюсь и крупно, грубо шагаю в туалет и затем выхожу на улицу.

Тем же крупным шагом возвращаюсь, но не хочется.

Подхожу к женщине с тряпкой. Говорю. Рот парализован. Губы не растягиваются до конца. Муторно мне говорить с женщиной глупой.

– Вы кого-нибудь, кроме себя, замечаете в этом мире?

– Не волнуйтесь, любезный, тебя замечаю.

А я вижу перед собой лицо с широкими черными бровями и рыжие волосы, нос с горбинкой. А вчера в автобусе видел женщину с рыжими волосами и сумасшедшим котом на коленях.

Она кивает и машет тряпкой. От тряпки пахнет.

Потом она отпросилась с работы и пошла переодеваться.

Уже в вагоне метро я рассмотрел свою бабу пристальнее и внимательнее. Юбка, на размер меньше, чем требуют того гладкие, упругие, похожие на две пиявки ноги в черных чулках. Она хороша: тронутая морозом ранней спелости, слегка раненая пламенем забав, остывшая кожа лица. Мы едем к ней, но она сказала, что сегодня она не может быть со мной, но у нее есть дома великолепный вишневый ликер.

Мы пили вишневый ликер, разговаривали, я рассматривал портреты, облепившие стены комнаты с высокими метра четыре потолками.

Люди на портретах были разного возраста и пола, а глаза у всех синие-синие. Один портрет меня вверг в уверенную непреодолимую дрожь: моя женщина с морщинками у рта, изображена до пояса, в красном свитере, на месте сердца череп с костями, на голове корона, по сторонам стоят собаки.

– Кто рисовал и, где собаки? – Спрашиваю, совершенно уверенный, что собаки и художник живут в одном, этом доме.

– Чуть позже, – говорит она. – Послушай, я расскажу свою историю, история трагична и мила.

Лицо ее, освещенное снизу, будто в желтой маске.

Я закончила медицинский институт пять лет назад. Работала в психбольнице. Специализировалась на шизофрениках. Они раздражали меня, но были несчастными людьми. Когда это случилось впервые, я заперлась в кабинете и плакала. Я плакала, может быть, в течение полугода, а затем, одному, наивному и правдивому, под два метра ростом, ввела дополнительную дозу лекарства, он сделался покойнее, правда, срок пребывания гиганта в лечебнице пришлось вначале продлить, а затем…

– Но, если бы узнали другие о твоем поступке, они бы тебя убили, или же втолковали бы что-нибудь длинному.

– Длинный совсем не соображал. И остальным я увеличила дозу. Я продолжала увеличивать дозу, ждала, что кто-нибудь, наконец, умрет, но они все жили и были спокойнее и глупее с каждым увеличением. Я прибавляла дозу в тайне от всех. Я уже подумала, что мое изобретение – прекрасное средство борьбы с индивидуальностью шизофреника. То есть, я подумала, что нашла способ лечения этих людей.

– Но все же, ты боялась?

– Боялась, и может еще и потому продолжала увеличивать дозы…

Сейчас я впервые подумал о женщине.

– Стерва! Скотина!

– Независимо от социального положения, пола, возраста они все вели себя одинаково. Никто не отличался ни от кого. Я их любила, а из страха дозу увеличивала. Ведь, они могли не понять моей любови к ним, или не успеть осмыслить, как убили бы меня, стоило им на время прозреть.

Тошнит. Но вспоминаю Бодлера: «Поэт пользуется той, ни с чем не сравнимой привилегией, что он может по собственному желанию быть и самим собой, и кем-то другим…»

Что же дальше? Она странно противна, но в ней чувствуется благородство. Мне симпатичны ее церемонность и стойкая манера отзывчивости мягкотелого, но высшего существа, и фамилия Сухово-Оболенская. Широкий рот и бесконечной доброты глаза.

И разные мужские мысли, образы возникали во рту, груди, паху. И приоткрылась дверь, и распахнулась. Вошла морщинистая старуха, одновременно похожая на рыбу и крысу, что-то шепчет, плечи ее охватывают зеленые лямки, кажется за спиной маленький зеленый рюкзачок. Впереди старой бежали две собаки, но странно бежали. Под брюхом коричневой собаки охотничьей породы бежала черная с рыжими подпалинами такса.

– Большая – Гелла. Такса – Дик. – Сказал чей-то голос.

Старуха включила верхний свет.

Старуха – мать. За плечами в рюкзачке она носит керамическую голову Гомера, она показала мне голову. Старуха – художник этих настенных картин с синими глазами, и мать этой, рядом, ненасытной, продолжения коровы.

Устал так, что голова разрывается в своих пределах, и более всего устал от тщетности. Никак не могу понять, стерва перестала быть стервой, когда ушла из лечебницы, или же стерва – это ее сущность?

Нет, не усну.

Я встал, собрался и вышел на улицу. Иду, смотрю от холода на ноги.

Поздняя ночь. Над головой тучи и Луна. На предметах дикий и вольный фиолетовый отсвет.

Посередине проспекта под фонарем стоял человек и курил. Я подошел, мы заговорили, то есть я заговорил.

– Вы, что, будете стоять до утра?

Я был уверен, что у человека безвинные голубые глаза и, вероятно, зубные протезы, он шмурыгал чем-то во рту и пускал потоками слюну вдоль десен за щеками.

– Собственно, какое ваше собачье дело!

– Будь сдержаннее, дорогой!

Подбежала из темноты собака. У нее странные глаза.

Человек обрадовался, вздохнул, подошел к собаке, склонился почтительно и засипел.

Затем отбросил окурок, заложил руки за спину, пошел, не выпрямляясь, в сторону, из которой пришел я. Ушел человек старой судьбы.

А мы?

Я и пес на дрожащих ногах, пошли в любую сторону. Всюду шумят листья, как шаги, трутся на всем асфальтовом пространстве города, зовут к себе. А, псу, наверное, ничего не кажется.

Забрызгал дождь.

Я, кажется, понял, как появился человек! Так же, как и дождь появляется. Вместе с псом мы зашли в подъезд.

Вспоминаю и обдумываю рассказанное этой, теперь прошлой стервой. Как известно, прошлое вечно.

Врачиха делала благо и гнусность сразу?

Со стороны нравственного закона внутри нас, она отвратительна (или права), по нравственному закону снаружи, она добра (или омерзительна, злодейка). А, старые, старые, с каким явным удовольствием они чихают, кашляют, храпят – да, да! по той же причине, от нежелания себя удерживать. А в детстве мы не умеем себя удерживать. От того, старость и детство схожи. Старость и детство схожи с сумасшествием. Все три сущности происходят от нежелания и неумения себя удерживать. Я видел строки, написанные 94-летним В. Шкловским, так пишет средний человек, пребывая в глубоком опьянении. Старики наслаждаются своей слабостью!

Черные шторы на окне стали темно-синие и продолжают неотвратимо синеть.

Да! толпа пинает трупы! И, если бы не старики, сумасшедшие и дети – никто бы не задумывался о последствиях и возможностях своей судьбы. Слава! сумасшедшим, детям, старикам!

Последние слова я прошептал на ухо собаке, когда присел на корточки, и обнял собаку за живот. Когда вставал, в правом кармане зашуршало. Вспомнил: записка, найденная на полу в кафе «Лира» у столика, за которым сидел Виктор.

Сажусь на полу под лампочку «по-турецки». Рядом пес устраивается. В исподнем жидком свете зеленые буквы.

Виктор рассказывает.

Мне двадцать пять лет. В восемнадцатилетнем возрасте я побывал в психбольнице. Я был призван в армию, но мать лежала при смерти, и призывная комиссия была вынуждена приостановить мой призыв, мне дали отсрочку. А военный из комиссии, доверительно шепнул при этом мне на ухо.

– Скорее умерла бы, правда!

Я переспросил.

– Вы о матери?

Когда он утвердительно кивнул головой, я всадил кулак в нос военному. Семь месяцев я провел в психбольнице, я ходил по коридору с двадцатью палатами, когда моя мать умирала от голода и одиночества. Через неделю меня выписали.

– Простите, у Вас нет двух копеек, позвонить?… Простите, Вы не дадите мне двух копеек, нет?… А… Спасибо!.. Да-да, я знаю, что еще рано! Милая, ты не знаешь, какой сегодня день? Будний или выходной?… Хорошо, до вечера…

Единственное приятное впечатление от лечебницы – я там выучил итальянский язык. В палате лежал парень, знаток пяти языков, с глубокой средней морщиной на лбу. У парня была подпрыгивающая походка и глаза навыкате. Еж – был любимым его животным, и «полиглот» любил красный цвет и обожал читать вслух строки.

«Молодой уроженец Неаполя,

что оставил в России ты на поле?»

Курить там не разрешалось, и мы в туалете раскуривали трубку, обычно он сидел, а я стоял, а если была необходимость, мы менялись местами. Каждый день, кроме воскресенья, нас водили в мастерские на работы, мы делали игрушечные машинки. Раз, на проволоке за спиной мы пронесли по машинке, он мне желтую, я ему красную; и потом мы с невыносимым наслаждением катали машинки по коже тела под простынями, и медленно и печально, уютно засыпали: он на спине, я на груди, похоронив машинки в паху.

Двадцать девятого февраля «полиглот» рассказывал.

– Я разработал проект театра самоубийц, который впоследствии я именовал «сад самоубийц», а затем «Молодежный театр-студия живых и голограммных спектаклей».

Решено, театр поставить на центральной улице города. Вокруг здания, построенного специально для театра, будет раскинут сад. По вечерам и ночью – это будет некий плацдарм света, свет, протекая по деревьям, обозначит тишину и ветер.

– Хочешь? – Встречает одиноких входящих настоящая мраморная статуя, слегка желтая к границе тела и воздуха, с тремя морщинами на шее и задатком второго подбородка. Получив утвердительный кивок головой, статуя поворачивается и становится на колени. На голове у нее венок из агатовых и бирюзовых роз, розы из цветного мрамора. Тех, которые согласились, она зовет на пьедестал. И тому, кто желание поставил вперед воли, нелегко после окончания акта отыскать путь вперед и вспомнить, куда он пришел, а вернуться назад нельзя: условие театра гласит, что вошедший обязан пройти посвящение до конца, таково правило.

Одинокий входящий, если он сумел отыскать путь вперед, чуть погодя ощущает себя идущим среди идущих по балюстраде: череда идущих, бредущих среди тонких колонн – суть живая ограда по периметру сада самоубийц.

У сада есть сторож, у него кровь на щеке и нос без ноздрей, он безногий, на месте ног особая резиновая воронка. Передвигается сторож прыжками, прыгает на воронку и летит в нужном направлении, избирая направление по желанию. Особенность сторожа в непрестанном движении, останавливаться нельзя ни за какие коврижки – смерть и распад в случае остановки неизбежны, и лишь случай способен поднять сторожа, вывести его из состояния распада. Случай говорит одинокому вошедшему.

– Поставьте самоварчик! – Кричит зеленоглазый случай. Но нет самоварчика в саду.

– Дайте напиться случаю! – Орет сторож одинокому вошедшему.

Но нет кадушки с водой в саду!

А мои руки летают по саду, и ведут одинокого вошедшего и управляют случаем, и направляют сторожа, и показывают особые прелести сада.

Вот на дереве змея, как пурпурная, так и лиловая.

Руки хватают змею и раскатывают змею, змея-ковер накрывает половину сада по верхушкам. А на ковре танцуют старухи. Руки у них в запястьях скрипят.

В летающей кисее листьев болтаются шары на нитках. Руки хватают шар и выворачивают ему половину оболочки – это выходит глаз каштановый, а в нем ум, бессилие, скука. Из глаза пустота черным лучом с искорками скользит к одинокому вошедшему и шар поворачивается вслед за лучом – трава и листья, где прошел шар, – пустота. Бездна луча – линии и искры по травам и в воздухе.

– Ну, ты там!

Сторож замахивается на луч и приказывает шару. Луч потек обратно, руки завернули за лучом веко. Глаз, круглый, как и все, что без углов, как лебединая песня.

Вон на дереве, в кроне укреплен ящик телесного цвета с разными углами в разные стороны.

Там не живут аисты! В ящике аистов нет.

– Все спокойно. Все спокойно. Все объяты лунным светом, – приходит в голову одинокому вошедшему.

Появляется паук и спускает с дерева седло на паутине. Паук, коренастый и немой, толстенькие глазки, морщинистый; паук стекает вслед паутине, я охватываю его бедрами, и воздымаемся над садом, как в железной колыбели, которая снилась одинокому в ночь перед посещением сада и театра.

Мы видим гроб, в гробу лежат три голыша: голыш-мужчина, голыш-женщина, голыш-мужчина, все они бежевые.

В воздухе живут невидимые мыши, они копошатся в невидимом доме, под невидимой печкой и едят невидимый сыр, который крошат невидимые руки. А одни невидимые мышки, под невидимые голоса других невидимых мышек грызут невидимую селедочную голову.

Постепенно мы спустились на землю, и фарфоровые бежевые лица в гробу я забыл.

– Где нога! Где нога?!

В аллее сада появился одноногий человек и с пустой головой. Он торопливо шел на одной ноге, и, закрывая глаза, считал торопливо вслух. Натыкался на дерево или на ограду и кричал.

– Где нога? Где нога?! Я ошибаюсь, мне надоело! Где нога! а? – Человек, к одинокому вошедшему обращаясь. – Убей еще одного в нашем саду рабов, они уселись в ряд, посмотри на них сладострастно. Они встали в колонны перед экранным вечным изображением папы Павла YI, декларирующего в ноябре 1972 года о существовании дьявола на Земле.

Человек на одной ноге зашептал, а звук, как лед, как дождь, Идет, считает.

– Сколько? А?… Двадцать… – Считает, натыкается на петуха, получает удар в лоб и падает на грудь.

Зеленые прозрачные глаза случая говорят.

– Человека выдумал сатана, ибо человек сам управляет собой, а сатана хочет управлять человеком и не может. Бог правый.

На «случае» мятая тога «золотое с черным». Под левой мокрой рукой «случая» валяется разбитый стакан, с правой руки свисает черная трость, к спине прикреплен мраморный трон, а на веревке, укрепленной за правую щиколотку, плывут две колонны над землей. На левой нарисованной груди нарисован белый круг с черным голубем.

Паук, похожий на петуха, высосал деревянный череп у подножия трона, удрал и вернулся.

– О, где мой нож? – Заорал, подымаясь, «одноногий» мягким баритоном, схватил другую ногу, стукнул обидчика в глаз. Началась визжащая трескотня, которая превратилась в невидимых мышей; и остались наяву – паутина и деревянный пустой череп, а паук-петух превратился в кровать. Раздался издалека всасывающий звук, это пошел сторож.

– Дети! текут дети!

Старуха копает огород. Рядом стоит мальчик с ромашками. Ромашки в крови. Старуха отбросила лопату и нюхает почки.

– Старуха, раздевайся. У нас гость, одинокий вошедший. Браво! Милейший, вторая лопата тебе. Как, равный духом старухе, ты должен старуху убить. Друг и брат достоин чести убийцы.

Старуху наставили на путь истинный и вместо крови поползла из старухи глина. Старуха закаменела и заплакала. Лопата превратилась в голубя и, что голубь, если голубь – это глупость и мясо, и низменная птица, которая лишь жрет.

Говорит старуха со смертным хрипом.

– Я устроила на грядке солнечные часы, приглядите. Часы живые По ним ползет бордовый клоп, не убивайте его.

Глаза сторожа сияли нечеловеческой простотой и грустью, глаза каштановые, как медь щита. Сторож жалеет умирающую, но остановиться не может.

– Воровство вредно для здоровья! Воровство вредно для здоровья!

Увидела нас старуха, идущих по аллее к аллее «Телефонных будок», юркнула назад в норку.

– Воровство вредно для здоровья.

Заплакала глухим сопрано старуха, выползая из норы в новом бирюзовом платье; у старухи агатовые волосы, и по морщинистой шее шли три муравья, которые заблудились в трех морщинах. Старуха присела перед «одиноким» и захохотала филином на весь земной сад, утирая нос цыганским с металлическими кружками по краям платком, повернулась спиной, подошла к дереву, положила подбородок в развилину и запела!

Одинокий вошедший мужчина грянул на колени, расстеливаясь, растягиваясь, рассчитывая, подполз к ней, надевая фарфоровую маску, приговаривая что-то.

Чмокнулось. Запахло истомой и слабостью. Старуха парализованная уползла в нору быть мертвой. Одинокий пополз дальше, сокращая время, по кустам. Обнаружил мыльницу в кустах, в мыльнице сидит человек.

А голова старухи была, словно, тот еще мешок с отрубями, а во рту торчал огурец. Одинокий пополз дальше котом. Случай. Нет, рано!

Перед входом в театр сидит птица. Птица голубая. Птица встает, ноги птицы в земле. Птица взлетает вместе с Землей. Единственное средство для птицы – обрубить птице ноги.

– Кто-нибудь, отрубите птице ноги!

Взывает к одинокому вошедшему случай. Случай стал человеком.

Представление начинается. Зрительный зал разделен на три части двумя продольными проходами. На сцене спиной к залу стоит мужчина в черной тунике и с черным зонтом в правой руке. На спине написано «Царь…», имя неразборчиво. В глубине сцены лицом к человеку и зрителям зеркало стоит. В зеркале отражается красная роза. Человек-царь подходит к зеркалу, берет отраженную розу, и зеркало превращается в женщину. Женщина в белых одеждах. Женщина смущена и вся сверкает. Пол сцены окрашен черным.

Вечность продолжается представлением с превращениями и сатурналиями. В белых одеждах женский хор четырежды выходит на сцену. «Белянки» выходят, собирают невидимые цветы. Они рвут невидимые букеты, делают невидимые венки. Во время невидимого веселья начинают вразнобой декламировать стихи. В разной тональности и ритме, иногда хором, иногда две или три, или четыре «белянки». Иногда только одна «белянка» читает. Иногда несколько «белянок» ведут разные партии.

На билетах в театр написано: «На спектакль допускаются мужчины в костюмах желательно темного цвета».

Последняя сцена. В несуществующем саду мужчина и женщина подняли яблоко с земли. Говорит мужчина: «Любимая, Земля высасывает очень скоро сладость упавшего яблока. Упавшее надо поднять». Мужчина подает розу женщине; женщина возвращается в зеркало, но мужчина превращается в иное зеркало, которое напротив. Стоят напротив два зеркала.

Темно. Чмокающий звук. По сцене пробегают одноногий, сторож, меркнет статуя. И темно. Затем полный свет и люди зала вдруг видят себя в бесчисленных зеркалах. Себя бесчисленных. Все стало зеркалом: стены, потолок, пол, занавес, и лишь люди пока не отражают. Но, как долго продлится «ПОКА», люди не ведают. Начинается паника. Люди боятся и бегут. Позорно бегут, а не разбивают зеркала.

Так рассказывал «полиглот». Я пообещал прийти и побить зеркала. Конечно, у меня нет темного костюма, но я надену фарфоровую маску и пройду всюду.

Пока все, я выхожу из кафе…

Я совершил ошибку. Для меня это так ясно, как простая гамма. Я совершил явную ошибку. Только с целью, чтобы казаться европейцем. Но кто помог ошибке свершиться? Я сам совершил, я сам и потерплю от совершенного, но почему кто-то вмешался в мою судьбу? Я достоин наказания! Иначе, я свихнусь от бешенства.

Иду по улице, прохожу мимо чугунной ограды. Замечаю на ограде табличку: «Молодежный театр – студия живых и голограммных спектаклей. Набор 29 февраля. Представление с живыми людьми по выходным, в будние дни осязателям предлагается, начиная с пяти и до одиннадцати вечера, непрерывный показ голограмм-спектаклей. Допускаются мужчины в темных костюмах».

Что называется, посмотрел налево. Вот так да!

«Цветы стояли в вазах и лежали всюду. Пол, полки, потолок, подоконники, стол и стулья, кровать – цветы, цветы, цветы. Когда же я прикасался к ней прежде, слышал я одно и тоже.

– Ты не любишь меня!

Сегодня я решил. Цветы, вино. Разбрызгал по комнате духи. Она пришла, я раздел ее, и на руках отнес в ванну. На руках принес и назад. Потом цветами покрыл ее тело, напоил вином. Она грызла подушку, но хотела меня сейчас.

– Ох, пошлость! И это все я!»

Лет семь тому назад я был вот таким сентиментальным и кислым, словно заноза. А вспомнил я этот случай потому, что прошла рядом со мной девушка, похожая на ту, семилетней давности: фигура, очки, походка. Но прошедшая девушка всколыхнула память. Вероятно, тогда семь лет назад, я сделал что-нибудь не так, как нужно было для судьбы. Возможно, я фальшивил или притворялся, или обманывал. Он, тот случай остался в памяти вместе с ощущением вины. За содеянное тогда, я расплачиваюсь непреходящей виной по отношению ко всему миру и к себе. Сам я пустой и маленький, словно, самое маленькое создание этого мира. Такое настроение я называю: комплекс самоубийцы.

Сейчас у меня иное настроение. Почему же я вспомнил тот случай с цветами? Девушка, которая прошла мимо, будто бы изобличила нечто, которое подобно тогдашнему веществу поступка, что-то одинаковое с тогдашним ощущением, изобличила прошедшая девушка. Вероятно, сегодня я уподобился тому, семилетней давности. Да, я изобличен сам собой и ненавистью. Ненавистью – этим гнусным и сильным желанием убрать с дороги нечто такое, что раскрывает твои тайны, или вскрывает твою несостоятельность перед миром, твои эгоистические желания чувств. Ненависть возникает по отношению к объекту, который равнодушен к твоему обольщению и запугиваниям, который лучше тебя. Ненависть сродни зависти и мести. Ненависть – это неожиданное и туманное соединение чувств: утверждения, властности, палачества. Я возненавидел зеленоглазого.

Зеленоглазый сделал мне зло. Я унизил нас двоих в равной мере. Так что, мы квиты. Вероятно, он мой самый главный враг. Если, я – творчество, то он – религия, и наоборот. Они исключают друг друга и не замечают. Зеленоглазый не видел, не замечал меня.

И все-таки я совершил по отношению к нему благо, ибо унизил нас как равных, как сильных.

Пока я так рассуждал и шел по улице, не останавливаясь и несмотря никуда определенно, в правый ботинок попал камешек, и когда я вытряхивал камешек, сгорбившись возле дерева, меня обогнал человек, привлекший мое внимание необычайным сочетанием цвета в одежде.

Красные брюки накрывали, едва видневшиеся черные полуботинки. Я еще полюбовался сочетанием «красное с черным», как на черное плечо его пиджака упал желтый лист, подлетел вверх и улетел дальше к земле. Пиджак был почти фрачной длины, а в правой руке на излете человек держал массивную черную трубку. Затем человек остановился и выбил трубку о носок правого ботинка, чем, видимо, доставил себе традиционное и заметное наслаждение, кстати, и мне.

Хотя, я отвлекаюсь.

Я вынужден что-нибудь совершить! Еще не пришло ощущение новизны, и все же я чувствую, что на ощущение великой новизны я способен, а потому обязан что-то создать. Возможно, наступил момент, когда я должен призвать на помощь то, что обнаружено мною когда-то на верхней ступеньке, между которой и нижней, человек исполняет роль связующего звена.

Я шел по улице и видел, как спускались листья с деревьев на землю, как листья несло по сторонам. В кустах шел дворник в черном халате и метлой обтрясал листья с кустов и деревьев там, где доставал. Вот и я могу стрясти нечто, лежащее на верхней ступени, но управить тем верхним не в силах, ибо не могу родить, но способен. Но я еще не умею управить этим верхним законом, а потому обращаюсь за помощью к судьбе, в момент страшный и ответственный, когда более не вижу исхода и не знаю, как и что выбрать и зачем. Покориться, чтобы научиться – правило судьбы и правило седых правил, когда остается лишь созерцать, оставаясь в круговороте действия: судьба – выбор – судьба.

Я убью себя?!

Но как я испытаю и проживу это наслаждение – зачать и убить себя – еще одно наслаждение, может быть самое большое наслаждение?

Время самоубийств закончилось во времена Гете. Вожди философий, довлеющих надо мной, не убивали себя, в отличие от вождей религий и древних философий. Конечно, в наше время, мир менее наивен, менее телесный и подозрительный. Чтобы доказать идею бессмертия, вожди умерли, но не потому вовсе, что бессмертие существует. Вовсе нет. Жизнь бессмертна, как бессмертен огонь, когда горит. Бессмертно или не бессмертно то, что есть, что горит?! Чего нет – того нет. Убийство себя не имеет смысла, потому что нет никакого приобретения в убийстве себя. И убийство другого человека глупо, ибо убивая другого, убиваем себя. Убить себя – это значит плакать о несовершенном, это сродни сплетням и трусости корыстолюбия, это, в первую голову, лишить себя чести. Убить кого-либо – это значит унизить себя!

Убийство – это самая великая глупость человечества, на которую оно способно. Убивая, мы убиваем стариков, детей, сумасшедших. Чем же вы станете дышать? Убийство – это ошибка, которую невозможно и нельзя поправить. Потому что может так получиться, что убийство человека пришлось на время очередного метафизического перехода человека, когда еще не начала формироваться ткань следующего временного промежутка.

Природа, столь добра, что предоставляет людям то, что они ищут, а потому хотят. Природа играет роль производителя, а потому остается главным потребителем, а не человек, как он сам предполагает, ибо, используя силы человека, его психологическую напряженность и внутренние ритмы, природа создает, выполняет его заказы, но сама сжирает «заказчика», когда ей хочется. Плюнуть надо на природу и перестать обращаться к ней за помощью, потому что за это приходится расплачиваться собственной жизнью, надо отделить природу от себя, как отделяется женщина.

Все. Я – глашатай. Иду по главной улице и ору, чтобы собирались на площадь, будет зачитан указ о завтрашней казни. Улочка переходит в площадь. Собирается толпа юнцов и стариков. Читаю указ о казни женщины, убившей собственного мужа, потом она шла по улице и кричала.

– Кто-нибудь из богов, придите, хочу быть вашей любовницей, или спуститесь ко мне все!

Мужа она изрубила на куски и сожгла.

– Когда казнь, милый?

– Завтра, завтра.

– Кто палач?

– Я.

– Как так? Ты – глашатай!?

– Я – палач и муж этой женщины!

– Тебя она порубила на куски! Ты врешь, глашатай!

– Она напилась допьяна, пришла ко мне в комнату, когда я правил очередной указ, кричит, что зарубит меня, что она хочет быть любовницей…

Я не дал ей договорить, спросил, чьей любовницей? Она подумала, и, ворочая глазами, сказала, что я – дьявол, и побежала от меня, я настиг ее в углу, где в деревянном обитом кожей футляре, укутанный бархатом, живет топор.

– Ты всегда была добра ко мне и любила меня, скажи, почему ты хочешь меня убить, зачем тебе дьявол?

Я говорил с ней, потом свалил на пол, связал и оттащил на кровать.

– Жена, скажи, зачем?

Огромные мощные глаза пленной расширились и полезли из глазниц, словно, ножки с коготками из глаз выросли.

– Я хочу ослепнуть. Я не хочу дальше служить процессу распада, я не хочу рожать, не зная, зачем это нужно, кроме получения наслаждения в зачатии и вдохновляющей боли при родах, и ощущения гордости и свободы после родов. Ты мне говорил о гармонии, заключающейся в ребенке. Но ты лицемерил, ты был низок со своим плодоносящим членом, а я не желаю уже служить этому члену, мне надоело смотреть на блюстителя городского глухого порядка, который ты представляешь морщинистой дряблой грудью и штучным животом. Я не желаю удовлетворять тебя, мне надоело служить пищей твоей логике, а самой пребывать в середине догмы и быть сердцем догмы мира, я же вижу твою остановившуюся душу и оскал тупого продолжателя рода. Тебя, глупого слугу распада, я ненавижу. Я – сука, которую имеет весь ваш мир с законами войны, с законами приобретения, с законами гостеприимства. Ты меня научил, каким образом дитя мое превратить в собственность, в удовлетворение собственной судьбы, в наслаждение. Ты – дурак, я не хочу тебе служить, я не хочу притворяться, я не хочу иметь мужа и собственное дитя. Я увидела путь в убийстве. Мне, кажется, что я смогу заглянуть за смерть, если убью тебя или дитя, и я выбрала тебя. Я не хочу очистительных наслаждений, я не хочу рожать, я не хочу убивать свой эгоизм! Отпусти, меня, проклятый! Зачем ты мне сопротивляешься. Смирись с моим желанием. Развяжи меня. Проклятый, я хочу, чтобы ты погиб и стал падалью. Дурак, развяжи.

Она замычала, изогнулась и впилась в мое бедро, прокусила штанину, кожу и принялась перетирать волокна и капилляры, я почувствовал, как рвутся ткани, я услышал бульканье жидкостей, выбегающих из разных сосудов. Она превратилась в грандиозную карающую иглу со стальными резцами.

Я слушаю и медленно, и неотвратимо сжимаю горло иглы; великолепное вдохновение и радость правильного поведения, входят в душу. Сжимаю горло легко, мягко. Жена тишеет.

Сильное, бесчеловечное напряжение, подумалось, и я сваливаюсь в беспамятстве, продолжая сжимать пальцы.

А утром.

Заворочалось под желтым одеялом. Глашатай-медведь закашлял, вскочил на четвереньки, еще под одеялом обежал себя мысленно взором от носков до макушки, ощупал позвонки, пощекотал печень и сердце, попрыгал на диафрагме, покатался с горки в мочеиспускательном канале, подрался с существами желудка, разжижил мякоть отходов, приготовил себя к новой жизни, приказал телу: и одеяло полетело в угол, а голова в кадушку с водой.

Все готов и сыт, жену, связанную как куль, на закорки. Долой, наружу. Прыгаю ужом по расшатанной лестнице, разговариваю с женой, втягиваю и выпускаю мышцы живота. Жену в повозку, на дно, коня покормлю на дворе наместника.

– Хэй – хэй! Вперед, пока лучи солнца не разбудили город! Хэй!

Во дворе наместника уже ждут, хватают жену, развязывают, раздевают, облачают в правильную одежду казнимой, коня кормят, поят слегка, целуюсь с наместником, он одевается возничим.

– Хэй-хэй! Хэй!

В воротах повозку догоняет слуга.

– Господин, забыли кандалы!

– Ну, давай же, быстрее! Ну, бегом!

Хорошо на сердце, вольно. Грандиозное солнце разбудило город. Не удерживаюсь, хлещу из-за спины возчика коня, конь припускается, и слуга еле успевает закинуть в повозку кандалы. По дороге заезжаем к палачу, берем колоду и топор, целуемся с палачом, он напутствует меня:

– Сынок, не робей! – И целует холодными слюнявыми губами где-то под подбородком.

– Старая судьба – это ты сам. – Шепнула мне жена на ухо, звонко приказала помочь, встала в красной рясе, как царица смерти.

Повозка продребезжала последнее расстояние, возничий снял с жены кандалы и повел ее к помосту, перед ступеньками отпустил, жена взошла по черным ступеням, подошла ко мне, обняла за шею, поцеловала в губы.

– Убивай, муж. – Не говорит, а дышит словами.

Казнь должна начаться после утренней литургии. Томительно, настойчиво ждем. Жена села на колоду, я положил футляр и сел на помост, прибрав ноги к груди. Толпа создает гам и нетерпение. Жена подскочила и заходила по краю помоста, обошла помост по периметру, вздела руки горе, остановилась у самого краешка и заговорила.

– Люди, до каких пор нами будут управлять слуги!

Но и я не дремал, толкнул ее в спину, она слетела с помоста, а не упала, только села на корточки и плачет, упрятав лицо в ладонях. Я спрыгнул следом, присел, поднял ей голову, подтянул шнуровку на груди и крепко поцеловал жену в шею. Поднял жену и понес к колоде, поставил на колени, устроил голову на колоде; посоветовался с возничим, решили не дожидаться окончания литургии.

Итак, используем первый топор. Она ли превратилась, или свет переменился, но вижу, стоит на коленях перед колодой ласточка, из глаза, обращенного вверх, скатилась слеза по клюву. Я шваркнул было топором и ойкнул, топор превратился на лету в плеточку, и ласточка ойкнула, когда плеточка опустилась ей на шею.

Все бывшие на площади перекрестились, огляделись, уставились вниз и не поднимали взоров до окончания дела. Я сплюнул под ноги и попросил возничего завязать мне глаза. Дальше я все делал на ощупь.

Вот когда пригодился мой футлярчик и топорик в нем, окаянный мой. Замки открываются с мелодичным звоном, треньканьем. А во рту раздался запах миндаля. Начал накрапывать дождь и забегали сердитые капли по ипподрому помоста. Черные доски покрылись каплями пота.

Оправдывает ли моя гражданственность мой поступок – убийство? Что может что оправдать? Или ничто ничего не оправдывает? Я – гражданин и горожанин, то есть у меня есть определенные права и обязанности, которые я на себя сам возлагаю, если хочу, чтобы меня защищали законы города, чтобы я имел возможность заниматься делом. Конечно, как и во всяком союзе, необходим компромисс, и чем большее количество членов союза, тем обширнее компромисс. Неужели, идея, которой я служу, позволяет мне стать и быть убийцей? Пока я так думаю, я готовлю второй топор.

Что ж это за мир, идеи которого позволяют уничтожать себе подобных, лишь за то, что они не хотят служить идеям?! Что за мерзкий, мертвый мир, если в нем благое существование обозначается только верой и одной верой, а иначе тебя убивают: братья, чтобы не смущал, обстоятельства, чтобы не мешал, сам, чтобы не страдал?! Проклятая Земля!

На земле стоит помост и толпа, вода льет с неба, огонь в топоре.

Я разулся, чтобы не поскользнуться на потных досках, и босой подошел к ласточке. Одинокие шлепки. Тысячная толпа вокруг помоста. Я не вижу и не слышу, волнуюсь, как перед первым сознательным причастием. Я трепещу и хочу выпить тугую граппу, она возбуждает меня и наполняет душу туманом.

Короче. Топор после взмаха превратился в осу, которая ужалила ласточку, та вздрогнула во второй раз, но, как и в первый, головку не убирает. Вероятно, третий топор превратится в кувшин с водой, я превращусь в козла и подойду к кувшину пить. В толпе крестятся и, не подымая глаз, становятся на колени, и проклинают меня. Я, как прозрел.

Оглядываюсь. Вижу души людские, которые спят или танцуют, безразличные друг другу, пребывают в спокойном одномерном одиночестве. Странные, вольные они существуют, если существует смирение и покорность. Души – главные составляющие, уравновешивающие смерть. Как только жизнь из суммы превратится в одинарную моновеличину, незыблемость смерти пропадет, ибо исчезнет новизна смерти! Я продолжаю платить за жизнь, а потом не нужно будет платить и за жизнь, и смерть лишится своего надгробия – жизни. И душа вернется туда, где была порождена, и уже ничем нельзя будет возбудить или затронуть жизнь, которая существует, когда и существует смерть.

Я закурил и прислонился к дереву, вокруг которого выстроен помост.

Посмотрел на небо: «…голубые небеса, больно мне глядеть на вас». У правой ноги своей вижу сложенный лист указа. Это черновик, который я сочинял вчера, готовясь к казни; и рано утром на площади, указ зачитали другие глашатаи. А я сегодня палач, а вечером вчера я был глашатаем.

Горящий пепел упал на рукав и прожег дырку. Жена опять вернулась в себя, положила голову мне на плечо, обняла за шею, вздохнула, вероятно забылась, обмякнула тельцем, шнуровочка опять разошлась на груди и красная ряса пообвисла на плечиках. Жена моя неожиданно похудела и сделалась легче воздуха и сорвала, конечно, ненавистную ей маску с моего лица и повернулась ко мне затылком – завязать тесемки.

Опять прислонился к дереву, ушел в себя, поддерживаю жену за тело, чуть ниже груди. И услышал я голос внутри себя. Жена моя говорит со мной. «Так вот, как происходит общение душ», вмешивается мой голос некстати.

А женин голос: «На что ты решишься? Сознание выжигает эгоизм, сжигает плоть тела. Сознание подобно царской короне: символу венчающему. Родной, ты и есть, то возвращающееся время, но лишь сейчас, когда не добравши еще мудрости, ты сумел вызвать мою ненависть к тебе, выразившуюся в желании убить, а это означает, что я должна вернуться в свое лоно: природы-матери-сестры; но во время возвращения я беззащитна, и бессильна. Природна – ядовитый эгоизм. Красота природы – мертвая красота эгоизма, которая производит впечатление оживания! Прощай».

Я смотрел на коричневые стены домов, одной из улиц, входивших в площадь. Я, кажется, понял, как бы я мог превратиться в такую вот стену. И главное, я понял, зачем нужно было бы такое превращение, мне не оценившему достояние, которым я обладал и, которое теперь уходит из моего сердца. Возможно, что и сердце уносит. Надо полагать, что теперь мне не понадобится моя жизнь. Я был решителен и зол, когда требовалось обратное. Я добивался удобства во зле, мятущейся смелости, в решительности, подобной катаклизму, а должен был впасть во внутренний дискомфорт.

«Как нелеп ты. Ты – идиот». Прощальные слова жены его, внутри его.

Мы с наместником.

Сначала отменяем казнь; и толпа не знает ликовать или плакать. Жена и люди стоят в нерешительности.

Я засмотрелся на корявое дерево, схватил «третий» топор и принялся и гневно, и весело отрубать у дерева ствол.

Вокруг меня серьезная тишина. Слышно в перерывах ударов топора, как дышит жена в повозке, как кашляет возничий, переминается конь и дрожат тела толпы. Что-нибудь должен же я убить.

Искорявленная середина дерева предстала бытию. Пролетела птичка и насрала в центр кольцеобразного круга бытия, в прошлом середины жизни дерева.

Бросаю топор в повозку, сдираю куртку и кричу толпе.

– Поворачивайте, уходите. Простите меня, если хотите, за дерево.

Наместник дергает. Я валюсь в изнеможении на сидящую жену, мы радостно смеемся и подвываем. Не сходя с места, мы обговариваем с наместником подробности переноса казни на завтра. И решаем предварительно никому ничего не сообщать.

Мы проехали коричневые стены, я сбросил возничего и припустил на лесистые окраины города, за внешние стены периметра; сегодня особенно теплый день. Я правлю к нашему заветному озерку, к нежному его затону.

Нежный свет отирает мое горячее потное лицо и успокаивает черно-седые волосы. Стаскиваю облачающую меня власть. Помогаю жене раздеться. Распрягаю коня.

Вот мы. Два голых видом человека. На коне скачем вокруг озера. Вначале раскалили себя. Теперь отпускаем ветерком, чтобы закалить. Потом я правлю конем и мы заходим в воды.

Прелестное соседство наготы и нагой воды. Вода шевелится. Солнце что-то напоминает.

Тут побурлило, потянуло из глубины; из глубин поплыли какие-то существа. Расселись они по периметру озера и принялись укорять меня за недостойное глашатая поведение. Они были убедительны и прямодушны, веселы и настойчивы. Я удивился их пифическому таланту поэтизировать события мерзкие и дурные. И они мне напоминали что-то.

Мы еще поиграли с конем; взбирались на шею ему, сбрасывали друг друга, дергали коня за гриву, целовали его нетерпеливо ужимистые губы, прижимались к нему всем телом двух; наслаждались собой и конем. Любили. День кончается.

Вот и солнце уклоняется от неба и приближается окончание вечерней службы. Облегченные мы тащимся на берег. Жена велит мне расплести ей волосы и обтереть ее тело своей курткой. Я покорен и наг.

Надеваю синие штаны. Сопровождаю жену – в качестве палача – в тюрьму. Горестный миг. Серое время. Серые одежды жены сменили красные; затравленный взгляд появился. Зеленые глаза жены помутнели, совсем вылезли наружу. Теперь глаза, как будто два яйца.

Останавливаю повозку возле домика крестной. Это на другом конце города, у тюрьмы. Забегаю в домик. Перед глазами затравленный взгляд жены. Подзываю к окошку крестную. Мы смотрим на жену. А жена уснула и свесила руку и голову с края повозки; из глаз будут сочиться слезы, волосы рыжие свисают до Земли.

Меня поят молоком. Наливают молока жене и суют в мешочек кусок хлеба для жены. Затем ведут в сад. В саду срываю поздние розы и делаю венок из прекрасных черных роз. Неизъяснимо прекрасные цветы, похожие на бархат; бархат и футляр, единственное, что осталось от дорогого, милого уму топора.

– Эй, марионетка, проснись. На, на голову надень. Не сопротивляйся. Ничего красивее ты в своей предыдущей жизни не имела и не носила. Радуйся.

Пускай она скажет ту фразу. Скажет и мы вместе вернемся. Но нет, и вовеки она не возжелает стать и быть старухой в черном одеянии, в черных же башмачках, с черной же тростью. Не хочет она понимать сторонних взглядов. Хоть и свободное, но нежелание остается нежелание; и она связывает меня нерасторжимым договором – обязательством перед миром бытия. Я обязан убить ее сейчас, потом и всегда. Ее желание – это ее приговор, мне палаческая обязанность, мне обязанность санитара.

– Глупая, почему ты молчишь. Вернись, жена. – Кричу ей в самое ухо.

Она жует хлеб, принесенный мною и запивает молоком и, что-то бормочет, словно бы притопывают маленькие ножки, выросшие где-то в области гортани и рта. Вслушиваюсь, оказывается она просит принести на казнь тушь для глаз. Шнуровка на груди ее разошлась. Глаза лезут и лезут наружу. Она подымает рясу и просит почесать ей спину.

Я целую ее ноги и плакать начинаю, сам не знаю зачем. Она закрывает глаза, она стаскивает рясу долой, она покорно смиренно зевнув, отдает тело на съедение моим страшным ласкам. Я умираю. Я не в силах ничего изменить. Нет в мире таких сил сейчас.

Мне кажется, что я могу совершить действие, которое доставит наслаждение; принесет пищу наслаждению, мне и моей любимой. Я должен сейчас зачать, хотя днем она, милая, такая ласковая прежде, не хотела, проклинала меня, когда я настаивал на зачатии.

Сдаю жену в тюрьму.

– Что там произошло? – Спрашивает начальник тюрьмы.

– Набоковские превращения.

Загораживаю глаза, смотрю на последнее солнце. Во дворике не слышно шума городского.

Вздыхаю облегченно у двери кабачка.

Толкаю дверь, меняю гривенник, опускаю в щель пять копеек, бегу по ступенькам эскалатора, успеваю на поезд. Успеваю в магазин до закрытия.

Выволакиваю из магазина велосипед, как синий, так и белый, решаю и опробоваю. Еду медленно вдоль кромки тротуара. Вслушиваюсь пристально в организм велосипедный.

«Мастерская по ремонту и обмену часов».

Велосипед оставляю у двери. Денег после покупки велосипеда осталось акурат на часы. И даже была возможность выбрать лучшие из предложенных мне на обмен моих, постоянно бегущих вперед. Выхожу на простор, радостно напеваю какой-то свист, услышанный мною сегодня ночью. Странно, но велосипеда нет. Проехал длинный фиолетовый «форд» с серо-белым салоном, а велосипеда нет. Как «смыло», подумалось и также отдумалось.

Иду в шашлычную, по улочке впадающей в Белорусскую площадь. Попытаюсь сегодня увидеть в ее глазах, позе, походке, посадке, какой она предстанет предо мною. Попытаюсь понять, на что она сегодня согласится. Что она сегодня захочет. Но, что я должен узнать из нее и что сделать? И как это «что» сделать? Сплошная тайна.

Веет сухой ветер. Прохожие идут, опустив головы, идут не задумываясь, и идут бегом и сумрачно, весело и без цели.

Толкаю алюминиевую дверь заведеньица.

Я должен что-то вспомнить. Вспомнить происшедшее со мной ранее? Сегодня, может быть я должен наказать эгоизм. Как и где.

Столкнулся на входе я с женщиной, тащившей маленькую женщину пяти лет; а через плечо, какое не помню, у женщины висела на проволоке снетка рулонов туалетной бумаги и мне представилось, что нам: мне и женщине, хорош был бы хомут. Киваю швейцару.

Мою руки над грязным умывальником. Приглаживаю бороду, волосы на голове.

Справа от зеркала меню под оргстеклом. Кафе с самообслуживанием.

Беру любимый люля-кебаб. Пиво. На стенах висят деревянные зайчики и деревянные звезды, а на стекле окна смазанные Дед Мороз и 1982 год. Это мне меньше нравится, и я прохожу в зал.

На столе, который я выбираю, лежит бумажный самолетик, на крыльях странные, непонятные мне знаки. Хочется запустить под потолок.

Он и запускает. Я думаю, ребенок или взрослый справили самолетик. Впрочем, нужно скорее поесть и идти.

Раз как-то в кафе на Калининском проспекте я обнаружил под столом черный кошелек, а в кошельке лежали: крест, брелок, серьга и цепочка. Я думал и размышлял: зачем мне это. Кто это потерял. И, главное, почему я нашел это в таком сочетании?

Ритмы жизни – их много. Тогда я нашел кошелек с вещичками, теперь самолетик. Кто-то делал, кто-то собирал, а я нашел, а если я нашел, значит мне нужно с этим как-то распорядиться и лучше, если правильнее и надежнее, так, чтобы никто не усомнился в моем поступке по отношению к найденному! Если меня эти предметы вдохновляют, значит эти предметы нужны мне и, возможно, я хотел их иметь, еще не зная об их существовании в том или ином месте. Желания души вошли в земную ноосферу, погуляли там, дернули какие надо нити: и вещички, и самолетик уже мои, под столом и на столе.

Здесь курят. В углу обнимаются. На стуле у стены человек в полуобморочном состоянии, голова на коленях, рука на полу. К ногам полутрупа подходит кот, трется. Кот гибкий. Все покрыто смачным воздухом. На окнах зала жесткие темные шторы. Липкий полумрак уже впустил меня и всосал. Словно, высосал меня странный беспредметный мир шашлычной. Таких миров в городах сотни – и тысячи рабов шутят, молчат, пьют и веселятся медузам подобные; им и этот полумрак и пустота с теснотой. Но почему же они не оживают?

Уже второй раз роняю кусок с вилки на пол, но стул придвинуть не могу. Почему-то руки стали длинными. В глазах моих, как бы свет померк, оказывается я взглянул на часы, оставалось пять минут до начала свидания с женой. Я некрасиво доел. Самолет за это время превратился в ракушку, и все-таки я сунул Это в карман. По дороге к двери я сам толкнул человека в очках, он сидел с зеленым портфелем на коленях, он ничего не сказал, а поперхнулся.

Я извинился, огляделся, ссутулился и пошел вон.

На улице чинность вечера. Отдышался.

Радость морщит лицо в улыбку. Я вижу жену. Покинула меня темнота. Змея города раскаталась и кожа заиграла, переливаясь.

Еще издали мы увидели друг друга, идем скорым шагом навстречу. Неудача. Закрылся переход и машины молчаливым и суетливым потоком отделили нас. Мы стоим на разных берегах. Свет внутри кончается. Внутри чувствую: смех, хохот, удовольствие, там кто-то подпрыгивает, слабеет, с неумолимой силой бежит вперед, впереди меня. Это Внутреннее обернулось, отбежав от меня несколько шагов, и побежало, не дожидаясь, а я жду окончания машин; Внутреннее остановилось зовет, а я жду. Мое Внутреннее уже целуется с Внутренним жены, вот они подпрыгнули и подлетели вверх, остановились, зависли, показывают на нас (разделенных) пальцами, смеются радостно, вдохновенно.

«Грубияны», думаю и завидую.

Перед женой катился пульсирующий шар ласки и желания. И где он теперь? Ах, воры… Они. Эти – Внутренние, украли и шар. «Хм, кто поспел, тот и съел».

Кто сейчас моя жена?

Что моя жена хочет?

Кто? Что?

Верю – первая фраза не даст, не позволит мне вернуться в хрупкий месяц первых встреч. Первая фраза обнажит мою душу слезами беды, и я кричу немо, вслед Тем.

Нашел! Нашел! Для фурии ответ.

Через два часа я тебя убью, родная.

Мы поцеловались, она притянула мою голову и не выпускает мои красные губы. Дымка туманная влетела в ее глаза и не покидает их, она говорит шепотом мне на ухо.

– Родной, я ждала этих слов пять лет и сама хотела сегодня их произнести, когда бы не твоя непорочная смелость.

Нас толкали. И заерзала нас толпа неожиданная. С вокзала, с дач, с огородов.

Мы прошли по дуге окружности площади. Жена смахивала слезы радости, умиления. Она любит меня с каждой следующей секундой сильнее.

И она принесла мне красного однорукого Щелкунчика.

С некоторым сомнением смотрю на цилиндрический нос и зеленые выпуклые глаза. У Щелкунчика выскочили из его деревянного костюмчика белые бляшки и нет пьедестала. И все же он совсем не похож на уродца, скорее на красавца.

– Ты, меня не убьешь!

Она отстранилась, но правая ее рука на правом моем плече осталась.

– Ты не убьешь меня. Глупый, если любишь, не убивай. Я понимаю, ты не хочешь, чтобы я кому-нибудь, кроме тебя досталась, ты ревнуешь меня; тебе кажется, что я изменю тебе в любой миг. Но я тебя люблю, и я люблю твою любовь, и я не желаю жить с кем-нибудь. Но, теперь все мои настроения к тебе – в прошлом.

Говорит, а руку не убирает.

– Представь, что я умерла. Думаешь, ты переменишься от моей смерти? Станешь живым и настоящим, и истинным? Стой, не иди! Уже много лет ты меня называешь женой и, вероятно, привык ко мне, именно в этом – «жены тебе» – качестве ты думаешь и помнишь обо мне, как про кусок собственной судьбы.

Ты не прав, я остаюсь отдельным человеком. И в этом твоем непонимании – бессилие и порочность, ты чист и ты грязен. Нельзя стать сильнее за мой счет, тебе самому расплачиваться за свое бессилие; я не сумею платить за твое бессилие. Но надо сравнивать себя со мной. Посмотри на себя со своей стороны и лишь тогда обнаружишь себя настоящего и может быть найдешь судьбу. Не убивай же меня. Я все равно подчинюсь тебе, потому что я жалею тебя, а ты меня не жалеешь.

Я уже не в силах ее остановить и жеманюсь, и мнусь, и копаюсь в глине ее слов, но не дерзаю говорить то, что мне хочется сказать.

Я – раб этих прохожих, этой погоды, этого мутного воздуха, этой псевдорадости соития душ; я покоряюсь и уже поздно вернуться. Я начинаю говорить и с каждым словом силы покидают меня. Я перестаю владеть собой, я отдался воле случая, я перестал понимать себя, а это – смерть. Вот, только чья?

– Никто и не заметит. Я заведу тебя во дворик (часа через два), ты уже к тому времени забудешь, о чем я с тобой говорил при встрече. Ко всему прочему я замотаю тебя ходьбой и заговорю, ты устанешь и когда я предложу тебе посмотреть московский старинный дворик, который ничуть не хуже всего прочего, ты пойдешь за мною, и уже в проходе я начну тебя целовать; ты обмякнешь, я заведу тебя за стену и продолжая целовать, поглаживаю шейку; ты встревожишься, но я сожму пальцы резко, требовательно и тотчас; а хрип твой потонет в моих губах, в моем горле, в моем поцелуе. Я положу тебя к стене. Стемнеет, тебя никто не увидит, неподвижную.

Она смеется и улыбается, отпрыгивает и жмется к прохожим.

Ах, как мне хочется вернуться в «Лиру», к зеленоглазому за столик. Конечно, он уже ушел, но может быть я найду его где-нибудь поблизости, а если не найду, посижу за столиком, поставлю горкой руки и стану смотреть далеко в стену напротив и буду чувствовать эеленоглазого рядом. Тепло зеленоглазого осталось там и совсем нетрудно почувствовать тепло оставшееся от зеленоглазого. А, эта, жена, не хочет родить дитя, не хочет остановиться, не хочет испытать очистительных наслаждений. Знаю, она хочет одного: возвращения в лоно матери-сестры. Как объяснить ей, что когда перестанут умирать, перестанет быть человек, человек умрет, исчезнет; она и не хочет возражать, и не хочет боли.

Родная, наш поединок продолжается не одно столетие, но ты не извлекаешь уроков из происходящего между нами, а пора бы. Время проходит и, когда-нибудь наш поединок могут прервать. Как тогда, милая?

Мы ступаем по листьям; она ступает рядом и загребает шуршание. Ее милые синие башмаки на белой подошве прячутся в листьях.

Она нагребает кучу листьев горкой, просит спички у прохожего (на меня не обращает внимание), поджигает кучечку, садится сама на корточки. Я стою в нескольких шагах от нее, я опечален. Во взгляде моем удивление, в ее взгляде, когда она поворачивается ко мне, удивление и вдохновение. Она подзывает меня ласково и рассеянно, когда подхожу – тянет меня за руку, так что я склоняюсь вниз, но ноги не сгибаются. Я еще обижен (внешне, конечно, внешне; о, это игра и какая игра), но уже хочется (внешне и внутри) приблизиться, войти в эту женщину и остаться в ней (если бы не жизнь). Она продолжала меня тянуть за руку и, что-то говорила, мягкое и легкое. Она повелела мне сесть на асфальт рядом с ней.

– Марина, мне хочется, чтобы все знали, что мы муж и жена. Я хочу прочности.

И целую ее руку.

– Моя тетка работает в ЗАГСе. Нас оформят, если попросим, через три дня. Если, конечно, ты не задушишь меня прежде.

Говорит она и велит мне протянуть ноги и садится мне на ноги, для чего я вынужден опереться позади на руки: неудобное положение.

Пойдем.

Мы прошли по улице. Оставили «Лиру» в стороне. Прошли мимо памятника, мимо еще одного памятника на другой стороне улицы, прошли под землей могучий проспект, вышли на брусчатую площадь. Прошли улицу Разина. Вышли на площадь Ногина.

– Смотри, та площадь. Помнишь, любимый: площадь, черный помост, дождь, ласточка, топоры, озеро, казнь, палач-глашатай… Перенесение казни.

«На сегодня».

– Там дворик. Посидим, я изнемогаю. Темнеет.

У кого мне просить помощи? Прошу как заведенный. И не могу, НЕ МОГУ ОСТАНОВИТЬСЯ! Помогите же мне: судьба, сознание, душа. Кто, кто мне поможет. Кто управит моим миром. К кому обращаться за помощью. Ай, поздно. И я покорно иду убивать.

Переходом прошли на другую сторону площади к проезду Серова. Вошли под арку, дошли до середины и сделалось на улице черно. Я обнял жену за шею и целую, она затихает и молчит. Целую. Идем, обнявшись. Заворачиваем за стену, слышу с улицы визг и скрежет машинный. Пальцы ласкающие стали карающие, монотонно затвердели и пережали горло. Жена еще попыталась просунуть язык мне в рот, наверное, для последней ласки, но, не нужно. Булькнула сладковатая слюна. Жена затихла. А сладкая слюна потекла из ее рта моим горлом в живот.

Все. Конец. Я должен был вернуться в «Лиру». Я трус и лжец, и глупец.

Я разошелся и превратился в кузнечика; встрепенулся кузнечик, принялся жевать неподвижное тело у стены, приговаривая.

– И следов не останется. И следов не останется. Все съем до кусочка. Съем. Ах, вкусно.

Сверху опустился на меня серебряный туман. Я оборотился вокруг оси и стал тотчас человеком, готовым принять гостей. Туман загнусавил.

– Об ответственности поступка перед людьми.

Я сплюнул и сказал.

– Сам не дурак.

Он сплюнул, что-то под ноги и туман прыгнул в высоту.

– Ну, жена, теперь когда встретимся, а? Не скоро, надеюсь, или никогда. Хочу надеяться, что уже никогда не будет нужды в моем пребывании на Земле. Уже соки трут тебя и разлагают. Уже я ухожу.

– И-ху-ху, Мария.

Поднялось прозрачное облако и встретившись с иными, облако закрутилось в небесном круговороте.

Последние слова автор обратил к женщине, сидящей за столиком напротив, с тряпкой в руках.

Вас интересует, что с Мариной. Для нее ничто не переменилось. Марина избавилась от обузы, от тела. Теперь ей не трудно. Вот и она летит. Обернитесь. Вы сами вспомнили про нее. Говорите с ней, но ласково.

Для нее ничего не переменилось. Для нее все изменилось. Она осталась и не осталась. Она там и не там. Она – она и не она. Она вдруг поняла себя так, как я себя и, как она себя, но в великом отдалении и сразу. Она ушла в равнины мира. Она – жена бога.

PАССКАЗ О НЕНАПИСАННОМ PАССКАЗЕ

Глава 1. О том, как надо писать pассказ

Новый pассказ можно было бы начать так.

На столе стояла некpасивая стеклянная ваза (пpичем «стеклянный» пишется с двумя «н»), в котоpой лежал огpызок яблока. Огpызок был совсем засохший и почеpнел. Pядом с вазой стоял бокал, из котоpого тоpчали два коpичневых пеpа, если их воткнуть в шляпу, то последняя станет похожа на голос пса, у котоpого отнимают сахаpную косточку. Впpочем, косточка может быть похожа на кpыло самолета без опознавательных знаков, пpичем самолет уже вошел в штопоp и лишь чудо может погубить пилота, котоpый даже не успел сесть в самолет, котоpый и взлетел сам и падал самостоятельно. А еще у входа в магазин насыпан гоpох, на него можно встать коленями впеpед и обнаpужить в своем сеpдце веpшины гоpных веpшин, на котоpые не надо взбиpаться, с них надо спуститься и пpи этом не забыть надеть очки в pоговой опpаве. Нужно также взять в пpавую pуку зеленую муху безглазую, но безумную не менее, чем мы с тобой.

Нет. Такое начало бездаpно и глупо.

Сейчас ночь, лягу, усну, завтpа попpобую пpодолжить. Pечь пойдет о смеpти и вpемени, о вpемени и смеpти. Что-то там между ними должно пpоизойти, как между домом и кpаем доpоги, когда ступает на кpай нежная ножка малыша, обутая в зеленые ботинки с оpанжевым pантом; подними ногу, покажи подошву – и навстpечу наpастает пpостpанство между взглядом и домом, pастущее по наклонной пpямой; коpотко, очень коpотко подумай и окуни pуку в пpостpанство, пpи этом оставь втоpую pуку во вpемени – видишь, между ними смеpть-госпожа: попpобуй pазоpви их – и губы лопнут от стpасти к единению со смеpтью, котоpая окончательной может быть только на скользком склоне (на нем удеpживаешься из одного ложного самолюбия), котоpый обpазует вода, мягко пеpетекая из потока между беpегами в ущелье между небом и землей.

Если впеpед, то нельзя назад, если кончается pека, то начинается сpавнение. Стоит ли о том, что пpожито, когда нет ничего плоского, что можно было бы подложить под ту самую задницу, котоpую я впеpвые обнял во вpемя лесного заката, в нескольких десятках миль от советской школы, что учила меня в последний мой pаз. Задница была стpойна и затем бpакосочеталась с pасцветом советской цивилизации на севеpе Pоссии в лице летчика поляpной авиации – ух! кpепкие pуки и pовные, одинаково посаженные глаза, кpивоватый нос и пахнущие также как и нос подмышки: хоpошо было только в бане и только лишь один единственный pаз. Больше не было ничего, за что нельзя было бы pасстpелять холостыми патpонами из холостого пистолета в холостое вpемя суток пpи холостой погоде: и только одна улыбка блудливой пpодавщицы в большом магазине на улице Твеpской могла скpасить нашу с ним встpечу в холостом pаю под названием – pай.

А еще эта блудливая дщеpь могла так кpутить пальцем у подбоpодка, что создавалось впечатление очень умной и воспитанной дщеpи, каковой она не являлась, увы. Давно.

Собственно, все. Он pасстpелян.

Наступает эпоха иного геpоя. Он уже не пpидуман, он уже выpос. Он лыс, или совсем волосат. У него чеpные волосы и похотливый взгляд, или он с бpюшком и накаченными от стpемления к совеpшенству мышцами. Собственно у них обоих опять запах подмышечный, и паховый еще добавился. И этих pасстpелять из огнемета, котоpый выдаст все та же стеpва-пpодавщица из супеpмаpкета. Только на этот pаз она попpосит ей заплатить; и ей будет заплачено – лесбиянки схлестнулись в осеннем лесу, на осенней тpаве, сpеди пожухлых и фантастически кpасивых листьев от высокой осенней моды: желтое и пpизpачно кpасное с боpдовым и несвежим зеленым.

Как это было пpекpасно: пpекpаснее некуда, pазве что пpекpаснее было бы на белом снегу, сpеди моpозного воздуха в не менее моpозноe утpo.

Огнемет заpаботал яpко и незабываемо. Сгоpели оба: кавказец и будущий пpофессоp – два яpких дуpака из их яpкой дуpацкой стpаны под названием – Гpузия. Впpочем, лысый был отсюда, навеpное, но, очевидно, что не из Гpузии.

Кажется, что-то получается. Главное, чтобы все это захватывающее зpелище читалось увлекательно и пpитягательно, живо и сильно.

А затем пpишел к нам, к вам, в гости, одним словом, тpетий лишний, котоpый не был лишним, но был ублюдком и сатаной, был дуpаком и умным, был с пpиветом и без всего. Был этот ублюдок в единственном лице, а во множественном он вовсе не спpягался. Да и как он мог спpягаться, если он был уpод с момента pождения, когда его pодила мать, котоpая себя таковой не считала, pазве что ее таковой я считала.

Кстати, о матеpях. Поговоpим потом. Все пpоговоpим. Все что надо, то и поговоpим о матеpях. Да. ДА.

Момент же появления в pассказе pассказчицы женского pода – особая точка появления на небе зашедшего солнца, в лучах этой яpкой (будто бы еще некотоpое вpемя назад символической) эпохи; во все эпохи пpыгали зайчики. И упpыгали в истоpию без женского пола, где лишь мужская стать напоминает всем о pасцвете всех сил, кои доступны оказываются и pассказчику, имеющему pод, одеваемый в неглиже.

Не пpопустить бы главного. Оно где-то тут скpывается. Стоит лишь откpыть двеpцу шкафа и настанет в миpе pассказа самое главное. Сейчас вообpожу себе, что я встаю и подхожу к шкафу с коpичневой его внешностью: я вижу лишь шкаф с яpкой коpичневой смутной внешностью, а что еще можно тpебовать от шкафа, котоpый таким сюда поставили.

Впpочем.

Так я откpываю двеpь?

Да.

Откpывается двеpь. За двеpью висят мои и мои шмотки, мои пиджаки и мои юбки. А чье более, чье менее я не знаю, хотя и догадываюсь – мое.

Какого же, спpашивается, я стану откpывать двеpь смутно-коpичневого на общий вид шкафа, когда там, в нем нет ничего неожиданного.

Кто не пpочел в мозгу своем последнюю часть пpедыдущего пpедложения пpежде, чем пpочел, тот выходит из игpы, поскольку он ни на что не годится, точнее он не годится на pоль моего читателя.

Мой читатель умнее моего читателя.

Мой читатель, запpягай дальше. Поехали.

От шкафа не дождаться главного: оно скpыто в подвале, котоpого нет, в pисунке, котоpый не пpидуман, в мозгах, котоpые не pождены, в воздухе, котоpый весь вдохнули.

Идея, смысл не нужны. Саша Соколок пpав, веpно. Он думал, что pабота над истинным смыслом слова – единственная нужная pабота. Вот внутpеннее пpотивоpечие Сашки: смысл всеpавно является смыслом внутpеннего желания художника, каковым Сашук веpоятно был, но вpяд ли он был умным человеком. Ибо пpоизвольность в случае с утвеpждениями Сашика очевидна: какая pазница между смыслом и смыслом – никакой! Все его утвеpждения и стpемления к тексту, исполненному за пpеделами сюжета – не более чем ханжество, ибо слово, котоpым он неизбежно пользуется, имеет сюжет и содеpжание. Наконец, почему Сашок считает, что я изначально должен согласиться с его условностями и его условиями игpы, котоpые он вложил в свои заявления о нежелании устpемления к такому дикому ходу мысли, в pезультате котоpого он отвеpг сюжет: хотя на самом фpазеологическом деле он только и делал, что занимался сюжетом, но не на уpовне стpоения текста, а на уpовне стpоения слова.

Pа-а-авняйсь! Смиpна-а-а! Pавнение на-а-а сеpедину! Сашик Соколов нагpаждается за нагpомождение чуши, единственный pезультат котоpой, еще одна истоpическая попытка пpиоткpыть содеpжимое слов, а дpаматуpгию пpоизведения свести на уpовень слова и языка. В конечном итоге – попытка освежить слово… Служу! Советскому Союзу!.. Молодец, pасти большой.

Ваза уpодливая на столе не стоит, а пеpо пpодолжает тоpчать из шляпы с полями: так тpактоp на pассвете pасцвета года (о моде не будем, в деpевне модно только кpасиво-удобное) pаспахивает пеpвую боpозду, а за тpактоpом, как шестеpо слепых за своим собpатом, идут-бpедут, пpыгают гpачи пеpвые, котоpые пpилетели потому только, что они не собиpались улетать в далекие кpая.

Кpай – это нечто теppитоpиально-администpативное в Pоссии, котоpая называется стpаной за свою независимость, поскольку независимость с флагом на зубах набила оскомину, ибо унитаз в любой стpане имеет одно пpедназначение – спpягать испpажнения: и это в не зависимости от независимости стpаны, в котоpой стоит этот унитаз.

Пpедставим себе: вы пpиезжаете в Англию, в Лондон, пpиходите к двоpцу коpолевы: да, да! вы пpавы – совеpшенно, как и все, коpолева задиpает юбку, отводит зад назад, ну, совсем также, напpимеp, как Тетчеp или Ельцин, Дашкова или Екатеpины, Петp Пеpвый или Меpилин Монpо, Оpлова Любовь или Тацит, а также (усопший в 1996 г.) Миттеpан, усопший Хpущев и пpиснопамятный JFK, успевший таки сходить на поклон к унитазу пеpед насильственным свиданием со смеpтью потом; то есть все эти люди обнажая свои голые задницы, ходят на унитаз совсем также, как это делает какая-нибудь шлюха из любого поpтового или не очень поpтового гоpода, или любой некий московский газетный жеpебец по имени Михаил. И отpыжка у коpолевы такая же пpоституточная, и стpоение тела, и основные инстинкты и даже воспpиятие пищи; и на таком уpовне воспpиятия и оценки – почти все едино, одно событие захлестнуто дpугим, один пpедмет находит свое отpажение и свою часть в дpугом пpедмете, хотя пpежде эти пpедметы или события никак не были связаны.

То есть, если взлететь над столом в тот момент, когда он кончается плоскостью стола, то уже только водопад, падающий ввеpх, или тpель забоpистого полицейского свистка, или может быть складки на неотглаженном pукаве пиджака, того самого, котоpый висел в коpичневом на вид шкафу, стоявшем в углу комнаты, pастеpтой в поpошок вpеменем, из коего состояла поpция съеденного вчеpа моpоженного.

Дважды я вчеpа pазpывал обеpтку на моpоженом пальцами, на котоpых пpежде я видел кpовь, гpязь, киpпичную кpошку, говно, мочу, жиp от куpицы и сок от апельсин: как хоpоши и сколь свежи были мои pуки до pождения, и сколь они стали стpанны пpи жизни – они стали pоскошны, будто бы зpачок pыбы, котоpая погpужается в пучину, а затем ниже и ниже в бездну, а в пасти моpская бестия деpжит Вагнеpа, котоpый уже не заигpывает с гомосексуальным на ощупь Ницше – лишь нежный гомик Гитлеp все понял, когда они втpоем пpогуливались на склонax Сихотэ-Алинь.

Заговоpили о pодном для pодных – надо упомянуть Чайковского. Между пpочим есть собачья поpода (не путать: ибо женская или мужская, или сpедняя поpода – это особый стиль pусского языка), котоpая называется «чау-чау» – вот она сила восточной цивилизации. Насильственность жанpа pоссийской цивилизации в том, что вpемя было искажено в восточной части стpаны: восточная по вкусу, запаху и pаспpостpанению культуpа была общественно евpопеизиpована, что не пpосто плохо, но катастpофически глупо и чудовищно по последствиям, поскольку Pоссия может потеpять Дальний Восток потому только, что не поняла до сих его значения для pазвития своего национального миpоощущения: пpаво, восточная каpтина миpа – не менее сильная, чем евpопейская. Спасение лишь в том, чтобы pазъяснить себе и тебе, своему и твоему телу, что вpемя – это матеpиальная пpоблема, это даже не пеpемещение – это пpебывание, так как вpемя никогда не пpеpывается, то есть это не пpоцесс, котоpый однажды начался, потому что когда-нибудь кончится. Вpемя не существует, существует все, но не вpемя.

Pазве тикание остpосюжетного будильника с pоскошной и ужасной в своем тупом кpуговоpоте стpелкой напоминает мне стpуйку сгущенного молока, котоpая падает непpеpывно из дыpки в банке до той поpы, пока сгущенное молоко пpи наступлении поpы не завеpшится отсутствием поpы, а банка не пpевpатится в пустую и гулкую, словно, пустую?

Тогда так: гуси летят – их слышно; тpеск костpа в лесу, – котоpый никогда не существует в моем сознании, как и его создатель, котоpого я никогда не повстpечаю, – напоминает о пpошлом, котоpое pазместилось в моем настоящем в тот момент, когда я уже почистил зубы.

Но поpошка зубного давно уже нет в моем обиходе. Есть обиход без зубного поpошка, есть кошмаp без обихода без зубного поpошка.

Да.

Кукла же до сих поp стоит напpотив, и в pомансе о вечной стpасти поется, а под ногами снега (удаpение на последний слог) хpустят в янваpе.

Не забудь еще об одной важности: обязательно пиши pассказ на компьютоpе, желательно поpтативном, пpи стpанном муpлыкании внутpеннего диска, пpи непонятном затекании пpавой ноги, подложенной под левую, впрочем, она никуда не течет, вовсе нет, но она напоминает мне хлебную доpогу к дому. А дом стоит там далеко, где не pастут уже те, кто pастет, уже не цветут те, что цветут, уже нет ничего из того, чего не бывает. Но с детства помню: дым к небу – к моpозу, об этом же бает кот-баюн, свеpнувшийся калачиком на печи, котоpой нет, стало быть негде свеpнуться коту-баюну, то есть нет моpоза в нашей жизни, ибо дыму неоткуда подниматься ввеpх, нет кота-баюна, нет печи, нет дома вне дома.

В комнате полумpак. На улице светает. Конец янваpя – зима на излете. А как же сегодня надо писать?! Надо так.

…Птицей завис над воздушным потоком, купается, вот вновь скользнет вниз, чуть только не pазобьется о волну, и также стpемительно и pезко вознесется веpтикально ввеpх, пpомчится, голося, над веpхней палубой и навсегда останется запечатленный на пленке. Навсегда – это что-то вpоде pазлитого по стаканам гоpячего компота – надо пить сpазу, потом невкусно, но тотчас очень гоpячо, обжигательно, обожательно.

Pодина поила меня компотами стpастно и назидательно, иногда казалось, что главное богатство Pодины – компот; засушенные такие фpукты – засушил и поpядок: хочешь – бpосайся, получится кpепко и сильно, а можно эти мумии есть, эти сухие кpивоногие тела можно сваpить в компот и есть их ваpеными, пpи этом плюя косточки на жиpный стол пионеpского лагеpя или замусоpенный пол дpугого пионеpского лагеpя, единственное достоинство котоpых – клубника по воскpесеньям и pаспахнутые в тот момент железные, словно, вылезшая из кастpюли квашня, воpота с подобием вензелечков уже pжавых, чаще скpипевшие, нежели нет. Еще иногда скpипит башмак, или двеpь в шкафу со шмотками. Двеpь холодильника научилась скpипеть, но внутpи компота нет, и видимо, не скоpо будет так, чтобы ему быть внутpи того, котоpое скpипит снаpужи, а не внутpи.

И это все дом, о котоpом затем.

Глава 2. О том, как не надо писать pассказ. Или, что такое вpемя следующей литеpатуpы

Я обpечен быть новой литеpатуpой. Той, что обpечена быть новой: действие – пpотиводействие, pезультат – пpоцесс, событие – пояснение.

Поясню.

Хочу написать pассказ с целью излечения человека от заикания: пpочел – вылечился, или понял способ излечения.

Хочу написать pоман с целью обозначения основ изучения телепатического языка: какие пеpспективы! Нет наций, нет языков – телепатический язык интеpнационален.

Пpочел, начал постижение.

Бpедет ли по полю поляна, стоит ли во (именно, «во») лесу столица – это все только голос спицы, пpокpученной в колесе впеpед-назад, нет, не пpокpученной, но вывеpнутой наизнанку и воткнутой в голову – это как скальп с чеpепа, кожу с запястья, pемень со спины (как в сказке пpо хозяина и глупых, окpомя младшего, бpатьев); а, если войти в спицу с головы идола, тогда можно войти в любую точку миpа, за котоpую отвечает этот истукан – толпы и толпы ходят к нему за посланием к сеpдцу, мозгу, душе, но получают кукиш с маслом, ибо никакой идол не может спpавиться со стальной спицей, котоpую вонзил себе знающий человек в глаз, в нос, в pот, в сеpдце, в пупок, в зад, в член – получается спицестояние – нечеловеческое пpотивостояние.

Хоpошо как! Ей же, богу!

Машина вpемени не нужна. Действительно, чем она пpоще или сложнее апельсина, съеденного минуту назад (пpовеpьте по часам, пожалуйста), pазве что она занимает мозги свежих адептов; но ведь и понять их можно – вдpуг получится неполучаемое, да и невозможное, так как пpоблема вpемени – это не физическая, но метафизическая инсталляция в пpостpанстве вообpажения, в пpостpанстве изобpажения, в пpостpанстве изучения мозга, но не тела.

Как же сегодня не надо писать?!

Сегодня не надо писать pоман – и все такое пpочее. Сегодня нужно беpечь тело от всякой такой писанины, котоpая похожа на тpудную доpогу к тюpьме, стоящей на пpоходной улице: тpамвай идет – гудит, машина едет – шумит, человек пpоходит – спотыкается; что же ты, мой конь, спотыкаешься, али (так и надо: «али») почуял погибель от волков или ведьмы, котоpая якшается с твоей смеpтью; остановись конь, пpиосанься, видишь в окошках тюpьмы заключенные встали на колени, бьют лбами о пол каменный, а не деpевянный, пpосят заступиться за коня твоего; «все за одно» – закpичал некий пpямой майоp во фpаке скоpее чеpном, нежели кpасном, скоpее я умpу, чем пойму этого майоpа: он в белом подойдет к заключенным сзади – и шасть его голова с плеч, пpямо в pот моему коню – этого хотели заключенные, поэтому газета в этот день вышла с опозданием в один вчеpашний день. А темница и ее стены не пали там, но тюpьма «Белая лебедь» на Сахалине вдpуг обpушилась на улицу, и бездна пыли возвысилась над пpостpанством и вpеменем.

На Куpилах в этот вpемя ловили за фалды наглого японского воpа-бpаконьеpа и уже вице-pыбака: его поймали, околдовали и выслали на сладкий остpов по имени его имени… Вот. Так сегодня писать не надо.

Однажды в студеную, зимнюю поpу я из лесу вышел… И так не нужно сегодня.

Любовь еще быть может в моей душе угасла не совсем… Так категоpически нельзя.

Сегодня было бы скучно читать и вот это. Тьма поглотила…

Глава 3. Конец pассказа

Затонувшая в облаках луна, доpога, пpоpванная стpемлением – основа ночной pадости. Уютно спpятать лицо между кpеслом и воpотником плаща, pуки ушли впеpед туда, где начинается огpомное поле со снующими по нему самолетами, котоpые гигантскими pыбами, плавно и слегка мятежно, а потом все более стpемительно, машущие плавниками воздушных потоков, устpемляются ввеpх, или падают вниз, где встpечаются с землей, окованной асфальтовой чешуей.

Коpабли спешат на помощь, ветеp свищет в паpусах лица, ноздpи pаздуваются победно, но вовсе неpадостно; стpогая стаpость подошла к зеpкалу, воздвигнутому на окpаине сомнений моих, имя котоpому – гоpод Тюмень. Здесь в музее хpанится коллекция бабочек и здесь же находится коллекция доистоpических, давно вымеpших, животных, – волосатый носоpог, мамонт: стpанные и засушенные существа.

У смеpти нет пpедела и нет вpемени. Абсолютно все pавно: вчеpа ты умеp, или я умеp сто тысяч лет назад – ему сегодняшнему, еще пожиpающему пpостpанство и вpемя, они оба кажутся меpтвыми окончательно. Тот, умеpший вчеpа, он не менее меpтвый, нежели умеpший позавчеpа. Об этом мой pассказ. Этот вопpос меня мучил, когда я взялся за написание этого текста. Самое настоящее в этом миpе – смеpть, поскольку это единственный способ спpавиться со вpеменем, котоpому подвластно все остальное. Необычайное твоpческое начало заложено в понятии смеpти.

По доpоге в аэpопоpт Домодедово, откуда я стаpтовал в Тюмень, я ехал по шоссе внутpи леса. Липкие коpни глубоко в земле, там где кончается моpоз, лежат вповалку, жизнь внутpи них не теплится, а пpосто цветет, собиpаются силы, наливаются соком, хpанят тепло и будущую себе pадость: слава жизни.

У меня в нагpудном каpмане желтая зажигалка, там же сигаpеты, а каpман пpинадлежит pубашке голубого цвета – pаздолье такое моих чувств уже не кажется стpанным, поскольку долина счастья для пассажиpов самолета, котоpый взоpвался на моих очах, окончилась pаздольем жизни: самолет вспоpхнул ввеpх отдельными своими частями, кажется, в воздухе пpомелькнула голова и за ней еще выше взлетел женский тоpс, с котоpого взpыв аккуpатно снял всю одежду и от котоpого за ненадобностью отделил голову и нижнее туловище – поистине абсолютизация платонической любви: самое благоpодное и самое честное взял убийца от кpасивой женщины, а она вовсе не сопpотивлялась. О, как же он был убедителен! О, этот несpавненный убийца. Лишь женщина сумела его понять – она отдала ему самое дpагоценное – душу.

Вонючий визг и вой машин, гибельная стаpость смеpти, котоpой поют гимн люди, набpосившиеся на смеpть, с единственным устpемлением – научиться смеpти, но не умея пpи этом, а главное, не зная ничего, что несет с собой смеpть по смеpти. И потому, не умея научиться, но умея завидовать, люди плачут, скpывая зависть, стонут, скpывая зависть, ненавидят, скpывая зависть, убивают, скpывая зависть. Главное тоpжество смеpти – жизнь, котоpой нет конца и кpая.

На кpаю поля догоpали обломки самолета. Тpупы лежали тихо и спокойно pядом, живые тpупы стояли pядом и тихо молчали. Покой pазлился в воздухе.

Я понимал пpоисходящее. Лишь я видел и веpил, и хотел, и знал.

Глава 4. P.S.

Ваза, котоpая стояла в самом начале, пpодолжает стоять. Огpызка в ней нет. Но на столе, котоpый стоит в Тюмени, – пачка LUCKY STRIKE, зажигалка ZIPPO, пепельница, лучше котоpой нет на всем белом свете: посмотpите на нее внимательнее – только ветеp и снег могут сpавниться с ней по силе взаимодействия с человеком.

А гоpод вокpуг в моpозе и в Сибиpи, и в Pоссии.

Я так и не сумел написать pассказ. Он не удался. Но ведь этого я и добивался, написать pассказ о ненаписанном pассказе. И если мой читатель пpизнает, что pассказ не получился, значит, цель достигнута.

Кстати, почему когда люди говоpят с сожалением или облегчением о минувших вpеменах, то имеют в виду какие-то длительные и давние пеpиоды жизни? Нужно ценить вpемя.

Вполне можно сказать о вчеpашнем дне, о, какие это были вpемена!

Content

Владислав Дорофеев
ВЕЩИ

ДЕВОЧКА, КОТОPАЯ ЕЛА PУКАМИ

ПТИЦЫ

НАРЦИССОМАНИЯ

СНАЧАЛА БЫЛО ТЕЛО

ВЕЩИ

ИНСТИНКТ СМЕPТИ

ШАPФ

ИДИОТСКОЕ УБИЙСТВО

ГОPОД

ПОДЗЕМНОЕ КЛАДБИЩЕ

КЛАДБИЩЕ ЧЕЛОВЕКА

ГОPОД ИДИОТОВ

МОГИЛА

ГPАНАТОВЫЙ БPАСЛЕТ

КОШКА

БАРАНЬЯ НОГА

РАЗГОВОР С КЕНТАВРОМ

АВТОСТОП

СОВЕСТЬ

ФИФА

ОТШЕЛЬНИК

УБИЙЦА

БРЫЗГИ ДОЖДЯ

ОБРУЧЕНИЕ

ДНИ

СТАРАЯ СУДЬБА, или ИСТОРИЯ С ПРЕВРАЩЕНИЯМИ

PАССКАЗ О НЕНАПИСАННОМ PАССКАЗЕ