Алексей Фомин

Затон

Эпизод 1. Анна. Москва. 2006

– Аннушка … Аннушка … – Легкий шелестящий шепот вполз ей в уши, с трудом пробиваясь сквозь монотонный гул двигателей.

Удивленная тем, что кто-то здесь вдруг позвал ее по имени, Анна осторожно, с сомнением в душе (не ослышалась ли), повернула голову влево. В соседнем кресле, непринужденно откинувшись на опущенную спинку и удобно устроив руки на мягких подлокотниках, сидела молодая женщина.

Простите, это вы … Вы меня позвали? – Анна не любила дорожных знакомств и была несколько сконфужена и раздосадована случившимся, втайне надеясь, что это какое-то недоразумение.

Женщина села прямо и утвердительно кивнула головой. Она была одета в темный дорожный костюм, несколько непривычного покроя, но очень элегантно на ней сидевший. На голове – шляпка с опущенной вуалью, на сдвинутых коленях, обтянутых длинной юбкой, лежали лайковые перчатки. Разглядеть получше ее лицо не удавалось, мешала паутинка вуали и полумрак, царивший в салоне. Она повернулась вполоборота к Анне и, слегка перегнувшись через подлокотник, взяла ее за руку.

Какое красивое кольцо, – сказала она.

Анна уже не на шутку перепугалась. Кольцо у нее действительно было красивым. Старинной работы, с весьма и весьма недурственным бриллиантом. Насколько старинным оно было, Анна сказать не могла, знала лишь, что в их роду оно уже не одно поколение передается от матери к дочери. Семейная драгоценность и реликвия. Она неоднократно слышала рассказы бабушки, ныне уже покойной, о том, как она берегла его в самые тяжелые и голодные годы, не поддаваясь искушению продать или обменять его на продукты. По неписаному правилу кольцо переходило к новой владелице, когда она выходила замуж. Когда они с Вадей стали жить вместе, Анна попыталась надавить на мать в надежде получить заветное колечко, но та была непреклонна, не желая признавать их отношения браком. Анна так и не поняла, чего у нее было больше; то ли нежелания расставаться с привычным украшением, то ли стремления заставить дочь прервать эту «связь» (представляете, она так и сказала «связь») и вступить в «нормальный» брак. Как бы то ни было, сопротивление было хоть и мощным, но недолгим, и семейная реликвия, правда, без соответствующей данному моменту торжественности, перекочевала к Анне.

Аннушка, ты испугалась? Вот уж не хотела … – ласково промолвила женщина, продолжая держать руку Анны в своих ладонях. – Прости меня. Хорошо?

Страх ушел также внезапно, как и нахлынул на нее. На душе вдруг стало покойно и хорошо, и она почти физически ощутила волны любви и благожелательности, исходящие от этой женщины.

Да, красивое, – подтвердила Анна и, мягко высвободив руку, безуспешно попыталась поймать бриллиантом лучик света от тусклой лампочки ночного освещения. – Оно ужасно древнее. Ему просто черт знает сколько лет.

Не такое уж оно и древнее, – сказала женщина, улыбнувшись едва различимой в полумраке улыбкой, – ему и ста лет нету. В 1911 году, в Москве его сделали по заказу Арсения Захаровича.

В девятьсот одиннадцатом? – с недоверием переспросила Анна. – А кто такой Арсений Захарович?

Ты не знаешь, кто такой Арсений Захарович? – на этот раз настал черед собеседницы удивляться заданному вопросу. – Арсений Захарович – купец и промышленник, владелец фабрик в Ярославле, Кинешме и Самаре, хозяин целого грузового флота на Волге.

И почему это я должна его знать? – упорствовала Анна.

Ну как же … Ведь он твой прадед. Он погиб, когда твоей бабушке было чуть больше года.

«А ведь точно, как это я не сообразила, – подумала она, – ведь бабушкино отчество – Арсеньевна». Она вспомнила старинную фотографию, которая сначала висела на стене в квартире у бабушки, а после ее смерти перекочевала к родителям. Представительный мужчина, в возрасте за сорок, сидел на стуле, закинув нога за ногу, и держал на руках спеленутого младенца. Это-то и была бабушка. А мужчина, стало быть, ее отец. А рядом с ним стояла молодая, красивая женщина, одетая во все белое, в шляпе с широкими полями. Руки она опустила на плечи мальчику в матросском костюмчике, стоявшему перед ней. Это был бабушкин старший брат, погибший во время войны. Бабушка рассказывала, что родителей своих они не помнили, воспитывала их бабушка. Эта фотография – единственное, что напоминало ей о родителях.

Да, теперь я вспомнила, я видела его фотографию. Она, правда, старая, немножко выцвела… Но все-таки… Интересный был мужчина, солидный. Простите, – Анна слегка замялась, – а какое вы ко всему этому имеете отношение? – испуг и растерянность уже прошли, она уже взяла себя в руки и вновь стала той, которой и была на самом деле, уверенной в себе молодой деловой женщиной. – Кто вы такая? И почему вас интересую я, мое кольцо и, черт возьми, моя семья?

Не чертыхайся, Аннушка, это непристойно, – с этими словами собеседница подняла вуаль и придвинулась поближе к Анне.

Что-что, а свое отражение в зеркале Анна изучила гораздо лучше, чем свои пять пальцев, как-никак заглядывать в зеркала и зеркальца разных форм и размеров приходится ежедневно и многократно. И теперь на нее смотрело ее собственное отражение.

«Вот это да, прямо мексиканский сериал какой-то, мыльная опера, черт. Кто это? Сестра-близнец? Да, мы с ней двойняшки. – Мысли закрутились в голове, сталкиваясь и налезая друг на друга. – Ай да мамочка, ай да родители! Как же вы умудрились еще одну девочку потерять? Абсолютная идентичность! Хотя нет… Вон у нее брови другие… Дура, – обругала она сама себя, – причем тут брови? Брови можно выщипать и, вообще… Нет… Но у нее ушки другие. У нее приросшая мочка, а у меня…»

Видя, как напряглась Анна, женщина снова взяла ее за руку:

Успокойся, Аннушка. Мы не сестры-близнецы, и твои родители не теряли меня в младенчестве и не сдавали в сиротский приют. Видишь ли, все несколько сложнее и в то же время проще. – Она внимательно посмотрела на Анну, чтобы удостовериться какое впечатление произвели ее слова. – Ты не нервничай. И постарайся правильно понять меня. Главное, всегда помни, что я люблю тебя и никогда не сделаю ничего такого, что могло бы причинить тебе вред… И никому другому не позволю… Но… Видишь ли… Я, Аннушка, твоя прабабка.

Вы?.. Кто?.. Ты моя прабабка? – с недоверием переспросила Анна. – Но мы ведь одного возраста. Тебе, наверное, двадцать семь, как и мне?

Да, – подтвердила собеседница, в знак согласия кивнув головой, – двадцать семь.

Что-то я тут логики не вижу, – усмехнулась Анна, – концы никак не связываются.

Правильно, – снова согласилась собеседница, – логики тут нет никакой, да ее и не может быть. Дело в том, что я… Вернее, меня в 1918 году в возрасте двадцати семи лет убили.

Она с тревогой поглядела на Анну, видимо опасаясь, что та снова испугается или же сочтет слова навязчивой попутчицы попросту бредом. Но та нисколечко не встревожилась, скорее наоборот, обрадовалась тому, что начало вырисовываться хоть какое-то объяснение малопонятным фактам.

Так ты призрак, да? Тогда почему я тебя вижу, и рука у тебя теплая… – облегченно затараторила Анна. – В фильмах обычно…

В фильмах обычно сплошное вранье, – перебила ее прабабка. – Да и что они могут знать о другом мире… Я не совсем призрак, ну, в том смысле, в котором ты обо всем этом наслышана. Мне сложно тебе это объяснить, да ты и не поймешь ничего. Лишь редчайшие единицы из живущих людей способны всего лишь только приблизиться к пониманию законов другого мира. Так что не забивай свою прелестную головку всей этой ерундой. Тебе достаточно помнить, что я твоя союзница и сделаю для тебя все, что в моих силах.

Ангел-хранитель? – обрадовалась Анна.

Ну, да, можно и так сказать.

А как тебя зовут? Как мне тебя называть? Прабабушка – это очень длинно, да и слишком свежо и молодо ты для этого выглядишь, – спросила Анна, широко и доверчиво улыбнувшись.

Меня зовут так же, как тебя, Анной, – ответила та, улыбаясь в ответ. – Арсений Захарович называл меня и Аннушкой, и Нюрочкой, и Анюточкой, но чаще всего Нюточкой.

Ты любила его? Ведь он был намного старше тебя.

Безумно, страстно любила. И не так уж и на много старше. Всего-то лишь на шестнадцать лет. Я родила ему двух ребятишек: наш первенец Глебушка родился в двенадцатом году, а твоя бабушка – в ужасном семнадцатом.

Я тоже буду звать тебя Нюточкой, можно?

Можно, – согласилась двадцатисемилетняя прабабка. – Аннушка… Мне нужна твоя помощь. Я могу попросить тебя о помощи?

Конечно, – уверенно и твердо сказала Анна. – Все, что хочешь. Я для тебя сделаю все, что хочешь. Ты знаешь, – затараторила она, – у меня никогда не было сестры, даже с подругами напряженка. А после того, как Ленка Королева в десятом классе у меня парня увела, я их всех ликвидировала, как класс. Осталась одна Ирка, но это так… А ты… И похожа на меня, как две капли, и зовут тебя так же, и, вообще, я просто счастлива иметь такую молодую, такую красивую, такую замечательную прабабушку, к тому же еще знающуюся с нечистой силой. – Анна тихо, вполголоса рассмеялась. – Конечно, я сделаю все, что ты попросишь.

У Арсения Захаровича был пароход. Назывался «Святая Анна». Там в одной из кают, под обшивкой есть тайник. В нем кое-что спрятано… Ты должна это найти.

А что там? Клад? Здорово! – оживилась Анна, но тут же сомнения одолели ее. – Так сколько лет прошло… Он уже давно сгнил на дне какого-нибудь моря или на переплавку попал.

Нет, – Нюточка отрицательно покачала головой, – на переплавку – нет, я бы сразу узнала. А насчет моря – не выдумывай, это был речной пароход. Ну что? Согласна?

Ну, конечно. Я тебе уже сказала. Тем более, что там находится клад, – в голосе Анны зазвучала лукавая нотка. – Но скажи, почему ты выбрала именно меня?

Все очень просто, – серьезно ответила Нюточка, – ты сама сказала; мы похожи, как две капли, тебя тоже зовут Анной, ты носишь мое кольцо, да и просто… время пришло. Ты обязана это сделать, Аннушка. Это твой долг.

Анна только собиралась еще раз с пылом заверить Нюточку, что для нее она сделает все, что угодно, как вдруг кто-то тронул ее за плечо.

Please… – громко произнес женский голос.

Анна резко повернула голову вправо, и тут изо всех окон разом брызнул ярчайший дневной свет, на миг ослепив ее и заставив зажмуриться.

Пожалуйста, – повторил голос на этот раз по-русски, – застегните ремень, мы снижаемся.

Анна осторожно, чтобы вновь не ослепнуть от яркого света, открыла глаза. Справа от нее, в проходе стояла улыбающаяся стюардесса.

Sir, please, fasten your belt, we are going down, – снова пропела стюардесса заученно ласковым голосом, обращаясь на этот раз не к Анне, а к кому-то, кто сидел рядом с ней.

Повернув голову влево, она обнаружила в соседнем кресле причмокивающего во сне пузатого мужика, пятисотдолларовый галстук которого во время каждого вздоха стремился занять положение, параллельное полу. Он нежно стискивал своей толстой лапищей ладонь Анны, лежащую на подлокотнике его кресла.

«О, Боже! Это был всего лишь сон. Только сон, и ничего более», – сообразила она. И такая тоска вдруг охватила ее, ей так стало жалко Нюточку и себя, себя, несчастную и обманутую, что на глаза навернулись слезы и повисли предательски крупными каплями на длинных пушистых ресницах.

Вам плохо? – забеспокоилась участливая стюардесса.

Нет, нет, все в порядке, – ответила Анна.

Самолет резко клюнул носом и нырнул в молочно-белую пелену, откуда, после десяти-пятнадцати минут непонятных эволюций, заставивших побледнеть и вытянуться лица пассажиров, так же внезапно вынырнул и практически сразу же плюхнулся на бетонку. Пассажиры разом яростно зааплодировали, якобы благодаря экипаж за хорошо проделанную работу, на самом же деле маскируя тем самым бешеную радость, испытанную по случаю избавления от неминуемой, как им подсознательно мнилось, смерти.

«… температура воздуха в аэропорту Шереметьево плюс семнадцать градусов», – уловила Анна обрывок фразы, вынырнувший из шквала аплодисментов.

Пограничники и таможня работали сегодня, слава Богу, быстро и слаженно, и даже на выдаче багажа, где без заторов никогда не обходится, сегодня было все идеально.

Наглорожие, нахрапистые таксисты принялись хватать Анну за рукав еще в зале прилета аэропорта:

Куда прикажите, дамочка…

В центр, в любой район, до метро…

Mam, please, Marriot, Metropol, Radisson-SAS…

Анна стремительно пронеслась сквозь их строй и вырвалась на улицу. Покрутив головой, направилась к самой дальней от входа машине, водитель которой сидел на своем месте и спокойно ждал пассажиров. Подойдя к нему, она бросила:

К Серебряному Бору…

Водитель согласно кивнул и бросился загружать багаж. По дороге, в родных московских пробках, Анну стало укачивать, и она начала клевать носом. «Нет, держи себя в руках, – приказала она себе, – так нельзя. Не хватало еще заснуть в чужой машине, рядом с незнакомым мужиком. Хоть и раннее утро, но все же…» Из Франкфурта вылетали поздно ночью, плюс перелет, плюс разница во времени, вот в Москве уже и утро. Так что поспать сегодня ей так и не удалось. Правда, немножко она подремала в самолете… Но уж слишком странным был тот сон. Сон, принесший не желанное отдохновение, а растревоживший и скорее утомивший. Не то сон, не то явь. Анна снова вспомнила Нюточку и снова чуть не заплакала.

«Прекрати сейчас же, – разозлилась она сама на себя, – ты превращаешься в слабонервную истеричку, – но тут же и сама за себя заступилась: – Это все от усталости. Все-таки я сделала очень важное и большое дело. И даже на день раньше запланированного. Так что, я молодец. И правильно сделала, что из Шереметьева поехала домой. Приму ванну, отосплюсь, а потом поеду на работу. А может быть, и не поеду. Все равно ведь они меня ждут только завтра».

А вот и ее башня, с двадцать шестого этажа которой Анна так любила любоваться Серебряным Бором и причудливыми изгибами Москвы-реки. Консьерж, заметив подъехавшее такси, выскочил из подъезда и помог Анне втащить чемодан в лифт.

Спасибо, дальше я сама, – поблагодарила она, сунув парню купюру, мгновенно исчезнувшую в одном из многочисленных карманов его униформы.

Открыв дверь, Анна шагнула в прихожую, вкатив за собой чемодан.

Home, sweet home, – пропела она. – Все, все, все, в ванну и спать.

Она заглянула на кухню – в мойке гора грязной посуды. «Так, Вадя – свинтус раз». Прошла в спальню. Их роскошная, огромная кровать, установленная посреди комнаты под зеркальным плафоном, на которой им всегда так здорово было любить друг друга, переворошена так, будто на ней свиньи порылись. «Вадя – свинтус два. Вернее не свинтус, преогромная свинья». Анна открыла шкаф, набросила на створку пиджак, расстегнула брюки и, дав им упасть на пол, перешагнула через них, направившись в ванную. Мурлыча себе под нос незамысловатый мотивчик и расстегивая одной рукой блузку, второй она потянула на себя дверь в ванную комнату.

«Оп-пля, приехали», – в голове как будто разорвался огненный шар, праздничным фейерверком разлетевшийся во все стороны мерцающими искрами.

А-а-а-ня? Т-ты уже приехала? А-а мы т-тебя ж-ждали з-завтра. – Вадя от неожиданности и испуга наверняка бы сполз в воду и захлебнулся б там, если бы левой рукой не опирался на борт джакузи, а правой не обнимал огненно-рыжую красотку.

«Вот так слетала в командировку, – подумала Анна. – А мой миленочек Вадя сидит в моей ванне в обнимку с какой-то сисястой теткой».

– Сволочь, – тихо, но зло сказала она и с силой хлопнула дверью.

В два прыжка вернувшись в спальню, с остервенением принялась натягивать на себя одежду. Вадя выполз из ванной голый, мокрый, весь какой-то жалкий. «О, Боже, – ужаснулась Анна, – и этого-то человека я любила? И этим телом я восхищалась?»

Не приближайся ко мне, убью! – заорала она и бросилась к входной двери.

Подхватив за ремень свой чемодан, вылетела на лестничную площадку, ахнув дверью так, что стекла во всем подъезде жалобно задребезжали.

Вы уже уезжаете? Подождите, я вызову вам такси, – засуетился консьерж, когда Анна пролетала мимо него.

Она лишь махнула рукой, не в силах ничего ответить. Ее душили злые слезы. «Куда теперь? – уже стоя на улице, спросила она себя. – Конечно же, к родителям».

Подняв руку, она остановила первого же частника и, усевшись в машину, коротко бросила:

В Измайлово.

Анна открыла дверь своим ключом и сразу же оказалась в царстве таких знакомых и привычных с самого раннего детства вещей и запахов. Здесь не было дорогой мебели, не было джакузи и прочих новомодных прибамбасов, как в их с Вадей квартире, зато была приличная по старым московским меркам кухня, на которой частенько собирались гости и вели задушевные беседы.

Ма-ам, пап!.. – прокричала она вглубь квартиры.

Так и есть. Никого. Уже уехали на работу.

Выйдя их ванной, она натянула на себя старую-престарую, еще детскую ночнушку, разложила свой старый узкий, девический диван и, застелив его, юркнула с головой под одеяло. Пристроив на подушке своего любимого мишку с оторванным ухом, она принялась шептать ему о своей сегодняшней обиде, тихонечко всхлипывая и моча слезами подушку, и не заметила, как на край дивана присела Нюточка.

Нюточка, ты? – обрадовалась Анна. – Но как же так? Ты обещала меня защищать. А этот урод так со мной…

Любовь порой бывает злой и несправедливой, Аннушка. Я не могу защищать тебя от тебя же самой. Ведь ты сама выбрала этого человека…

И они, не спеша, повели долгую, тихую, неторопливую беседу.

Эпизод 2. Слава. Северный Кавказ. 2003

Слава бросил ручку на стол, с ожесточением потер лицо руками. Сегодня что-то не работалось. После вчерашней попойки голова гудела, а мысли, словно мыши, разбегались по укромным уголкам. Только вздумаешь ее за хвост ухватить, а она – уже вон где и юрк в темный подпол. Не вставая с места, он протянул руку и достал с сейфа графин с водой и граненый стакан. Налил стакан до краев и, запрокинув голову и двигая кадыком при каждом глотке, выпил. Снял галстук и, расстегнув верхние три пуговицы рубахи, освободил шею от сдавливавшего ее воротника, после чего налил еще один стакан воды и так же жадно выпил. «Да, вчера гульнули на славу», – подумал он.

Обмывали майорскую звездочку Ваньки Лыжина. Иван собирался организовать это мероприятие в кафе—стекляшке, но Слава отсоветовал ему:

На кой черт надо там светиться, чтобы весь город нас видел… Ты начальству будешь отдельную поляну накрывать? Вот их туда и веди. А я предлагаю у нас в общежитии… Давай у меня в комнате. Во-первых, кругом свои, а во-вторых, всем до дому близко.

Мне потом на другой конец города тащиться, я на съемной хате живу, – запротестовал капитан Портнов.

Ничего, мы тебе машину поймаем, доедешь, – урезонил его Слава.

А может быть, выедем за город, на речку? – предложил Лыжин. – Я знаю, где свежезаколотого поросеночка взять… Шашлыки-машлыки заделаем… Все-таки событие такое – первая большая звездочка. Хотелось как-то в торжественной обстановке отметить, а ты говоришь – общежитие… Получится обычная рядовая пьянка.

Вань, – приобнял друга Слава, – так ведь не место делает событие торжественным, а люди. Нет, ну ты представь. Ехать за город, значит надо организовывать транспорт. Это кому-то придется не пить. Давай уж лучше в общежитии…

Новоиспеченный майор расстарался. За продуктами заехали на рынок и затарились там по самое не могу: от зелени до балыков. Когда все это было помыто, порезано, разложено по тарелкам и расставлено на столе, то зрелище получилось впечатляющее. Венчали все это гастрономическое великолепие две пластиковых канистры кизлярского коньяку, заранее заготовленные для столь торжественного случая запасливым Иваном.

Чем не натюрморт? – гордо спросил Слава, довольный тем, что все так здорово получилось.

Коньяк в канистрах. Нехорошо, ребята. Я думал в кафе бутылки взять, перелить… – огорчился майор.

Не расстраивайся, – попытался утешить его Портнов, – уж чего-чего, а пустых бутылок у них хватает. – Он кивнул на Славу и его соседа-лейтенанта. – Сейчас для начала бутылок восемь-десять нальем, а там посмотрим, как пойдет.

Компания за столом собралась большая – человек пятнадцать-двадцать. И без того не очень просторная комната стала вдруг совсем тесной. Чтобы выйти из положения, Слава с соседом быстренько разобрали свои кровати, а постели, скатав в рулон, засунули в шкаф.

Сначала обмыли Ванькины звездочки, передавая друг другу котелок с коньяком, в котором их утопили. Потом долго говорили прочувствованные тосты; короткие, но емкие. Коньяк оказался выше всяких похвал, а уж про закуску и говорить нечего. Даром что обошлись без женщин.

Ближе к двенадцати монолитная поначалу компания стала распадаться на отдельные группы и группки по интересам. Кое-кто ушел уже домой, и за столом зияли пустотой освободившиеся места ушедших.

Слава со своего места с интересом наблюдал за этим раздроблением общей поначалу беседы на отдельные разговоры, разговорчики и обмены мнениями, одновременно прислушиваясь и к тем, и к другим, и к третьим.

…она мне и говорит: «Заходите сегодня ко мне после семи, лейтенант. – И так это многозначительно улыбнувшись, добавляет: – У меня муж сегодня заступает на дежурство».

Ну, а ты что?

А что я? Я намылся, побрился, нагладился и – к ней. Прихожу, а она меня встречает в эдаком сексуальном халатике. И не скажешь, что сорок лет. Вся налитая, как яблоко, ноги длинные, загорелые. На лице – ни одной морщинки.

Ну, а дальше?

А дальше начала она меня ужином кормить. Водочки налила… Ну, думаю, дело на мази. И тут слышу – кто-то ключом в замке шурудит. Я так и обмер. Сижу ни жив, ни мертв. Дверь хлопает, и появляется подполковник собственной персоной.

Е – мое…

Да… А она ему: «Милый, это ты пришел? Что-нибудь забыл? А я вот лейтенанта пригласила помочь мне шкаф подвинуть, а то тебе все некогда…» А он ей отвечает: «Я на секунду, ключ от сейфа забыл. Так что не беспокойся, пусть он двигает шкаф, я ему только инструкции дам. Лейтенант, пойдемте со мной». И ведет меня в спальню, а там кровать стоит распахнутая… Он же с дежурства, вооруженный. Ну, думаю, если он меня сейчас и не пристрелит, то по службе потом точно загнобит, со свету сживет.

Вот это поворот!.. Что же дальше было?

А дальше он мне говорит: «Чем ты здесь занимаешься, лейтенант, я не знаю, и знать не хочу. Но в принципе, если ты будешь помогать моей супруге по хозяйству, когда меня нет дома, то я не возражаю. Так что, не боись, лейтенант. Но если узнаю, что ты кому-нибудь сболтнул лишнее, пристрелю как собаку».

Вот это да! А зачем же ты болтаешь?

А я и не болтаю. Я с тобой просто делюсь по-дружески.

Ладно. Дальше рассказывай.

Подполковник ушел и понеслось… Это настоящая дьяволица… Я от нее с трудом утром вырвался. Чуть на развод не опоздал…

Вот это женщина, повезло же тебе.

Да, повезло… – захныкал лейтенант, – он на дежурство теперь через день ходит. А мне к ней приходится… Я уже скоро ног таскать не буду. Вот и сегодня мне к ней идти… – Казалось, парень готов расплакаться. – Нет. Вот назло не пойду. Пусть уж лучше он меня пристрелит.

Слава, прикинув в уме, кто бы это мог быть, быстренько идентифицировал всех действующих лиц этой истории. «Надо же, – подумал он, усмехнувшись про себя, – какие страсти шекспировские кипят в нашем болоте. Вернее зощенковские, а не шекспировские».

Знаешь, а я рапорт подал. На увольнение, – шепнул ему на ухо Портнов.

Зачем? – коротко бросил Слава, даже не повернувшись к нему.

Да… Надоело. Что я, как пес бездомный, мыкаюсь по чужим углам… Не мальчик уже, тридцать первый год. Жена, сын растет. А тут я, понимаешь ли, квартиру в Ростове прикупил.

На этот раз Слава повернул голову и, ничего не говоря, удивленно воззрился на друга.

Наследство получил. Тетка померла и наследство мне оставила, – пояснил тот. – Вот я и попросил родителей жены присмотреть нам квартирку. Она у меня с Ростова. Тесть мне уже и работу приглядел – заместителем начальника охраны какого-то банка.

Молодец, – немногословно похвалил Слава.

Сидевший напротив майор-врач рассказывал что-то своему соседу, командиру одного из взводов портновской роты:

… гляжу я на него – чистый заморыш. Бушлат одного цвета, штаны другого. Сапоги на три размера больше… Бушлат над ремнем, как пузырь, а из него торчит тощенькая шейка. Ну, сущий цыпленок, право слово. Защитничек Родины, твою мать… Такого самого еще надо защищать.

Зря ты с ними миндальничаешь, доктор, – перебил его сосед. – Боец нынче пошел – сволочь. Пока в зубы ему не дашь, ничего не добьешься. Никакой дисциплины… Правильно говорю, товарищ капитан? – обратился он за поддержкой к Славе.

Слава, скривившись, молча пожал плечами.

Правильно, правильно, – поддержал своего подчиненного сидевший рядом со Славой Портнов.

Ага, голубчики, – сказал доктор, – значит, это кто-то из вас сломал Сирхаеву челюсть в прошлом месяце.

Да будет тебе, – махнул рукой Портнов, – давай лучше выпьем. – Он налил коньяку всем четверым. – За здоровье!

Слава, не чокаясь и ничего не говоря, опрокинул в себя рюмку. Доктор еще что-то пыхтел, возмущенно раздувая толстые щеки, но Слава уже его не слушал. Его внимание переключилось на беседу, кипевшую на том конце стола, где сидел виновник сегодняшнего торжества Лыжин.

…нет, нет, а вы посмотрите, что получается, – с пьяным воодушевлением говорил Иван. – Вы на карту посмотрите… С запада одна империя – Евросоюз. С северо-востока другая – Соединенные Штаты, с юго-востока третья – Китай. На юге зарождается четвертая – мусульманский халифат. – Он энергично размахивал руками, пытаясь начертить в воздухе виртуальную карту. – А у нас… Территория огромная, а населения мало. Ресурсов завались, но все разворовывается… Страна богатая, а население нищее. В правительстве – либо идиоты, либо воры. А армия… Бордель, а не армия! С такой зарплатой… Вот ты знаешь, Радька, сколько в Америке командир роты получает? А ты говоришь геополитика…

Ну, при чем тут зарплата, – сидевший напротив Лыжина майор поморщился так, что его усы встопорщились, как у кота. – Я тебе о другом говорю.

Очень даже при чем, – запротестовал Иван.

Портнов, проследив за взглядом Славы и послушав спорщиков, зашептал ему на ухо:

Все, хорош. Пора разгонять, нажрались. Пока о работе да о бабах – еще ничего, можно считать, что трезвые. А как о политике, значит пьяные вдрызг. А тут – геополитика. Это уж последняя стадия, – захихикал он.

Погоди, не мешай, – отстранил его Слава.

А я тебе говорю, что исламский халифат в современных условиях – это не более чем миф, – громогласно продолжал усатый майор. – Единственная сила, реально способная на создание халифата – это Турция. Но туркам это на фиг не нужно. Слишком дорого все эти империи, тем более с идеологической начинкой, обходятся. А Турция – современное светское государство. Весьма прагматичное, между прочим. Да они скорее к Евросоюзу примкнут, чем опять с арабами свяжутся. Историческая память такая штука, знаешь ли… Вот ты готов простить хохлам референдум 91-го года?

А что? – буркнул в ответ Лыжин. – Хохлы – это те же русские.

Ну да, русские, – раздался голос рядом со Славой. Это встрял в разговор доктор. Слава окинул взглядом всю честную компанию. Оказывается, спор Лыжина с майором Зариповым привлек всеобщее внимание. – Когда за это дают кусок хлеба с салом. А когда за это дают по морде, то тут они украинцы.

Вот я и говорю, – продолжал Зарипов, – турки никогда не простят арабам предательства в Первую мировую. Ведь это именно Сауды всадили нож в спину Оттоманской империи. Знаете, наверное, эту историю про Лоуренса Аравийского и прочая? – Кое-кто утвердительно кивнул головой, но основная масса непонимающе глядела на него остекленевшими глазами. – Нет? Саудиты, подстрекаемые английским агентом, нанесли удар в тыл обороняющейся турецкой армии, – пояснил он. – Это и решило исход битвы за Ближний Восток, тем самым, предопределив конец Оттоманской империи-халифата. Кстати, знаете, кто такой халиф? Это одновременно светский и духовный правитель.

Все-то ты знаешь, всезнайка ты наш, – с нескрываемым ехидством сказал кто-то, скрытый от Славиного взгляда спинами соседей.

Теперь и ты знаешь, – не тушуясь, огрызнулся Зарипов. – А сейчас эта идея халифата снова подбрасывается, как говаривал незабвенный Михал Сергеич. И кем подбрасывается? Теми же саудитами. И ваххабизм пресловутый – это их порождение, и всякие там бенладены оттуда же. Официально династия Саудов вроде бы ни при чем, вся эта деятельность, якобы, проистекает от неких частных лиц. Но это полная чушь. Деньги, деньги откуда? Ни у каких частных лиц на это денег не хватит. Это нефтедоллары Саудов.

Нет, Радик, – перебил его Лыжин, – постой. Ты сам запутался и нас всех путаешь. То ты говоришь, что идея халифата – пустышка и тут же доказываешь, что дело обстоит весьма серьезно, а в основе лежат саудовские деньги. И вообще… Согласись, что налицо глобальное христианско-мусульманское противостояние. И в Афганистане, и у нас на Кавказе, и в Косово, и вот теперь в Ираке… А если за всем этим стоят не самодеятельные террористические организации и отдельные личности вроде Бен Ладена, а Саудовская Аравия, мечтающая возродить халифат, то тем хуже для всех нас.

Неверный вывод делаете, товарищ майор, – ответил Зарипов. – Сауды, конечно, могут мечтать о чем угодно. Распространить свой халифат хоть на весь земной шар, хоть на Луну и Марс с Венерой в придачу, могут даже тратить свои нефтедоллары на устройство всяких пакостей в разных уголках мира и пролить при этом немало человеческой крови, но… Все это до тех пор, пока будут позволять Соединенные Штаты. И в рамках, которые определяют они же. Ведь Сауды никогда не были самостоятельной силой. Как стали они в Первую мировую клиентами англосаксов, так и остаются по сей день. Сначала британскими, потом американскими. Позволяют они на своей территории беспрепятственно нефть добывать, ну и отлично. Хозяева им за это и денег отваливают и на всякие шалости глаза закрывают.

Ну да, – неожиданно поддержал Зарипова доктор, – клиенты из категории «своих мерзавцев».

Вот-вот, – согласился Зарипов.

Ты хочешь сказать, что американское правительство позволяет им устаивать всякие пакости против себя же самого? – саркастически усмехаясь, осведомился Лыжин.

Правительство, не правительство… – пожал плечами Зарипов. – Черт их разберет. Я думаю, у них там своя «борьба бульдогов под ковром». Но, возвращаясь к саудитам, хочу сказать: какие бы они интриги ни плели, какие бы диверсионно-террористические сети ни разворачивали, ничего у них с халифатом не получится. Великие империи такими методами не создаются. Хочешь, не хочешь, рано или поздно, но для достижения своей цели придется им сойтись со своим противником в честном бою лицом к лицу. А какие из арабов вояки мы все знаем прекрасно. Сколько им Советский Союз ни помогал, все без толку. Поэтому-то я и уверен, что халифат сегодня – это миф, пустышка. Стоит американцам надавить, как следует, на саудов и на их вассалов в так называемых странах залива, как и от идеи халифата, и от международного терроризма только мокрое место останется.

Почему же они этого не делают? – осведомился доктор.

Не знаю, – пожал плечами Зарипов. – Сам удивляюсь. У них такая мощь… Экономика, армия, дипломатия, контроль над всеми мировыми финансами, наконец… Наверное, их устраивает существующее положение вещей. Ведь надавили же они в свое время на Каддафи. Теперь ходит по струночке, как шелковый. А-то тоже… Мировым лидером себя возомнил.

Но все-таки не могу с вами согласиться, Радик Анверович, – сказал доктор. – Как-то вы уж слишком пренебрежительно об арабах отзываетесь. Мол, вояки они никакие… Но ведь удалось же им в седьмом веке почти полмира завоевать.

Что было в седьмом веке, никто не знает, – безапелляционно обрезал доктора Зарипов.

То есть, как это не знает? Да об этом в любом учебнике истории для седьмого класса средней школы написано, – возмутился доктор. – Черным по белому, между прочим.

Ваш учебник истории, доктор, не более чем сборник анекдотов.

А-а-а… Теперь с вами все понятно. Вы поклонник Фоменко. Россия – родина слонов и все прочее.

Поклонники, доктор, бывают у девиц и поп-звезд, а у академика Фоменко – ученики и последователи, – возмутился майор Зарипов.

Так ведь он академик в области математики, что же он может понимать в истории?

Любая наука, доктор, начинается тогда, когда в ней появляется математика. Да о чем мы собственно говорим… Давайте обсуждать конкретные моменты, а то, что это мы, вокруг да около. Вы, вообще-то, читали работы академика Фоменко?

Э-э… Собственно, работ самого Фоменко я не читал… – замялся доктор, – но я читал в Интернете отзывы ученых-историков на его опусы.

Так это вы с чужих слов… – захлебнулся от возмущения Зарипов.

Слава был знаком с одним Фоменко. Они вместе учились. Но этот спор был точно не о нем. Тот Фоменко был неспособен не то, что книгу написать, но и мало-мальски связное изложение на двух листах. А сейчас он, наверное, тянул свою офицерскую лямку где-то на необъятных просторах нашей родины.

Подсознательно Слава всегда тянулся к таким умникам, как Зарипов и доктор, но в лучших друзьях у него почему-то всегда оказывались такие понятные и простые парни, как Портнов.

Я тебе говорил, разгонять пора, – снова зашептал Портнов на ухо Славе. – Смотри, сейчас еще и подерутся сдуру. Тоже мне, выпендрежники. Второй час уже, а в канистре еще литра три осталось. Надо поспать хотя бы пару часов перед разводом.

Пойдем к девчонкам, Портнов, а? Тут недалеко, – неожиданно предложил Слава, совершенно не обращая внимания на портновское занудство.

А кто этих будет разгонять, кто комнату закроет?

Лейтенант, – с абсолютным равнодушием к столь волнительному почему-то для Портнова вопросу ответил Слава.

Да он пьяный уже давно, мордой в тарелке лежит твой лейтенант.

Плевать. Ну, пойдешь?

Да мне сегодня кровь из носу домой надо, не то жена башку оторвет.

Ну, как хочешь… – с этими словами он выбрался из-за стола и, ни с кем не прощаясь, выскользнул за дверь.

Вторая часть ночи прошла для Славы так же содержательно, как и первая. Но поспать все-таки немножко удалось.

Товарищ капитан, разрешите? – раздался стук, и практически одновременно с ним дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели нарисовалась серьезная физиономия дежурного по роте.

Заходи.

Товарищ капитан, вас на КПП какая-то женщина спрашивает.

Какая еще женщина? – неподдельно изумился Слава.

Говорят пожилая, товарищ капитан. Больше ничего не сказали.

Хорошо. Свободен.

Сначала Слава подумал, что это Лариска проснулась и, не обнаружив его рядом, собрала какой-нибудь нехитрый завтрак и явилась в полк, чтобы выказать ему свою нежность, любовь и так далее, но потом сообразил, что, несмотря на всю любовь, она не будет напоказ демонстрировать их отношения. Ведь военный городок, что твоя деревня… К тому же она явно не тянула на определение «пожилая».

«Кто бы это мог быть? – подумал он. – А… Все равно. Пройтись не помешает. Проветрюсь немножко».

Когда Слава явился на КПП, ему показали женщину, поджидавшую его на улице, за пределами части.

Здравствуйте, вы меня спрашивали? – поздоровался Слава.

Здравствуйте. Вы капитан Будылин?

Так точно.

Я мать солдата из вашей роты. Рядового Синева.

Слава почувствовал легкую досаду и, не удержавшись, даже слегка поморщился. «Черт, – подумал он, – опять эта история». Мало что ли проблем из-за нее у него было…

Рядовой Синев дезертировал шесть месяцев назад. Был человек полдня на своем месте, а потом раз – и нет его. Никто ничего не знает, никто ничего не видел. Был боец, и нету. Хорошо, Портнов видел его вечером того же дня в городе. «Я думал ты послал его за чем-нибудь…» – пояснил он на разборе. Да, немало тогда попортили Славе кровушки. И личное дело, между прочим, тоже. И вот на тебе. Опять вылезает старая история.

Слушаю вас внимательно, – вежливо сказал он, а в душе его почему-то с каждой секундой крепло предчувствие, что эта сорокапятилетняя, одетая во все черное женщина, со скорбным лицом вестника смерти, изрезанным глубокими морщинами, сыграет в его судьбе какую-то очень важную роль.

До встречи с ней жил-был капитан Слава Будылин. Немногословный. Дисциплинированный. Замкнутый. Исполнительный. Неглупый. Скромный. В меру честный. Жесткий, но не жестокий. Холостой и потому любимый многими женщинами. А после… Неизвестно, что после. Вот что почувствовал Слава.

Товарищ капитан, мне надо с вами поговорить, но здесь на улице неудобно, давайте пройдем… – начала было говорить женщина.

Хорошо, хорошо, – перебил он ее, – пройдемте на КПП, в комнату для посетителей, там и побеседуем.

Нет, простите, я бы туда не хотела… Я прошу вас, пойдемте со мной. Я тут остановилась в частном доме. Недалеко отсюда, минут двадцать ходьбы. Пожалуйста, я прошу вас, пойдемте со мной, – снова повторила она.

Нет, нет, я не могу надолго… – сделал последнюю робкую попытку увильнуть от судьбы Слава.

Она взяла его ладонь своими неожиданно молодыми, изящными руками с сухой, мягкой, приятной на ощупь кожей и, глядя прямо в глаза каким-то пронзительно-тоскливым, выворачивающим наизнанку Славину душу взглядом, попросила:

Ну, пожалуйста, пойдемте…

Слава, наконец, решившись, резко выдохнул, как перед прыжком в холодную воду и шагнул с тротуара на мостовую, подняв руку:

Двадцать минут пешком – слишком далеко. Сейчас поймаем машину.

Когда он поднялся на крыльцо и вслед за женщиной, отомкнувшей дверь своим ключом, шагнул в дом, то сразу же услышал мужской голос: «Мама, ты?»

Он сделал еще пару шагов и его взору предстал живой и здоровый дезертир Синев.

Что все это значит? – резким командным голосом, перекатывая в горле буквы, как будто налившиеся звонким тяжелым металлом, спросил Слава.

Это что за фокусы? Во что это вы меня впутать хотите?

Товарищ капитан, – взмолилась женщина, одновременно заслоняя собою сына от праведного командирского гнева, – умоляю вас, выслушайте его, а потом сами решите, как вам поступить. Как скажете, так мы и сделаем. Честно, я не хотела вас обманывать, но сын, прежде чем явиться в часть, хотел с вами поговорить. Он так и сказал: «Наш командир роты – самый порядочный человек в полку». Верно, сынок? – Повернувшись к сыну, она слабо улыбнулась.

Хорошо. Даю тебе десять минут, Синев. – Слава пододвинул ногой табуретку и, усевшись на нее верхом, уперся кулаками в колени.

Синев начал говорить, не садясь, все так же оставаясь за материной спиной, как бы стараясь укрыться за ней от всех житейских невзгод и проблем:

В тот день я был в спортгородке. Уже вечер был, часов семь. Я на брусьях качался. Вы же сами мне говорили, товарищ капитан: «Слабый ты еще пока, Синев. Качаться тебе надо больше, качаться». Вот я и качался. Как свободная минута появится, так – в спортгородок.

Короче, – перебил его Слава.

Я на брусьях, значит, – продолжил Синев, – а тут подходит ко мне капитан Портнов. «Тебя, – говорит, – Синев, твой командир роты вызывает». Я тут же форму в порядок привел и – с ним. А он мне говорит: «Капитан Будылин ждет тебя за территорией, но ты на КПП не суйся. Перелезешь через забор». «Как через забор?» – говорю. А он мне: «Ты что в самоходе никогда не был? Всему-то вас, салаг учить надо». Показал он мне место, где перелезать надо, сказал, где будет меня ждать. Это пять минут ходу от части, в микрорайоне. Прихожу туда, вижу – стоит капитан Портнов рядом с какой-то машиной с затонированными стеклами. Внедорожник какой-то здоровый. Он меня как увидел, так рукой замахал. Подхожу, а он мне: «Иди в машину, капитан там», – и заднюю дверку приоткрывает. Я только дверцу на себя потянул, как он меня – раз в спину, а внутри подхватили, тряпку в рот и давай скочем бинтовать. А потом к носу мне какую-то вонючую дрянь подсунули. Хлороформ, наверное. Или что-то вроде. Но я, пока не отрубился, видел, как к капитану Портнову мужик подошел, постоял с ним, хлопнул его по плечу, а потом сел за руль, и мы поехали. Как ехали – не помню. Очнулся только уже на месте, в горах. Я даже не знаю, те ли люди меня воровали или нет. Ну, в смысле, те, у которых я потом жил. Их было пятеро. Ингуши. Братья. Аслан, Беслан…

Короче, – подстегнул Слава.

У каждого я жил по неделе. Работал. Во дворе. По дому, на огороде. Кормили раз в день. Плохо кормили. Одеваться дали какую-то рвань. А работу требовали …

Били? – зло спросил Слава.

Синев впервые вышел из-за спины матери, стянул рубаху, повернулся спиной к капитану. Вся спина была исполосована перемежающимися и перекрещивающимися длинными и короткими тонкими, уже начинающими кое-где белеть, шрамами.

Особенно по голове часто били. Ни за что, ни про что.

Покажи, – уже мягче попросил капитан.

Синев подошел к капитану и склонился перед ним, подставив макушку. Сквозь коротко остриженные русые волосы просвечивало множество рубцов.

Мать стояла и беззвучно плакала. Слезы катились из глаз по длинным глубоким морщинам и, наполняя их до краев, сбегали вниз. Она стояла неподвижно, закусив до крови губу и держа в сцепленных перед собой руках скомканный платочек, мысленно снова переживая эти последние полгода и совершенно не замечая слез.

Дальше, – приказал Слава.

Особенно дед усердствовал. Ну, отец ихний. Он с самым младшим братом жил. Ахматом его звали. Он мой ровесник, может чуть старше. Смешливый он. Как увидит меня, все смеется. Он не то чтобы меня жалел, но хоть разговаривал со мной в отличие от остальных. Так я его спрашиваю: «Ахмат, зачем вы меня бьете по голове?» – а он смеется: «Тебе же лучше, быстрей дураком станешь, ничего чувствовать не будешь. Легко жить станет». Бывало, несу я что-нибудь, а дед сзади подкрадется и клюкой меня по голове… А как снег сошел, потеплело совсем, я бежать собрался. За эти месяцы я информацию кой-какую собрал, сориентировался хоть немного. Название деревни узнал, один раз даже карту видел. К хозяевам в гости гаишник заезжал… А планшет он в машине оставил, ну, я и поглядел… Надо ж было сообразить хоть в какую сторону бежать. Убежал я от них легко, привыкли они к тому, что я смирный. Три дня я бродил, несколько раз погоню слышал. И, честно говоря, совсем я запутался. Куда идти – не знаю. Спускаюсь по склону, смотрю – дорога, серпантин. И появился у меня план. Я торможу машину, а потом силой или как заставляю себя везти на равнину. А там будь, что будет. Сломал я себе дубинку посолиднее… Теперь то я понимаю, что план дурацкий, но тогда… Короче, стал следить я за дорогой. Гляжу – едет синий «Жигуль», я – голосовать. Подъезжает поближе, а машина оказывается милицейская. А у моих хозяев все менты местные в знакомцах были. Частенько в гости заезжали. Ну, думаю, крандец мне. Я драпать. Он за мной. Но далеко я не убежал, он стрелять начал. Пришлось остановиться. Он мне руки за спину и – в наручники. В машину посадил, поехали. «Кто такой? – говорит. – Почему убегал от меня? Документы есть?» Ну, я ему все и рассказал, вот как вам сейчас. Он остановился, наручники снял, потом полез в бардачок, достал хлеб, сыр, дал мне. Поехали дальше. Он мне говорит: «Я тебя до осетинской границы довезу, а дальше пойдешь сам». Только тут я поверил, что мне удалось сбежать. Доехали до границы, он спрашивает: «Куда идти собираешься?» Я говорю, мол, что дойду до первого милицейского участка, ну и расскажу им все. «Нет, – говорит, – ты наверняка в розыске за дезертирство. Посадят тебя. Эх… Была не была. Отвезу тебя во Владикавказ».

Милиционер – ингуш? – перебил Синева Слава.

Наверное. Я не спрашивал. Номера на машине ингушские были.

Врешь. Ингуш не мог во Владикавказ поехать.

Синев пожал плечами, затоптался на месте, лицо его исказила судорога, левый глаз вдруг задергался, и ему пришлось закрыть его рукой, чтобы остановить тик.

Хорошо, хорошо. Я верю тебе, продолжай, – подбодрил его Слава.

П-приехали мы во В-владикавказ. – У Синева появилось легкое заикание. – Он меня высадил недалеко от автовокзала, дал денег и говорит: «Бери билет на первый же автобус и уезжай отсюда подальше. На автобус дают билет без документов. В свою часть не суйся. Добирайся домой», – и уехал. Я взял билет, стою, жду, пока автобус подадут. А тот милиционер, ну, ингуш который, он мне одежду дал вместо моего рванья. Брюки и бушлат старый ментовский, без погон, у него в багажнике валялся. Но он крупный мужик, в годах уже. Так что одежда на мне – видно, что с чужого плеча. А тут патруль ментовский. Документы. А у меня… Сами понимаете. Повели меня к себе. Тот, что помладше, опять ушел на территорию, а второй стал меня допрашивать. Ну, я ему все и рассказал: и про капитана Портнова, и про рабство, и про побег, и про милиционера-ингуша, и про то, что я домой к себе, в Пермь собирался добраться. Он меня выслушал и повел. Посадил в машину… и отвез к себе домой. Спрашивает: «Телефон у матери есть?» А у нее только рабочий. Попробовали дозвониться, с первого раза не получилось. Не позвали ее к телефону почему-то. Короче, он меня жене своей оставил, а сам уехал опять на работу. «Нельзя, – говорит, – тебе одному в таком виде, без документов, без денег… Не доедешь до дому. Заметут тебя…» А через день уже мама прилетела. И мы в месте уехали. Так на автобусах и добрались до дому. Дома пошли в военкомат. Сначала с женщиной какой-то говорили, потом с районным военкомом. Военком выслушал нас и говорит: «Посидите пока здесь, в моем кабинете, сейчас мы что-нибудь для вас придумаем…»– и вышел. А через минуту женщина забегает. Ну, та, с которой мы вначале беседовали и говорит: «Бегите скорее, военком в милицию звонит, говорит, что дезертира поймал. Уже наряд выехал». Мы бежать. Мать меня к знакомым отвела, а сама – домой. А дома уже менты ждут. Хотели меня арестовать. Мы посоветовались со знающими людьми и решили ехать сюда, в часть. Может, здесь примут меня обратно? Но сначала я с вами, товарищ капитан, хотел посоветоваться…

Синев замолк, с надеждой глядя своими телячьими глазами на Славу. И даже стал по стойке «смирно», вытянув руки по швам и сжав кулаки.

Слава смотрел на этих простых, не очень далеких, но честных людей: на русского солдата и его сорокапятилетнюю старуху-мать, благодаря человеческой жадности и подлости, попавших в бесчувственные жернова государственной машины, и чувствовал, что душа его плавится. Сначала она нагревалась, обугливаясь и становясь из лазурно-зеленой с редкими серыми вкраплениями все чернее и чернее. Потом, раскалившись, стала красной и, наконец, побелев, закапала, как слезами, тяжелыми горючими стальными каплями. К тому моменту, когда Синев закончил свой рассказ, внутри у Славы вместо души уже был клинок. И он сам уже был не Слава Будылин, а златоустовский булат – стремительный, разящий, обоюдоострый, тяжелый, несущий смерть.

Он поднялся с табурета и, пошарив по карманам, достал бумажник. Копаясь в его отделениях, доставал купюры, потом сунул их обратно, закрыл бумажник и протянул его Синеву. Тот стоял, опустив руки и в растерянности моргая глазами. Тогда Слава подошел к нему и, засунув бумажник в карман его брюк, сказал:

В полк не ходи. Езжай домой, к черту на кулички, купи себе новые документы, но сюда не суйся. Убьют. – И вышел.

Он бежал по улице и в своем беге, ритмичном и размеренном, походил на знаменитых эфиопских марафонцев-чемпионов. Такой же невысокий, сухой, жилистый. Такой же целеустремленный и неутомимый. С такими же тонкими, резкими, скульптурновылепленными, загорелыми до черноты чертами лица. С такими же изящными, раздувающимися, как у бегущей антилопы, ноздрями. Только раздувались они у него не от сверхусилий, а от гнева.

Когда Слава рванул дверь портновского кабинета, тот сидел за рабочим столом и увлеченно разыгрывал какую-то стратегию на принесенном из дому лэптопе.

А, Славка… Привет, проходи.

Одним прыжком преодолев расстояние до стола, и не замечая протянутой руки, он молниеносным движение рубанул ребром ладони по горлу. Перескочив через стол, Слава наступил на грудь опрокинувшемуся назад вместе со стулом Портнову.

Это тебе за Синева! Остальные?!. Твоих рук дело?!.

Портов лежал на спине и хрипел, держась обеими руками за горло и раскрывая рот, как рыба. Слава поднял ногу и ударил каблуком прямо в сердце.

Ну? Отвечай!!!

Издав утробный звук, Портнов повернулся на бок и, сложившись пополам, с хрипом выдавил из себя:

Это… комбат…

Слава снова нанес удар ногой, на этот раз целя в живот, потом еще и еще.

Кто еще участвовал?

Не… бей… Зам… полит… Коман… дир… – хрипел Портнов.

Но Слава уже не мог остановиться. Он методично бил ногами по зубам, по лицу, превращая его в кровавое месиво.

Квартирку, говоришь, прикупил?! Квартирку!..Квартирку!..

Привлеченный криками, в кабинет заглянул какой-то боец. Слава зыркнул на него своими темными, горящими, как уголья, глазами так, что тот моментально захлопнул дверь и ретировался. Словно вспомнив что-то, Слава остановился, на долю мгновения задумался и, оставив в покое уже полумертвого Портнова, выбежал из кабинета. Ему еще надо было посчитаться с остальными.

Комбата на месте не оказалось. Командирский кабинет… Пустой. Замполит… На месте.

На мечущегося по штабу, как безумный, капитана Будылина навалилось сразу несколько человек, задержав его на пороге замполитовского кабинета. Но, зарычав, как раненый зверь, он стряхнул их с себя. И почти без разбега, как леопард, прыгнул через стол на замполита, сомкнув на его горле цепкие пальцы.

Эпизод 3. Эдя. Москва. 2006

Привет, Ниночка! – Эдя, как всегда, ворвался в офис как яростный молодой муссон, наполняя воздух вокруг себя дорогой парфюмерной свежестью.

Здравствуйте, Эдуард Яковлевич! – Ниночка, ловко оттолкнувшись ногами, откатилась на своем стуле назад и, соскочив с него, усердно приветствовала шефа, изобразив едва ли не книксен.

Нет, не то, чтобы Ниночка так низкопоклонствовала перед начальством. Ничуть. Вот, например, два других компаньона. Да плевать она на них хотела: и на Вадю, и на Аньку. В особенности, на Аньку. Жуткая воображала. «Ниночка, подайте то, Ниночка, подайте это». И нет, чтобы по-человечески на «ты». А все обязательно с издевкой, на «вы». Но Эдуард Яковлевич – это особая статья. Ниночка уже почти год работала в фирме, и, втайне и практически без всякого успеха и надежды, любила (да что там любила; обожала, боготворила) Эдю. Любовь эта, как факт малообъяснимый, давно стала предметом постоянных пересудов и подтруниваний остальных работников фирмы. Да и то сказать: статная красавица 20-ти лет от роду, фотомодель Ниночка, с ногами от ушей, и маленький, пузатенький, с вечно мокрыми, раскисшими, как вареники, губами и смотрящим на сторону носом, Эдя. До того, как получить это место, Ниночка была абсолютно уверена, что любой директор только и делает, что крутит шуры-муры со своей секретаршей то на рабочем столе, то в кресле, то на каком-нибудь диванчике. И уж кто к ней только ни подкатывался: и плейбой Вадя, и «сотрудник за все» Иван со своим дружком-компьютерщиком, и даже кое-кто из профессоров-посетителей, не говоря уж о старом козле юристе, который и в офис-то приходил раз в неделю на два часа. Один только Эдя оставался тверд, как скала, не реагируя ни на особую старательность и услужливость, ни на спущенные до середины ягодиц джинсы и прочие изощрения современной моды.

Ну, как у нас дела, Ниночка? – Вполне резонный вопрос для руководителя, явившегося на работу в половине двенадцатого.

Все в порядке, Эдуард Яковлевич, – радостно доложила Ниночка, – все на месте, работают, нет только Вадима и Анны. Да, профессор приходил, вот, оставил, – она протянула Эде увесистый том, – ну, этот, который вчера звонил. Сейчас фамилию посмотрю. – Она начала рыться в своих бумагах. Узнав в свое время, что посетители офиса, как правило, сотрудники НИИ или ВУЗов, она, ничтоже сумняшеся, именовала всех их профессорами.

Не надо, – наполеоновским жестом остановил ее Эдя, – я понял, о ком речь. Он что-нибудь просил передать?

Нет, – Ниночка подкатила свои глазищи, млея от близости шефа, – он Вадима ждал, сказал, какие-то последние результаты хотел с ним обсудить.

Хорошо, – с томом под мышкой Эдя прошествовал в кабинет и закрыл дверь.

Оказавшись в кабинете, он прошел к Вадиному столу и швырнул на него злополучный отчет, потом, заняв свое рабочее место, облокотился о стол, схватившись обеими руками за голову. «Все, разлюбезный друг детства Вадечка, – подумал он, – ты меня достал. Мало мне твоих разборок с Анькой, так еще и эта дура на мою голову … Какого черта ты ее брал на работу? – мысленно задал отсутствующему собеседнику риторический вопрос Эдя. – А? Чтобы еще одну девку иметь под боком? Чтобы Аньку было проще дурить? А с Анькой-то… а с Анькой … Я тебе говорил: «Не трогай Анну! Пусть человек работает. Не крути ей мозги! Что тебе других баб мало?!.»

Эдя откинулся в кресле назад, машинально принявшись потирать руками подлокотники. Все рушилось. Все, что он с таким тщанием создавал, рушилось из-за какой-то мелочи, какого-то пустяка, к работе-то, но большому счету, и отношения не имеющего. И когда? В момент наивысшего успеха, когда только, как говорится, живи и радуйся.

Он поднял трубку и, не спеша, набрал номер, и после долгих секунд ожидания вдруг взорвался яростным криком:

Вадька, сволочь, ты почему не на работе? Тебя Нефедов сегодня полтора часа прождал!

Я болею, Эдя, – проблеяла трубка.

Болеешь, говоришь? – зашипел Эдя в трубку. – Нефедов, доктор наук, заслуженный изобретатель, лауреат Государственной премии ждет тебя, сопливого засранца, полтора часа, а ты болеешь? Знаю я твои болезни, – с новой силой заорал он, – водки ты обожрался. Целую неделю уже пьянствуешь. Анька, небось, тебя застукала, как блудливого кота, вот ты и передрейфил. Со страху и глушишь водку. Нет, ты скажи, совесть у тебя есть?

Откуда ты знаешь, что застукала? Это она тебе сказала? – слабым голосом поинтересовался Вадя.

Да нет, нечего такого она мне не говорила. Она, когда вернулась, позвонила мне, подробно рассказала о результатах поездки, сказала, что очень устала и берет отпуск на неделю. А тебе просила передать, чтобы ты ей больше на глаза не попадался, не то она тебя убьет.

Ну, вот видишь, Эдя. Говорит – убьет. Она ведь, знаешь, какая, слов на ветер не бросает. Я ее боюсь. – В голосе Вади зазвучали пьяные слезы.

Успокоившийся было генеральный директор снова разозлился так, что аж подпрыгнул на стуле:

Ты мне дурку-то не гони! Испугался он. Одна, значит, устала, другой испугался. А работать кто будет, а?! Я тебя спрашиваю? Все на меня решили повесить?! Или мне вас насильно в рай тащить? Ты почему от меня прячешься? Почему вырубил телефон? Да я тебя, мерзавца, по всей Москве разыскивал всю эту неделю! В общем, так. Завтра ты в 10.00 на работе трезвый, как стеклышко. И эту неделю ты мне отработаешь. Или можешь не появляться здесь больше никогда. Понятно?

Эдь, но Анька… – снова загундосил Вадя.

Я все сказал, больше повторяться не буду.

Понял, понял, Эдь … Буду … Как штык.

Эдя бросил трубку на аппарат, поднялся с места и зашагал по кабинету, стараясь успокоиться. «Дерьмово, конечно, – подумал он, – но лучше так, чем полная неопределенность в течение целой недели. Нет, так дальше нельзя, с Вадькой надо что-то решать. Черт возьми, мы уже становимся серьезной конторой, и такой технический директор – ну, совсем не в жилу. Взять на его место, хотя бы, того же Нефедова. Да за такие бабки … Он счастлив будет до безумия. Но Вадька – партнер, – возразил он сам себе и тут же отмел этот довод, – ну и что, что партнер. Еще раз сорвется …»

До сих пор Вадя в запойном пьянстве замечен не был. Бывало, ну, погудят они вместе с Эдей день, два и то – не часто. А так, чтобы неделю на работу не ходить, на звонки телефонные не отвечать, нет, такого не случалось никогда. И не только за четыре года их компаньонства. За последние двадцать пять лет своей жизни Эдя не мог вспомнить ни дня, когда бы они с Вадькой не виделись.

Помнил себя Эдя лет с четырех, причем первые воспоминания были связаны с Вадей. Они росли в одном дворе. Друзья – водой не разольешь. Их так и звали Вадя-Эдя. Вместе ходили в детский сад, потом в школу. Вместе поступили в университет и проучились пять лет в одной группе. Здесь их называли не иначе, как Близнецы, прозрачно намекая, тем самым, на знаменитую голливудскую комедию. И действительно, наша парочка походила на героев Шварценеггера и Де Вито. Высокий, спортивного вида красавец Вадя и маленький, кругленький, с ранней лысиной на макушке, откровенно просвечивающей сквозь редкие волосы, Эдя. И за девчонками ухаживали тоже вместе. В Вадю, как правило, влюблялись все первые красавицы. А поскольку такие девчонки подбирают себе в подруги эдаких «серых мышек», на фоне которых их красота смотрится еще ослепительней (как большой бриллиант в скромной оправе), то Эде эти самые «мышки» и доставались. Но он не был в обиде на Вадю. И парашютным спортом они занялись вместе. Больших спортивных успехов не добились, но прыгать, что называется для души, продолжали до сих пор. И только один раз их интересы разошлись. Вадя и Эдя, как и большинство студентов, после учебы еще и подрабатывали. Дежурили, сменяя друг друга, в зале игровых автоматов. Работа не хитрая и не обременительная. Деньги принял, жетоны выдал и сиди себе – книжку почитывай.

Но однажды Вадя заявил:

Знаешь, Эдь, я, наверное, уйду отсюда.

Ты что, сдурел? – удивился Эдя. – Где ты такую работу еще найдешь? Времени свободного полно, над головой никто не стоит, платят нормально, плюс еще чаевые от клиентов. Одна забота – на смену вовремя прийти.

Мне Рыбаков предложил на кафедре у них поработать, – постарался объяснить свое решение Вадя.

Да они же там платят копейки … – возмутился Эдя.

Ну и что … – Вадя пожал плечами. – Мне у них интересно.

И бросил игорный бизнес, предпочтя ему пленительный мир науки. Как ни странно, но именно этот нерациональный поступок самым кардинальным образом повлиял на их общее будущее.

Последовавшие за окончанием университета три года запомнились друзьям как нескончаемая череда длинных, серых, беспросветно унылых будней, проведенных перед монитором компьютера за выполнением однообразной, бестолковой и не требующей особой квалификации работы. Оба были недовольны: Вадя – тем, что его работу лишь условно можно было назвать инженерной, а Эдя – начальством, которое, как он считал, затирало его, не давая развернуться и показать во всем блеске свои организаторские способности. Так или иначе, но друзья окончательно и бесповоротно решили увольняться из НИИ городского хозяйства. Дело было за малым. За новой работой. Никак им не удавалось найти работу, устраивающую обоих. То, что нравилось Ваде, не подходило Эде, и наоборот.

Был обычный рабочий день, ничем не отличимый от огромного большинства своих собратьев. Вадя сидел за рабочим столом и тупо вбивал цифры в очередной формуляр, мысленно перенесясь за многие тысячи километров отсюда.

Эй, проснись. – Эдя толкнул его в плечо.

Да пошел ты … – Вадя откатился на стуле от стола и, забросив руки за голову, сладко потянулся. – Я, может быть, сейчас на пляже пузо грел … И не один, между прочим, а с двумя красотками. С блондинкой и брюнеткой … А ты пришел, поганец, и все испортил.

Эдя присел на краешек стола.

Я сейчас был в двадцать четвертом отделе … – Он почесал гладко выбритую, отливающую синевой щеку. – В мэрии принято решение о строительстве десяти мусоросжигающих заводов. Оборудование для них будут закупать в Германии или Голландии. А наш институт назначен ведущей организацией.

А тебе-то что с того? И из-за этого надо было меня с пляжа выдергивать? – Вадя снова с удовольствием потянулся.

Да так … – Эдя пожал плечами. – Ясулович опять из-за границ вылезать не будет. Оборудование-то ему выбирать … То в Германию, то в Голландию, а может быть, и еще куда-нибудь …

В Таиланд, на Пхукет, – закрыв глаза и мечтательно улыбаясь, поддакнул Вадя.

Да … И комиссионные, небось, еще с поставщика слупит. Вот бы попасть к нему в команду … А, Вадька?

Так тебя и взяли. Держи карман шире. – Вадя подкатился к столу и снова принялся за работу.

Какое-то время они молчали, потом Вадя оторвался от клавиатуры, поднял голову и, глядя прямо в глаза Эде, неожиданно сказал:

А печи эти, Эдька, дерьмо. Каменный век. От них вреда для экологии больше, чем от самого мусора.

Тебе-то откуда это известно? – Эдя недоверчиво хмыкнул. – Что главный специалист по мусору, да?

Ну, главный – не главный, но если я говорю, так оно и есть, – обиженный недоверием друга, пробурчал Вадя. – Еще когда я на кафедре у своих старичков работал, они занимались этим вопросом. Я им и обзор по существующим методам готовил. Они, понимаешь ли, разработали новую технологию – сжигание мусора в плазме. Хотя вернее это назвать испарением, а не сжиганием. Мусор в струе плазмы распадается на отдельные молекулы и улетучивается. Ни тебе вредных газов, ни сажи, ни окислов всяких, ни спекшихся металлов …

И чем эта эпопея закончилась? – Эдю явно заинтересовал Вадин рассказ.

Да ничем. Они подергались—подергались, сунулись в мэрию, в областное правительство … На том все и затихло. Хотя у них уже была действующая экспериментальная установка …

Прикольно. У тебя оказывается есть такая информация, а ты молчишь … Слушай, Вадь, а ты можешь мне коротенькую аннотационную справочку по этому делу организовать? Так, на листик, не более.

Не вопрос, – уверенно ответил Вадя, – сейчас вот Рыбакову позвоню … А зачем тебе? Ты что-то придумал?

Эдя наморщил нос, снова почесал щеку:

Ладно, я пошел к себе. Мне необходимо подумать. Завтра все объясню. – И пошел к выходу. – Справочку не забудь мне сегодня занести.

На следующий день, придя на работу, заинтригованный Вадя первым делом бросился к Эде. Вчерашняя Эдькина таинственность заставила его даже изменить своим правилам и отказаться от ритуальной утренней чашечки кофе.

Эдя встретил его торжествующей улыбкой победителя и, не дав Ваде даже рта раскрыть, обрушил на него целый водопад информации:

Привет, Вадька. Можешь писать заявление на расчет. Я свое еще вчера в отдел кадров отнес. Мы с тобой открываем инжиниринговую фирму. Я генеральный директор, а ты – технический. Будем торговать научными разработками и новыми технологиями. Для начала продадим московскому правительству рыбаковскую плазменную печь для сжигания мусора. С помощью нашего НИИ, конечно. Ясуловича мы возьмем в долю, естественно. Он своего в любом случае не упустит. В Германию и во Францию – и так, и так слетает. Для изучения предлагаемых вариантов. А на тендере выяснится, что наш с тобой вариант – самый лучший. А дальше … Дальше мы выгребем все закрома у твоих старичков …

Ты что, это все всерьез? – Вадя протянул руку и, как заботливая мамаша, пощупал Эдин лоб. – Температура вроде нормальная.

Пошел к черту, придурок. – Эдя пихнул друга в бок.

Нет, ты действительно думаешь, что директор института будет пилить бабки с такой пузатой мелочью, как мы? Ты как себе это представляешь? Что ты заявишься к нему и, попросту говоря, предложишь взятку? Да он тебя и не примет. Ты сначала на прием к нему попади, – презрительно прищурившись, выдал ему Вадя.

Уже.

Что уже?

Уже попал. – Эдины красные толстые губы снова растянулись в торжествующей улыбке.

Как? Каким образом? И что?

Нашелся добрый человек, позвонил ему, попросил, чтобы он отнесся к моему предложению благожелательно. – Эдя покровительственно похлопал Вадю по плечу.

Так значит, все, что ты говорил, это все действительно всерьез? Да? – Вадя был потрясен.

А ты что думал, кореш? Что я фуфло гоню? Я пацан конкретный, дешевого базара не люблю, – растопырив пальцы веером, «крутым» тоном заявил Эдя.

Оба расхохотались.

В дальнейшем все оказалось почти так, как планировал Эдя. На тендере они стали победителями, но в мэрии все-таки решили подстраховаться, и друзья получили заказ на две печи из десяти. Львиную долю прибыли забрал себе Ясулович, но и Ваде с Эдей кое-что перепало. А дальше … Дальше были каталитические дымоуловители и революционная технология по очистке сточных вод. Вадя был счастлив до безумия. Интересная работа, и … деньги. Деньги, о которых раньше он мог только мечтать. Но Эде этого было мало. Ему хотелось масштабов, ежедневного и постоянного роста, настоящего, большого дела. Ну, масштабов, если и не олигархических, то где-то около того. Но для этого, во-первых, надо было отцепить Ясуловича, умудрившись при этом сохранить в качестве постоянного заказчика правительство города, а во-вторых, надо было расширять базу и предложения, и потребления продукции фирмы. А продукция – это высокие технологии, новые инженерные решения. Это вам не докторская колбаса, покупателя на такую продукцию за каждым углом не отыщешь. Так что, если первую задачу Эдя худо-бедно за два года решил, то со второй был полный швах. Вадя, завязавший за эти годы множество контактов в различных вузах и НИИ, был готов предложить для реализации целую кучу самых разнообразных проектов и технических решений. А вот с заказчиками на них как-то получалось не очень …

Так в их компании появилась Анна. Эдя переманил ее из одной торговой фирмы, где она работала коммерческим директором, предложив ей компаньонство и треть заработанной прибыли. То ли он почувствовал что-то в этом далеком от мира техники и науки человеке, то ли он так поступил от безысходности, но … Результат ошеломил даже самого Эдю. Уже через две недели у них появился заказчик… в Турции.

Вадя, впервые увидев Анну в офисе, сразу же сделал стойку, как хороший охотничий пес на дичь. Да и, признаться, было отчего. Пушистые каштановые волосы до плеч и ладная фигурка, облаченная в строгий деловой костюм. Пухлые губки, растянувшиеся в приветливой улыбке и жесткий изучающий взгляд зеленых глазищ. Мягкая в рукопожатии ладошка и волевой чуть приподнятый подбородок. У Вади тогда, при первом знакомстве, разве что слюни не потекли. «Ох, не к добру это…» – подумал тогда Эдя.

А через полгода у них впервые образовались «лишние» деньги. Полмиллиона «лишних» евро, которые не требовалось вкладывать ни в какой проект или расходовать на текущие нужды.

Давайте просто поделим их, – предложил Вадя.

Счас, – отбрил его Эдя, – а если их через какое-то время понадобится во что-нибудь инвестировать? Я же тебя знаю. Ты их за два дня растренькаешь.

Ну, давай их бросим на накопительный счет, – пожав плечами, предложила Анна, не понимая, куда он клонит.

Не-а, процент смехотворный, – отверг ее предложение Эдя. – Есть вариант поинтереснее. Давайте на них купим квартиру. Цены на недвижимость, сами знаете, как растут. У меня есть знакомые строители… Дом… Пальчики оближешь. Стоит почти что в Серебряном бору. Срок сдачи – следующий квартал.

Тебе что, не терпится стать обманутым соинвестором? – окрысился на него Вадя.

Дурак, – ответил ему той же монетой Эдя. – Я ж тебе говорю, что строители – знакомые ребята. Я когда-нибудь слова на ветер бросал?

Так была приобретена эта квартира. А еще через полгода, в одно прекрасное утро, Вадя заявил другу:

Эдь, послушай, ты, надеюсь, не будешь возражать, если мы с Анной переедем в нашу квартиру?

Что? В какую нашу? – оторвавшись от бумаг, не сразу сообразил Эдя.

Ну, ту, которая на Жукова. Ты же все равно со стариками своими живешь… А мы мыкаемся по съемным углам. Вот я и подумал…

А, может быть, мне тоже туда переехать? – ехидно поинтересовался Эдя.

Эдь, ну ты что, совсем больной на голову, что ли? У нас же семья…

Вот тогда-то Эдя и врубил ему:

Какая, к черту, семья? Да что я тебя не знаю? Я тебя умоляю, не трогай Анну! Пусть человек работает. Не крути ей мозги! Что тебе других баб мало?!

Но Вадя в ответ рассмеялся и, потрепав друга по плечу, ответил:

Да будет тебе, Эдь. У нас же все серьезно. Мы, может быть, даже поженимся… Когда-нибудь…

А расхлебывать эту кашу ему, Эде. Они теперь, видите ли, друг друга видеть не могут, а дело из-за этого горит ясным пламенем. Анна летала во Франкфурт, чтобы попробовать хотя бы подписать протокол о намерениях. Заказчик – такая же инжиниринговая фирма вроде Эдиной. Эдя виделся здесь, в Москве, с их директором. Холодный оценивающий взгляд прожженного дельца у этого Курта. Не намного он, кстати, старше Эди. Крепкие, видимо, завязки на EADS у этого парня, раз сумел такой заказ заполучить. Раз уж он три миллиона только на сторону отдает…

Эдя, когда первый раз услышал об этом контракте, аж похолодел от волнения. Европейцы начали делать космический челнок. Главная проблема – закритические температуры при входе челнока в атмосферу. Причем самое важное – это распределение температурных напряжений по конструкции. «Но это же все у нас есть, – подумал тогда Эдя. – Все это было сделано еще в мохнатые советские годы. Надо только поискать хорошенько. И наверняка ведь особых затрат не потребуется. Ну, пересчитать кое-что, имея в виду сегодняшнюю европейскую конкретику, обновить, может быть, кой-какие экспериментики. Но по мелочи, исключительно по мелочи», – истово заклинал он легкомысленного и капризного бога дельцов и торгашей, который до сего дня был к нему исключительно, неправдоподобно милостив. Эдя представил, как львиная доля из этих трех миллионов осядет на счету его фирмы, и струйка холодного пота побежала у него между лопатками.

Не такой уж он и страшный оказался, этот Курт с холодным взглядом. Анна умудрилась во Франкфурте не то что протокол о намерениях подписать, а контракт на выполнение всего объема работ по теме привезти. Это, несмотря на наличие серьезнейших конкурентов, в том числе и из России.

И опять бог торговли не отвернулся от Эди.

Да… Не вовремя затеяли свару Эдины компаньоны.

Эдуард Яковлевич, вы позволите? Кофе, Эдуард Яковлевич, – проворковала Ниночка от входной двери и вихлястой походочкой продефилировала к директорскому столу. – Анна приехала, Эдуард Яковлевич, – сообщила она, ставя на стол кофе и тарелку с горячими круассанами, как он любил.

Что же ты молчишь, где она? – несправедливо возмутился Эдя.

Ниночка обиженно надула губки:

В своем кабинете, Эдуард Яковлевич.

Я здесь, Эдя, – раздался от двери голос Анны. – Я только зашла к себе папку с контрактом положить.

Эдя, мгновенно позабыв о присутствии Ниночки, сорвался с места и бросился навстречу Анне. Со всей возможной галантностью он прикладывался то к одной ручке, то к другой, перемежая поцелуи подобострастными комплиментами:

Спасительница наша! Богиня! Ника! Солнце ты наше всесогревающее!

Анна, засмеявшись, отдернула руки и, спрятав их за спину, деланно строгим тоном попыталась урезонить генерального:

Все, Эдька, хватит. Перестань валять дурака. – Так довольная хозяйка, вернувшись домой, пытается увернуться от излияния чувств верного пса, ждавшего целый день и теперь норовящего облизать ее с головы до пят.

У Ниночки, глядевшей на это поцелуйно-приторное безобразие, аж скулы свело. Она презрительно дернула плечиком и, всем своим видом выказывая абсолютнейшее презрение этой наглой воображале Аньке, покинула директорский кабинет. Кофе и круассаны остались стыть на столе.

Давай сядем, расскажешь все подробно, – предложил Эдя. – Признаться, не ожидал. Я все-таки считал, что это ошибка – ехать тебе одной, без Вадьки, а тем более без Нефедова или кого-нибудь из его людей, – сказал он, когда они уселись в кресла, полукругом расставленные вокруг низкого столика. – Но каюсь, каюсь… Посрамлен… Посрамлен вместе со своим неверием. В очередной раз ты показала свой класс. Но… Черт возьми, как тебе это удалось? Ведь там же собрались зубры, львы, тигры… Настоящие научно-технические монстры… Нет, ты волшебница. Колдунья! Богиня победы! – снова завопил Эдя полушутя, полувсерьез и, скоморошничая, принялся посылать ей через стол воздушные поцелуи.

Нельзя сказать, что Эдины восторги не были ей приятны. Ушки у нее порозовели, взгляд потеплел и смягчился, а на устах появилась довольная улыбка. Анна прекрасно понимала, что несмотря на шутливый тон, выбранный Эдей, восторги его абсолютно искренни. Он действительно восхищен ею, как профессионалом. В конце концов, им с первого дня работалось вместе легко. У них подобралась хорошая команда. И они вместе добивались успеха. «Тем труднее мне будет сказать ему то, что я собиралась сказать», – подумала она, а вслух, продолжая мило улыбаться, ответила:

Никакого колдовства. Просто тщательная проработка вопроса. И все. Жена у этого Курта наша, из Москвы. Не помнишь? Я же тебе говорила … – Эдя отрицательно помотал головой. – У моей бывшей однокурсницы есть муж. А у него, этого самого мужа… Короче говоря, если отбросить все промежуточные этапы, то вышла я на бывшего бой-френда Куртовой жены. Они, оказывается, и сейчас изредка встречаются, когда она приезжает в Москву. Ну, знаешь, как бывает… Первая любовь, ностальгия… и все такое прочее. В общем, он мне составил небольшую протекцию, и я познакомилась с ней по телефону, еще до отъезда во Франкфурт. Назначила встречу. Ни на какое представление проектов я, естественно, не пошла, а встретилась с этой Ольгой. Знаешь, что доставляет женщине наивысшее наслаждение?

До сих пор думал, что знаю, – ответил Эдя. – Но судя по твоему вопросу…

Дурак ты, Эдя, – перебила его Анна. – Шопинг. А совместный шопинг сближает, как ничто другое. А так как за все покупки платила я, то мы очень быстро стали близкими подругами на всю оставшуюся жизнь.

И все? И это все? – Эдя был потрясен. – Да, поистине все гениальное просто. И что? Эта самая Ольга убедила Курта отказаться от всех претендентов в нашу пользу?

Ну, ты же слышал, наверное, присказку про ночную кукушку… – Анна пожала плечами.

И во сколько нам это стало?

Сам шопинг – сущие копейки. Менее десяти тысяч.

Потрясающе. Ты действительно колдунья.

Подожди, это еще не все.

При этих словах Эдя насторожился, буквально замерев в кресле.

Мы еще должны выплатить ей двести пятьдесят тысяч, – добавила Анна.

Ск… Сколько? – поперхнулся Эдя.

Ты считаешь, что это слишком много? – спросила она, подумав при этом: «Жадность фраера… сгубит когда-нибудь». – Тебе кажется, что это слишком много? – Взгляд Анны оледенел.

Нет, нет, что ты. Ты сделала все правильно. Просто меня заворожили эти десять тысяч на шопинг. – Эдя выглядел смущенным.

Половину мы ей выплачиваем сразу после получения аванса, вторую половину – через полгода. Название банка, номер счета, в общем, все подробности в моих бумагах в папке вместе с контрактом, в моем сейфе. Ключи от кабинета и от сейфа – вот. – Она положила на столик два ключа.

Погоди, погоди, Ань, – с недоумением глядя на Анну, пробормотал Эдя. – Что-то я не пойму. Ты зачем мне ключи отдаешь? Хочешь еще отдохнуть? Тебе нужен еще отпуск?

Нет, Эдя, – она отрицательно покачала головой. – Мне не нужен отпуск. Я просто ухожу.

Эдя вдруг почувствовал, как кто-то неведомый мягкой, но сильной лапой схватил его за горло. Дышать сразу стало неимоверно трудно, в левом боку появилась тупая ноющая боль. «Я чувствовал, чувствовал, что сегодня должна случиться какая-то гадость…» – в такт пульсу застучало у него в висках. Он ослабил галстук и безуспешно попытался расстегнуть своими короткими толстыми пальцами верхнюю пуговицу рубашки. Не выдержав, рванул ворот так, что маленькая беленькая пуговичка отлетела от рубашки и, упав на столик, с костяным стуком запрыгала по его гладкой поверхности. Не понимая, что происходит, Анна с испугом следила за Эдей.

Воды… – сдавленным голосом прохрипел он.

Она стремглав бросилась в приемную. Распахнув дверь, энергично скомандовала:

Воды. Эдуарду Яковлевичу плохо. Сердечное есть что-нибудь? Ну же, Нина, живее. Валидол, валокордин, что-нибудь…

После того, как Эдя пришел в себя, и Ниночка, в очередной раз наградив Анну ненавидящим взглядом, покинула кабинет, разговор между генеральным и коммерческим директором был продолжен.

Нет, я все-таки не понимаю. Разве нам плохо работалось вместе? Я тебя разве в чем-то ограничивал? Хоть раз я тебя обманул? Или, может быть, в деньгах ужал? Ну, почему? – искренне недоумевал Эдя. – Или ты это из-за Вадьки? Да? Ну, хочешь, мы его прогоним к чертовой матери? Кстати, я сегодня уже думал об этом. Возьмем вместо него Нефедова. Он классный мужик, ты не смотри, что он в возрасте. А хочешь, мы кастрируем Вадьку? А? – натужно пошутил Эдя. – Ты только не уходи, – жалостливо попросил он.

Она покачала головой.

Дело не в Вадьке, Эдь. Дело во мне. Понимаешь… – Анна как-то сразу потеряла уверенный вид и стала похожа на школьницу, не выучившую урок и пойманную на этом учителем. – У нас в семье есть… нечто вроде предания. У моего прадеда был пароход, и он на нем спрятал клад. Понимаешь, он был богатый человек. Очень богатый. И вот я решила… – Она набрала в грудь побольше воздуха, собираясь продолжить изложение мотивов своего решения. Теперь, когда она произнесла эти слова вслух, Анна почувствовала, что сказанное ею звучит как-то… не очень убедительно.

Аннушка, солнце мое, – остатки сердечной боли у Эди мигом улетучились, – я тебе обещаю, клянусь тебе, чем хочешь – через три года ты себе купишь собственный пароход и спрячешь на нем, если тебе заблагорассудится, несколько десятков миллионов долларов.

Эдя довольно улыбался. И даже снова подтянул узел галстука. Он то думал, что речь идет о вещах серьезных, которых он, надо признать, всю свою жизнь опасался, таких как: любовь, брак, ревность… А тут – детский сад какой-то: предание, пароход, клад…

Эдя, ты ничего не понял. Может быть, тебе показалось, что то, что я сказала, звучит несерьезно, но я серьезна, как никогда. Своего решения я не поменяю. – Обычная уверенность вернулась к Анне.

Перед Эдей снова сидела энергичная деловая женщина с жестким взглядом зеленых глаз.

Эпизод 4. Анна. Нижний Новгород. 1913

«…Боже наш, вместе со святыми своими учениками и апостолами плававший, бурный ветер утишивший и повелением своим волны на море упокоивший! Сам, Господи, и нам сопутствуй в плавании, всякий бурный ветер утиши и будь помощником и заступником…» – козлиным тенорком старательно выводит пожилой седенький попик в парчовой ризе, кропя окрест себя святой водою.

С высоты помоста, на котором, кроме них с Арсением, стояло заводское начальство в черных инженерских мундирах и капитан со старшим помощником, тоже в мундирах с галунами и золочеными пуговицами, Анна с интересом наблюдала за развертывающимся перед ней действом.

Справа и слева от помоста чинными, нестрогими, кое-где даже, не по-армейски изломанными шеренгами, стоят рабочие. Кое-кто в поддевках и ярких, праздничных рубахах, цветными пятнами выделяющимися на общем темном фоне. Но большинство в черных пиджаках. Ближе к помосту жмется одетая во все белое немногочисленная пока судовая команда. Фуражки, картузы, шляпы сдернуты с голов, а правые руки, следуя за диаконовским: «Аллилуйя», – вычерчивают в воздухе кресты. Кто-то крестится истово, не торопясь, с размахом, кто-то кладет на себя мелкие, кривенькие, торопливые крестики, а кто-то, подняв руку ко лбу, вдруг отвлекается и оборачивается к соседу, чтоб перемолвиться с ним парой слов. А над всей этой празднично разодетой людской массой белым айсбергом громоздится гигантская туша опирающегося на подпорки парохода.

Несколько сотен лохматых, лысых, гладко прилизанных и коротко стриженых голов смотрят в одну сторону, поворачиваясь вслед за процессией.

«…лодию же целу и невредиму соблюдая…» – заунывно тянет попик.

Ражий чернобородый дьякон так рьяно машет кадилом, что искры летят из него во все стороны. Краем глаза Анна заметила, как кто-то из заводских, ухмыляясь, склоняется к самому уху Арсения Захаровича и что-то долго шепчет ему. Арсений тоже начинает широко улыбаться, не забывая, однако, при этом креститься. И эта широкая, белозубая улыбка рождает у нее в груди, там, где сердце, горячую сладкую волну, наполняющую ее до самых кончиков пальцев ощущением подлинного, безграничного счастья. «Боже, как же я люблю этого человека, – подумала она. – И люблю во сто крат сильнее, чем два года назад».

«Отцу и Сыну, и Святому Духу…» – тянет попик.

«Ныне и присно, и во веки веков, – утробным басом вторит ему дьякон. – Аминь».

Попик и дьякон поднимаются на помост, а четверо служек, следовавших за ними во время освящения, жмутся к толпе. Толпа сразу зашумела, не очень стройные и до того шеренги вдруг как-то сразу распались, пропуская вперед людей, протискивающихся из задних рядов.

Кто-то из инженеров поднял вверх руку и громким голосом скомандовал: «К спуску приготовиться!» – и только тут Анна заметила в руках у людей, выступивших вперед толпы, большие, тяжелые кувалды и еще какие-то инструменты.

Анна почувствовала, что все, что было до сих пор: длинные торжественные речи, благодарственный молебен с освящением – это только прелюдия, а самое важное и главное начинается именно сейчас.

Арсений Захарович, прошу! – Управляющий сормовской верфью в черном парадном мундире протянул ему бутылку шампанского.

Нет, нет, нет, – запротестовал Арсений. Он отступил назад и, взяв Анну под руку, кивнул в ее сторону. – Она хозяйка, ей и честь.

С этой идеей: сделать Анну хозяйкой строящегося парохода, Арсений носился уже не первый месяц, чуть ли не с момента закладки судна. Он ей буквально все уши прожужжал этим пароходом. Арсений, казалось, мог говорить о нем бесконечно: о его превосходных технических характеристиках, об оборудовании и убранстве кают, о новых потрясающих возможностях, открывающихся перед их судоходной компанией, о своем желании открыть пассажирскую линию от Твери до Персидского порта Энзели. «Это будет настоящий круизный лайнер», – восхищенно говорил Арсений. Именно так, на английский манер, он называл строящийся корабль. Для себя Анна усвоила главное: этому кораблю не будет равных не только на Волге и на Каспии, не только в России, но и на всех других внутренних водах Европы.

А в какой-то момент Арсений вдруг загорелся сделать Анну владелицей нового парохода. Ей, признаться, было все равно, чье имя: его или ее будет вписано в какие-то там реестры, про которые он ей долго и увлеченно рассказывал. Но вовсе не потому, что она была равнодушна к делам и увлечениям супруга. Совсем наоборот. Ее чувство к Арсению было настолько полным, настолько всеобъемлющим, что все, что исходило он него было хорошо, правильно и не нуждалось в каком-либо обсуждении или осмысливании. А ожидание первенца, рождение и первый год его жизни наполнили ее существование новым содержанием и смыслом, отнюдь не потеснившим в ее душе любовь к Арсению, а лишь усилившим и обострившим ее.

Анна порой удивлялась самой себе, тем переменам, которые произошли в ней за последние два года. «И куда только подевалась та убежденная суфражистка, – так на американский лад называла себя Анна, – куда кануло неистовое желание борьбы за лучшее будущее для народа, эта интеллигентская экзальтированность и страсть к самопожертвованию? – недоумевала она. – А на этом месте образовалась сытая, холеная самочка. – Анне делалось обидно, и она поправлялась: – Довольная собой и своей жизнью дамочка, ничем и никем, кроме мужа и сына не интересующаяся. Миллионерская жена… Значит, это и была моя истинная сущность? А все прочее – от лукавого? Значит, земский статистик Петр Сергеевич и другие претенденты на руку и сердце, так активно навязываемые матушкой и ее товарками, были отвергнуты отнюдь не из идейных соображений? А просто потому, что не сумели вызвать у меня это странное, мучительно-сладкое чувство под названием любовь? А Арсений… Смог? Боже, как же я люблю его… Какое это счастье: любить и быть любимой… – Как правило, все ее самоедство и самокопание на этом и заканчивалось, уступая место восторгу от полноты бытия. Правда, иногда в голову закрадывались предательски провокационные мыслишки вроде: Анна возненавидела Каренина из-за формы его ушей… А если я тоже что-то вдруг обнаружу… А вдруг я его разлюблю? А уши… Я не помню, какие у него уши! Сегодня же вечером… Боже, какая же я дура! Ну, причем тут уши…» – Обрывала она себя, гоня прочь дурные мысли и тотчас возвращаясь к состоянию счастливого блаженства.

Их знакомство состоялось при обстоятельствах, которые смело можно назвать драматическими. Анна, работавшая учительницей в фабричной слободе, возвращалась после уроков домой. Слобода вплотную примыкала к городу, и путь от дома до школы был невелик. Зимой Анна проделывала его пешком, а с наступлением весны, когда пригрело солнышко и просохли мостовые, гордо оседлала новенький велосипед. Ох уж, этот велосипед! Он был притчей во языцех для всего города. Подумать только… Барышня на велосипеде! И не где-нибудь в столицах, а в нашей, забытой Богом, провинциальной Кинешме… Но Анне нравилось эпатировать общественное мнение.

Автомобиль вынырнул из-за поворота внезапно. Ярко блестящая на солнце решетка радиатора походила на хищный оскал сказочного зверя, а круглые большие фары, торчащие по бокам – на его глаза. Автомобиль издал два крякающих сигнала, предупреждая отважную велосипедистку. Расстояние до него было приличным, да и места на дороге для того, чтоб им разъехаться, было предостаточно, но Анна увидела авто вживую впервые и… И немножко испугалась. Руль у нее в руках вдруг завилял, велосипед неожиданно отказался ей повиноваться, и Анна кубарем слетела с седла.

Опершись на руку, попробовала подняться и тут же почувствовала острую боль.

Ай! – вскрикнула Анна.

Что с вами? Вы не ушиблись? – Из остановившегося неподалеку авто выскочил невысокий плотный мужчина в спортивном твидовом костюме и такой же твидовой кепке.

Подите к черту! Это все из-за вас. – Оберегая руку, Анна сделала попытку подняться самостоятельно. Учтивый незнакомец помог ей, поддержав под локоток. – Не смейте меня трогать руками! – Возмутилась она, уже твердо стоя на ногах, и дернула плечиком. – Ой! – Боль пронзила руку.

Простите меня великодушно, сударыня, но давайте я отвезу вас к доктору, – предложил незнакомец. – Я же вижу, что вы сильно ушибли руку. Вы теперь не сможете управлять вашим велосипедом. А вдруг у вас перелом?

Перелома у Анны не оказалось, но вывихнуть плечо и сильно ушибить локоть она все-таки умудрилась.

Ну, что ж ты размечталась, Нюточка. Бери ее смелее… – Арсений легонько притиснул ее локоть. – Ну, ты помнишь? Я же тебе рассказывал… Берешь бутылку, отводишь ее в сторону, так, чтобы веревка натянулась, и толкаешь ее туда, к борту. – Он показал рукой, куда надо толкать. – Это несложно… Ну… Но надо так, чтобы бутылка обязательно разбилась. Не то быть несчастью…

Действительно, всю дорогу от Самары до Нижнего Арсений ей рассказывал о предстоящей церемонии спуска на воду. В том числе, и про бутылку эту говорил… Правда, голова у нее в тот момент была занята другим: она впервые так надолго оставляла маленького Глебушку.

Прошу вас, Анна Андреевна. – Управляющий осторожно, как младенца, передал ей в руки бутылку шампанского. – Как только корабль двинется… – Предупредительно напомнил он.

Он подал знак, и сразу по доку загуляло эхо от звонкого стука кувалд, вышибающих клинья. И тут же грянул духовой оркестр. Корабль вдруг вздрогнул и замер, как бы остановленный множеством взглядов, прикованных к нему. Даже оркестр замолк, поддавшись всеобщему напряжению. Откуда-то снизу, из-под корабля вдруг возник противный металлический скрип, и он, как живое существо, как гигантское доисторическое земноводное, поеживаясь всем своим тысячетонным телом, потихоньку пополз к воде.

Давай! – нечеловеческим голосом заревел Арсений.

Давай! – в одну глотку выдохнули все, стоящие на помосте.

Давай! – в один голос подхватила толпа.

Анна отвела руку с бутылкой в сторону так, чтоб как можно сильнее натянулась веревка, привязанная к ее горлышку, и разжала пальцы. Бутылка стремительно понеслась к кораблю и с шипяще—хлюпающим звоном разбилась о белый борт, разлетевшись стеклянными брызгами.

Ура-а! – заревели сотни глоток, заглушая оркестр, заигравший какой-то бравурный марш.

Корабль полз все быстрее, и вот уже натянувшиеся веревки сдернули завесу, прикрывавшую название судна.

«Св. Анна», – прочитала выпуклую бронзовую надпись на белой скуле корабля Нюточка и поглядела на Арсения. Он хитро улыбался, довольный сделанным сюрпризом.

Корабль плюхнулся в воду, подняв огромный бурун, и вот уже, окончательно оторвавшись от земли, закачался на волнах.

Ну что ж, господа, милости просим. К столу! – пригласил всех управляющий верфью после того, как смолкла медь оркестра, и всеобщий восторг пошел на убыль.

Он уже было повернулся к спуску с помоста, как заметил в толпе рабочих человека с залитым кровью лицом. Он пытался платком зажать рану на лбу, но платок уже напитался кровью и помогал мало.

Александр Иванович, голубчик, разберитесь… – обратился управляющий к стоящему рядом помощнику. – И доктора… Доктора… Ничего, я думаю, не смертельно, – обратился он к остальным, после того как Александр Иванович сбежал вниз по ступеням. – Ну, что ж вы стоите, господа? Пойдемте, пойдемте. Анна Андреевна, пожалуйте вашу ручку.

Столы были накрыты прямо во дворе судоверфи под специально натянутыми навесами. Стол для руководства и гостей стоял рядом со столами для рабочих. На этом настоял Арсений Захарович.

Экий вы, Арсений Захарович, либерал, однако, – с хитрой улыбкой на устах попенял ему управляющий, после того, как тот произнес тост в честь сормовских рабочих. – Думаете, таким образом своим для рабочего класса стать? Бесполезно-с. Их господа марксисты уже распропагандировали в пух и прах. Вы для них теперь классовый враг. Именно так-с. И никак иначе.

Я, любезнейший Иван Матвеевич, этого самого Маркса изучил получше господ социалистов. – Арсений Захарович поставил бокал на стол и внимательно поглядел на управляющего. – Что-то у него правильно, но не ново. А то, что ново, то… Чуши много, конечно. Злобы звериной… И врет он в главном. Ведь мы промышленники; то есть хозяева, инженеры и рабочие – суть единый класс. Класс творцов. Ведь это нашей волей, энергией, умом и руками созидается все вокруг. И только душевнобольные люди могут хотеть нас поссорить. Ведь мы единый организм. Если он распадется, то остановится прогресс человеческой цивилизации. Начнется всеобщее одичание и деградация. Необходимо любым способом остановить этих господ социалистов.

Сие от нас с вами мало зависит, – скептически заметил управляющий. – Это – дело правительства.

Это-то и печально. Политику правительства в промышленном вопросе едва ли можно назвать разумной. А мы с вами – между двух огней. С одной стороны правительство со своими драконовскими мерами, а с другой – так называемые «друзья народа» со своей человеконенавистнической пропагандой. Конечно, я признаю, что рабочим необходимо объединяться для отстаивания своих интересов. Но совсем не на той платформе, которую предлагают господа революционеры. Право слово, порой, хоть бросай все свои дела и занимайся организацией профсоюза для своих рабочих…

Застолье текло своим чередом. Поднимались на ноги люди, произносили здравицы…

Молодой рыжий верзила с круглым, щекастым лицом, густо усыпанным конопушками, выпив в очередной раз вина, поставил стакан на стол и недовольно процедил сквозь зубы:

Поят всякой дрянью… Могли бы уж и водочки по такому случаю расстараться. Конечно, плевать им на нашего брата-рабочего… Вон, Митька-то из-за них эка себе лоб рассадил…

Будет тебе, Чухлинцев, брехать-то, – оборвал его пожилой седоусый сосед. – Кто ж вам оболтусам виноват, что от башмака кусок откололся да Митьке в лоб? Ты ж и садил кувалдой… Бережнее надо было, с умом…

А тебе б, дядь Федот, только б хозяев защищать. Ничего, придет еще наше время. Отольются кошке мышкины слезки.

Эпизод 5. Эдя, Вадя. Москва. 2006

Дверь тихонечко приоткрылась, и в образовавшуюся щель кто-то явно обозревал кабинет.

Смелее, смелее, – подбодрил Эдя того, кто стоял за дверью.

Но стоящий за дверью не торопился обнаруживать себя.

Какого черта! – не выдержав, взорвался Эдя. Нажав кнопку громкой связи, заорал: – Ниночка, ну что за безобразие!

Никакого ответа. Тогда Эдя, пыхтя как самовар и бормоча себе под нос: «Ну, никакого сладу с этой дурой», – выбрался из-за стола и, подойдя к двери, резким рывком распахнул ее. Перед ним, виновато улыбаясь, стоял Вадя.

Привет, – сказал он.

Эдя выглянул в приемную. Так и есть. Ниночки опять нет на месте. Несносная девица. Гнать ее надо к чертовой матери.

Привет, Казанова, – ответил Эдя.

Вадя протиснулся мимо него и направился к своему столу.

Что означает этот цирк? – спросил Эдя, закрывая дверь в их общий кабинет.

Бросив портфель на стол, Вадя по-хозяйски расположился в своем кресле.

Ого, сколько навалило, – сказал он, проведя указательным пальцем по корешкам толстенных отчетов, сложенных аккуратной стопкой у него на столе. – Нефедов старается?

Так что это за обезьянничанье за дверью? – спросил Эдя, игнорируя его вопрос.

Вадя, деланно хохотнув, всплеснул руками и, как бы через силу, выдавил из себя признание:

Ну, хорошо, хорошо, додавил ты меня. Ну, боюсь я ее, боюсь… Пытался убедиться, что Аньки нет у тебя, вот и подглядывал, как школьник.

А почему опоздал? – продолжал давить на него Эдя. – Ведь обещался быть в десять, как штык.

Почему, почему… – Вадя выглядел уж совсем обескураженным. – Да все по той же причине. Думаю, в одиннадцать она уже либо уедет куда-нибудь на переговоры, либо будет сидеть у себя в кабинете. А в десять она скорее всего будет у тебя. Вот и… Конечно, я понимаю, что со стороны все это кажется смешным и… нелепым. Но… Знаешь, Эдь… У меня было много баб и со всеми я расставался по-разному. Бывало, что и со скандалом, и с угрозами. Но я всегда понимал, что это все ерунда. А с ней… Ты бы видел ее глаза, Эдь, когда она обещала меня убить. И вообще… Она же слов на ветер никогда не бросает. Раз обещает, значит сделает. Сам знаешь…

Ну что ж, теперь ходи и оглядывайся, – подбавил ему страху Эдя.

Я понимаю… Конечно, стресс и все такое… Чего человек в таком состоянии не наговорит. Но … Я ей поверил, Эдь. Понимаешь?

Тут включился интерком, и нежный Ниночкин голосок залепетал, оправдываясь:

Эдуард Яковлевич, вы меня вызывали? Мне девочки из бухгалтерии сказали… А я на стоянку бегала машину переставлять. Снизу позвонили, говорят, мешает…

Эдя энергичным шагом промаршировал к своему столу и, рявкнув: «Нет, ничего не надо», – нажал отбой. Пробормотал: – Дура… Давай, Вадька, займись. – Скомандовал он. – Надо подыскать на ее место толковую женщину средних лет. Ну… Так чтоб дети уже были взрослые.

Я давно говорил тебе, что нам нужен кадровик.

На кой он нам сдался? – возмутился Эдя. – Зарплату ему только платить? У нас деньги заработанные, а не халявные. Лишних не бывает. Нет… Ты и займись этим вопросом. Ладно, вернемся к нашим баранам. Так вот, зря ты кривлялся перед дверью. Анны нет и больше не будет.

В каком это смысле? – поинтересовался Вадя.

В прямом. Она ушла. Уволилась.

Ну, слава Богу, – с облегчением выдохнул Вадя, картинно воздев руки к потолку.

Эдя, собиравшийся было, по своему обыкновению, заорать от переизбытка эмоций, быстро взял себя в руки, подумав про себя: «Все равно это бесполезно…»

Конечно. Слава Богу, – спокойным тоном поддержал он Вадю. – А ты не знаешь случайно, кто теперь нам заказ за заказом таскать будет вместо нее? Может быть ты?

Да будет тебе, Эдька, – Вадя был обрадован и даже не пытался скрывать этого. – Как-нибудь образуется. Жили же мы без нее.

Ну да, ну да, – с притворным сочувствием покивал головой Эдя, – теперь-то уж я как наяву вижу, как будто это у меня на глазах происходило. Вы с Анной эдак мило побеседовали, она ушла, а ты заперся на все запоры, вырубил телефоны, и давай напиваться со страху. Пока все запасы не выхлебал, из дому не вылезал. Так было?

Ага, – смутившись, подтвердил Вадя.

Ну ладно. Тебя еще интересует, как дела в фирме идут, нет? – все тем же тоном продолжал Эдя. – Так вот. Немецкий контракт подписан. Аванс будет сегодня – завтра. Так что вызывай Нефедова и начинайте работать. Все документы по контракту в кабинете у Анны. Вот тебе ключи. Работу надо закончить за три, максимум четыре месяца.

Какого черта, Эдь, к чему такая гонка? – возмутился Вадя. – Немцы ведь давали год.

А я тебе говорю – четыре месяца! – голос Эди окреп, налился злым звенящим металлом. – Я уже говорил с Нефедовым, он ручается.

Как скажешь, – Вадя пожал плечами. – Я конечно виноват, признаю, но чего орать почем зря?

Эдя не стал объяснять ему, что деньги эти нужны для проведения одной чертовски выгодной операции. Невероятно выгодной. И нужны максимум через полгода.

Ладно, извини. Я сейчас уезжаю, мне надо заскочить в два-три места, поговорить кое с кем. Я тебе попозже позвоню, пересечемся где-нибудь. Разговор есть.

А что здесь мы поговорить не можем? – удивился Вадя.

Нет. Так надо. Я тебе потом все объясню. Не прощаюсь, – с этими словами Эдя, взяв свой кейс, вышел из кабинета, оставив Вадю одного – удивляться странностям поведения генерального директора.

Эдя позвонил через два часа и назначил встречу в шесть у ипподрома, на стоянке. Ваде никогда не доводилось бывать там, да и за Эдей страсти к лошадям, игре он раньше не замечал. Он было попробовал воспротивиться, предложив для встречи более подходящее, как ему казалось, место, их любимый с Эдей ресторанчик «Mon ange». Но Эдя резко оборвал его, приказав не выдумывать. «Ну что ж, ипподром так ипподром», – мысленно согласился с другом Вадя.

Ровно в восемнадцать ноль-ноль он свернул с Беговой на площадь перед ипподромом и покатился вдоль ряда оставленных хозяевами машин, ища свободное место. Свободное место нашлось рядом с Эдькиным «Лэндкрузером».

Вот так всегда, – хвастливо сказал Эдя. – Все на мне, все на мне. Я даже место тебе на стоянке должен занимать. Чтобы ты без меня делал…

Да хватит тебе сегодня на меня наезжать по поводу и без повода, – возмутился Вадя. – Говори уж лучше, зачем заставил меня сюда притащиться.

Давай в машину сядем, не стоя же беседовать, – предложил Эдя.

Ну, садись, – Вадя широко распахнул дверь своего «Порше».

Нет, у тебя не хочу. Слишком низко, тесно… Пойдем лучше ко мне. Хоть посидим свободно, как люди.

Вадя поставил на сигнализацию свое авто и с кислой физиономией, долженствующей означать: «Ну, на вас не угодишь», – обошел Эдькин сундук и, усевшись рядом с ним, спросил:

Итак… О чем монсеньор желает побеседовать?

Скажи, Вадь, а что, ты не можешь не выпендриваться? Что, попроще жить нельзя? – Эдя кивнул на Вадькиного любимца «Порше». – Купил бы себе подержанную «Камрюху» или «Максимку», на крайний случай «Мерс» какой-нибудь. Ты что, бандит? Или сын олигарха?

Так ты притащил меня сюда, чтобы нравоучения читать? – возмутился было Вадя, а потом подумал: «Черт с ним, пускай гундит. Это он так за прошлую неделю отыгрывается. Потерплю… Брань на вороту не виснет».

Деньги у тебя есть? – внезапно поинтересовался Эдя.

Вадя охотно достал бумажник.

Да я не об этих деньгах говорю, – досадливо поморщился Эдя. – У тебя за душой что-нибудь есть? Ведь кроме машины, которых ты поменял за последние три года семь или восемь…

Эта девятая, – уточнил Вадя.

Вот, – Эдя согласно кивнул. – Кроме машин, баб, которых ты поменял еще больше, чем машин, да кучи тряпок, которые уже ничего не стоят, у тебя ведь и нет ничего. Ты даже себе квартиру не удосужился купить.

У меня есть квартира, – осторожно вставил Вадя, не понимая, куда клонит его партнер. – Та, в которой я сейчас живу.

Эта квартира принадлежит нам троим, вернее фирме, – поправил его Эдя. – Ты погоди, о ней еще будет отдельный разговор. Ты живешь одним днем. Ты о будущем когда-нибудь задумываешься? Ты хоть представляешь себе сколько стоит жениться? Ребенка завести? Вырастить, выучить его? А?

Эдя, – с притворной скромностью потупив глаза и изобразив полнейшую покорность, промямлил Вадя, – я не собираюсь жениться, тем более ребеночка заводить.

Ну и дурак, – все так же, с пылом воскликнул генеральный, совершенно не заметив Вадиной игры, содержащей изрядную долю издевки. – Вот на ком, на ком, а на Анне следовало жениться и детей с ней завести, и пройти всю жизнь рука об руку…

Вадин смех был для него полнейшей неожиданностью. Он хохотал так, что из глаз у него полились слезы.

Ой, уморил, – он достал платок и вытер слезы, размазывая их по лицу. – Я все понял, Эдька. – Он судорожно всхлипнул, подавив очередной приступ хохота. – Ты в нее влюблен. Дурачок… Ну и чего же ты таишься? Пойди и откройся ей. Она баба ласковая, как кошка. Ты не обращай внимания на суровый взгляд. А так она, знаешь, какая нежная… Она тебя поймет и примет… Вот увидишь.

То-то ты после ее ласкового взгляда в штаны наложил и неделю прятался как… – Эдя постарался задеть друга, как можно больнее, но не найдя сравнения осекся.

Это ты зря. Я же по-дружески тебе советую. – Вадя уже полностью овладел ситуацией и чувствовал себя вполне комфортно, в то время как Эдя потерялся и сник. – Ведь бабы, они, знаешь, какие… По сути все одинаковые. И нос у нее кверху, и взгляд отстраненный, и вся из себя она такая деловая… А ты ей предложи просто: «Давай жить вместе…», – и все. Она твоя. Ведь разговоры про гражданский брак, равенство полов, эмансипацию – это все фигня. На самом деле они все хотят замуж. И каждая дура думает, что она поживет с тобой немножко, а потом ты, весь такой ею очарованный, потащишь ее под венец. А на самом деле, попользовался и… Пом-м, – причмокнув губами, Вадя издал звонкий звук, – под зад коленом. Следующая…

А зачем тебе следующая? – осведомился Эдя. – Сам же говоришь, что они все одинаковые.

Одинаковые то, одинаковые… Но разнообразие, знаешь, как бодрит. И потом… Это постоянное ощущение безграничной власти. Хочу – облагодетельствую, хочу – прогоню. А подзаряжаешься от них, знаешь как… Ментальной энергией, – пояснил Вадя. Он сел на своего любимого конька и говорить, казалось, мог бесконечно. – Жизнь – это, вообще, война полов. То ты ее оседлал, придавил, притиснул, ноги ей распялил и пользуешь, пользуешь, пользуешь… А то она тебе на загривок вскочила, в шею длинными, острыми когтями впилась и пользует, пользует тебя…

Используешь, – поправил Эдя.

Не придирайся к словам, – огрызнулся Вадя. – А Анька…

Оставь Анну в покое, – резко оборвал его Эдя. – Теперь я тебе охотно верю. Ну, в то, что она хочет убить тебя. Если ее коснулась хотя бы десятая часть того дерьма, которое ты на меня сейчас вывалил, то она не может не желать твоей смерти.

Вадя хохотнул, на этот раз коротко и деланно.

Теперь я все понял, Эдька, – сказал он. – Ты всегда мне завидовал. И теперь, с Анькой, и раньше… Тебе ведь все время одни мышки доставались, а у меня такие роскошные девки были. И ты, оказывается, все время завидовал… Бедный Эдя. Черт, ты бы уж лучше сказал мне, я бы поделился, честное слово.

Да у меня далеко не со всеми этими, как ты выразился мышками, что-то было.

Бедный Эдя. Ну, кто ж тебе виноват, что ты даже мышек трахнуть не мог, – Вадя с притворным сожалением покачал головой.

Зато со многими из них у меня до сих пор сохранились добрые, дружеские отношения. Я вообще привык строить и отношения с людьми, и свою жизнь с перспективой, на годы вперед.

А я живу одним днем. Да, – гордо сказал Вадя. – Я люблю дорогие спортивные машины. У меня их уже девять штук перебывало. Я люблю красивых девок. Я люблю модно, красиво одеваться. Я люблю и умею (заметь!) красиво и качественно отдыхать. Я люблю развлекаться, играть, в конце концов. Вот на это нужны деньги, понимаешь? А не на то, чтобы, трясясь над каждой копейкой, складывать их в чулок! А по поводу того, что ты говоришь… Где-то, когда-то там понадобятся… Так заработаем! На то мы и бизнесмены.

Эдя сидел и в такт его словам молча кивал головой, как бы соглашаясь с ним. «Хрен бы ты чего заработал, – думал он, – если бы не мои связи в мэрии да Анькина оборотистость. Так бы и сидел в НИИ за компом, штаны протирал».

Вадя, истолковав его молчание, как согласие со своей позицией, еще более воодушевившись, продолжал:

Да пойми же ты, чудак-человек, мы живем в России, здесь по-другому нельзя. Сегодня ты – человек, и все у тебя есть, а завтра хлоп – дефолт, банковский кризис, девальвация, национализация, отнимация, хренация… И ты – уже никто. Сегодня ты – олигарх, сидишь, на всех сверху поплевываешь, а завтра – лагерная пыль, за всеми парашу выносишь… Так я-то хоть что-то видел, попробовал… А ты? Что видел ты, кроме своей работы и этой держаной-передержаной «Тойоты»?

Ну, ладно, – неожиданно жестко вдруг оборвал его Эдя, – мы сюда действительно приехали не за тем, чтобы о смысле жизни беседовать. Сегодня я имел две оч-чень серьезные беседы с оч-чень серьезными, деловыми людьми. В риэлторской фирме и адвокатской конторе.

Зачем? – по инерции продолжая улыбаться, спросил ничего не понявший Вадя. – Ты не доверяешь нашему юристу?

Как ты, надеюсь, помнишь, Анна не просто сотрудник, она наш партнер. И она не просто уволилась. Она требует свою долю, – объяснил Эдя. – И я не хочу, чтобы кто-то из наших об этом знал.

Какая еще доля? – искренне возмутился Вадя. – Какая доля? От чего? Она что, с ума сошла? У нас же нет ничего! Ну, столы там всякие, компы. Ну, отдай ей треть… Денег же на счету ноль… Ведь правда же?

Ноль, – подтвердил Эдя. – Пока. Как зарплату выдали две недели назад, так ноль. Так я ей и ответил.

И правильно, – поддержал Вадя. – Пошла она…

Но… – Эдя забарабанил пальцами по рулю и, не поворачиваясь к Ваде, глядя прямо перед собой, сказал: – Она претендует на свою долю в немецком заказе. Уже все прикинула. По миллиону на брата. Накладные, то, се, по шестьсот пятьдесят-семьсот тысяч евро должно остаться. Первый миллион сейчас придет со дня на день, так что, выдай, говорит, мою долю.

Ну, ничего себе… – аж задохнулся от возмущения Вадя. – Эту ж работу еще нужно сделать, еще заработать эти деньги. А ее с нами не будет. Так что, пошла она…

Эдя хмыкнул.

Понимаешь, она считает, что свою часть работы она уже сделала. И, по сути, она права. И сделала, надо признать, великолепно. – Эдя повернулся к другу и, прищурившись, внимательно стал разглядывать того, как будто увидел его впервые.

И что ты? – Вадя выглядел совершенно растерянным.

А что я? – Эдя развел руками, как бы расписываясь в собственной беспомощности. – Я попробовал ей повесить лапшу на уши, вот примерно, как ты сейчас… Но не на ту напал. Молодец девчонка, вообще-то. – Аж причмокнул от восхищения Эдя. – Она мне говорит: «Понятно. Я так и думала, что ты меня начнешь динамить. Судиться с вами я не собираюсь. Я сделаю проще. Я продам квартиру на Жукова. Я уже проконсультировалась с риэлторами. Если быстро продавать – семьсот тысяч гарантировано. А вы потом, если у вас совести нет, судитесь со мной». Вот так вот.

Мою квартиру продать? – задохнулся от возмущения Вадя.

Не мою, а нашу, – поправил его генеральный.

Ну да, – охотно согласился Вадя.

К тебе риэлторы приходили, пока ты взаперти сидел? – поинтересовался Эдя.

Приходил кто-то. Снизу охрана звонила, но я послал их, – нехотя рассказал Вадя.

Ты послал, а они осмотрели домик, достали поэтажный план, посмотрели на нем квартирку и дают ей сразу же семьсот тысяч. Понятно?

Эдь, подожди… Я одного не пойму, как же она без нашего согласия ее продаст? Ведь квартира же оформлена на фирму.

А вот так. У нее есть право первой подписи, забыл? И печать у нее. Она же с ней ездила во Франкфурт. И все документы на квартиру я ей отдал, когда вы там поселились…

Так это что же? Она меня из моей собственной квартиры выкинет? – жалко проблеял Вадя.

Да, дружочек, – с презрением глядя на него, подтвердил Эдя. – В семьсот тысяч нам твоя хренова философия выливается. Да какой там семьсот… Это они чуют, что дело не совсем чисто, вот и сбавляют. Миллион она сейчас стоит, как минимум. Я вот только одного не пойму. Ну, ты развлекаешься, тебе за твои развлечения и платить. Но почему за это должен платить я? А? Ты понимаешь, что эти бабки на тебе виснут? Нет? Что это ты мне должен будешь поллимона. Это ты понимаешь?

Вадя сидел совершенно раздавленный. Он не выносил, когда Эдя начинал считать деньги. Это его просто-напросто угнетало, размазывало, выбивало землю из-под ног.

Эдя, женись на ней, – забормотал он, – вот увидишь, она согласится, ты только предложи…

Дурак, – сказал, как отрезал, генеральный. – Твое счастье, что она гораздо благороднее тебя. Она нам дала десять дней на то, чтобы решить вопрос по взаимному согласию.

И что? – в душе у Вади снова затеплилась надежда. Надежда на то, что Эдя, как всегда, что-нибудь придумает. Ты же советовался сегодня со знающими людьми, что они говорят?

Ничего, – зло ответил Эдя. – Ничем мы ей помешать не можем. С квартирой она разберется запросто. А мы ей потом можем вчинить иск на две трети, а она нам встречный на одну треть немецкого заказа.

Ну и что, – обрадовался Вадя. – Две трети квартиры мы у нее отсудим. А в заказе ты всю прибыль спрячешь, все, мол, на расходы ушло. Ты же это здорово умеешь, Эдя.

Дурак, – снова вынес приговор другу Эдя. – Ты еще всем трусы свои грязные продемонстрируй. Судиться – это не вариант. А кстати, как ты думал действовать в связи с ее обещанием убить тебя?

Вадя нерешительно поскреб затылок.

Думал, попрячусь немножко, а потом как-нибудь само собой устроится…

Нет. – Эдя отрицательно покрутил головой, выпятив толстые губы и состроив гримасу недоверия. – С Анной такие фокусы не проходят. Само собой не устраивается. Уж больно человек она серьезный. Так что, ты думай, думай дружочек. Это твоя проблема.

А я придумал, – вдруг просиял Вадя. – Мы ее закажем.

Да ты что, рехнулся? – испугался Эдя. – Не знаю, не знаю. Хотя… Тебе решать. Это твоя проблема. Не мы, а ты.

Ну да, я, – охотно согласился Вадя. Он повеселел и, вообще, выглядел так, как человек, только что завершивший тяжелую, грязную, но такую нужную работу.

Ладно, хватит болтать. Пойдем на лошадок поглядим. Мы же на ипподром приехали, в конце концов, – с этими словами Эдя вылез из машины.

Когда они прошли на трибуну и, подыскав себе места, уселись, Вадя принялся усердно крутить головой, осматриваясь. Перспектива, открывшаяся взгляду, потрясла его. Он ожидал увидеть нечто вроде футбольного стадиона. Маленький кусочек изумрудно-зеленой травы, задавленный гигантскими бетонными трибунами. А тут… Такая ширь, такой простор открылись ему. Почти в самом центре огромного мегаполиса, каждая пядь земли которого ценится на вес золота, город расступился, и на арену выступила Ее Величество Живая Природа. Дальний край огромного поля, окаймленного беговой дорожкой был почти еле виден. По дорожке и по полю взад и вперед степенно прохаживались, неторопливо бежали или совершали пробные рывки около десятка лошадей, впряженных в легкие двухколесные коляски, в которых, как влитые, сидели жокеи, одетые в попугайско-пестрые камзолы и кепи.

Вот это да, – только и выдохнул Вадя, потрясенный этой неожиданно открывшейся, какой-то невероятной, негородской красотой.

Его взгляд, как магнитом, притянуло к неспешно бегущей вдоль трибуны лошади. Высоко поднятая маленькая голова, мощная крутая шея, мелькание длинных стройных ног…

Эдька, Эдька, ты посмотри какой красавец! – с мальчишеским восторгом завопил Вадя, тыча вниз пальцем. – Он здесь самый лучший!

Это Колокольчик, он никогда не бежит, – раздался голос рядом с ними. Вадя повернулся на голос. – Да, да, дрянь лошадь. Всегда последний. Его и сегодня поставили, небось, только для количества. – Это сказал невысокий дедок в большой плоской кепке «аэродром». У него был такой большой, красный, распухший нос, похожий на ноздреватую губку, напитанную жидкостью, что казалось, нажми на него пальцем, и из него струей польется вода. Или пиво. В зубах он держал беломорину, время от времени перегоняя ее из одного угла рта в другой и окутываясь клубами ядовитого серо-желтого дыма, как Ключевская сопка. – А ты, гляжу, первый раз на бегах? – Спросил он больше для порядку, не ожидая ответа. – Ты поставь обязательно. Новичкам, говорят, везет. Я сюда уже почти пятьдесят лет хожу. Не одного такого видел. Только пришел человек, ни черта в бегах не смыслит, глядишь, бац, выиграл. И хорошие деньги выигрывали. Я тебе точно говорю. Ты…

А где ставить-то? – перебил Вадя словоохотливого дедка. – Да я и не знаю как.

Да вон, можно у бука, – мотнул головой дед, – а хочешь, можешь в кассы сбегать. Но там очередь, да и выдача обычно не очень… Хотя сегодня народу много… Эх… Вот раньше были времена… Такие выдачи бывали… И сейчас грамотные люди и у буков ставочку сделают, и в кассу сбегать успеют. Весь расклад распишут… – Вдруг он спохватился: – А программку ты купил? Нет? Без программки расклад не разложишь. Хотя какой тебе расклад, если ты ни черта не смыслишь? Но все равно купи. Потихоньку въезжать начнешь. Без программки…

Дед, а кто такие буки?

А-а, это у нас так букмекеров кличут.

Дед, на. – Вадя протянул ему тысячерублевую бумажку. – Поставь за меня. Вот на ту красивую лошадь, с пятым номером.

Это на Колокольчика-то? – изумился дед. – Да ты сдурел парень… Ну, ладно, хозяин – барин. Проверим еще раз правдивость поговорки. Давай деньги. – Взяв купюру, дедок шагнул в проход и направился вниз, но, опустившись на несколько ступеней, он, хлопнув себя по кепке, как будто вспомнив что-то важное, развернулся и громко поинтересовался: – Тебе как, в одинар или экспрессом?

Решай сам, – махнул рукой Вадя.

Обстановка на трибунах также не походила на футбольную. Народ то сходился кучками, то рассаживался по местам, кто-то постоянно уходил с трибуны, кто-то приходил. Вадя посмотрел направо и вверх. Там, судя по всему, были ложи, и публика собиралась посолиднее.

Какого черта мы здесь уселись, не могли туда пойти? – спросил он у Эди, кивнув головой в сторону лож.

Так надо, – не вдаваясь в объяснения, коротко ответил Эдя.

Зазвенел колокол. Лошади выстроились на старт. Снизу появился запыхавшийся дед.

Ну, парень. Я всю тысячу зарядил на Колокольчика, как ты сказал. Проверим твою везучесть.

Колокольчик вырвался в лидеры со старта и пошел, пошел, пошел, опережая ближайшего преследователя более чем на корпус.

Ну, ты даешь, парень, ну, ты даешь, – приговаривал дед, даже перестав жевать свою беломорину.

Вадя прямо-таки почувствовал, как адреналин бурным потоком хлещет в его кровь. Настоящий живой азарт! Куда там рулетке, куда там блэк джэку!

Колокольчик вырвался на финишную прямую, оставив всех далеко позади.

Ай да Бурмистрова, что за руки, что за руки, – причитал дед.

Еще немного, и Колокольчик пересек финиш.

Ай-яй-яй-яй-яй! – фальцетом вскричал дед.

О-о-о-о-о! – радостным басом вторил ему Вадя. – Мы первые! Мы первые! Мы первые! Я выиграл! Выиграл! Выиграл!

Не радуйся, засбоил он. – Толкнул дед Вадю локтем в бок.

Что? – не понял Вадя.

Засбоил он на финише, на галоп, то есть, перешел. Надо рысью, а он галопом. Понял? – Дед был искренне огорчен. – Но Бурмистрова-то, а? Колокольчика чуть было первым не привела.

Так я не понял, я, что, не выиграл? – уточнил Вадя.

Нет. Сняли его с забега. Плакала твоя тысяча, – объяснил дед.

Внизу, через ряд, кто-то, восхищаясь, делился с соседом:

Козлов-то каков! Вот это руки! Да?

Да что твой Козлов, – ринулся в атаку возмущенный дед. – Вот у кого руки, так это у Бурмистровой. Вот это руки! Самого Колокольчика на финиш почти что первым притащила!

Вот именно, почти что! – ответили снизу.

Вадя, раздувая ноздри, с упоением втягивал в себя этот воздух, наэлектризованный азартом.

Эдя дернул его за полу пиджака.

Сядь, чего стоишь. Вон, видишь того мужичка в светлой ветровке? – спросил он, когда Вадя опустился на скамью рядом с ним.

Где? – Вадя шарил глазами по полю, выискивая себе нового любимчика среди разминающихся участников нового забега.

Да вот же он, у парапета стоит, – кивнул Эдя.

Пошарив глазами по трибуне, Вадя обнаружил человека, на которого ему указывал Эдя.

Невысокий, плотный мужик в светло-серой куртке с пышной, заботливо уложенной шевелюрой.

Вижу. И что? – поинтересовался Вадя.

Сейчас подойдешь к нему, протянешь десятирублевую купюру и скажешь: «От первого к пятому через все заезды». Послушай, что он тебе ответит.

Что за абракадабра? – изумился Вадя. – А, понял… Он букмекер, да? Бук, то есть. Ты хочешь, чтобы я сделал ставку? Но, Эдька, подожди. Я еще не определился. И почему только на десятку? Что за крохоборство такое! – От всей души возмутился он.

При-ду-рок, – процедил сквозь зубы Эдя. – Ты сюда что, играться пришел или дело делать? – И, наклонившись к самому его уху, прошептал: – Кого из квартиры выкидывают? На ком долг висит? Кого, в конце концов, обещала шлепнуть Анна, меня или тебя?

А… я все понял… – внезапно осипшим голосом пробормотал Вадя.

Эпизод 6. Анна. Москва. 2006

Сегодня она вернулась домой рано. Последние дни, после возвращения из Франкфурта, Анна бездельничала. Но за свои двадцать семь лет она так и не научилась лениться со вкусом. Редко случавшееся в ее жизни безделье все равно получалось у нее каким-то уж слишком активным. Вот и сейчас, оставшись без работы и пообещав Эде ничего не предпринимать целых десять дней, Анна заполняла свободное время длительными, бесцельными прогулками по Москве. Она болталась по улицам, заходя в магазины, церкви и кафэшки. Обедала в незнакомых, случайно попавшихся ресторанчиках. Когда по пути ей встречались художественные галереи, с удовольствием проводила там несколько часов и даже посетила пару музеев. Знакомые с детства улицы глазами пешехода виделись совершенно иначе, чем с водительского места автомобиля. За те годы, что она не пользовалась общественным транспортом, в городе появилось много нового. И не всегда это новое ей нравилось. Чаще пугало и расстраивало.

А иногда было так здорово просто посидеть на скамейке, где-нибудь на бульваре, наблюдая за молодыми мамашами и заботливыми бабульками, выгуливающими детишек. Уже позади были майские праздники, уже минули черемуховые холода, а немногочисленные в центре деревья, еще не задушенные асфальтом и угарным газом, уже украсили себя молодой, клейкой зеленой листвой. В город на мягких кошачьих лапах тайком пробиралось застенчивое московское лето.

Вечером Анна отправлялась в театр, возвращаясь домой ближе к полуночи, но сегодня как-то что-то не сложилось, наверное, такое безделье уже утомило ее, и около шести вечера она подходила к родительскому дому. Отцовская «пятерка» уже стояла у подъезда. «Значит, родители дома», – подумала она.

Добрый вечер, – поздоровалась Анна с бабульками, сидящими на скамеечке возле подъезда.

Здороваясь и доставая ключи, она сбилась с шага и, сама того не желая, остановилась прямо напротив скамейки, словно завороженная любопытствующими взглядами старушек. Бабки эти, казалось, сидели на этой же самой скамейке и десять, и двадцать, и двадцать пять лет назад.

Добрый, добрый, – вразнобой ответили бабульки. – Что-то, Анечка, давно тебя видно не было. Уж не замуж ли вышла? – Полюбопытствовала одна из них.

А… Нет. В командировку уезжала. На год, – сама не зная почему, соврала Анна.

В заграничную, небось? – продолжала любопытствовать въедливая старуха.

Ага. В Патагонию. Ну… Я пойду. – Анна потянула на себя дверь и прошмыгнула в подъезд.

Дома ее встретил шум нескольких мужских голосов, громко и увлеченно о чем-то спорящих. «Ага. Очередное заседание «дискуссионного клуба», – подумала она. Эти сборища старых отцовских друзей прозвали «дискуссионным клубом» они с мамой.

Здравствуйте, – прервала спорщиков Анна, заглянув на кухню.

Здравствуй, Анечка. Что-то давно тебя не было видно…

«Черт… И эти туда же… Ну что мне, всем про свою судьбу разнесчастную рассказывать?» – мысленно посетовала Анна, поинтересовавшись вслух:

Пап, а где мама?

Она сбежала от нас в театр, – объяснил он.

Одна? – удивилась Анна.

Нет, с Лялей. Чаю хочешь? С тортиком, – предложил отец.

А-а, понятно. С Лялей можно и в разведку отпускать. – Ляля – полковник милиции, не один десяток лет проработавшая в угрозыске, была старинной, еще со школьной скамьи, маминой подругой. – Сейчас. Только руки помою.

Обоих отцовских приятелей Анна знала еще с самого раннего детства. Она и называла их до сих пор как в детстве: дядя Сережа и дядя Леня. Они частенько захаживали к ним. Чаще с семьями, но бывало, что и так, как сегодня, по-холостяцки.

Отец приготовил ей чашку и уже налил в нее крепкого горячего чаю, когда Анна вернулась на кухню.

Так, Анечка, давай твою тарелку, – засуетился дядя Леня, кладя ей на тарелку огромный кусок торта.

Так вот, – продолжил свою речь, видимо прерванную появлением Анны, дядя Сережа, – Сталин – азиатский деспот, душитель свобод только в либеральной, господской оптике, а в оптике народного восприятия он защитник национальных интересов и державного порядка. Недаром феномен Сталина на обыденном, народном языке обозначается не иначе, как «Отец». А раз у нас появляется такая фигура, как «Отец», то нам не обойтись без помощи старины Фрейда. Отец во фрейдистской антропологии – олицетворение социальной дисциплины, это то репрессивное начало в патриархальной семье, которое волей или неволей принуждает к соблюдению общественной нормы. Но где «Отец», там и «сынуля Эдип». Современный неофрейдизм утверждает, что Эдип убил своего отца вовсе не по неведению, он не жертва заблуждения, а бесстрашный революционер – тираноборец, устранивший архаическую фигуру, мешающую всем сполна наслаждаться жизнью. Неофрейдисты вообще весьма своеобразно трактуют главный вопрос европейского модерна – вопрос об эмансипации личности. Позволю себе напомнить, что европейская эмансипация начиналась с призывов устранить искусственные преграды, мешающие личной инициативе, дать каждому человеку больше реальных прав, сочетающихся в то же время с возрастанием социальной ответственности каждого перед обществом. Неофрейдизм же интерпретирует эмансипацию как право на инфантильность, как право на отказ от бремени социального долга.

«Торт просто потрясный, – подумала Анна, – но калорийны-ый… Смерть фигуре… – Услужливое подсознание тут же подсунуло ей логическую цепочку: фигура, красота, сексуальная привлекательность, любовь, мужчины, Вадя… – А, чтоб тебя… К чертям… Сейчас натрескаюсь до отвала… Нарочно поправлюсь на двадцать килограммов, пусть, кому нужно, пытается разглядеть во мне внутреннюю, душевную красоту. Не хочу быть больше случайным объектом для удовлетворения мужской похоти. – Она задавила в себе проявление фрейдистских комплексов в самом зародыше.

Дядя Сережа, – прервала она оратора, – извините, а тортик тетьлюдиного изготовления, да? Передайте ей мое искреннее восхищение, – попросила она, когда он кивком головы подтвердил ее догадку. – Дядь Леня, положите мне, пожалуйста, еще торта. Давайте уж сразу и еще один кусок, чтобы больше вас не беспокоить.

О чем это, бишь, я? – дядя Сережа потер указательным пальцем наморщенный лоб.

О модерне и инфантильности, – подсказал отец.

А… Точно, – вновь поймал ускользнувшую было нить размышлений дядя Сережа. – История нового времени постоянно пытает человека, чего же он на самом деле хочет: быть гражданином с соответствующим набором прав и обязанностей или же эдаким современным «сынулей Эдипом», обладающим правом на дезертирство от всех трудных общественных обязанностей? Вот на этом-то водоразделе и рождается постмодернизм. А что такое постмодернизм? Это философия игрового отношения к действительности, то есть философия привилегированных. Ее откровение состоит в том, что реальность не всеобъемлюща, в ней имеются лазейки для посвященных. И воспользовавшись одной из таких лазеек «сынуля Эдип» всегда покидает трудные пространства и трудные роли. А запретительную инстанцию для таких Эдипов воплощает государственность, как таковая. Государственность, основанная на принципе общественного консенсуса, когда все слои общества добросовестно несут свою долю тягот. Первое ритуальное убийство «Отца» нашими «сынулями Эдипиами» произошло во времена разоблачения культа личности. На самом деле Хрущев занимался утверждением гарантий неприкосновенности для правящей номенклатуры. И ныне… Для того, чтобы разобраться в сути современной либеральной политики, проводимой нашим правящим классом или, как они себя сами называют, элитой, во всех этих лозунгах «минимального государства», необходимо четко уяснить себе эдипову ненависть к русской государственности со стороны привыкших к вседозволенности сынков номенклатуры, захвативших сегодня все общественно значимые позиции.

Стоп, стоп, стоп, – оборвал его возмущенный дядя Леня. – Только где ж это ты видел либералов среди членов правящей, как ты ее назвал, элиты?

Ну как же… Зурабов, Кудрин, Греф, – начал перечислять дядя Сережа, – Чубайс, наконец… Да они сами себя называют либералами…

Называться, не значит быть. Тоже мне, нашел либералов… – оскорбился за честное имя либерализма дядя Леня. – А Чубайс… Так это вообще…

Нет, не говори, – оборвал его дядя Сережа. – Чубайс мне враг, но я должен признать, что это сильная личность. Он своего всегда добивается.

Чубайс мне враг, но истина дороже, – с мелодраматическим пафосом продекламировал отец. Анна хихикнула.

Нет, я тебя не понимаю, – дядя Леня рассердился. – Серега, это такие, как ты, создали этому человеку фальшивую репутацию. Репутацию человека слова и дела. Давай беспристрастно взглянем на результаты его деятельности. Чубайс – главный приватизатор. И что? Каковы результаты? Оговорюсь, что в данном случае меня, в отличие от тебя, не волнует вопрос: справедливо или несправедливо? Приватизация во всем мире проводится с единственной целью – повысить эффективность, сменив нерадивого собственника—государство на более оборотливого, более эффективного частника. Чем же завершилась наша приватизация? Полнейший, абсолютнейший крах. Частными собственниками стали те же самые «красные директора», та же самая номенклатура. Результат налицо. Вся наша промышленность, за редчайшим исключением, просто перестала существовать. Ведь максимум мыслительных способностей этих людей – это сдать станки на металлолом, а цеха посдавать в аренду под склады, дискотеки и казино. Надо полагать, что именно этот результат свидетельствует о великих организаторских способностях Чубайса? Да? Идем дальше. Чубайс – глава администрации Президента. Организовывает перевыборы Ельцына. И что? Его ловит на передаче черного нала собственный же охранник, что чуть не приводит к полному краху избирательной компании. И это – человек дела? Дальше. Чубайс – главный энергетик страны. В 99-м он заявляет, что для модернизации энергетической системы страны необходимо семнадцать миллиардов долларов. Поскольку денег у государства нет, то для привлечения инвестиций необходимо реформировать энергетическую отрасль. Прекрасно. Уже прошло семь лет. У государства теперь есть не то что семнадцать, а сто семьдесят миллиардов. Но ни реформы энергетики, ни ее технической модернизации мы не видим. Одни лишь разговоры. Или, пользуясь современным языком, вместо дела – сплошной пиар. Да он простой троечник, Сережа. Обычный чиновник, представитель так нелюбимой тобой номенклатуры. Его главная забота – в руководящем кресле удержаться.

Ну, тебе виднее, – охотно согласился дядя Сережа. – Это все ваша либеральная компания.

Ты меня с ним в одну кучу не вали… – обиделся дядя Леня.

Да они, по-моему, не очень-то тебя к себе и приглашают, – улыбнувшись, произнес отец.

Все, включая дядю Леню, невесело посмеялись этому замечанию.

Все верно, – поддержал дядя Сережа. – Элита на то и элита, что включает в себя только избранных. Только посвященный может быть допущен в этот круг. Это некая субкультура в рамках нашей общей русской культуры.

А может быть, и вне рамок, – влез с уточнением отец. – Ведь что значит у нас быть господином? Это значит находиться вне норм общепринятой морали, иметь право лелеять и удовлетворять запретные по обычным меркам, самые дикие инстинкты. При чем здесь русская культура?

Не возражаю, – охотно согласился дядя Сережа. – Ведь игра в бесцельность, заглядывание поверх установленных барьеров, подмигивание темному и девиантному, извращенное перевертывание знаков добра и зла было присуще господской культуре во все времена. Это все фрейдистские родимые пятна господской культуры.

Не могу не заметить, что все эти твои фрейдистские штучки находятся в прямом конфликте с православием, – снова заметил отец. – А православие, как ни крути – это основа русской культуры, ее стержень. Так что…

Они не мои, а господские, – поправил отца дядя Сережа. – Еще в доромановские времена боярство, в свете старых русских интуиций, оценивалось не только как группа, ищущая материальных привилегий, но и как субкультура, ускользающая от тягот служилого долга. Субкультура, несущая некие эзотерические тайны привилегированного существования, о которых рационально мыслящие люди могли даже не подозревать. Более того, согласно старой русской идее главным оппонентом государства выступают именно сильные, норовящие то и дело ускользнуть от государственного контроля и навязать обществу двойные стандарты. Вот почему государи на Руси всегда стремились опереться на низы общества, чтобы отбить сепаратистские и своевольнические поползновения «сильных людей». Священный царь и святой народ. Этой интуицией народности абсолютистского государства сполна проникся Сталин. И здесь он поступил не как марксист, а как традиционный русский государственник.

Тебе виднее, – криво ухмыляясь, заявил дядя Леня. – Ты у нас главный спец по марксизму-ленинизму. Столько лет студентам мозги пудрить…

Дядя Сережа, совершенно не реагируя на этот не очень корректный выпад, продолжал:

Сталин, как истинный Отец, видел, что номенклатура, то бишь современное боярство, ищет для себя права на эдипову инфантильность, на государственную безотцовщину. Он понял, что борьба за крепкую российскую государственность означает борьбу с правящим сибаритством и уклонительством. Вот истинный смысл сталинских репрессий. Проницательный Отец вовремя скрутил мальчишку Эдипа, не дав ему возможности вольно или невольно стать отцеубийцей.

Мне кажется, что ради построения красивой логической конструкции, ты приносишь в жертву кое-какие общеизвестные факты, – возразил дядя Леня. – Миллионы простых людей, замученных в лагерях, расстрелянных, умерших с голоду. Разве они были носителями господской культуры? Эдакими избалованными «сыночками Эдипами»? Это они хотели разрушить русскую государственность? Что за чушь! – Возмутился он. – Это были простые честные трудяги, желавшие одного – нормально жить и спокойно работать. А вот чего хотел на самом деле твой Сталин, так это еще большой вопрос. Ведь русскую государственность не пришлось бы восстанавливать, если бы он и его дружки не разрушили ее.

Опять ты… – раздраженно поморщился дядя Сережа. – Да откуда вы взяли эти миллионы? Кто их считал?

Вот именно. Кто их считал? – в запале выкрикнул дядя Леня.

Наш «Отец народов» был не столько свиреп, сколь доверчив, падок на уловки профессиональных льстецов-пропагандистов. Так всегда бывает. Каждое большое дело обрастает паразитами-прилипалами, как днище океанского лайнера ракушками. – Дядя Сережа в раздумье пожевал губами и сделал руками неопределенный жест. – В конце концов, это было минимально необходимое зло, позволившее решить главную задачу, восстановить во всей своей мощи государство российское.

Ну ни-че-го себе, – возмутился дядя Леня. – Минимально необходимое, значит. Лес рубят, щепки летят, значит. Ты соображаешь, вообще-то, что ты говоришь? А что если тебя, лично тебя, вот так вот, под это самое минимально необходимое зло, как под каток, а?

Что ж поделаешь, – дядя Сережа пожал плечами, выражая всем своим видом полнейшее смирение. – Мощное российское государство на просторах Евразии – это абсолютный императив, это, если хочешь – абсолютное добро для русских, татар, якутов, осетин, для всех. Без него не выживет никто. Никто, ты понимаешь? И если для общего блага надо пожертвовать частью, то что ж… Извольте, я, лично я, готов.

А я не готов, – отрубил дядя Леня. – Необходимо как-то по-другому…

По-другому не бывает, Леня. – Дядя Сережа покачал головой. – Не обманывай себя. Это – жизнь… Одними добрыми намерениями и прекраснодушным слюнтяйством не создать ничего. Тот же самый Николай ΙΙ решил быть настоящим христианином, быть добреньким до конца. Ударили тебя по левой щеке, подставь правую. Он решил не проливать крови, не прибегать к тому самому, нелюбимому тобой минимально необходимому злу. Он отрекся. И взошел на эшафот. Как мученик. И потащил за собой свою семью… А за тем и всю Россию… Понимаешь? А ему и надо-то было всего сделать, что снять с фронта Лейб-гвардии казачью и Дикую дивизии и бросить их на Питер. Ну, порубали бы казачки и горцы тысячи две-три питерских смутьянов… И на этом все. Ты понимаешь? Все. Не было бы рек крови. Не было бы гражданской, эмиграции, коллективизации… Ничего этого не было бы. Но он предпочел оставаться добреньким. И чистеньким… Все равно прозвали Николашкой Кровавым…

Ты что-то путаешь, Сережа, – подал реплику отец. – Когда Николай принимал решение об отречении, он уже ничего не мог предпринять. Даже в дневнике своем записал нечто вроде: «Предательство, кругом предательство…»

Ничего подобного, – горячо опроверг его дядя Сережа. – Не мог или не хотел? Большая разница. Керенский вспоминал, что за день до отречения, когда в Питере уже начались беспорядки, когда пьяная солдатня громила магазины и винные склады, у него дома состоялось совещание. Собрались представители всех левых партий, включая большевиков. Решали вопрос: революция это или не революция? А также, что предпринять в свете первого вопроса? Никаких конкретных решений так и не смогли принять. Более того. Большевики, а их представляли Шляпников и, кажется, Тюленев, далеко не самые последние люди в руководстве, набросились на Керенского с обвинениями, что он настоящую, серьезную подготовку к революции пытается подменить сиюминутной коньюнктурщиной. И потребовали от него денег на подготовительную работу. Совещание разбрелось, закончившись ничем. А на следующий день – известие об отречении императора. И – понеслась душа в рай… Так что, ничего я не путаю. Всю эту революционную вакханалию фактически запустил своим отречением сам Николай. Да и что, в конце концов, вы привязались к моим словам? Да, я употребил этот термин «минимально необходимое зло». Ну и что? Зло, добро – ведь это только слова, суть ярлыки. Сами по себе они еще ничего не означают. Один и тот же ярлык можно налепить на разные предметы и явления. И только тогда у него появляется какой-то смысл. И каждый раз разный. Так что сами понятия добра и зла могут быть только относительными. А вы придаете им значение абсолюта…

Браво, – с мрачным выражением лица дядя Леня зааплодировал. – Вот я тебя и поймал. Не дале как пару чашек чаю назад ты с эдаким пафосом громил господскую культуру, подразумевая при этом, что уж ты-то – истинный носитель подлинной народной культуры. А как же подмигивание темному и девиантному, а как же извращенное перевертывание знаков добра и зла? Ведь ты сейчас именно этим и занимаешься…

Минуточку, – перебил его отец. – Я предлагаю консенсус. Простой до безобразия. Надеюсь, никто с этим спорить не будет. Божественные заповеди, как разделительный барьер. По одну сторону барьера – добро, по другую – зло.

Да, это, конечно, правильно, – согласился дядя Леня, все с таким же мрачным выражением на физиономии. – Это, безусловно, правильно для человека, который никогда не задается вопросом: «Почему так?»

Бог, безусловно, абсолютен, – поддержал отца дядя Сережа. – В христианской же традиции Бог есть добро, то есть абсолютное добро. Но почему же он тогда предъявил требование Аврааму принести в жертву сына? Я уж не буду вспоминать про Содом и Гоморру…

Но он же послал ангела, остановившего Авраама в последний момент, – с улыбкой ответил отец, почувствовав в этом вопросе какой-то подвох.

А если бы тот не поспел? – дядя Леня уже перестал хмуриться и тоже улыбался.

Да, – подала неожиданно голос Анна, только что проглотившая последний кусочек торта и запившая его остывшим чаем. – А вдруг пробки на дорогах?

Все засмеялись.

Вот вам резюме, – сквозь смех проговорил отец. – Все вы, братцы, принадлежите к так нелюбимой Сережей господской культуре, а следовательно, пользуясь его терминологией, являетесь «вырожденцами Эдипами».

Ну, – поправил его дядя Сережа, – про вырожденцев, положим, я ничего не говорил… Хотя и имел в виду.

Это его замечание вызвало новый приступ всеобщего веселья.

Ну что вы, ей-богу… – посетовал дядя Сережа. – Ну, перестаньте хихикать. На самом деле, вопрос про Эдипов и вырожденцев далеко не праздный. Ведь тот же самый Сталин вынужден был взять на вооружение российскую патриархальную архаику для того, чтобы защитить модерн от посягательств постмодерна. Модерн – это титаноборец Прометей, пожертвовавший собой, чтобы подарить огонь людям, а постмодерн – это веселый беззаботный певец Орфей. С одной стороны – созидание, прогресс, движение вперед, с другой – то, что именно сейчас расцвело у нас пышным цветом – симуляция бурной деятельности и имитация активности.

Сплошной пиар, – вставила реплику Анна.

Вот-вот, – охотно согласился дядя Сережа. – А смогут ли принять эстафету классического модерна нынешние Эдипы, начисто отвыкшие от дисциплины и развращенные постмодернистской масскультурой общества всеобщего потребления? Вот их вот поколение. – Он кивнул в сторону Анны.

Мы – поколение пепси, – ответила Анна, улыбкой сопровождая сказанное. – А такое общество… Разве мы его создали? Мы получили его в наследство от вас.

Да, да, – подтвердил дядя Леня. – Это мы поучаствовали в создании этой уродливой конструкции… Вроде бы делали со всей душой, со всем сердцем, а оно вдруг стало расти куда-то вкривь и вкось… И не поймешь, когда промашку-то совершили…

«Поколение, травмированное революцией, – мысленно усмехнулась Анна. – Сначала ждали, спорили, строили планы и теории, потом с головой окунулись в нее… А теперь, как тот электрик из рекламы: «Е-мое, что же я наделал?»

Не клевещи на себя, Анна, – строго сказал дядя Сережа, погрозив ей указательным пальцем. – Поколение пепси – это вот те, из телевизора… Как, бишь, их?.. Э-э… Вспомнил! – Радостно воскликнул он. – Отморозки в поисках ледяной свежести. Это даже не эдипы, а, действительно, вырожденцы какие-то…

Нет, нет, дядя Сережа, – возразила Анна, – не обольщайтесь. Мы все – поколение пепси. И я тоже. Да, мы любим развлекаться и тратить деньги. Мы любим хорошо отдыхать. А чтобы обеспечить себе это, надо хорошо поработать. И с этим я согласна. Хорошо поработать, чтобы затем хорошо отдохнуть. И все. И никакие там общественные обязанности, какая-то дисциплина, еще там всякие штучки, о которых вы говорили, меня не интересуют.

Э-э-э, Анюта, не зарекайся, – дядя Сережа снова погрозил ей пальцем. – Если ты не интересуешься этими штучками, то это еще не значит, что штучки не заинтересуются тобой. Видишь ли, мы живем во времена благодушными прогрессистами и пацифистами, ну, никак не предусмотренные. ΧΧΙ век, судя по его началу, станет эпохой перманентной гражданской войны новых богатых с новыми и старыми бедными. В мире идет процесс обесценивания отдельных слоев населения и даже целых народов. Ресурсов-то все меньше становится. На всех не хватает уже не только нефти, а простой питьевой воды и чистого воздуха.

А меня-то каким боком это касается, дядь Сереж? – поинтересовалась Анна. – У меня все нормально. Дефицита пока ни в чем не наблюдается.

Конечно, – охотно согласился дядя Сережа. – Ты молода, полна сил, у тебя хорошее образование, ты не обременена семьей… Но посмотри вокруг… Миллионы людей, не сумевших приспособиться к этой жизни, подвергаются тихому экономическому геноциду. Наши реформаторы обрекли их на более-менее медленное вымирание. Пока тебя это не коснулось. Но будь уверена, с каждым годом планка социального неблагополучия будет подниматься, и рано или поздно это коснется сначала твоих родителей, а потом и тебя.

Не запугивай ребенка. – Вступился за Анну отец.

Дядя Сережа продолжал, не обращая внимания на его реплику:

Вообще, либеральное государство—минимум, призванное, по замыслу, родить социально неподопечного гражданина, на самом деле породило в массовом порядке нового люмпена.

Да сколько тебе можно говорить, – раздраженно прервал его дядя Леня, – нет у нас никакого либерального государства.

А его нигде нет, Леньчик, – охотно согласился дядя Сережа. – Любая теория в той или иной степени отличается от практики. А если ты начнешь тыкать пальцем и указывать мне: «А вот там, а вот там…», имея в виду в первую очередь экономические успехи той или иной страны, то я отвечу тебе на это: «Не надо забывать о накопленных в предыдущую историческую эпоху богатствах». Либерализм выглядит привлекательно в изначально богатых странах. В тех, которые сначала ограбили весь остальной мир и на этой базе построили либеральную модель экономики. В тех же США до Милтона Фридмана доминирующей экономической теорией был институционализм, а отнюдь не либерализм. А еще лучше – грабить не останавливаясь, что, собственно говоря, сейчас и происходит. Глобализация… Мир скудеющих ресурсов становится жестче с каждым днем. Слабым в нем нет места… И в этой связи по-новому встает вопрос о политическом патернализме и прячущейся за ним фигуре патриархального «Отца».

Опять ты со своим фрейдизмом… – усмехнулся дядя Леня.

Анна, осоловевшая от непривычно большого количества съеденного и убаюканная «умными» разговорами членов «дискуссионного клуба», попыталась встрепенуться и стряхнуть с себя нахлынувшую сонную одурь. «Все, – подумала она, – надо перебираться на диван, а не то я засну прямо здесь».

– Можно, конечно, с либеральной беспощадностью иронизировать над архаикой этого типа сознания, но ответь; а какова цена нынешней либеральной политики? Вымирание слабых – вот какая. Ты пойми, что для нас нет выбора между хорошим и плохим, между добром и злом. Есть выбор между плохим и очень плохим. Глобальный выбор ΧΧΙ века – это выбор не между демократией и тоталитаризмом, а между старым добрым патриархальным тоталитаризмом государственнического типа, олицетворяемого фигурой сурового, но справедливого «Отца народов», и тоталитаризмом мирового либерального концлагеря, куда представители забракованной человеческой массы будут загоняться не «отцами», а равнодушными бюрократами из центральной администрации глобального миропорядка. «Эдипов» из мировой периферии, как ненужный балласт, будут устранять другие «эдипы» – представители «золотого миллиарда». У «эдипов» с периферии просто нет другого выхода, как заново полюбить сурового «Отца» и понять, что государственный патернализм, несмотря на все издержки, все-таки лучше безотцовщины, грозящей гибелью. Ярчайший пример, подтверждающий мои слова – Ирак. Иракцы на своей шкуре…

Анна потихоньку, стараясь не привлекать внимания спорщиков к своей персоне, выбралась из-за стола.

Уже в дверях, обернувшись назад, послала улыбнувшемуся ей отцу воздушный поцелуй и показала жестом, что отправляется спать.

Устроившись на диване в гостиной, она включила MTV и надела тихонько мурлыкающие наушники, оборвавшие возмущенный возглас дяди Лени:

– Вы со своим Сталиным носитесь, как дурень с писаной торбой. То к одному месту его приложите, то к другому…

Эпизод 7. Слава. Москва. 2006

Солнечный луч, пробиваясь сквозь неплотно задернутые тяжелые, темные шторы, косо падал узкой полоской на крашеный красно-коричневый дощатый пол, деля комнату на две неравные части. В большей – спал человек. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в сложенные перед собой мускулистые, покрытые редким черным волосом руки, на надувном матрасе, обтянутом свежей простыней в крупную бело-зеленую клетку, укрытый линялым, выгоревшим пледом непередаваемого цвета. А в меньшей – располагался платяной шкаф и пара сотен книг, сложенных в аккуратные стопы, стоящие прямо на полу вдоль стены.

Стены в комнате были оклеены обоями с причудливыми бронзовыми вензелями. Когда-то обои были ядовито-зелеными, но за последние двадцать лет подвыгорели и приобрели оттенок благородной патины.

На кухне пискнул компьютер, сигнализируя о получении почтового сообщения. Человек поднял голову и глянул на часы. Ему предстояло сегодня, как и вчера, работать ночью, поэтому поспать еще пару часов не помешало бы. Но проклятый компьютер все равно не даст спать, время от времени попискивая и напоминая о полученной почте. Он отбросил плед, поднялся и, шлепая босыми ногами по начисто вымытому полу, отправился на кухню. Обстановка на кухне была такой же спартанской, как и в комнате, если не сказать больше, убогой. А лежащие на клеенке, покрывающей обеденный столик, мобильный телефон и ноутбук, в серебристом алюминиевом корпусе которого отражалось большое окно, выходящее в тенистый двор, казались вещами космических пришельцев, забытыми в пещере неандертальцев. Человек открыл полученную почту и, не читая ее, отключил компьютер и мобильник. Сделав несколько глотков прямо из чайника, он отправился в комнату – досыпать.

За прошедшие три года с того дня, когда он попытался «восстановить конституционный порядок» в отдельно взятой воинской части, Слава ничуть не изменился внешне, хотя судьба его за это время успела сделать не один крутой поворот. Разве что на висках появилась первая седина.

Ту безобразную историю быстренько замяли. Никак уж начальство не было заинтересовано в том, чтобы раздувать это дело, доводить его до официального следствия, а уж тем более – до суда. Слишком много было того сора, который предстояло вымести из избы, поэтому Слава оказался в психиатрической клинике, а не в следственном изоляторе. Из армии его быстренько уволили по состоянию здоровья.

В клинике Слава вел себя спокойно и вполне адекватно, а поскольку психушка та была гражданской, и официально за ним никаких нарушений закона не числилось, то уже через четыре месяца его выписали на волю с диагнозом «маниакально-депрессивный психоз». Правда, главврач, добрая душа, собственной рукой приписал в конце: «в стадии ремиссии».

Слава вернулся в родной город, к отцу-матери. Первые две недели, как бы по инерции, провел в режиме, к которому привык в психушке. Позавтракал и – на диван. Лежит, смотрит в потолок. Пообедал и – на диван до ужина. На все вопросы отвечал односложно: «Да, нет», – а то и вовсе к стенке отвернется. Лишь только изредка, когда мать уж совсем достанет своими увещеваниями: «Слава, сынок, ты сходил бы погулял. К друзьям своим прежним зайди. Они уже все переженились, детишек завели. Может, и тебя с кем-нибудь познакомят», – он выходил на часок из дому, пройтись. «Какие, к черту, друзья, – думал он, – как уехал в семнадцать в военный институт поступать, так… Пятнадцать лет прошло все-таки».

Но вдруг все круто изменилось. То ли материны уговоры подействовали, то ли сам Слава осознал, что он уже не в больнице и ему не надо ни перед кем изображать спокойного психа, но как будто кто-то у него внутри невидимый тумблер переключил.

Слава стал подниматься рано, вместе с отцом, и, выпив кружку чая, уходил из дому. Появлялся поздно вечером, к ужину. Только в воскресенье никуда он не ходил, оставаясь дома. Поначалу мать обрадовалась столь активному возвращению сына в жизнь, но потом, осознав, что она полностью утратила контроль за ситуацией, встревожилась. А встревожившись, по женскому обыкновению принялась давить на супруга, побуждая его к активным действиям:

Отец, слышь… Слава-то целыми днями где-то пропадает.

Ну и что? Он взрослый мужик. Четвертый десяток уже.

Как это что? Нынче только и слышишь: здесь убийцы, там бандиты, тут наркоманы… Боюсь, как бы он не с теми людьми связался. А тебе лишь бы отпихнуться…

Да сколько тебе говорить… Не мальчишка он уже. Наверное, на работу куда-нибудь устроился. Спроси у него.

Спрашивала, не говорит.

И что ты от меня хочешь?

Надо узнать, куда он ходит.

Каким образом?

Проследи за ним.

Я?! Да чтобы я слежкой занимался?! Да еще за родным сыном?! – энергично возмутился отец.

Он еще долго бухтел и возмущался, но женская логика, особенно замешанная на материнской любви и заботе – это страшная сила. Против такой силы не попрешь.

И в субботу отец отправился следить за Славой. К величайшему его удовольствию эта позорная миссия завершилась чрезвычайно быстро.

Через двадцать минут он уже вернулся домой и, раздеваясь, победоносно глянул на встревоженную мать, вышедшую в прихожую встречать его.

Старая ты дура, – с ласковой укоризной сказал он. – Ишь чего удумала… Следить… В библиотеку он ходит. За два квартала отсюда.

В библиотеку? – растерянно переспросила она. – Слышь, отец… А может, ты на заводе узнаешь… Ну, насчет работы для Славы…

Да погоди ты с работой… Оставь парня в покое. Может, это у него так стресс наружу выходит. Мы же ничего не знаем, что у него там было да как… Не торопись. Придет время, он сам устроится.

Слава ходил в библиотеку, как на работу. Еще и домой книгу прихватывал – ночью почитать да чтоб воскресенье зря не пропадало. Читал много и взахлеб, словно стараясь наверстать упущенное за все годы своей прошлой жизни, относясь к этому занятию с восторженностью и прилежанием неофита. Читал бессистемно, то, что под руку попадется. От современных женских детективов до Гомера. Потом, почему-то вспомнив про школьную программу, ухватился за русскую классику. Толстой привел его в восхищение. «Война и мир» – вот это небоскреб. Ни обойти, ни перепрыгнуть, только объехать можно. И то с чрезвычайным почтением. «Тихий Дон» вверг его в благоговейный ужас от осознания глубины той черной бездны, в которую способен пасть русский человек. Достоевского он деловито отставил в сторону. Это, конечно, мощь и сила, но слишком много времени отнимает. Больно тяжело он у него пошел. А вот времени-то у Славы как раз и не было. Тургенев заставил его кисло поморщиться. А дальше были Бунин и Вересаев, Солженицын и Булгаков, Мережковский и Набоков, Гроссман и Платонов… А потом ему на глаза попался томик Чехова. Он мигом проглотил десять томов и понял, что больше не хочет читать художественную литературу. Он даже пришел в легкое недоумение, как это люди еще могут пытаться что-то писать, когда уже есть Чехов.

Попытавшись грызть гранит философии, он споткнулся на Бердяеве и окончательно утонул в Ницше. Перекинувшись на русскую историю, он почувствовал, что это как раз то, что ему сейчас нужно. Оттолкнувшись от Карамзина, он быстренько пересек Ключевского и с удовольствием заплескался в просторных водах соловьевской «Истории…» Но больше всего хотелось прочитать того самого Фоменко, из-за которого так яростно спорили его бывшие сослуживцы. Но в библиотеке Фоменко не было.

Слава сунулся в книжный магазин. Солидные тома, да и цены тоже солидные. Ну, не у родителей же денег просить… «Хватит, – подумал он, – и так уже столько времени они меня кормят, оболтуса здорового».

Настал день, и он обратился к отцу:

Бать, узнай, пожалуйста, не найдется ли у вас на заводе для меня места.

А я уже все узнал, сынок, – обрадовался тот. – В охрану возьмут с превеликим удовольствием. И лицензию тотчас оформят, без испытательного срока. И оклад сразу же приличный дают.

Но там с оружием, наверное, – поморщился Слава. – Мне же, сам понимаешь, в диспансере никто справку не даст.

Какая еще справка, Слав, – замахал руками отец. – Еще чего не хватало. Даром я что ли тридцать пять лет на заводе отъишачил… Еще справки какие-то будут они с нас требовать… Не беспокойся, сынок, все сделаем.

И Слава начал работать в охране завода. Сутки дежурит, трое дома. Вернее, не столько дома, сколько в библиотеке. Мать, глядя на него, не могла нарадоваться: «Вот и у нас все, как у людей. Еще бы женился… Пусть и не на девке, так хоть на вдовой какой или на разведенке. Хоть бы и с ребенком…»

Так и потекла Славина жизнь мирно-спокойно до очередного крутого поворота. В тот день Слава нес службу у шлагбаума, перекрывающего въезд на завод. Должностная инструкция четкая и понятная. Обязанности просты до безобразия. Есть пропуск на машину, на людей, на груз – езжай. Нет – от ворот поворот. Сверить номер машины, физиономии людей и их фото, осмотреть груз, а в разовых пропусках отметить время въезда – всего и делов-то.

Слава грелся в будке, наблюдая через окошко, как его напарник, стоя у шлагбаума, пытается что-то втолковать стоящему перед ним бугаю, время от времени принимающемуся размахивать перед носом напарника красной ксивой. За спиной бугая стоял длинный, похоже, американский автомобиль с флажковым номером. «Объяснения что-то затянулись», – подумал Слава и вышел из будки наружу.

Да ты, козлина вонючая, – попер буром бугай на напарника, – да ты знаешь, деревня, кого ты перед шлагбаумом держишь? Да я тебя сейчас здесь же урою.

Напарник, напуганный таким блатным напором, заколебался. Слава понял, еще пара секунд, и он откроет шлагбаум. Не говоря ни слова, размеренным шагом, расстегивая на ходу кобуру и доставая из нее табельный револьвер, он подошел к бугаю и врезал рукоятью ему по голове. Бугай, закатывая глаза, медленно повернулся к Славе и тут же рухнул наземь. Все так же спокойно и деловито, ухватив его за одну ногу, Слава отволок бугая в сторону, освободив проезжую часть, и бросил его на тротуаре. Напарник квадратными от ужаса глазами наблюдал за происходящим.

Слава подошел к автомобилю, открыл дверь водителя и, заглянув внутрь, разглядел в глубине салона человека, раскинувшегося на мягких подушках заднего сиденья.

Уберите машину с проезжей части, пожалуйста, – вежливо попросил Слава. – Вы мешаете движению.

Подождав несколько секунд и увидев, что незнакомец никак не реагирует на его слова, он сам сел за руль и отогнал машину в сторону, освободив проезд.

А тут к шлагбауму подъехал грузовик, и Слава, проверив документы у водителя, полез в кузов – смотреть груз. А потом подошла смена, и они с напарником отправились в караулку, и Слава совсем позабыл и про бугая, и про американскую машину с ее молчаливым пассажиром.

Часа через три, когда Слава стоял уже на другом посту, в противоположном конце завода, раздался звонок начальника караула: «Будылин? К начальнику охраны, срочно!»

Когда он вошел, то первым делом бросилась в глаза кислая физиономия явно перепуганного шефа. Рядом с ним сидели директор и тот самый молчаливый человек из лимузина. Слава остановился на пороге. Человек поднялся из-за стола, подошел к Славе и, протянув руку, представился:

Генерал-лейтенант Маркушев. В отставке.

Слава подал ему свою, ответив в тон:

Капитан Будылин. В отставке.

Генерал цепко ухватил его руку, сдавив ее, как клещами. Славе в армии довелось повидать всяких придурков, в том числе и таких, которые, пытаясь доказать свое превосходство, устраивали состязание из всего, в том числе и из рукопожатия. Но он в такие игры не играет. Да он, признаться, ни в какие игры не играет. Слава, не отвечая на рукопожатие, лишь старался держать свою ладонь так, чтобы не в меру ретивый генерал не сломал ему пальцы.

«Никаких эмоций, – подумал генерал. – Ни тогда, ни сейчас. Интересная личность». Инцидент перед шлагбаумом произошел прямо у него на глазах. Генерал смаковал происходящее, как завзятый театрал, сидящий в третьем ряду партера и с наслаждением наблюдающий за малейшими нюансами игры любимых актеров. Слава поразил его. Поразил не решимостью, не отвагой (это ж надо было решиться попереть против агрессивного субъекта вдвое больше тебя), не быстротой и четкостью действий (за тридцать пять лет работы в спецслужбах генералу и не такое довелось повидать). Поразил полным отсутствием эмоций, можно даже сказать, абсолютным равнодушием к происходящему. Есть у человека инструкция, есть приказ, и он его четко исполняет, проявляя при этом самостоятельность, склонность к творчеству и не заморачиваясь никакими этическими выпендрючками. «Идеальный исполнитель, – подумал тогда генерал. – Как говорится, ничего личного, только бизнес».

Что же ты, капитан, лишил меня шофера? – спросил генерал, отпуская Славину руку. – У парня сотрясение мозга. А если б убил его? Этого ты не боишься?

Слава криво усмехнулся лишь одной стороной губ.

Нет. У меня справка есть.

Какая справка? – не понял генерал.

Что я сумасшедший, – снова усмехнулся Слава.

Что же ты сумасшедших на работу берешь? – генерал повернулся к директору. – Да еще в охрану, а?

Не сомневайтесь, Егор Виленович, – засуетился директор, – он уволен с сегодняшнего дня. Приказ я уже подписал. А в прокуратуру я тотчас позвоню, договорюсь…

Вот видишь, – не дослушав директора, генерал снова обратился к Славе, – ты остался без работы. Пойдешь ко мне работать, капитан? Если да, сегодня же едем в Москву. Мне особо рассусоливать некогда.

В каком качестве? – поинтересовался Слава.

Моего личного телохранителя и по совместительству шофера.

Пойду, – ни секунды не колеблясь, согласился Слава.

Тебе пары часов собраться хватит?

Пятнадцать минут. Только в цех схожу – отца предупредить.

Генерал Маркушев был главой крупной финансовой группы. Слава теперь, исполняя обязанности телохранителя, все время был у него на виду. Честно говоря, телохранитель из него поначалу был никакой. Но, в отличие от своих коллег и предшественников из спецслужб, расслаблявшихся от такой курортной жизни и потому неуклонно деградирующих (да кто ж рискнет покуситься на генерала Маркушева, финансовая группа которого является по существу частной спецслужбой), Слава быстро учился и набирался профессионализма день ото дня. Еще одно важное качество разглядел у него генерал. Слава был не болтлив. Не то, что не болтлив, он был самым настоящим молчуном. Причем качество это у него было не искусственно приобретенным в результате насилия над собственной натурой, а природным, заложенным в него от рождения.

После нескольких месяцев тщательного изучения генерал сделал ему новое предложение. И Слава снова согласился.

В силу специфики своего бизнеса у генерала возникали иногда определенные проблемы с различными людьми: частными лицами, госчиновниками, бизнесменами… И эти проблемы необходимо было решать.

Качество услуг подобного рода, предлагаемых на рынке, генерала не устраивало. Попытки «вырастить бабу-ягу в своем коллективе» тоже ничего хорошего не дали. Все это было грубо, топорно, по-хамски. А генералу требовался художник, творец, разносторонний профессионал, своеобразный Леонардо да Винчи этого дела. Вот этим самым Леонардо и предстояло стать Славе. И Слава дал свое согласие. Так он стал наемным убийцей или, говоря по-современному, киллером.

Люди генерала подготовили для него соответствующую инфраструктуру, и Слава, уволившись из генеральского банка, снова начал новую жизнь.

Теперь ему не нужно было каждый день являться на службу в строго определенное время. Связь со своим работодателем он поддерживал исключительно через Интернет. Жил Слава в одной из четырех снятых для него квартир, которые он менял по мере надобности. Свободного времени, хоть отбавляй. Так что читать теперь ему почти ничто не мешало. Благо, знающие люди подсказали, что книги можно не покупать, а читать их в Интернете, что при кочевом образе жизни было немаловажно. Ведь купленные книги приходилось таскать с собой с квартиры на квартиру (выбросить рука не поднималась). Дела у Славы пошли неплохо, во всяком случае, генералу ни разу не пришлось пожалеть о сделанном выборе. Через некоторое время по Москве поползли слухи, что серия внезапных смертей некоторых видных людей – не результат болезней, несчастных случаев и самоубийств, а итог деятельности суперкиллера по кличке Тень.

У Славы появились деньги. Это у него-то. У человека, который считал их источником и причиной всех бед и несчастий человеческих. Всей мерзости и уродства, которые только существуют на Земле. Самое смешное, что Слава не знал, что с ними делать. Незабвенный Юрий Деточкин знал, а он, Слава, нет. «Так поступать нельзя, – думал он. – И тогда, наверное, разворовывали, а теперь-то – тем более. Нужно давать прямо в руки конкретному человеку. Но как найти этого конкретного человека, которому нужна помощь?»

С Женькой он познакомился на улице. Славин джип стоял в левом ряду длинной вереницы машин, остановленных красным светом светофора. По разделительной цыганенок лет четырнадцати катил инвалидное кресло. Инвалид без обоих ног в камуфляже и лихо заломленном, как умеют это делать только десантники, голубом берете, протягивая руку к каждому водителю, просил милостыню. Кто-то давал, чаще – нет. Слава покопался в бумажнике и, дождавшись, пока инвалид с цыганенком поравняются с ним, опустил стекло и протянул инвалиду стодолларовую купюру. Тот от неожиданности опустил руку, потом, глядя на Славу ошалевшими от счастья глазами, сграбастал серо-зеленую бумажку и, скомкав ее, сунул в нагрудный карман.

Тебя как зовут? – не дав ему начать благодарственный монолог, спросил Слава.

Е-евгений, – ответил совсем сбитый с толку инвалид.

Камуфляж так надел, для жалости, или ты действительно военный?

Офицер. Старший лейтенант.

Ноги где? В Чечне оставил?

Д-да. А что?

Цыганенок, которому уже успел надоесть этот разговор (очередь длинная, надо успеть обойти всех, а то включится зеленый, и клиенты – фьють, уедут), вознамерился было двигаться дальше, но Слава открыл дверь, заблокировав дорогу. Выйдя наружу, он так цыкнул на цыганенка, что тот, бросив коляску, сломя голову бросился прочь, ловко лавируя между машинами.

Ты что это, а? – с испугом глядя на Славу, спросил инвалид.

Со мной поедешь, – ответил Слава.

Да не хочу я с тобой, черт, – возмущенно заорал он.

Но Слава, не слушая, уже сграбастал его и запихнул в салон. Пока он усаживал инвалида в кресло, пока пристегивал его ремнем, тот успел пару раз весьма чувствительно съездить Славе по челюсти. Пришлось Славе его утихомирить, заехав что есть силы под дых. Пока инвалид корчился на переднем сидении, Слава кое-как засунул его коляску в багажное отделение.

Светофор уже вовсю светился зеленым, и возмущенные сограждане, кто продолжительными гудками, а кто и витиеватыми матюками, выказывали свое отношение к Славиному поведению на дороге.

Слава забрался в машину и, рванув с места, успел проскочить перекресток, оставив позади возмущенную толпу.

А, сволочь, купил меня на эту бумажку, – ругался инвалид, копаясь в кармане и выуживая оттуда стодолларовую купюру. – Справился, да? С инвалидом… Гад. Да будь у меня ноги, я бы тебя… – Наконец он достал купюру и швырнул ее на пол. – Подавись. Поймал меня, как на живца… И куда ты меня теперь? На опыты сдашь?

Слава припарковал машину и, заглушив двигатель, повернулся к инвалиду.

Прекрати орать. Ни на какие опыты я тебя сдавать не собираюсь. Я тебе помочь хочу. Если не веришь мне, могу прямо сейчас развернуться и отвезти тебя туда же, где и подобрал. Ну?

Инвалид, поверив или сделав вид, что поверил в Славины добрые намерения, наконец-таки успокоился и приготовился слушать.

Ты где живешь, Жень? – спросил Слава.

У цыган, – совсем спокойно, даже с какой-то обреченностью в голосе ответил он. – Они меня кормят, поят, кров дают, а я за это работаю на них. Взаимовыгодное сотрудничество, понимаешь?

Слава покивал головой, потом спросил:

А своего жилья, что, нету?

Дай закурить, – попросил Женька.

Слава отрицательно помотал головой.

Не курю.

Женька снял берет, достал из-под подкладки мятую сигарету. Закурив, попросил:

Открой окно, – затянувшись, выпустил струю дыма наружу. – А ты кто такой? Олигарх, что ли? Вроде не похож…

Я, Жень, тоже бывший офицер. Только мне повезло чуть больше, чем тебе. Заработал я, Жень. Много заработал. А куда деньги девать, не знаю. Вот…

Тоже мне, проблема. Ты поезжай в Подольск, в реабилитационный центр, – перебил его Женька. – Там таких, как я, которым деньги нужны, море. Или поезжай на Коровинское, на протезный завод. Поинтересуйся, какая там очередь на льготное протезирование. Так что, если хочешь деньги потратить, это не вопрос. Тебя как зовут?

Слава. Так что у тебя с жильем-то?

Да, была у меня квартира, – недовольно поморщился инвалид. – И семья была. В Туле. Я как из госпиталя вернулся, запил. По-черному. Жена терпела, терпела, а потом ребенка забрала и уехала. Я квартиру продал, а деньги пропил. Быстро пропил. Так бы, наверное, и подох бы на улице, если б цыгане не подобрали. Вот, теперь привезли меня в Москву… В столицу нашей родины, понимаешь…

Понятно. Итак. – Слава прихлопнул ладонью по рулю, как бы итожа этим жестом их разговор. – Я тебя сейчас отвожу на квартиру. Она оплачена на год вперед. Сегодня-завтра нанимаю человека, который будет с тобой жить и помогать тебе. Тоже на год. Я тебе заказываю протезы. Самые лучшие, какие только есть в мире…

А швейцарские можно? – перебил его Женька. – Говорят, там сейчас такие протезы делают… Все на электронике. Только подумаешь, а они как бы сами ходят. Вот только не пойму, передатчик сигнала они, что, в мозг вживляют?

Не знаю, – в свою очередь перебил его Слава. – Хочешь швейцарские, будут тебе швейцарские. Дальше. Я куплю тебе машину. С ручным управлением. Пойдешь работать. Пакеты по городу развозить или что-то в этом роде. Это я устрою. Когда будут готовы протезы, начнешь учиться. Подберем какие-нибудь курсы. Это мы с тобой попозже определимся. Надеюсь, за год ты во всех смыслах встанешь на ноги и сможешь дальше сам оплачивать квартиру. А может быть, и семью вернешь… Это уж тебе решать. Ну что, согласен?

Женька долгим, изучающим взглядом посмотрел на Славу, потом, все еще не решаясь поверить своему счастью, замирающим голосом спросил:

Я-то согласен… А что ты хочешь взамен?

Только одно условие.

Какое?

Отныне и на всю оставшуюся жизнь ты отказываешься от алкоголя.

И это все? Больше ты от меня ничего не хочешь?

Больше ничего.

Ну, это не вопрос. Обещаю, что к рюмке и не притронусь.

Тогда поехали. – Слава завел двигатель и ловко ввинтил свой джип в плотный автомобильный поток.

Женька стал первым и самым главным Славиным крестником, объектом постоянной заботы и… гордости за содеянное. В дальнейшем Слава съездил и в Подольск, и на Коровинское шоссе и обнаружил, что людского горя столько, что его кровавых денег хватает лишь на то, чтобы чуть-чуть помочь считанным единицам.

«Надо больше работать», – решил Слава. Пришлось ему создать свою собственную систему получения заказов, продублировав при этом систему связи, разработанную в свое время для него людьми Маркушева. Мелочевку Слава не брал, только солидные заказы. Да мелочевка к нему попасть и не могла, уж больно гонорар у него был приличный. Но зато и качество Слава обеспечивал по высшему разряду. Теперь генеральские заказы стали для него невыгодны, уж больно мало тот платил, но Слава и не думал от них отказываться. Во-первых, не хотелось ссориться с генералом, а во-вторых, Слава чувствовал себя обязанным ему. Ведь это именно благодаря генералу Маркушеву Славе удалось найти свое место в жизни.

Родись Слава на сто лет раньше и, возможно, русская история получила бы еще одного пламенного борца с неравенством, мечтающего исправить человеческую природу, заливая землю на сотни километров вокруг себя людской кровушкой. Но он родился в последней четверти двадцатого века, во времена, впоследствии названные застойными, когда естественная страсть человека к накопительству, семейному уюту и комфорту была признана вполне законной. Дальнейшее развитие событий только укрепляло и развивало в людях эту пагубную страсть. Жизнь научила Славу, что человек – такое существо, которое не может само остановиться. Ему всегда всего мало. И он продолжает хапать, хапать. Причем, чем больше стремится человек хапнуть, тем более подлые и мерзкие поступки приходится ему совершать. Поэтому, деньги, этот, по выражению экономистов, всеобщий эквивалент, являющийся для большинства мерилом жизненного успеха, благосостояния, творческих возможностей, счастья, наконец, для Славы стали показателем моральных качеств человеческой личности. Он был вполне согласен с Евангелием, утверждавшим, что проще верблюду пройти в игольное ушко, чем богатому обрести царство небесное. И даже если некий богатый субъект еще не успел совершить ничего отвратительного, то это ему предстояло в будущем.

Несовершенство этого мира удручало Славу, не давая вздохнуть ему полной грудью и обрекая на мучительные поиски своего места в нем. Жить в этом мире по его законам и правилам он не мог и не хотел, а что делать с ним – не знал.

И тут подвернулся генерал. И невольно подсказал Славе выход из тупика. Теперь жизнь его обрела настоящий смысл. Он очищал общество от мерзавцев и негодяев. А в том, что это были мерзавцы и негодяи, он не сомневался. Ведь никто не заказывал слесаря дядю Васю, простого клерка Петю или училку Марьиванну. Заказывали негодяи. И заказывали подобных себе же негодяев. «Я не могу очистить все общество и сделать его идеальным, – думал Слава. – Но я могу существенно проредить ряды мерзавцев, и от этого многим хорошим людям станет легче дышать. Как волк, уничтожающий слабых и больных косуль, не дает распространиться заразной болезни, тем самым спасая остальное стадо, так и я сдерживаю распространение в обществе эпидемии всеобщей подлости и предательства. Я – то неизбежное зло, которое в итоге порождает добро, давая ему развиваться в правильном направлении. Я, как булгаковский Воланд. А не будь меня, добро в своей слабости породит такую злую силу, которая поглотит все, всю Землю».

Заказ на генерала Маркушева он получил в один из длинных осенних вечеров, когда бабье лето уже позади, но желтая, бурая и красная листва еще не окончательно облетела с деревьев, украшая своим пламенным разноцветьем вечно молодящуюся красавицу, старушку-Москву, когда день-деньской мелкий, нудный дождик то и дело принимается поливать улицы, а на кухонном столе дымится большая кружка со свежесваренным кофе, и даже самая убогая кухня становится уютной и теплой. Работы на тот момент у Славы не было никакой, поэтому у него было достаточно времени, чтобы все взвесить и обдумать. Он думал до утра, но так и не нашел ответа.

Он решил использовать канал, которым до сего дня пользоваться еще не приходилось. Он послал сигнал, означающий, что он просит личной встречи с генералом. Такая возможность оговаривалась в самом начале. Было оговорено также место и время встречи.

Встретились они в одном из дальних уголков Измайловского парка.

Рад видеть тебя, – не вставая, генерал протянул руку подошедшему Славе. – Садись. – Он сделал приглашающий жест. – В ногах правды нет. Что-то ты выглядишь хреново. – Сказал он, когда Слава уселся рядом. – Что, со сном проблемы?

Слава молча пожал плечами.

Так что стряслось у тебя, дружок? – внимательно глядя прямо ему в глаза, спросил генерал.

Когда Слава начал говорить, речь его была сначала похожа на работу несмазанного механизма, но по мере течения их беседы она становилась все более связной и многословной.

Да… Закис я… В одиночестве. Работы… Давно… Не было.

И это все? – с недоверием в голосе спросил генерал.

Все, – подтвердил Слава.

«Ой ли? – подумал генерал. – Интересно, куда это ты клонишь?» – А вслух произнес, медленно цедя слова сквозь зубы, как бы обсасывая их и пробуя на вкус каждое:

Да… да… Ты прав. Мне надо было об этом подумать раньше. В силу специфики твоей работы ты должен держаться особняком, в отрыве от коллектива. А русский человек коллективист по натуре. Недаром у нас в отличие от запада всегда существовала община. Общественные ценности для русского человека всегда стояли выше личных, индивидуальных. Я всегда знал, что ты работаешь не столько за деньги, сколько за идею, за общее дело. Да… Я всегда это понимал… Правильно, капитан?

Так точно, Егор Виленович, – подтвердил Слава. – Устраняя наших общих врагов, я всегда льстил себе надеждой, что вношу свою лепту в дело установления нового, более справедливого, по-настоящему справедливого порядка в нашей стране. Ведь именно это является нашей общей целью, правильно, товарищ генерал? Ведь не для того же мы собрались вместе, чтобы просто себе карманы набить?

Слава, ожидая ответа, смотрел на генерала глазами преданного пса, а в голове у него мелькала мысль за мыслью: «Насчет общины вы заблуждаетесь, товарищ генерал. Крестьянская община существовала не только у русского, но и у других европейских народов. И возникла она везде одинаково: сначала самоуправление, а уж потом совместное хозяйствование. Местное самоуправление и демократия в Соединенных Штатах возникли именно из общинных порядков, привезенных колонистами на новые земли. И ликвидирована в Европе община была не намного раньше, чем в России. Так что нет в ней ничего исключительного русского. А расхожим штампом эта идея стала из-за невежества некоторых наших историков и общественных деятелей. А по поводу русского коллективизма… Вы где-нибудь еще, товарищ генерал, видели такие глухие и высоченные заборы, как в России? А пословицу про рубашку, которая ближе к телу, вам доводилось слышать? Не-ет, товарищ генерал, русский человек индивидуалистичнее любого западного… Ну, скажи мне, что твоя фингруппа – это экономическая основа движения за новую, более справедливую Россию, а не инструмент в руках хищных рейдеров. Скажи, что ты готов ввести меня в руководство движения, познакомить с товарищами… Нет, не скажешь, генерал. Нечего тебе сказать».

Слава, а может быть, тебе съездить на пару месяцев куда-нибудь на острова? Отдохнуть, развеяться, а? – задал вопрос генерал. – Может быть, ты просто устал? Я понимаю… Напряжение, нервы…

Нервы здесь ни при чем, Егор Виленович, – несколько невежливо прервал его Слава. – Просто мне как-то очень остро захотелось почувствовать себя частью общего дела, ощутить локоть товарища. Увериться, в конце концов, в том, что я не вульгарный уголовник, а…

Хорошо, хорошо… – генерал хлопнул ладонью Славу по колену и, поднявшись, сказал: – Мне уже пора. Я все понял и подумаю, что можно сделать. Я тебе сообщу. Все. До связи, капитан. – И ушел.

«Жаль, жаль. Будет очень жаль, если не утрясется… Ценный кадр… – думал генерал, удаляясь от скамейки. – Что-то разговорился сегодня мой молчун, знать бы почему…»

Но ему так и не довелось узнать этого. Этой же ночью генерал-лейтенант Маркушев скончался от инфаркта у себя дома, в собственной постели.

Запиликал будильник в наручных часах. Слава поднял голову, бросил взгляд на часы и резко, рывком поднявшись с постели, с наслаждением, до хруста в суставах, потянулся. Строго, по-армейски застелив свою нехитрую постель, отправился в ванную. Душ, одевание и импровизированный ужин заняли у него не более пятнадцати минут. Тихонечко щелкнув замком, осторожно закрылась входная дверь. Слава ушел на работу.

Вернулся домой он уже под утро. Слава снял туфли, надел домашние шлепанцы и отправился в ванную – мыть руки. Потом зашел на кухню, включил чайник, намереваясь соорудить себе нехитрый завтрак.

Взгляд его упал на компьютер. «Надо бы посмотреть сообщение, – подумал он, – вдруг там срочное…» Он включил компьютер, поставил диск с дешифрующей программой и открыл файл с сохраненным сообщением. Через несколько секунд сообщение было дешифровано.

«Так и есть, новый заказ. Фамилия, имя, отчество, место жительства, – беззвучно шептали его губы, – фотография, категория «А», срок – немедленно». Категория «А» означала несчастный случай. Пощелкав по клавиатуре, он проверил состояние своего счета. «Ага, деньги пришли. Ну, – подумал Слава, – вовремя глянул. Срок – немедленно. Значит, нужно начинать работать. Однако, какой серьезный взгляд у этой девицы… И имя соответствующее – Анна…»

Эпизод 8. Сосо. Батум. 1902

Большая темно-серая мохнатая муха, недовольно брюзжа, лениво летала по комнате, методично выписывая ромб за ромбом. Муха, видимо, была излишне тяжела и плохо справлялась с собственной скоростью, время от времени налетая в одном из углов ромба на беленую стену. Брюзжание после этого становилось еще громче, а скорость полета – еще медленнее.

Всем своим поведением муха, как бы, говорила: «Я жалкая, неуклюжая, нежизнеспособная тварь. Мне самой непонятно, как я еще умудряюсь жить на белом свете? Каким это непостижимым образом я сумела дорасти до таких гигантских размеров?»

Но худой, невысокий человек, лежавший на застеленной кровати поверх смятого покрывала, знал, что это всего лишь игра. Наглая тварь попросту издевалась над ним.

Она появилась в комнате, как это обычно бывает, неизвестно как и неизвестно откуда. Она вдруг возникла в воздухе и принялась нагло пикировать на человека, с невероятной ловкостью уворачиваясь от книги, которой начал отмахиваться человек. Тогда он, не выдержав, соскочил с кровати и попробовал расправиться с назойливой тварью. Но муха мгновенно куда-то исчезла. Он стоял, весь напрягшийся, как пружина, готовый нанести молниеносный удар своей книгой, поднятой над головой. Человек медленно окинул комнату цепким взглядом карих глаз. Комната была не так уж и велика. Кроме большой кровати с металлическими спинками в ней находился еще небольшой квадратный стол, покрытый расшитой холщовой скатертью и два венских стула с гнутыми спинками. Один вместе со столом располагался у окна, а второй, на котором висел черный пиджак, стоял рядом с кроватью. Когда молодой человек поселился в этой комнате, в ней еще стояла швейная машина, но потом хозяйка забрала ее, чтобы не беспокоить постояльца. Он присел на корточки и помахал книгой под кроватью, пытаясь таким образом выгнать оттуда муху. Потом поднялся на ноги и переставил стул, стоящий рядом с кроватью. Хитрое насекомое и не думало показываться. Человек прошел к окну и заглянул за холщовые занавески. Повернувшись, взял за спинку стул и задвинул его под стол. Подвигал его вправо-влево и, убедившись в безрезультатности своих попыток, вернулся к кровати. Вроде бы, мухе спрятаться было больше негде, но тут же человек сообразил, что пестрая домотканая дорожка, тянувшаяся от кровати к входной двери, такой же коврик, прибитый над кроватью и его черное демисезонное пальто, висевшее на вколоченном в дверь гвозде, представляют для нее убежище ничуть ни худшее, чем стол или кровать.

И тогда он решил действовать не силой, а хитростью. Он взбил пушистую хозяйскую подушку, аккуратно расправил серо-голубое покрывало с блеклым рисунком и снова взгромоздился на кровать. Человек взял в руки книгу и стал делать вид, что читает. Муха тут же материализовалась в воздухе, демонстрируя абсолютную незащищенность и провоцируя человека на активные действия. Человек продолжал читать, не обращая никакого внимания на назойливое насекомое. Он был еще очень молод, но обладал уже одним очень важным качеством. Он умел ждать. Он знал, что наглая тварь рано или поздно зарвется. И скорее рано, чем поздно. И тогда нужно ударить. Можно даже не сильно. Главное – метко.

Муха, устав чертить в воздухе ромбы и демонстрировать свою беззащитность, уселась на крашеную железную спинку кровати. На ту, к которой вытянул свои ноги в черных дырявых носках человек. Муха побегала по спинке туда-сюда, никакой реакции. Тогда она слетела вниз и уселась на его черные штаны. Попрыгала по одной ноге, по другой и перебралась на подол его черной косоворотки, подпоясанной тонким кожаным ремешком. Человек лежал не шелохнувшись. Согнув в локтях руки, он держал перед собой большую толстую книгу в коричневом сафьяновом переплете. Золотыми тиснеными буквами на обложке было выведено латиницей и кириллицей: «Göte. Faust. Гете. Фауст. Для самостоятельного изучения немецкого языка».

Муха, вдруг испугавшись собственной смелости, резко взмыла в воздух, сделала пару нервных кругов над кроватью и, убедившись, что человек по-прежнему неподвижен, села на прежнее место. Человек спал, плотно закрыв глаза. Вконец осмелевшая муха веселыми перебежками двинулась в сторону лица, заросшего густой, черной, многодневной щетиной. Но тут она, видимо, вспомнила о собственной внешности и, удобно расположившись на груди спящего человека, принялась умываться и прихорашиваться.

Тут-то ее и настиг удар рухнувшей книги. Человек поднял книгу с груди, осмотрел то, что осталось от мухи, презрительно хмыкнул и, обернув пальцы краем хозяйского покрывала, одним решительным движением счистил со страницы останки зарвавшейся твари. На странице осталось большое кроваво-грязное пятно. Молодой человек, брезгливо поморщившись, аккуратно закрыл книгу и одним движением кисти отшвырнул ее от себя. Он не переносил вида крови. Даже мушиной. Тяжеленная книга плашмя шмякнулась на пол, произведя звук, похожий на выстрел.

Раздался деликатный стук, скорее напоминающий осторожное царапанье, дверь приоткрылась и в образовавшейся щели появилась голова хозяйки.

Рашиэ сакмэ, Сосо? – тонким испуганным голоском спросила она по-грузински.

Хвелапери ригзиа, – успокоил он ее и мановением пальцев правой руки приказал удалиться.

Голова мгновенно исчезла, и дверь, не произведя ни звука, аккуратно встала на место. Сосо встал с кровати, поднял с пола книгу и отнес ее на стол, после чего вернулся обратно и снова завалился на кровать, заложив руки за голову и скрестив ноги.

Слепая, бессильная ярость твердым комом застряла в горле, готовая вот-вот прорваться наружу потоком самых грязных ругательств. Хотелось вскочить, куда-то бежать, хватать людей за грудки и бешено трясти их, требуя выполнения желаемого, хотелось орать, пихаться и раздавать оплеухи направо и налево. Хотелось действовать. Сосо глубоко вздохнул, задержал дыхание… и продолжал неподвижно лежать на кровати. Ждать далее было невыносимо, но он знал, что сделал все необходимое. Больше и лучше него не сделал бы никто. И теперь оставалось только ждать. Ждать и думать. Думать и ждать. Либо его труды принесут свои плоды, либо он придумает новую комбинацию и тогда можно будет снова начать действовать. Хотя придумать что-либо лучше невозможно, ибо было предусмотрено все. Но… результата не последовало.

В прошлом году в Тифлисе он действовал гораздо примитивнее, гораздо прямолинейнее, грубее, а результат был. Многотысячная первомайская демонстрация, сражение с полицией, жертвы…

К поездке в Батум он готовился загодя. В первую голову необходимо было решить проблему с деньгами, нехватка которых так остро ощущалась при организации тифлисской демонстрации. И Сосо придумал простую, но блистательную комбинацию.

Поздним зимним вечером они собрались на окраине Авлабара в неказистом кривобоком домишке, почти прилепившемся к кладбищенской стене. Сосо держал речь по-русски:

В Батуме два нефтеперегонных завода. Один принадлежит Нобелям, второй – Манташеву. Забастовку будем устраивать на Нобелевском. А денег на организацию нам даст Манташев.

Вах!.. – кто-то из собравшихся не удержался от недоуменного восклицания.

Сосо повернулся на голос.

Да, Манташев, – подтвердил он. – Мы пойдем к нему и объясним ситуацию. Или мы устраиваем забастовку у Нобелей, и тогда он нам платит десять тысяч рублей, или мы устраиваем забастовку у него. В первом случае он заработает, так как Нобелевские заказы перейдут к нему, во втором – чистый убыток.

Воцарилась абсолютная тишина, только старые ходики продолжали размеренно тикать, да слабо потрескивал фитиль керосиновой лампы. Трудно было представить, что один из богатейших людей империи станет с ними разговаривать, тем более торговаться и о чем-то договариваться.

Это ерунда, – сказал Миха. – Ничего не получится.

Сосо метнул на него взгляд, и всем показалось, что в полутемной комнате на миг стало светлее.

Кто пойдет к Манташеву? – верноподданнически глядя на своего кумира, спросил Симон.

Ты пойдешь, – ответил Сосо.

А если он не захочет со мной разговаривать?

Захочет. У него где поместье? В Поничала?

Да, на берегу Куры.

Чтобы он был сговорчивее, надо сжечь что-нибудь из хозяйственных построек… Не поумнеет, подожжем дом.

Конюшню, – почему-то обрадовался Симон. – У него там лошади породистые, дорогие. Много лошадей…

Причем тут лошади, Камо? – удивился Сосо столь нерациональной жестокости. – Это же не люди… После придешь к Манташеву… Не будут пускать, намекнешь, что знаешь кое-что про пожар.

Сосо оказался прав, как всегда. Манташев дал деньги.

Батум встретил холодным порывистым ветром с моря, разносящим по улицам протяжную песнь муэдзина, оранжево-желтыми мандаринами, которыми в сезон, кажется, завален весь город и… полнейшим непониманием местного комитета. Местные испугались радикализма тифлисского эмиссара. Видимо, море, порт, близость турецкой границы и… повальная контрабанда – не самые лучшие декорации для революционной деятельности. С местными он разругался в пух и прах. Его поддержал только один человек. «Фактически, организацию надо создавать заново, – подумал Сосо. – А с этими, заплывшими жиром…»

Остановился он по адресу, который ему дали еще в Тифлисе. С местными решил не связываться. Хозяин дома, рабочий-аджарец, работал на заводе братьев Нобелей. Это было очень кстати. Сосо действовал через него. Через короткое время завод был готов к забастовке. Все рабочие были поделены на десятки, во главе каждой стоял начальник. Каждой десятке была определена своя задача. Револьверы, закупленные здесь же, в Батуме, были розданы рабочим. Избран был штаб из пяти человек, который должен был осуществлять оперативное руководство забастовкой. А направлял этот штаб, естественно, он, Сосо. Причем его не видел никто, кроме Мехмета Даривелидзе, у которого он квартировал, и двух членов штаба. Все было великолепно продумано и исполнено, и даже дата выступления назначена.

Но за несколько дней до забастовки на заводе подняли зарплату рабочим в полтора раза. Рабочие тут же отказались выступать. Сосо аж зубами заскрипел, поминая недобрым словом местных комитетчиков. «А с этими, заплывшими жиром… – снова подумал он, – мы еще разберемся». С некоторых пор он думал о себе только так: «мы».

Члены штаба и руководители десяток, простимулированные Сосо, продолжали свою работу, ежедневно вливая яд классовой ненависти в сознание рабочих. А Сосо… Сосо оставалось ждать и мучиться от вынужденного безделья.

За дверью опять послышалось острожное поскребывание. «Какого черта ей опять нужно», – раздраженно подумал Сосо, ожидая увидеть робкую физиономию хозяйки. Но дверь вдруг широко распахнулась, на пороге стоял какой-то господин, а хозяйка, пытаясь выглянуть из-за его спины, делала какие-то судорожные жесты.

«Полиция!» – вспыхнула в мозгу паническая мысль, а правая рука, мгновенно юркнув под подушку, нащупала шершавую рукоятку нагана.

Здравствуйте, молодой человек. – Господин шагнул в комнату и захлопнул за собой дверь. То, что за ним следом в комнату не ввалился десяток полицейских в форме, несколько успокоило Сосо, но он все же не думал пока расставаться с наганом, продолжая держать руку под подушкой и внимательно следя за вошедшим.

Кто вы такой и зачем пришли сюда? – спросил Сосо вместо приветствия. Он уже сумел взять себя в руки, и в его голосе не чувствовалось ни нотки волнения.

Незнакомец, не торопясь отвечать, обвел комнату взглядом, снял пальто и шляпу и повесил их на гвоздь, рядом с одеждой Сосо. Потом, не спрашивая разрешения, прошел к столу и, выдвинув стул, уселся на него, забросив ногу на ногу. Сосо внимательно следил за этим наглецом… и ждал, как в случае с мухой.

Господин взял со стола «Фауста», раскрыл, полистал и, отложив его в сторону, сказал:

Экие, вы, однако, книги читаете, молодой человек… Молодец, молодец… Хвалю! Не скучно? Нет?

Говорил он по-русски, но с жутким акцентом. Слова произносил быстро, как будто выпаливая их из пушки, к тому же глотал и комкал окончания.

«Мингрел», – решил для себя Сосо. Об этом свидетельствовала не только манера говорить, но и рыжая, аккуратно постриженная и уложенная шевелюра. Господин вообще выглядел респектабельно. Одет он был в дорогой костюм в серую и черную полоску, из нагрудного кармана которого выглядывал белый платок. Галстук спокойных тонов и черные лаковые ботинки дополняли гардероб незнакомца, создавая впечатление солидности и богатства.

«Не-ет… – подумал Сосо. – Это не какой-нибудь мелкий чижик из полиции. Бери выше. Этот – явно какой-то крупный жандармский чин. Не ниже полковника… То, что он явился один – неплохой знак. Ну что ж… Будем договариваться».

Незнакомцу было лет около сорока. Скорее более, чем менее. Выпуклый, шишковатый лоб. Треугольное лицо, закачивающееся клиновидной темно-рыжей бородкой, загибающейся внутрь наподобие запятой. Презрительно оттопыренная пухлая нижняя губа. Острый, крючковатый нос, нависающий над нафабренными усами того же цвета, что и борода.

Незнакомец вперил в Сосо тяжелый взгляд своих черных глаз, как будто стараясь заглянуть на самое дно его души. Но Сосо такими штучками не проймешь. Он и сам умеет так смотреть. Не сумев смутить Сосо своим взглядом, господин отвел глаза в сторону и забарабанил пальцами по столу.

Так… Так… Книжки умные читаете, я так понимаю, язык немецкий взялись самостоятельно изучать… Так, так, похвально молодой человек… Как революционеру без немецкого языка? Никак. Нельзя. Маркса надобно читать только в оригинале. Да-с…

Кто вы такой и зачем пришли сюда? – повторил свой вопрос Сосо. Ему уже изрядно поднадоели позерство и самолюбование «жандармского полковника». Хотелось побыстрее перейти к делу.

Расслабьтесь, мой друг, расслабьтесь. – Мингрельский акцент вдруг неожиданно улетучился. – Ручонку-то уж можно было бы и вынуть из-под подушки. Пальчики, чай, занемели от напряжения. Так ненароком и пальнуть можно… – Господин противно захихикал. – Право слово, да бросьте же вы свой револьвер. В конце концов, ну не будете же вы в меня стрелять… Шуму наделаете, потом еще от трупа избавляться надо… Не рационально-с, молодой человек. Я к вам по делу, а вы…

А если по делу, так дело и говорите. Нечего тут… – грубо оборвал его Сосо. Он вытащил руку из-под подушки и пригладил вспотевшей пятерней жесткие непокорные волосы.

Ну что ж, к делу, так к делу. Извольте-с… Ваша матушка до вас произвела на свет еще двух мальчиков, но оба умерли во младенчестве.

Причем здесь моя мать? – зарычал Сосо. Его рука снова юркнула под подушку, но наган за что-то зацепился и никак не хотел появляться наружу.

Но, но, – прикрикнул «жандарм», – спокойнее, молодой человек, спокойнее. Вы ведь хотели говорить о деле?

Первый гнев схлынул, и Сосо оставил попытки выдернуть наган из-под подушки. Он скрестил руки на груди и приготовился выслушать незнакомца.

Так вот-с… Будучи на сносях в третий раз, ваша матушка, не переставая, молила его, – незнакомец показал указательным пальцем на потолок, – чтобы он даровал ее третьему сыну жизнь. Она очень истово и искренне молилась. И он, – здесь незнакомец округлил глаза, – услышал ее. И было ей видение, чудесный сон про то, как она разговаривает с ним. Или с кем-то из его компании. Признаться честно, не знаю, да это сейчас и не важно. Так вот… Он внял ее молитвам и обещал даровать жизнь ее сыну. Но с одним условием. Что этот самый сын, то есть вы, молодой человек, посвятит всю свою жизнь служению церкви, его церкви. И она поклялась страшной клятвой. Ваша матушка, бедняжка, признаться, делала все, чтобы сдержать клятву, но то, что предначертано, изменить невозможно. Никому. Даже ему. – Палец «жандарма» снова указывал на потолок.

Что за бред вы несете? Да кто вы такой, черт возьми? – не выдержав, взорвался Сосо.

Незнакомец раскрыл книгу, полистал ее и, наконец, найдя нужное место, сказал:

Ага, вот здесь… – он уже собрался читать, но, спохватившись, спросил: – А как у вас с немецким? Наверное, еще не очень? Да? – И ответил сам себе: – Не очень… Ну, так давайте по-русски. – Он начал снова листать книгу и, найдя нужное место, зачитал:

Часть силы той, что без числа

Творит добро, всему желая зла.

«А может быть он сумасшедший? – подумал Сосо. – Никакой он не жандармский полковник. Это я навыдумывал со страха. А эти фокусы с мингрельским акцентом… Фигляр какой-то. Гнать его надо отсюда. И поскорей».

Я бы хотел предостеречь вас от принятия скоропалительных решений, молодой человек. Мы ведь только начали нашу беседу. Мы еще не говорили о главном. Вы, насколько я понимаю, столкнулись с определенными трудностями. Представляю, как порадуется Цхакая вашему неуспеху здесь, в Батуме.

«Откуда он знает про Цхакая? Черт, неужели среди нас есть предатель? А может Цхакая и есть предатель? А этот тип действительно жандарм… А если он жандарм, то почему несет какую-то ахинею?» – терялся в догадках Сосо.

Хорошо, хорошо, слушаю вас внимательно, – заверил он незнакомца, решив не раздражать его по пустякам до поры до времени.

Странный господин удовлетворенно кивнул головой и продолжал свою речь:

Итак… Вернемся к вашей матушке. Как я уже говорил, предначертано, что именно эта женщина произведет на свет мальчика, который… Ну, об этом чуть позже. Так вот… Он, решив изменить предначертанное, принялся убивать одного за другим сыновей этой женщины. Как в свое время царь Ирод… Но, как всегда, у него не хватило твердости, чтобы довести задуманное до логического конца. Мольбы и жалобы молодой женщины разжалобили его, иррационального человеколюбца. Он сам себя загнал в ловушку. Нельзя любить всех. Иначе… Ну, да не будем сейчас об этом. Это – старый спор… О чем, бишь, я? Ах, да… Он позволил выжить ее сыну. Мальчик вырос, превратился во взрослого мужчину… и надул его, – странный господин снова поднял указательный палец. – Этот мужчина нарушил материнскую клятву и не стал священником, но он уже ничего не может поделать с ним, ибо он, то есть вы, уже находится под нашей защитой и опекой, в частности, под моей личной коммедацией. – Незнакомец самодовольно выпятил грудь. – Э-э… А теперь я бы хотел вернуться к миссии, которую должен исполнить мальчик. – Он направил указательный палец в сторону Сосо. – Предначертание гласит, что раз в несколько сотен лет смертная женщина рождает мальчика. И он… Этот мальчик… Избранник… Тоже… Сын человеческий. Имена некоторых из них сохранила история, и вы их знаете: Аттила, Тамерлан, Робеспьер… Были и другие. Их задача – создать на земле, с нашей помощью, конечно, нечто поистине великое, грандиозное, гигантским скачком продвинуть прогресс человечества. То есть, продемонстрировать наши истинные возможности и устремления, показать этим, – господин закатил глаза под самый лоб, – позитивную сущность зла, его рациональный конструктивизм. Он не может помешать этому. Это входит в условия контракта и, как я уже говорил, записано в предначертании. Один раз в двести-триста лет нам предоставляется попытка. Этого он изменить не в силах. Но он может пытаться гадить нам по мелочам, стараясь задурить нам головы и вместо нужной нам женщины подсунуть какую-нибудь другую. Но нас не так-то легко провести… Мы процесс отслеживаем и своего не упустим. Если есть у нас такая возможность, то вынь да положь… Э-э… Да. Итак. Каждые двести-триста лет в мир является сын человеческий, и у нас появляется возможность осуществить мечту о царстве… э-э… прогресса на земле.

Антихрист, – подал свою реплику Сосо, перебив завравшегося господина.

Нафабренные усы незнакомца сразу же опустились к низу, в глазах загнанным зверем заметалась растерянность и, вообще, физиономия его скривилась так, как будто он только что разжевал недозрелый ткемали.

Учтите, – его голос слегка дрожал, – я этого не говорил. Это вы сказали. Это поистине великое имя… Не годится поминать его всуе.

Сосо равнодушно пожал плечами.

Не годится, так не годится. Ну и ладно.

Господин крепко зажмурился и потер пальцами лоб, пытаясь подхватить упущенную нить разговора.

Э-э… А! Да! Вот говорят, что мы ловцы человеческих душ. Что мы всех смущаем, соблазняем… Да ничего подобного! Вот вы мне ответьте, можно ли вас соблазнить, ежели у вас есть то, чего вам хочется? А? Правильно! Нельзя! Мы ему всегда говорили: «А ты дай людям то, чего они хотят». Нет! Все он их в черном теле держит. Все заставляет страдать… А мы? Мы раскрываем перед человеком все возможности: твори, действуй! А душа?.. А что душа?.. Ох, не могу… Как разведут свою антимонию: «Вот душа, вот душа… Вот вы – зло, а мы – добро…» Суесловие-с. Да-с. Знаю я их добро. Тебе по морде дали, так ты утрись и еще спасибо скажи. А еще… Любовь… Ты людям только позволь. Они только и будут делать, что любить друг друга. А кто работать будет? Кто будет двигать прогресс человечества? Ведь человек, уж поверьте мне, существо поистине скотообразное…

А в семинарии учат, что богоподобное, – хитро усмехаясь, перебил его Сосо.

Я вас уверяю, только внешне. А внутри… Истинный скот-с. Он весь сориентирован на удовлетворение своих низменных устремлений. А ведь надо строить, создавать, творить, развиваться… И здесь без нас никак. И не всегда приходится действовать только убеждением. Иногда случается и силу применить. Зато каких успехов достиг ныне человек, каков прогресс!.. И это-то называется злом? Да без нас человечество до сих пор жило бы в пещерах и одевалось в звериные шкуры. Если бы вообще выжило…

Разумные мысли, – одобрил Сосо. – Но позвольте поинтересоваться, почему это вы решили, что вам нужен именно я?

Ну как же, ну как же… – Довольно улыбаясь, господин широко развел руки в стороны, демонстрируя свое удивление столь наивным вопросом. – Ошибки быть не может. Вы и только вы. Никаких сомнений.

Ну, хорошо, – охотно согласился Сосо, которого уже начал забавлять этот разговор (все веселее, чем сидеть в одиночестве, пытаясь учить немецкий по великому, но скучноватому Гете). – Предположим, я – избранник. Но доказательства этому есть какие-нибудь, кроме ваших слов?

Конечно, конечно… Во-первых, ваши способности. Вы заметили, с каким чувством вам внимают люди? А с какой охотой они вам повинуются? Вы думаете, это все так… Случайность?

Ну почему же случайность? Я работаю над собой, – уверенно сказал Сосо.

Нет, нет. Не обольщайтесь. Этому нельзя научиться. Умение повелевать людьми – это от нас. А во-вторых… Знак, который вы носите с рождения. Ваша левая нога. Как дразнили вас в детстве… Я прошу прощения… Копыто дьявола.

Сосо, запутавшийся поначалу в этих многочисленных он, ему, его, нас, нам, начал потихоньку соображать, что к чему. Он вспомнил, как мать, приехав к нему в Тифлис, умоляла его вернуться в семинарию, как валялась в ногах, как в бессильной ярости грозила ему Божьей карой, как… А уезжая, сказала смешную для него, революционера, фразу: «Бог оставил тебя, Сосо, и теперь к тебе придет дьявол».

Сосо нисколечко не сомневался в силе материнской любви к нему, единственному сыну. Он так же знал о потрясающей целеустремленности, настойчивости и работоспособности своей матери. Теперь, став уже взрослым человеком, он мог по достоинству оценить те титанические усилия, которые ей пришлось предпринять, чтобы выкормить, вырастить и выучить его, оболтуса. И чтобы осуществить свое заветное желание – увидеть его священником, она, кажется, готова на все. Обещала дьявола, вот вам, пожалуйста, дьявол. Такого фокуса от нее Сосо не ожидал. «Ай, да матушка, – восхитился он, – что за спектакль поставила. Куда там твоим режиссерам… Настоящий гений организации. Вот от кого у меня организаторские способности, умение управлять людьми. Как же она нашла этого мингрела? Наверное, умудрилась нанять в Тифлисе какого-то профессионального актера. А денег на это выпросила либо у дяди Якова, либо у дяди Иосифа. Но откуда она узнала этот адрес, откуда узнала про забастовку? Откуда ей известно про Цхакая и о наших с ним неладах? Как ей вообще удалось выйти на нашу организацию и выбить из них столько сведений? Неужто Камо? Он горийский. Мать его знает… Нет, не может быть. Только не Камо. Этот самому дьяволу не проболтается, не то, что матери друга. Ладно… Вернусь в Тифлис, будем разбираться. А с этим рыжим клоуном что делать? Подыграть ему, что ли? Раз получил деньги, пусть отрабатывает. Пусть потом доложит матери, что он сделал все возможное, но этот упрямец Сосо, не боится ни бога, ни черта».

Так вы не из охранки? Нет? – осторожно поинтересовался Сосо.

Нет, – покачал головой незнакомец.

И не из полиции?

Нет.

Так вы, стало быть, черт? – усмехнувшись, спросил Сосо.

Господин самодовольно напыжился.

Ну, можно и так сказать. Многие люди, не разбираясь в существе вопроса, употребляют именно этот термин.

И как мне вас… величать: Люцифер, Вельзевул, Мефистофель или как-нибудь иначе?

О, это великие имена… – господин сконфузился и словно жеманная девица покраснел и потупил глаза. – Называйте, как хотите, как вам будет удобно… – Скороговоркой пробормотал он.

Хорошо. Я буду называть вас Пантелеймон. Одного моего знакомого мингрела звали так. Вы очень на него похожи. Так что, быть вам Пантелеймоном.

Как вам будет угодно-с, – охотно согласился господин.

Итак, пативцемуло Пантелеймон, у меня сейчас возникла определенная проблема. Мои дела застопорились. Вы понимаете, о чем я говорю?

Да, да… – закивал головой господин.

Мне нужна ваша помощь. Я хочу, чтобы завтра осуществилось то, что я подготавливал. Что я для этого должен сделать: подписать контракт? Как там у вас принято? Кровью? Извольте, я готов.

Странный господин расплылся в довольной улыбке.

Нет, нет. Никаких контрактов. Я же вам уже говорил… Вы изначально наш. Я прислан специально для того, чтобы оберегать вас и способствовать осуществлению ваших планов.

Сосо поднялся на ноги, опустив голову, сделал пять шагов в сторону окна, пять шагов обратно. Ему доводилось видеть наглецов, но наглость этого превосходило все мыслимые пределы. Он обернулся к господину.

Говоришь способствовать… А если так… То какого дьявола ты здесь расселся?! – заорал Сосо. – Пошел вон!

Господин вскочил на ноги, его взгляд растерянно заметался по комнате.

По какому праву… По какому праву вы так со мной разговариваете? Да я…

Ах, так… – Сосо рассмеялся. – Сегодня же уезжаю в Тифлис и возвращаюсь в семинарию.

Нет, нет, только не это, – с выражением ужаса в глазах взмолился Пантелеймон. – Вы и представить себе не можете какая мерзкая, скучная, ничтожная жизнь в этом случае вас ожидает.

Ну, ну. Интересно, – подбодрил его Сосо.

После окончания семинарии вы получите место в селе Тианети. Это в Кахетии, в горах. Там как раз помрет местный попик-вдовец. После него останется дочь тридцати лет. Вам придется на ней жениться, чтобы получить это место. Глушь необычайная. Горы, лес. Полгода – снегу по пояс. Ни пройти, ни проехать. Каждый день одно и то же. Летом – служба, виноградник, огород, зимой – служба, посиделки с соседями за кувшином вина, теплая лежанка. Обычная крестьянская жизнь. Мозолистые ладони и натруженная спина. Будете крестить малых ублюдков и отпевать старых. Изо дня в день. Все то же самое. За всю свою жизнь вы не сделаете ни одного большого дела. Вы даже дома себе не выстроите. Так и будете жить в том, который останется после тестя-покойника.

Зато, наверное, деревьев насажаю и сыновей произведу на свет, – с нарочитым смирением поддакнул ему Сосо.

Да. Ваша жена, которая будет страшна, как смерть, родит вам девять детей, из них – трое сыновей. С дочерьми, правда, придется помучиться. Ну, не выдавать же их за простых крестьян… Одна так и останется с вами. До самой смерти. И глаза вам закроет. Помрете вы на семьдесят пятом году жизни. И никто не заметит вашей смерти, кроме семьи да односельчан. Вы проживете жизнь длинную и покойную. Вас не коснутся ни великие войны, ни великие потрясения.

А матушка? – поинтересовался Сосо. – Она будет довольна?

О, да. Она будет жить у вас в дому, нянчить внуков, ругаться с невесткой и радоваться за своего Сосело.

Эх, – огорченно вздохнул Сосо. – Красивые картинки рисуешь. Лес, горы, дружеское застолье… А нам все недосуг.

Он подошел к Пантелеймону и, приобняв за плечи, заставил того встать.

Пора, пора, батоно Пантелеймон. Пора каждому делать свое дело.

По-дружески обняв, он неспешно повел его к выходу. «Да уж, матушка расстаралась, – подумал Сосо. – Это вам не какой-нибудь дешевый актеришко, а настоящий матерый талантище. Жаль, не было времени в Тифлисе по театрам ходить».

Они подошли к двери, и Пантелеймон надел пальто и шляпу. Сосо пожал ему руку.

Приятно было познакомиться, – а когда Пантелеймон уже перешагнул через порог, Сосо дружески похлопал его по спине, напутствуя словами: – Идите, идите работайте, товарищ Пантелеймон.

– Сосо, Сосо… – Тяжелая рука Мехмета легла на его плечо.

А? Что? – Сосо подскочил на кровати, хлопая спросонья глазами. Он ожесточенно потер небритое лицо ладонями. – Который час? А я и не заметил, как закемарил.

Вечер уже, – ответил Мехмет. – Сосо, ребята согласны. Завтра начинаем. Целый день я их уламывал. Под вечер все дали согласие. Ты что не рад? – Удивился Мехмет.

Сосо сидел на кровати, погрузившись в глубокие раздумья. Сомнения терзали его.

Нет, нет, конечно, рад, – постарался успокоить он хозяина дома. – Мехмет, пойди, спроси у жены, не приходил ли кто сегодня?

Забастовка вышла на загляденье. Завод не работал целую неделю. Полиция, попытавшись прорваться на заблокированную территорию, получила вооруженный отпор. Военные действия были перенесены на территория города. Властям пришлось прибегнуть к помощи армии. Улицы беззаботного, веселого южного городка были залиты кровью. Сосо мог быть доволен.

Эпизод 9. Анна. Москва. 2006

Чмоки, чмоки, чмоки. Ба-ба-ай… – Выйдя из машины, Ирка с преувеличенной старательностью исполнила обряд прощания гламурных барышень.

Кривляка… Пока. Дверь захлопни, – ухмыльнулась Анна.

Нежненько притворив дверцу (эти владельцы автомобилей вечно вопят по поводу своих дверей), Ирка, нагруженная пакетами, направилась в сторону своего подъезда. Анна дождалась, пока она скроется за дверью, и двинула «Жука» в сторону кольцевой дороги.

Иркины «чмоки» предназначались не столько Анне, сколько ее вполне гламурному автомобилю. В свое время, когда Анна покупала его, отец и Ирка помогали ей сделать выбор. Этого «Жука» кислотно-розового цвета выбрала именно Ирка.

Может быть, вон ту? – усомнился в Иркином выборе отец, указывая на такой же «Фольксваген», но только темно-синего цвета. – Она как-то посерьезнее выглядит…

Надоело мне быть серьезной. И так я у вас сама серьезность… Начиная с детского сада, – возмутилась Анна. – Жаль, что нет с ромашками… Придется брать вот этот – розовый.

Так что ее «Жук», можно сказать, Иркин крестник. Анна выехала на кольцо и разогналась до разрешенных ста километров в час. Правда, на электронных табло, расположенных над дорогой горела надпись: «Осторожно, мокрая дорога. Максимальная скорость – 80 км/ч». Сегодня целый день лил, то останавливаясь, то принимаясь вновь, вполне основательный, но от того не менее нудный дождь. Солнцу за весь день так и не удалось, хоть на минутку, пробиться сквозь плотную пелену свинцово-серых облаков, еще с ночи накрывших город.

Но путь от Конькова до Измайлова неблизкий, время уже позднее, так что приходилось поторапливаться. Сегодняшний длинный день несколько утомил Анну. Дождь заставил ее утром сделать выбор в пользу автомобиля и, отправившись к десяти часам в риэлторскую контору, она начала день с выматывающей душу езды по московским улицам, забитым в этот час многочисленными заторами и пробками. Разговор с риэлторами также получился непростым.

Чем больше проходило времени с того дня, когда ей довелось убедиться в измене любимого человека, тем менее острым становилось желание отомстить. Да и сам способ мести, выбранный ею, уже не казался столь удачным и правильным, как ранее. Конечно, выкинуть Вадю из квартиры, в которую он после многолетнего бытового неустройства был буквально влюблен, это – сильный ход. Но Эдя-то здесь причем? Он никогда ничего плохого ей не делал. Можно даже сказать, наоборот. Поэтому Анна, занявшая было поначалу жесткую позицию по отношению к компаньонам, смягчилась и решила не продавать принадлежащую фирме квартиру.

Наверное, Анне нужно было бы сообщить риэлторам о своем решении по телефону или электронной почте, но она предпочла поступить иначе. Риэлторы, узнав о ее решении, сразу же набились в комнату для переговоров в количестве четырех человек и принялись прессовать Анну по полной программе. Уж больно им не хотелось упускать столь заманчивый кусок. Они и уговаривали, и цену повышали каждые полчаса, и условия оплаты предлагали самые-пресамые, но Анна упорно стояла на своем. Тогда они поменяли тактику и стали говорить о затратах, уже сделанных ими, об огромном количестве проделанной работы по подбору клиентов, стали грозить санкциями и судебным разбирательством. Строго говоря, они, конечно же, были правы, и Анна не могла не признать этого. Пришлось пойти им навстречу. Договорились контракт не разрывать, но его выполнение заморозить на два месяца. «Ну что ж, – подумала она, уже выйдя из офиса и направляясь к своему веселенькому «Жуку», – вопрос подвешен… А что будет через два месяца?.. Там посмотрим».

Разговор с риэлторами был долгим, трудным, и ей захотелось снять напряжение, расслабиться, просто поболтать ни о чем и в то же время обо всем. Может быть, даже поплакаться в жилетку…

А дождь все лил и лил…

Привет, подружка. Что-то мы давно с тобой не виделись. Давай встретимся. Прямо сейчас. Потреплемся, по магазинам прошвырнемся… – деланно бодрым голосом предложила Анна, прижимая телефон к уху. – Ты с работы удрать сможешь?

Ирка, единственная подруга еще со студенческих лет, работала главбухом в какой-то фирмочке.

Ask… – заверила она. – Ты сейчас где находишься?

Я? – переспросила Анна. – На Лесной.

Сейчас скажу шефу, что меня срочно в налоговую вызывают… Слушай, Ань, а давай в Охотный мотнемся, а потом можно в ГУМ… – Иркин энтузиазм клокотал и пузырился, как кипяток.

Только не туда, – испугалась Анна. – Я сегодня на машине. Парковаться замучаюсь. Лучше я подхвачу тебя на Ленинградке, как обычно, и поедем в Стокманн или в Крокус…

Ладно, – не раздумывая, согласилась Ирка. – Через пятнадцать минут у часового завода.

Девушки разгуливали по гипермаркету, переходя из бутика в бутик. Выбирали, примеряли, оценивали, потом снова выбирали, примеряли… Изредка что-то покупали. Без умолку болтали о моделях, фасонах, сезонных тенденциях и прочих важных и интересных вещах, потом устроили себе перерыв, отдохнув в кинотеатре. После этого опять бродили по магазинам и только вечером вспомнили, что у них сегодня во рту маковой росинки не было.

Нет, но туфли я просто шикарные отхватила, – с восторгом сказала Ирка, вертя в руках туфельку, когда они устроились за столиком псевдояпонского ресторанчика. – На осень…

Знаешь, а я от своего Вади ушла, – перебила ее Анна.

Да ты что? – искренне испугалась Ирка. – Совсем сдурела, подруга? Такой красавчик, вылитый Леонардо ди Каприо… Какого тебе еще рожна нужно?

Понимаешь… – Анна залилась краской. Даже теперь она испытывала неловкость и стыд за ту ситуацию, в которой ей довелось побывать. – Я его застала… с другой женщиной.

Кошмар! Это когда ты в командировку в Германию летала? Ну, прям как в анекдоте; возвращается муж из командировки… А у тебя все наоборот… Ой, извини меня, дуру набитую… – Ирка только сейчас заметила пламенеющий румянец, пятнами покрывший лицо Анны. – Я и не думала, что ты так серьезно к этому относишься. Считала, что у вас так… Просто…

Анна пожала плечами. Она уже снова овладела собой и могла говорить спокойно, не опасаясь, что непрошеные слезы вдруг покатятся из глаз, а к горлу подкатит мягкий, душащий ком:

Я любила его, и мне казалось, что он тоже любит меня… Замуж за него собиралась… Не знаю… Наверное, я все себе напридумывала.

Мерзавец. – Ирка сделала глоток и поставила бокал на стол. Двумя длинными ногтями выудила сигарету из пачки, прикурила и глубоко затянувшись, медленно выпустила к потолку струйку сизого дыма. – Все они такие… Скоты. – Она взяла бокал с вином, сделала еще один глоток. – Ну, любовь – это еще туда-сюда… Это я могу понять и даже представить. Но замужество… Зачем тебе это нужно? Ты еще скажи, что ребеночка хочешь завести.

Да, хочу, – с вызовом ответила Анна. – Если не сейчас, то когда же? Ну, не в сорок же лет…

Не знаю, не знаю… – Ирка состроила физиономию, долженствующую изобразить, по ее мнению, крайнюю степень сомнения. – Все эти памперсы-шмамперсы, пеленки-распашонки… Все это меня как-то не вдохновляет. Не знаю… Ведь это на несколько лет превращает тебя в опустившуюся, прикованную к дому дуру. А им только этого и нужно. Они спят и видят, как превратить тебя в бессловесную машину по производству детей и ведению домашнего хозяйства. А они тем временем будут других баб обслуживать… Нет, это не для меня. Все эти замужества… Знаешь, я теперь даже просто пожить гражданским браком не соглашаюсь. Хватит, пару раз напоролась уже… Раз предлагает, значит, у него куча грязного белья накопилась и гора немытой посуды в мойке.

Анна пожала плечами, ничего не ответив.

Женщина должна быть свободной. Подожди, тебя еще разок чухнут таким вот образом, будешь думать так же, как я, – уверенно заявила Ирка. – Нет, я, естественно, за монашеский образ жизни не агитирую. Если попадется достойный кадр… то можно его и полюбить немножко. И то, нужно еще проверить, достоин ли он того. А то ведь они все надуваются, а на поверку – пшик…

Цинизм, Ирка, это конечно здорово, но хочется иногда все-таки расслабиться…

Вот ты и расслабилась, – поставила жирную точку Ирка.

Я ей, понимаешь, в жилетку собиралась поплакаться, а она, вместо утешения, воспитывать меня взялась, – возмутилась Анна.

Ирка загасила сигарету в пепельнице и, широко расставив руки, с чувством продекламировала:

О, несчастное дитя мое! Приди, приди ко мне! Прильни к груди моей! Ороси ее своими горючими слезами!

Анна рассмеялась, а следом за ней – и Ирка. А сразу после ужина Анна отвезла подругу домой.

Дождь прекратился, но видимость от этого стала только хуже. Взвесь жидкой грязи, рассеивающая яркий свет ядовито-желтых уличных фонарей, повисла над дорогой, облепляя машину со всех сторон. Анна сбросила скорость и включила противотуманные фары, но помогло это мало. «Ничего, – решила она, – поеду потихонечку. Ну, подумаешь, приеду на двадцать минут позже… Все равно сразу лягу спать. Может быть, Нюточка сегодня приснится». – Подумала она с надеждой.

Чудесная, непостижимо правдоподобная, удивительная Нюточка являлась ей во сне всего лишь дважды. В тот самый день, когда Анна вернулась в Москву из командировки. Она, удивленная и заинтригованная этими удивительными снами, вернее обилием фактов и мелких бытовых деталей, в них присутствовавших, долго приставала к матери, заставив вспомнить все, что ей известно о предках. Но известно было не так уж много.

Прадед Арсений был богатым человеком, но за годы гражданской все состояние было потеряно. Когда красные окончательно взяли Самару, Арсения арестовали. Видимо, требовали выдать золото и другие ценности. Но у него ничего уже не было, кроме старенького пароходика, который ему до поры до времени удавалось спасать от всевозможных реквизиций на нужды воюющих сторон. Но пароходик этот и так, и так достался большевикам. Недели через две Арсения расстреляли. Прабабка Анна, получив это известие, ушла из дому и пропала без вести. А мать ее, прождав еще какое-то время в Самаре, забрала детей и уехала к себе на родину, в Кинешму. Жить им в Самаре было уже негде. Из собственного дома их выкинули практически сразу же после взятия города красными. Какое-то время они ютились во флигелечке вместе с бывшей прислугой. А потом их выбросили и оттуда. Да и слишком прочно в Самаре к ним приклеился ярлык буржуев-мироедов. А в Кинешме у нее оставался собственный домишко, знали ее там как человека маленького, незаметного, вдову то ли аптекаря, то ли краснодеревщика.

Но видимо, кой-какое золотишко все-таки оставалось, поскольку немолодая уже женщина в одиночку сумела в очень непростое время поднять и поставить на ноги двух ребятишек. И даже дать им высшее образование. А может быть и не оставалось ничего… Все это так… Домыслы. Главным в этой истории для Анны было то, что в ней фигурировал какой-то пароходишко, так же как и во сне.

Осталась от прадеда Арсения и прабабки Анны та самая фотография, которая висит теперь у них в гостиной. Анна нашла потом хорошего фотографа и попросила ее увеличить так, чтобы лицо прабабки было видно во всех деталях. Анна действительно оказалась похожа на свою прабабку, как две капли воды.

А далее последовал рассказ о бабушке, о ее непростой судьбе, так тесно переплетенной с судьбой ее страны, которую она пережила всего лишь на восемь лет. О войне, эвакогоспитале, о санитарном поезде, которым командовала бабушка, о ее любви к женатому человеку и их фронтовой семье. После войны он вернулся к семье, и бабушка осталась одна. А в сорок девятом они случайно встретились на какой-то медицинской конференции. И снова вспыхнула их любовь. И снова бабушке пришлось мириться с ролью любовницы женатого человека. В пятьдесят втором она, уже будучи в зрелом возрасте и окончательно отчаявшись завести нормальную семью, решилась родить себе ребенка. А это было тогда непростым решением. В том же году ее любимого посадили. Оттуда он уже не вернулся.

Анна никогда не задумывалась, почему у нее нет дедушки по материнской линии. Ну, одна бабушка, и одна… Это воспринималось, как данность. Анна удивилась собственной нелюбознательности и … наверное, глупости. Ведь когда ушла бабушка, Анне было уже двадцать лет. А она так никогда и не удосужилась поговорить с ней по душам… Странно… Милая, добрая, привычная домашняя бабушка и такая трудная, трагическая любовь…

После этого Анна не могла не задать себе вопрос: «А я? Люблю ли я Вадю? Или любила? Или…» И как она в поисках положительного ответа ни пыталась анализировать себя и свои чувства, припоминая малейшие детали их отношений, по всему получалось, что не было никакой любви. Ни с его, ни с ее стороны. А что было? Конечно, ей польстило, что такой красавчик как Вадя стал оказывать ей знаки внимания. А как красиво он ухаживал… Каким заботливым, тонким и чувственным умел быть. Конечно, это не могло не вызвать ответной реакции с ее стороны. Но… во-первых, она и сама не уродина, а во-вторых, теперь-то ей совершенно ясно, что такое поведение Вади не исключение, а норма. Он так ухаживает за любой женщиной до тех пор, пока она не становится его. Он не способен искренне любить какую-то одну женщину. Он любит их всех и никого. А она, глупышка, приняла это чучело птицы счастья за настоящее, живое чувство.

Чем больше она думала о произошедшем, чем тщательнее анализировала последние два года своей жизни, тем яснее ей становилась собственная ошибка. Галантный кавалер и фат Вадя, невзрачный хитрован и трудяга Эдя… Эти парни, к которым она пришла работать, мгновенно создали вокруг нее атмосферу восторженного обожания и уважительного преклонения. Поначалу Анна и воспринимала их, не разделяя, как единое человеческое существо, только имеющее два лица. Эдакий Вадя-Эдя. А потом она купилась на Вадины штучки. И мстить за измену, она решила им обоим, как единому целому. Но влюблен-то в нее был именно Эдя. Теперь она это отчетливо видела. «Да, у него некрасивое лицо, у него лысина и торчащий животик… Но он надежный, честный, целеустремленный и работящий. И… он любит меня», – сделала окончательный вывод Анна.

Теперь она испытывала стыд за свой последний разговор с Эдей и желание присвоить себе общую квартиру. Право слово, мелкий негодяй Вадя был не достоин таких радикальных решений. А Эдя… А Эдю она обидела совершенно незаслуженно. Правда, сегодня ей удалось заморозить процесс продажи этой треклятой квартиры, но предстоит сделать еще самое трудное – извиниться перед Эдей и попытаться как-то найти общий язык.

Тогда, готовясь к разговору с Эдей, она мучительно изобретала причину, заставляющую ее покинуть фирму. И тут как нельзя кстати пришелся мамин рассказ про пароход, так удивительно подтвердивший то, что поведала ей приснившаяся прабабка. Анна понимала, что причина эта слишком легковесна и несерьезна, но она решилась мстить, и никакие сомнения уже не могли остановить ее. Эдя тогда буквально умолял ее не покидать фирму, он даже от Вади был готов избавиться, лишь бы Анна осталась. Но она была непреклонна.

Эдя сидел перед ней расстроенный до чрезвычайности.

Ань, я тебя прошу, подумай еще, не торопись, – он поскреб гладко выбритую щеку короткопалой пятерней. – Съезди в отпуск, к теплому морю куда-нибудь. Отдохни месячишко, погрей кости. За мой счет, разумеется. А тем временем ты все спокойно обдумаешь. Знаешь, как бывает; эмоции уйдут, останется трезвая оценка ситуации и здравый расчет. Вернешься, вынесешь свой вердикт. Я тебя уверяю, какое бы ты решение ни приняла, все будет по-твоему.

Нет, Эдя, нет. – Она отрицательно покачала головой. – Нет никаких эмоций. Я просто ухожу по семейным обстоятельствам. Я тебе уже говорила. Предание, все такое… У моих стариков блажь. А я, как послушная дочь, волей-неволей должна поучаствовать в этом мероприятии. Так что, извини…

Эдя поцокал языком, потом криво ухмыльнулся.

Неделю думала, а лучше этой абракадабры ничего не придумала. – Он тяжело вздохнул. – Ань, я все понимаю. Ты решила нас наказать: меня и Вадьку. – Анна хотела что-то возразить, но Эдя жестом остановил ее. – Не перебивай. Дай сказать. Я признаю, что мы это заслужили. Нет, нет, ты послушай. Я говорю это искренне, без всякой рисовки. О Ваде не будем. С ним все ясно, растленный тип. Непонятно только, как ты этого раньше не поняла… Я обязан был тебя предупредить сразу же, как только ты к нам пришла. Но… мне было неудобно говорить с тобой на эти темы. А потом… Я и не знал, что у вас… отношения. – Эдя заметил, как сначала побагровели ее уши, а потом румянец начал переползать на щеки. – Я узнал только где-то около года назад. Вадька пришел и заявил, что вы будете жить в нашей квартире. Я, честно тебе скажу, был потрясен. Ну, я же знаю… какой Вадька на самом деле. И я его попросил тогда, извини, не морочить тебе голову. А он засмеялся и ответил, что вы собираетесь пожениться, а мне… не стоит лезть в чужие дела. Я виноват перед тобой, Ань. Именно тогда я обязан был поговорить с тобой. И рассказать тебе всю правду об этом человеке. Нет, ты не думай, я не собираюсь хулить его. Просто он ищет в женщинах то, чего в них, наверное, нет. И вот он все ищет, ищет… И будет искать всю жизнь. Я мог тебя защитить. Но не сделал этого…

Эдя, мы – деловые люди. Так что давай без этого… Без розовых соплей, – жестко оборвала его Анна. – Что было, то было. Прошлого уже не вернешь и ничего в нем не исправишь. Решение принято, и менять я его не собираюсь. Нам остается только нормально, сохранив человеческое лицо, расстаться. Я… Я честно и добросовестно трудилась, и, считаю, есть и моя доля в достижениях фирмы.

Эдя поднял руки ладонями вперед, как бы сдаваясь в плен.

Кто бы возражал…

Так вот… Я обеспечила тебе немецкий заказ. Его стоимость – три миллиона евро. Это хорошая цена. Ты это прекрасно знаешь. Затрат по этой работе будет на восемьсот-девятьсот тысяч. Максимум – миллион. Два миллиона чистого навара. Да, там будут определенные бухгалтерские проблемы, но это все решаемо. Итак, два миллиона… Грубо говоря, на мою долю приходится шестьсот пятьдесят тысяч. Возражения есть? – Чуть-чуть склонив голову влево, Анна буровила его испытывающим взглядом.

Эдя снова поднял руки вверх.

Кто бы возражал…

Замечательно. В ближайшую неделю-две, три от силы, придет аванс – миллион. Сто двадцать пять тысяч из него надо будет отдать Ольге, Куртовой жене. Если из оставшихся ты выплатишь мою долю, то у тебя еще останется приличная сумма для того, чтобы запустить работу. – Анна взяла небольшую паузу, чтобы перевести дух. – Ты был прав, когда говорил, что нам вместе работалось хорошо. И прав в том, что никогда не пытался меня надуть. Не думай… Я ценю это. И доверяю тебе. Если ты пообещаешь, что из аванса, как только он придет, ты выплатишь мою долю, то… Мне достаточно твоего слова.

Аня… – Эдя поднялся на ноги, порыскал взглядом по кабинету и, обнаружив тарелку с круассанами, направился к рабочему столу. Анна напряженно следила за его эволюциями. – Ешь. – Эдя притащил круассаны и поставил их на столик перед Анной. – Кофе холодный… И только одна чашка. Давай, по чашечке закажем. Ты не против? Это единственное, что она умеет хорошо делать. – Сказал он, имея в виду Ниночку.

Не хочу, спасибо.

Ладно, а я обойдусь холодным. – Эдя снова поднялся с кресла и сходил за чашечкой кофе, стоявшей у него на столе. Он с хрустом заглотил круассан и одним глотком запил его холодным кофе. Потянувшись, взял с тарелки еще один. – Извини, голод замучал… – Он виновато улыбнулся и запихнул в рот круассан. Прожевав, сказал: – Извини, я когда волнуюсь, всегда жрать хочу. А сейчас я сильно волнуюсь… Ань, спору нет, ты должна получить свою долю. Но… Ты правильно сказала, мы с тобой – деловые люди. И я тебе делаю деловое предложение. Об этом никто не должен знать. Даже Вадька. Да, да. Я его кидаю. Не смотри на меня так. Он к этому делу вообще никаким боком… А с тобой не хочу так… Ань, это абсолютная тайна. Кроме меня об этом знает только мой человек в мэрии, ну и на самом верху кое-кто, кто все это дело заварил. Понимаешь, есть решение о сносе одного крупного объекта в центре и строительстве на этом месте отеля. Тендер будет, якобы, открытый. Участниками будут несколько московских компаний и транснациональная корпорация. Серьезная контора. У них гостиничный бизнес по всему миру. Но им ничего не светит. И они знают об этом. Выиграет наша московская фирма. Начнет работать, в смысле, разбирать объект. Все тип-топ. А потом транснационалы купят эту самую московскую фирму. Въезжаешь?

Анна утвердительно кивнула.

А ты-то здесь при чем? – поинтересовалась она.

Мне нужно четыре миллиона, чтобы приобрести долю в этой самой московской компании. Два-два двести даст немецкий заказ. Это ты правильно посчитала. Миллион-миллион двести – квартира на Жукова. Тысяч триста-четыреста я у себя по сусекам наскребу. Что-то ты подбросишь. Недостающее – пробегусь по знакомым, соберу. А может быть, заказик какой-нибудь неожиданный прорежется… Но сроку на это дело – полгода за все про все. Транснационалам этот же пакет обойдется раз в десять-двенадцать дороже. Половину получает мой человек в мэрии. Значит, на нашу долю придется двадцать-двадцать четыре миллиона. Ну, как тебе, а? – Он посмотрел на нее испытывающим взглядом. Так смотрит пятилетний мальчуган, разложивший разноцветные фантики и прочие свои сокровища перед чрезвычайно симпатичной ему сверстницей. Оценит ли? – Двадцать миллионов евро! Это уже что-то. На эти деньги можно заводишко какой-никакой прикупить. Я, честно говоря, уже присмотрел один. В Калужской губернии… Конечно… Я понимаю… Этих денег маловато, но ничего… Для начала хватит. А дальше мы раскрутимся…

Анна улыбалась.

Зачем тебе завод, Эдя? Тем более в Калужской области.

Ну, понимаешь… Мы имеем дело с новейшими технологиями. И постоянно есть соблазн что-то запустить в производство, выбросить на рынок… Когда у тебя нет своих производственных возможностей, это так обременительно. Надо кого-то убеждать, упрашивать… И потом… Это совершенно иное мироощущение, иная жизненная философия! – Видя, что Анна внимательно слушает его, Эдя вдохновился необычайно. – Быть производителем…

Эдя… – перебила она его. – Это же азбука. Производственные инвестиции относятся к разряду наиболее долго окупающихся и наименее рентабельных. И… У нас это… немодно. Так что… Зачем тебе завод, Эдя? У тебя есть какое-нибудь рациональное объяснение?

Он бросил взгляд на пустую тарелку, потом порыскал взглядом по кабинету, как бы ища там ответа на заданный вопрос, и, не найдя искомого, как-то сразу погрустнел и стушевался.

Знаешь, – начал Эдя, – мы с Вадькой с рождения жили в одном доме. Дом этот – ведомственный, заводской. И его, и мои родители работали на этом заводе. И в садик мы ходили в ведомственный. И школа, считай, тоже была ведомственной. Девяносто процентов учеников были наши, заводские. Нас частенько водили на завод на экскурсии, не реже раза в год. И разговоры дома… В институтские годы все производственные практики мы также провели на нашем заводе. До сих пор лучший запах для меня – это запах металлической стружки и разогретого масла. Мне как-то довелось увидеть, как директор идет по центральному проходу сборочного корпуса. Люди с ним здороваются, он отвечает кивком головы. Подошел к какому-то рабочему, обменялся рукопожатием. Тот стал ему что-то рассказывать, жестикулировать, на что-то указывать рукой. Они вместе прошли к какой-то железке, стали там что-то рассматривать. Потом туда прибежало еще несколько человек, расстелили чертежи… Знаешь, длинные такие синие простыни. Директор и все остальные склонились над ними, потом опять смотрели железки… Директор что-то говорил подошедшим, тыкал пальцем в чертежи, указывал на рабочего, потом опять на чертежи… И я представил, что когда-нибудь я тоже вот так вот пойду по проходу… В 94-м, когда мы поступали в вуз, завод еще жил полнокровной жизнью, а в 99-м – это был почти труп. Идти туда уже не было никакого смысла. Но я решил для себя, что я еще вернусь туда. И вернусь хозяином, и пройду все-таки… В конце концов, не важно, этот ли завод или какой-нибудь другой… А тем более, если он не один, если это целая корпорация… Но это в любом случае настоящее, большое дело, нужное людям. Тысячам, которые там работают, десяткам и сотням тысяч, которые приобретают эту продукцию… – Он остановился и с надеждой посмотрел на Анну. – Понимаешь?

Улыбаясь, она поднялась с кресла и подошла к Эде. Наклонившись, слегка коснулась губами его щеки, а ладошкой взъерошила ему редкие волосы, прикрывающие лысину.

Ты, оказывается, романтик, Эдя, – продолжая улыбаться, констатировала Анна. – Таким ты мне нравишься гораздо больше, чем сухарем-занудой, которым ты, оказывается, стараешься притворяться. Ты сейчас так увлеченно рассказывал, а я сидела и слушала. И неожиданно для себя вдруг поняла, что я по натуре не собственница. – Она обошла кресло и встала позади него, облокотившись на спинку. – Меня совсем не привлекает, вот как тебя, обладание капиталом, активами… Еще менее для меня привлекательны заботы и проблемы, с этим связанные. Я не гожусь в совладелицы каких-либо производственных активов. Меня это не интересует. Меня интересует всего лишь стабильная, приличная заработная плата. И все. Я поняла тебя, Эдя. Постарайся и ты понять меня. Итак, что ты думаешь по поводу моих шестисот пятидесяти тысяч? – Заметив, что он порывается встать, она удержала его в кресле, положив ладонь на его плечо.

Аня, через год отдам с процентами. С превеликим удовольствием, а сейчас, не обессудь, не могу.

Ну что ж, тогда и ты не обессудь. На такой случай я приготовила запасной вариант. Не хотелось к нему прибегать, но ты сам меня вынуждаешь. Придется продать нашу квартиру. У меня есть предварительная договоренность с риэлторами. Они сходу дают мне семьсот тысяч. А вы; ты и Вадя, если у вас совсем нет совести, можете потом подавать на меня в суд.

Я тебя умоляю, только не делай этого, – простонал Эдя.

Алые стоп—сигналы огромного, как грузовик, внедорожника неожиданно возникли перед самым носом. Анна ударила по педали тормоза, даже не успев бросить взгляд в зеркало заднего вида. К счастью, удара сзади не последовало. Джип снова набрал скорость и быстро удалялся от нее, растворяясь в грязно-желтой пелене. Только сейчас Анна глянула в зеркало. Слава богу, расстояние до идущей сзади машины было значительным. «Черт, – выругалась она, – продают права всяким придуркам!» Она было засомневалась, не подрезала ли она, задумавшись, ненароком этот джип, но тщательно проанализировав свое поведение на дороге, вспомнила, что уже давно едет в среднем ряду, никуда не перестраиваясь и никого не обгоняя.

Этот огромный джип возник перед ней снова уже через несколько минут. На этот раз слева, опережая ее на полкорпуса. С упорством, достойным лучшего применения, он постепенно сокращал расстояние между ними, словно стараясь притереться к «Жуку». Анна внимательно осмотрелась и аккуратно перестроилась вправо. Она нажала на клаксон и, опустив стекло, энергично принялась делать знаки водителю джипа. «Может быть, он заснул», – подумала она. Неожиданно притормозив, джип исчез из поля ее зрения, но через несколько секунд появился вновь, пытаясь повторить тот же трюк. Анна уже не на шутку испугалась. Теперь ни о какой случайности не могло быть и речи. Но страх не парализовал ее волю, а наоборот, заставил собраться и принимать решения быстро и без колебаний.

Не дожидаясь, пока джип приблизится к ее машине, Анна вдавила газ в пол и, рискуя ободрать борта, смело бросила своего «Жука» между джипом и идущей перед ним машиной. Подобной лихости от нее явно не ожидали, потому что, оглядевшись вокруг себя через несколько минут бешеной гонки, сумасшедшего внедорожника она нигде не обнаружила. «Может быть, съехать с кольца и поехать через город? – задала себе вопрос Анна и тут же решительно ответила на него: – Ерунда. Доеду до своего поворота, уже немного осталось. Этот сумасшедший меня потерял».

Но на всякий случай решила принять меры предосторожности. Съехала в крайний правый, технический, не предназначенный для движения ряд (но кто ж в Москве обращает внимание на подобного рода пустяки) и, спрятавшись за длиннющей фурой, продолжила движение.

Стоящая впереди машина возникла вдруг, внезапно, словно выкристаллизовавшись из грязевой взвеси, повисшей над дорогой. Уходить некуда. Справа – стальной отбойник, слева – фура. Анна затормозила, и машина пошла юзом. Сначала она ударилась об отбойник и отлетела от него влево, прямо в колеса фуры. Удар о колеса был такой силы, что «Жук» взмыл в воздух и вылетел с дороги.

Анна сидела придушенная подушками и не могла вздохнуть. Она почувствовала, что «Жук» летит куда-то вверх и вбок, норовя при этом еще и перевернуться вверх колесами. Секундочки почему-то вдруг стали тянуться долго-долго. «Ну, вот и все», – подумала она. Анна пошарила правой рукой, пытаясь дотянуться до замка ремня безопасности. Но вместо холодных металла и пластмассы она ощутила тепло человеческой плоти. Она скосила глаза и увидела рядом с собой Нюточку. Шапочки с вуалью на этот раз на ней не было, каштановые волосы были распущены. Одной рукой она пыталась отстегнуть ремень, а второй, в которой были зажаты две огромные шпильки, тянулась к воздушной подушке. Нюточка ткнула несколько раз в подушку, и из нее с шумом начал выходить воздух. Анна наконец-то смогла свободно вздохнуть. Щелкнул замок, и отлетел ремень.

Открыв дверь, Нюточка потянула Анну на себя, и они вдвоем рухнули вниз.

Анна с трудом разлепила глаза. «Жук», весь помятый, как скомканная промокашка, лежал вверх колесами метрах в пятнадцати-двадцати от нее.

О-о-о, – простонала Анна. Казалось, что вся правая сторона ее тела превратилась в одну большую рану.

Вставай, вставай, сейчас взорвется. – Нюточка резко дернула ее за руку.

А-а-ай, больно, – заорала Анна.

Не слушая ее, Нюточка снова потянула за руку, пытаясь поставить ее на ноги. Совместными усилиями они справились, и Анна, поддерживаемая Нюточкой, заковыляла прочь от машины.

Взрывная волна дохнула на них жаром, заставив повалиться на землю.

Вставай, вставай, надо уходить, – тормошила ее Нюточка. – Быстрее же, он уже здесь…

Не могу, больно, – простонала Анна.

Она обернулась назад. «Фольксваген» горел огромным, страшным кострищем. Вдруг на фоне костра прорисовался, как будто возник из пламени, черный силуэт человека. Он двигался по направлению к Анне.

Беги, Аннушка, беги, – зашептала ей в ухо Нюточка. – Беги через лесок. Здесь недалеко заправка. А я постараюсь задержать его.

Превозмогая боль, сначала на четвереньках, а потом, поднявшись во весь рост, сильно прихрамывая, Анна бросилась прочь.

Эпизод 10. Вадя. Москва. 2006

Вадя резко вскочил на ноги, как будто подброшенный вверх пружиной, и тут же сел на кровать, мелко дрожа всем телом и мигая глазами. Вся кожа его обильно покрылась липким, вонючим потом.

«Однако, приснится же такое», – подумал он, окончательно проснувшись и осознав, что находится в собственной спальне. Крепко сжав зубы, он заставил себя перестать трястись. «Приснится же…» – вновь подумал Вадя. Он провел рукой по голому плечу, потом зачем-то понюхал пальцы и, брезгливо сморщившись, тщательно отер их о простыню.

Сон, приснившийся Ваде, был не столь страшен, сколь несуразен по самой своей сути. В нем не было ни фантастических персонажей, ни фантастических обстоятельств места и действия, ни избыточной агрессии или бредовой алогичности. Все было просто, обыденно и очень похоже не на сон, а на самую, что ни на есть, кондовую явь. Но именно это и привело Вадю в состояние необъяснимого, почти мистического ужаса, заставив его трястись и потеть.

Ваде снилось, что он, еще совсем маленький (года четыре, не больше), идет рядом с мамой по их родной, знакомой-презнакомой улице 8-го Марта. Мама – молодая, красивая, высокая, стройная. Она широко, энергично шагает, и ее красные туфельки-лодочки весело стучат высокими каблучками по асфальту. А Вадя – маленький. Он бежит рядом, то и дело цепляясь нога за ногу, и безуспешно пытается схватиться за мамину руку. Ножки у Вади коротенькие и ему приходится часто-часто переставлять их. Вадя очень торопится, он старается изо всех сил, он уже весь взмок от усердия, но у него все никак не получается настичь маму. Как только ему кажется, что все, он уже догнал ее, и он тянет к ней свою ручонку в надежде, что мамина крепкая, но мягкая и ласковая ладонь обхватит ее, мама отдергивает свою руку и прячет ее за спину. Склонив голову и повернув к Ваде такое знакомое, такое родное, такое любимое лицо, она говорит неожиданно сурово и зло: «Нет, Вадя, нет. Ты – мерзкий мальчик», – и ускоряет шаг. Вадя снова пыхтит, семенит маленькими ножками, пытаясь догнать маму, но это у него получается плохо. Слезы катятся по его щечкам, но он даже не пытается вытирать их. А как только в результате колоссальных усилий ему удается приблизиться к маме, она снова брезгливо отдергивает руку, и, с отвращением поглядев на него, уходит вперед.

Вадя остановился и тихонечко захныкал от бессилия и обиды, а потом заорал, что есть мочи: «Ма-ма! Ма-ма!» Но это не помогло Ваде, мама стремительно удалялась, даже не думая поворачивать голову на его отчаянный зов.

И тут-то до Вади, наконец, дошло; нет, мама не остановится и не дождется, раскрыв объятия, своего сынишку. Не схватит его и не прижмет к себе, лаская и осыпая поцелуями. Она его бросила. Бросила одного на этой безлюдной улице. Она не хочет его больше видеть, не хочет иметь такого сына. «Почему? В чем я провинился?» – Вадя усиленно принялся соображать, что же он сделал такого плохого и мерзкого, что от него отказалась даже родная мама. От напряжения, с которым думал Вадя, от множества маленьких-маленьких мыслишек, скачущих у него в голове, как воробьи с ветки на ветку, у него мучительно заломило в висках. Но, как ни старался он вспомнить, ничего серьезнее разбитой чашки и разлитого по полу молока припомнить не мог. Но этот проступок никак не тянул на столь серьезное наказание. «За что же так рассердилась мама?» – недоумевал он.

А мама тем временем ушла далеко-далеко, превратилась в маленькую черную точку. И тогда Вадя побежал. Он бежал, как чемпион, да что там бежал, он летел, как на крыльях. Он должен догнать маму и выпросить, вымолить себе прощение. Он должен обещать все, что угодно, лишь бы она простила его.

И вот уже Вадя отчетливо видит ее ладную красивую фигуру, вот она уже совсем рядом. Вадя совершает последний бросок и виснет на ее длинной, стройной ноге, цепко обхватив ее ручонками и тесно прижавшись щекой к ее мягкому, теплому бедру. Задрав голову вверх, Вадя отчаянно орет: «Мама! Прости меня!»

Она поворачивает к нему лицо, и (о, ужас!) тут он видит, что это не мама, а Анна. Она пристально смотрит на него своими огромными зелеными глазищами, в которых вместо прежних жесткости и самоуверенности тихой волной плещутся печаль и тоска, и слабым, еле слышным голосом спрашивает: «Зачем ты со мной это сделал, Вадя?»

Маму Вадя похоронил чуть более двух лет назад. Ей не было и пятидесяти. Она сгорела быстро, как свеча. Всего за три месяца. Врачи сказали: «Рак». «Сейчас же съезжу на кладбище», – подумал он. Он встал на ноги и направился в ванную, надеясь смыть вместе с отвратительным вонючим потом и остатки жуткого сна. И только обходя свою огромную кровать, он вспомнил о той, что делила с ним ложе сегодняшней ночью. Ну, не то, чтобы вспомнил, просто она попалась ему на глаза.

Она спала нагая, разметавшись во все стороны и сбив на пол одеяло. Ей видно снилось что-то очень хорошее. Ее лицо было покойно, а полные губы растянулись в счастливой улыбке. Длинные русые волосы кругом рассыпались по небесно голубому шелку подушки, делая ее похожей на солнышко, каким его рисуют дети.

Эта счастливая даже во сне женщина почему-то пробудила в Ваде омерзение, а вид ее затейливо подстриженного лобка с несколькими нитками речного жемчуга, искусно вплетенными в волосы, вызвал у него приступ тошноты. Сделав над собой усилие, он тронул ее за плечо.

Эй, вставай, уже утро…

Она раскрыла глаза и, продолжая улыбаться, с нежностью выдохнула:

Ва-а-дя, ми-лый…

Слушай, я сейчас в душ, а ты собирайся и уходи. Не жди меня. Мне все равно надо сейчас уходить на работу.

Какая работа, Вадя? Сегодня же суббота… – Она все еще продолжала улыбаться.

Не важно. – Он уже начал злиться и не считал нужным скрывать этого. – Собирайся и уходи. Оставить тебя дома я не могу, а мне нужно срочно уезжать. Со мной ты поехать тоже не можешь. Я тебе потом позвоню.

Ее глаза наполнились слезами.

Что случилось, Вадя? – тихо спросила она. – Почему ты злишься?

Уходи, – бросил он, направившись в ванную.

Он долго и яростно тер кожу жесткой мочалкой, сдирая с себя вместе с потом клочья дурного сна, потом так же долго стоял под душем, попеременно включая то холодную, то горячую воду.

Выйдя из ванной, Вадя прошелся по квартире, открывая все двери и заглядывая куда только можно. Ее нигде не было. «Ну, и отлично, – подумал он. – Обошлось без истерик, слез, выяснения отношений…» Вадя вовсе не собирался выкидывать ее из своей жизни, но сейчас ему необходимо было побыть одному, а отвечать на вопросы «почему» да «как» для него было невыносимо.

Он достал из холодильника остатки обильного ужина, доставленного вчера вечером из ресторана, находившегося тут же, на первом этаже жилого комплекса, и сунул пакеты с едой в микроволновку. Пока еда разогревалась, он заварил себе чай прямо в большой кружке, потом, подумав, отставил ее в сторону и достал из холодильника бутылку пльзеньского. Пиво обволокло рот нежной хмелевой горечью, гася жажду, остужая и успокаивая раскалившийся мозг.

Мать приснилась ему впервые не только за два года, прошедшие после ее смерти, но и вообще, за все двадцать девять лет Вадиной жизни. Непонятно почему, но у Вади было такое чувство, что сон этот – неспроста. Последние годы он не часто вспоминал о матери и теперь, удрученный и испуганный непонятным сном, корил себя этим невниманием и собственной душевной черствостью. «На вторую годовщину я и на кладбище-то не был, – вспомнил он. – Вот позавтракаю и поеду. Прямо сейчас… Отца захвачу, и вместе с ним мотнемся… А причем здесь Анька-то?» – Он вдруг вспомнил эти бередящие душу глаза и заданный ею вопрос: «Зачем ты со мной это сделал, Вадя?» – и у него по спине побежали мурашки. Ему вспомнилась их с Эдей недавняя поездка на ипподром и разговор с буком, и наличные, неожиданно и так кстати, оказавшиеся в необходимом количестве с собой у Эди. «В долг даю. Ты понял? При первой же возможности отдашь», – строго сказал ему тогда Эдя.

«Отстань, чертова ведьма, – мысленно обругал Анну Вадя. – Тоже мне… Волчица в овечьей шкуре». Он потянулся за телефоном, набрал домашний номер отца. Ждать пришлось недолго.

Алло, – послышался знакомый голос.

Привет, бать, – поздоровался Вадя.

А-а, это ты, сынок. Давненько не звонил… Где пропадаешь?

Да так… Работы было много… Слушай, бать, я на кладбище собрался, хочешь за тобой заскочу? Или встретимся где-нибудь?

Понимаешь… Я Аленке обещал в «Ашан» с ней сегодня съездить… Как-то очень неожиданно ты…

Аленка была новой женой отца. Она была практически ровесницей Вади. Отец женился на ней, едва только минул год со дня смерти матери. Вадя не осуждал его. Хотя официально оформлять брак, а тем более, прописывать ее, было совсем не обязательно… Да и, конечно, отцу подошла бы, по мнению Вади, куда более зрелая женщина, а не эта молодая хищница. Ну, что ж делать, если хочется человеку… Вадя ничего не ждал от отца, в этой жизни он рассчитывал только на себя. Так что… Пусть женятся, рожают детишек… Ваде до лампочки. Он хотел только одного – сохранить добрые отношения с отцом.

Ну, так что? Не поедешь? – уточнил Вадя.

Да уж как-нибудь в другой раз, сынок. Не получается у меня сегодня. Ты за меня отнеси ей тоже букетик. Лады?

Лады, бать. В другой раз, так в другой раз. Ну, пока. – Вадя нажал кнопку отбоя.

Улицы субботней Москвы были пусты. Июньское солнце беззаботно улыбалось, отражаясь в лужах, оставшихся после ночного дождя. На бледно-голубом небе кое-где курчавились редкие облачка, похожие на комочки ваты, а сочные свежие листочки, еще не успевшие скукожиться и пожухнуть от угарного газа, свинца и прочей гадости, которой в избытке на московских улицах, весело трепетали под напором свежего утреннего зефира.

Вадя любил такую погоду, когда уже не холодно, но еще и не жарко, когда уже можно опустить верх у малютки «Порше» и прокатиться, что называется, с ветерком, не опасаясь изжариться на солнце. Набегающий воздушный поток подарил чувство скорости, расслабил и прогнал дурное настроение. Но настоящая эйфория наступила, когда они выехали на МКАД. Вадя обычно так и думал – «мы», имея в виду себя и свой «Порше». А еще он ласково именовал его Коньком-Горбунком, не воспринимая иначе, как одушевленное существо. Темно-синий автомобильчик ловко лавировал среди редких сегодня машин, то мгновенно ускоряясь, то так же динамично тормозя. Кольцевую дорогу Вадя знал, как свои пять пальцев, что позволяло ему вовремя гасить скорость перед постами ГАИ до допустимых ста километров в час.

Дед, присмотри за машиной, – попросил Вадя симпатичного старикана, стоящего у кладбищенских ворот, и протянул ему двести рублей.

А чего ж не присмотреть, – охотно согласился тот, пряча в карман две сотни и направляясь к Вадиному любимцу. – Иди, иди смело. Не боись. – Заверил он Вадю, встав возле самого бампера «Порше». – Так и буду здесь стоять. Никуда не отойду.

Вадя долго выбирал цветы, переходя от торговки к торговке, потом, выбрав самые лучшие, заплатил, не торгуясь, и направился в храм. У входа, как положено, перекрестился. Заказал панихиду и, купив самую толстую и большую свечу, потоптался перед большой иконой, пробуя молиться. Но приличествующей случаю молитвы Вадя не знал, поэтому, попробовав сымпровизировать и видя, что получается как-то не очень, он маетно повздыхал и просто попросил, обращаясь к иконе: «Господи, подари ей царство небесное…» Его свеча очень внушительно смотрелась среди окружающих ее свечек, как баскетболист среди карликов. Он еще постоял, посмотрел, как она горит, потом вздохнул в последний раз и пошел на выход.

До материной могилы идти было далеко, почти на противоположный конец кладбища. В свое время, оформляя участок, Вадя купил земли сразу на три могилы, подразумевая, что будут они тут лежать вместе: мать, отец и он. Тогда как-то не думалось, что отец еще может жениться, да и самому Ваде вроде как-то рановато…

Зато сейчас у матери получилась роскошная могила. Широко, просторно… Вадя сделал большую мраморную стелу с отличным портретом в натуральную величину, а весь участок обнес мраморным полуметровым бордюром с шарами на углах. А землю внутри оградки покрыл темно-серым с блестками гранитом. Для цветов по обе стороны стелы стояли два больших мраморных вазона. Да еще – столик и скамеечка, сделанные из черного мрамора. Очень красиво получилось: черное и серое. «Есть, конечно, и покруче, гораздо покруче, но все ж не хуже, чем у бандитов каких-нибудь», – трезво оценивал результаты своих усилий Вадя. Отец, правда, когда первый раз увидел, сказал: «Ты, Вадька, что-то перестарался, по-моему. Надо было чистой землицы все-таки оставить…» Но потом согласился с Вадиными доводами, признав его правоту.

Свернув с центральной аллеи на боковую дорожку и пройдя по ней сотню метров, Вадя подошел к могиле. Молодая и красивая, мать по-прежнему задорно улыбалась ему с черной мраморной глыбы. Эту фотографию для портрета выбрал сам Вадя. Отец предлагал взять фото, где она в гораздо более зрелом возрасте, но Ваде хотелось видеть ее именно такой; молодой и задорной.

Он вошел в ограду и поставил цветы в вазоны: один букет от себя, а второй – от отца. «Ну, вот, мам, я приехал, – начал он мысленный разговор, – усевшись на мраморную скамейку и облокотившись о столик. – Ты извини, что давно не был… – Врать ей про работу и свою чрезвычайную занятость, как отцу, не имело смысла. Вадя помялся, но потом все-таки нашел в себе силы признаться: – Забыл я о тебе… Прости… Но ты ведь на меня не в обиде, правда? Ты вот лежишь здесь, а жизнь продолжается. Я чего-то суечусь, суечусь… Сам не знаю зачем… Нет, так вроде все логично… И то надо, и это… И туда хочется, и сюда… И того, и этого… А потом, как подумаешь, ну ничего и нет такого особенного ни в том, ни в этом… Получается, что вроде бы все уже попробовал, все знаешь… А все равно кручусь, а зачем не знаю… Какой в этом, во всем смысл?.. А отец женился, мам. Ах да, ты знаешь. Я тебе об этом уже говорил в прошлый раз. Но ты обиду за это на него не держи, мам. Не может он один, вот как я, например. Ты же знаешь, он слабый человек. Зато я так и не женился. Ты, наверное, ждешь, думаешь, когда внуки появятся?.. Боязно мне, мам… Вот если б встретилась такая, как ты… Сразу б женился без разговоров. А то думаешь: та или не та? Сравнишь с тобой и видишь – не та… – Вадя еще раз поглядел на мамин портрет и в очередной раз восхитился, какая она красивая, жизнерадостная, какая родная. – Знаешь, я уж было совсем собрался… Была у меня девчонка… Вернее, она и сейчас есть… Но не у меня… А может быть, и, действительно, была… Мам, я убил ее. Ну, не сам убил, а заказал… Хотя не знаю, может быть, еще и не убил… – Мысли у Вади в голове совсем запутались, сплетясь в один большой тугой узел. Он сидел неподвижно, вперившись в материн портрет, словно действительно ожидал, что бесчувственный, холодный камень заговорит с ним и расскажет, что хорошо и что плохо, и как ему жить дальше. – Но… – Он осторожно принялся распутывать затянувшийся узел. – Ты понимаешь… Я не хотел… Я только защищался. Она сама меня хотела…» – Вадя понял, что его вранье самому себе выглядит слишком жалко и замолк.

Нежданно-негаданно набежавшее небольшое облачко закрыло солнце, и на стелу упала тень. Мрамор перестал играть и искриться, и даже женщина, изображенная на нем, казалось, изменилась. Улыбка из веселой и жизнерадостной вдруг стала презрительной, а между враз погустевшими бровями залегла печальная складка.

«Э-эх, – выдохнул Вадя и неожиданно даже для себя сказал вслух: – За водой надо сходить, в цветы налить…»

Он поднялся и заглянул за стелу. В прошлый свой приезд он оставлял там пустую пластиковую бутыль. Но за стелой ничего не было. Он покрутил головой вокруг в надежде увидеть на одной из соседних могил нечто, что можно использовать в качестве емкости для воды.

Наискосок от него, через несколько могилок Вадя заметил человека, возившегося в оградке. Не обходя по дорожке, Вадя направился к нему между могил, напрямик.

Здравствуйте, – поздоровался Вадя.

Здравствуйте, – ответил, распрямившись, высокий худой старик. Рядом с ним стояло наполовину пустое ведро с крупным желтовато-серым песком, а в нем – детский совок, которым старик, видимо, рассыпал песок по поверхности могилки.

Простите, нет ли у вас какой-нибудь посудины, воды принести?

А вот… – старик показал на ведро, – закончу только песок рассыпать… Хотя, что ж это я… Совсем голова дырявая стала. – Он опрокинул ведро на землю и, высыпав из него песок, протянул его Ваде. – На…

Вадя скоренько сбегал за водой, наполнил вазоны и вернулся к старику – вернуть ведро. Тот уже закончил возиться с песком и сидел на крохотной скамеечке за таким же крохотным столиком. На столике была расстелена газета. А на газете стояла непочатая бутылка водки, два пластиковых стаканчика, и лежало разрезанное на четыре дольки яблоко.

Спасибо за ведро, – поблагодарил Вадя.

Старик кивнул.

Поставь вот здесь. Давай помянем с тобой… У тебя кто здесь лежит?

Мама, – коротко ответил Вадя.

А у меня – супруга. – Старик снова кивнул, на этот раз в сторону вертикально стоящей небольшой плиты с портретом пожилой женщины. – Ты проходи в оградку-то, присаживайся. – Старик гостеприимно подвинулся на скамеечке, давая место Ваде.

Он свинтил крышку с бутылки, наплескал водки в стаканчики, и, спохватившись, поинтересовался:

Ты, случаем, не за рулем, нет?

Нет, – соврал Вадя, присаживаясь на край скамеечки и беря в руки стаканчик.

Ну, помянем наших ушедших, – сказал старик. – Царство им небесное.

Вадя влил в себя водку, и стало ему как-то особенно хорошо и покойно; страхи ушли, сомнения и угрызения совести окончательно рассеялись. Они выпили за помин души еще и еще раз.

Пятьдесят один год мы были вместе, – сказал старик. – Да. Пятьдесят один. – Он утвердительно покивал головой с, на удивление, густой седой шевелюрой. – Я через нее, через бабку мою, и верующим, можно сказать, стал. Не может того быть, чтоб эти пятьдесят с лишком лет просто так были. Мы с ней обязательно еще встретимся. Да… Все вместе: и радость и горе… А ты женат? – неожиданно спросил он.

Когда дедок начал было рассказывать о себе, в голове у Вади начали возникать картинки, иллюстрирующие и дополняющие его речь. Вот молодой деревенский парнишка приехал в Москву по лимиту. Начал работать в Метрострое проходчиком. Встретил такую же, как он, молодую лимитчицу. Лет через десять-пятнадцать получили они квартиру где-нибудь в Бирюлеве. Нарожали трех детишек. Неожиданный вопрос сбил с нужной волны и не дал возможности дорисовать картинку.

Я? Нет, – ответил Вадя.

Да… – продолжал бухтеть дед (метростроевец, как мысленно окрестил его Вадя). – Нынче стало не модно заводить семью. В Америке даже этот, как его, э-э… А, да… Термин, точно. Термин такой появился: жизнь соло. Слыхал, сынок? Нет? Говорят, больше половины народу одиночками живут. Даже сорт арбуза такой вывели, «бамбино» называется. Слыхал? Нет? – Вадя отрицательно помотал головой. – Ну, правильно. Одинокому человеку нужен маленький арбуз. Вот ты представь, притащишь ты домой вот такую вот арбузяку… – Сцепив пальцы обеих рук, старик показал какой огромный арбуз притащит домой Вадя. – Что тебе с ним делать? Солить? – Дед захихикал. – А одному удобно. Ни за кого отвечать не надо. А семья? Ведь это труд, ответственность… А любовь? Ты вот, скажем, человека полюбил, доверился ему, душу ему раскрыл нараспашку, а он взял и наплевал в нее или, опять же таки, ножиком в нее тупым, ржавым… Не—ет… Это ты прав… Одному сподручнее… Ну, давай по последней. Пусть земля им…

Они выпили, и Вадя только сейчас почувствовал, как он захмелел. «Не надо было с утра пивком разминаться», – пронеслось у него в мозгу.

Да-с, молодой человек, обычная, нормальная семья, на которой испокон веков базировалась человеческая цивилизация, отмирает. Расползается ткань привычной человеческой жизни. Человечество становится жертвой собственного эгоизма. Похоже, что мы с вами живем в последние дни этого мира…

Вадя с удивлением глянул на старика. Изменилась не только его манера говорить, но и сам он изменился каким-то неуловимым образом. Теперь он меньше всего походил на простецкого старого работягу-лимитчика. Вадя оторопел, но все же нашелся, что ответить:

Говорят, что календарь у древних майя был составлен до 2012 года, – поддержал он эсхатологические измышления собеседника.

Старик никак не прореагировал на его слова, продолжая свою мысль:

Последние дни… Вы, наверное, помните… – он окинул Вадю оценивающим взглядом, явно прикидывая на глаз его возраст. – Хотя нет, вряд ли… В конце восьмидесятых очень популярным было такое сравнение: страна, как человек, стоящий у края бездонной пропасти. Эту пропасть можно преодолеть только одним прыжком. И он, этот человек, прыгнул. И всем кажется, что допрыгнул до того края пропасти, зацепился за него и путем неимоверных усилий выбрался наружу. И теперь ничто не мешает этому человеку бодро шагать по ровной дороге в светлое будущее. – Старик отрицательно покачал головой. – Нет, юноша. Это наркотический бред. Галлюцинация. На самом деле никуда он не допрыгнул. Он лежит на дне этого бездонного ущелья едва живой, с травмами, как говорят медики, несовместимыми с жизнью. Проще говоря, в коме. Заботливый медперсонал колет ему нефте-газовые наркотические препараты, и видит несчастный счастливые сны. Что все у него хорошо, стабильно… Еще чуть-чуть, и полное счастье настанет… – Вадя хотел ответить ему, но не смог. Пересохший язык, как будто, приклеился к небу. А старик тем временем говорил и говорил, не замечая Вадиных попыток перебить его: – Это как у Симонова. Ах, этот пассаж у него просто великолепен… Вы не читали Симонова? Хотя, о чем это я? Нынче ведь он не в моде… Так вот представьте… Едут люди, радуются жизни. Им удалось вырваться из такой мясорубки… Но уже произошло событие, от них никак не зависящее, событие, решившее их судьбу. Им еще кажется, что они живы, они строят планы и веселятся, а на самом деле… они уже мертвы. Это очень, очень глубоко… – Старик поднялся на ноги, как бы давая понять Ваде, что их разговор окончен. – Всего вам хорошего, молодой человек. Будьте осторожны по дороге домой.

Вадя поднялся со скамеечки и, не оглядываясь, поплелся меж оградок к могиле матери – попрощаться.

Ну что, мам, – спросил он, обращаясь к мраморной глыбе, – я пошел?

«Проклятый старик, – подумал он, – что за дрянью он меня напоил? Ноги просто не держат, и голова раскалывается. Водка наверняка паленая была. Надо хотя бы спросить, где он взял эту гадость».

Вадя обернулся, но старика там, где они только что расстались, уже не было. Он глянул в сторону центральной аллеи, пошарил глазами вокруг, но чертов дед, как сквозь землю провалился. Тогда он присел на мраморный бордюр и, зажмурившись, крепко сдавил виски ладонями, стараясь таким образом хоть немного унять головную боль.

Вадя не помнил, сколько он так просидел; то ли пару минут, то ли полчаса, но потихонечку стальной обруч, сдавивший его голову, разжался, и он осторожно, боясь спугнуть ощущение полного блаженства, заступившее место головной боли, поднял голову и открыл глаза. Взгляд его уперся в стелу с портретом. Скривив губы в брезгливой усмешке, глазами, полными боли, на Вадю смотрела… Анна.

Не поверив глазам своим, он снова зажмурился и даже прикрыл их ладонью. Глянул снова, никаких сомнений. Перестав улыбаться, Анна по-прежнему презрительно кривила губы, а глаза ее были теперь сощурены и сверлили Вадю, как два острых буравчика.

Он вскочил на ноги, попятился, споткнулся о бордюр и полетел назад, больно ударившись о землю. Вадя резво поднялся и, не смея больше взглянуть на мраморную стелу, сломя голову бросился в сторону выхода. Охваченный паническим страхом, он бежал, не разбирая дороги, и пришел в себя, только оказавшись в собственном автомобиле.

Вадя никогда ранее не замечал за собой склонности к рефлексии или какого-либо рода душевным терзаниям. Жил всегда легко и просто, по принципу: «что сделано, то сделано и нечего над этим голову ломать», – и только испытав жесточайший приступ настоящего животного ужаса, он впервые в жизни задумался об ответственности за собственные поступки. Он вдруг остро почувствовал, что Анна не просто исчезла из его жизни, она вообще перестала существовать. Что из живого существа с нежной и теплой кожей, с бьющимся пульсом, который Вадя так любил ловить, прижавшись губами к ее длинной белой шее, она превратилась в холодное ничто.

«Но я не хотел этого! – мысленно заорал Вадя. – Не хотел, но сделал. – Возразил он сам себе. – И сделал из-за денег. Самый распространенный и примитивный повод для убийства. Оригиналом, конечно, меня назвать трудно. А может быть, еще не поздно? Может быть, они еще ничего не успели сделать? Я должен их остановить. Черт с ней с квартирой… Ведь жил же я раньше на съемной хате… И с Эдькиным долгом тоже… Наплевать… Пусть насчитывает, расплачусь со временем. Но я не хочу быть убийцей! Сейчас мотнусь на ипподром и дам отбой».

Он запустил двигатель и, вырулив со стоянки, рванул в город. «Только б они еще ничего не успели сделать…» – повторял он, набирая номер домашнего телефона ее родителей.

Алло, Аня дома? – выпалил он, когда ему ответил мужской голос.

Минуточку, сейчас позову.

Разговор с Анной не входил в его планы.

Подождите, подождите, – завопил в трубку Вадя измененным голосом, – никуда ее не выпускайте! Пусть сидит дома! Понятно?!

Кто это говорит?

Но Вадя не стал отвечать и нажал отбой. Все снова стало хорошо. Он больше не убийца. Анна жива и здорова. Осталось только домчаться до Беговой и дать отбой буку. А на деньги плевать, пусть подавится ими.

Бросив машину на площади перед ипподромом, он бегом рванул на трибуну. Волнистую, тщательно уложенную шевелюру того, кто был ему нужен, он увидел еще издали. Вадя подлетел к нему и, сунув десятирублевую купюру, радостно выпалил:

От первого к пятому через все заезды.

Лицо у бука, увидевшего Вадю, сделалось такое, как будто он только что откусил кислое яблоко.

На стоянке, через полчаса, – скосив рот, буркнул он.

Вадя дисциплинированно отправился к своей машине – ждать бука. Но не прошло и десяти минут, как к нему подвалили два мордоворота.

Слышь, уважаемый, – начал один из них, – хозяин извиняется, он не может подойти. Вчера была попытка, но что-то там не срослось. Ты не волнуйся, все будет нормально. Мы свое дело знаем. Ехай спокойно домой. И здесь никогда больше не появляйся. Не надо.

Как это не надо? – возмутился Вадя. – Я должен с буком поговорить. Что значит, он не может?

Вадя снова направился в здание ипподрома, но успел сделать только один шаг, как тяжеленный кулак въехал ему в живот. Вадя согнулся пополам, и удары посыпались на него со всех сторон.

Я х-х-хо-чу… – только и сумел прохрипеть он.

Еще раз появишься здесь, убьем, – как присказку повторяли мордовороты, обрушивая на него удар за ударом.

Хорош, он уже в отключке, – сказал один из них другому. – Куда его теперь?

Засунь в его же машину, и отгони ее на Скаковую, во дворы. Пусть там прочухается.

Эпизод 11. Анна. Москва. 2006

Эй, ну ты че, шалава, динамить меня что ль решила?! – Встревоженный водила постарался произнести эти слова самым грозным тоном, на который только был способен. Он был мал и тщедушен, но перспектива остаться без заработанных денег пугала его больше, чем возможность нарваться на физический отпор (Бог их знает нынешних. Вроде невелика пигалица, а запросто может оказаться каким-нибудь сэнсеем по сумо-каратэ-джицу, а то и пушку из бюстгальтера достанет. Про перо из—под юбки уж и говорить нечего). Водиле было под пятьдесят, и последние пять лет он профессионально занимался частным извозом или, как говорят московские автолюбители с доперестроечным стажем, «бомбил». И чего только за эти пять лет он не насмотрелся. Его и грабили, и машину пытались отнять, а уж «динамо провернуть»… Каждый пятый. Грозный тон дался ему, видимо, с превеликим трудом, потому что он тут же сорвался и, кляня свою разнесчастную судьбу, жалобно запричитал: – Ну достали вы меня, проститутки эдакие-разэдакие, сами капусту рубят, а как со мной расплачиваться, так у них нету… Да в гробу я видел вашу натуру…

Замолчите, пожалуйста, – брезгливо сморщившись, вежливо попросила Анна. – Если вы боитесь, что я не вернусь, то прошу вас, давайте поднимемся вместе. И, пожалуйста, обойдитесь без этих ваших грязных намеков.

Водила колебался. Выходить из машины ему совсем не улыбалось, но и отпускать эту девицу одну тоже было неразумно. «Бросишь тачку, пойдешь с ней, а там жлобы морду набьют и с лестницы спустят, – думал он. – Или пока меня не будет, тачку угонят. А отпустить ее одну – сто пром без бабок остаться. А, была – не была, кто не рискует…»

То, что рискнуть придется, он понял, как только увидел эту девку. Она вывалилась из ночной черноты на освещенную ярким белым светом площадку заправочной станции и сразу направилась к его «девятке».

До Измайлова довезете? – срывающимся голосом, тяжело дыша, как после быстрого бега, спросила она.

Сказать, что у девки были проблемы, значило ничего не сказать. Глаза шесть на девять, босиком, в руке почему-то одна туфля. Коротенькая юбчонка с одной стороны лопнула по шву, и сквозь прореху бесстыдной белизной светилось бедро. Правая нога, юбка, блузка и даже лицо и волосы залеплены грязью так, как будто она только что занималась рестлингом в жидкой грязи (водиле доводилось смотреть видео про это самое дело. Очень ему нравилось глядеть как молодые, симпатичные телки мочат друг друга). Водила повесил пистолет на колонку и, продолжая с сомнением в душе рассматривать деваху, закрутил крышку бензобака.

А чего стоит?

Тысячу рублей.

Не, – отказался он. – Ты мне грязи больше нанесешь. Мой потом после тебя.

Две…

«Да, здорово прищучило деваху. Небось, с субботника сбежала… А может, от сутенеров линяет… Мало ли их по дорогам стоит… – День у водилы получился сегодня совсем никчемный. Бензина больше пожег… А тут за одну поездку можно… Можно, конечно. Но можно и впустую прокататься. За спасибо. – Эх, была – не была…» – Решил он.

Три дашь?

Она решительно взялась за ручку двери.

Только, пожалуйста, прошу вас, поехали побыстрее.

Не вопрос, – обнадежил он ее.

Она аккуратно, стараясь не испачкать его машину, уселась в кресло и прикрыла дверь.

Да ладно уж, – великодушно позволил он, сиди свободно, не боись. Все равно чехлы стирать.

Конечно, надо было потребовать деньги сразу. Но уж больно цена была хороша… Подсознательно он чувствовал, что денег с собой у нее нет (сумочки нет, карманов на одежде тоже. Ну, не в трусах же она их держит. Хотя, конечно, бывает всякое), но сумма заворожила.

Едва только машина тронулась, как деваха тут же закемарила, уронив голову на грудь. Вообще-то у водилы возникло стойкое ощущение, что девица явно не в себе. Не пьяная, нет. Запах соответствующий отсутствовал. Обкуренная или обколотая.

Разбудил он ее, когда уже приехали в Измайлово. Она назвала адрес. Через пять минут машина остановилась у ее подъезда, и вот тут-то у водилы и начались душевные терзания. Денег у девки, естественно, не оказалось. Она предложила либо дожидаться ее в машине, либо идти с ней наверх. В конце концов жадность поборола страх. Он выбрался из машины и поплелся за девкой вверх по лестнице.

О, боже! Анюта, что с тобой? – раздался испуганный женский голос из открытой двери.

Потом, мам. Дай три тысячи. Человек ждет.

Через несколько секунд из дверного проема высунулась рука и протянула девахе деньги. У водилы, из осторожности стоявшего пролетом ниже, сразу потеплело на сердце: «Что ж, и проститутки честные бывают».

Анна прохромала по ступенькам, сунула ему в руку три тысячные бумажки.

Спасибо.

Да чего уж… Вот, возьмите, если когда чего надо… – Он попытался отдать ей листок со своим телефоном (все ж таки щедрая клиентка), но она уже поднялась наверх и захлопнула за собой дверь.

Анечка, что случилось? – в один голос спросили мама и папа.

Они стояли в прихожей с испуганными лицами, тесно прижавшись и поддерживая друг друга. В руках у мамы был наготове валидол. Глядя на них, Анна рассмеялась. Она хохотала, как сумасшедшая, потом смех стал перемежаться судорожными всхлипами, ее затрясло, ноги подогнулись, и если бы не отец, вовремя подхвативший ее, она бы грохнулась на пол.

Давай в ванную, – скомандовала мать.

Отец помог отвести Анну в ванную, а сам остался ждать за дверью. Звук льющейся из крана воды заглушил рыдания дочери. Через некоторое время из ванной вышла мать.

Она попала в аварию. Машина сгорела. Знаешь, что-то странное она рассказывает. Который час?

Половина первого, – сказал отец, глянув на часы.

Поздновато… Ляля, наверное, уже легла. Ладно, завтра утром позвоню.

Что случилось? Зачем тебе Ляля? Какое отношение к аварии может иметь Ляля?

Не знаю… Ане показалось, что она неспроста попала в эту аварию. Вроде бы кто-то ее преследовал. Она сама не уверена. Знаешь что? Пойди, накапай ей валерьянки.

Да ей сейчас не валерьянки надо, а коньяку грамм сто пятьдесят.

Через пятнадцать минут, окончательно разомлев от горячей ванны и коньяку с валерьянкой, Анна лежала в постели и, борясь со сном, невпопад отвечала на вопросы матери. Поняв, что ничего путного сейчас от нее не добьешься, мать погасила свет и вышла из комнаты.

Едва только за матерью захлопнулась дверь, как в комнате тут же появилась Нюточка.

Ой, Нюточка, ты! – обрадовалась Анна.

Она схватила ее за руки и притянула к себе. Нюта уселась на край постели.

Ну, как ты? Болит? Кости все целы?

На бедре синячище огромный и плечо в суставе побаливает, но… терпимо. С тобой ничего не случилось?

А что со мной может случиться? – в комнате было темно, и Анна не могла этого видеть, она скорее почувствовала, что Нюточка улыбается. – Я же привидение. Расскажи лучше, как добралась домой. А то мне пришлось тебя бросить и заниматься этим типом.

Я бежала… Признаться, ничего не помню. Как будто в какую-то черную яму провалилась. Очнулась только когда… Кругом яркий свет, смотрю – заправочная станция. Я подошла к ближайшей машине и договорилась, чтобы меня отвезли домой. Ну и видок у меня, наверное, был! Водитель, по-моему, принял меня за проститутку, сбежавшую от своего сутенера. Как доехала домой, тоже не помню. Спала, наверное. А может быть… У меня все последние события, после того как с Иркой рассталась, как в тумане. Здесь помню, а здесь не помню, – Анна тихонечко рассмеялась. – Я теперь не уверена, наяву ли это было? Со мной ли?

Наяву, наяву, – заверила ее Нюточка. – Если сомневаешься, потрогай свое бедро.

Ой! – вскрикнула Анна. – Болит-то как… Я так, пожалуй, завтра и подняться не смогу.

Надо бы все-таки доктору тебе показаться.

Ладно… Завтра будет видно. Ты лучше расскажи про того типа. Он что, действительно хотел меня убить?

Нюточка некоторое время помолчала, как бы взвешивая, стоит ли об этом говорить Анне или лучше ее все-таки не пугать. Но потом, видимо решив, что неведение не самая лучшая защита от опасности, все-таки решилась рассказать:

Да. Этот господин преднамеренно устроил аварию на дороге. И… Он тебя потом искал. Он осмотрел горящую машину и, убедившись, что она пуста, принялся обыскивать окрестности. Ты вовремя убежала. Он было обнаружил твой след, но я его запутала. С моей помощью он заплутал в этом чахлом… Да его и рощицей не назовешь, не то что лесом. И деревья там все какие-то больные, рахитичные… Это отчего, а, Аннушка?

Свинец, другие тяжелые металлы, угарный газ… От машин это все… Не отвлекайся, Нюточка. Давай про того мужика.

О, боже… Недаром я так не любила машину Арсения. Если б знала, к чему приведет эта автомобилизация, и ему бы запретила ею пользоваться.

Нюточка, ну же… – жалобно заканючила Анна.

Ну, часок я его там поводила, чтобы дать тебе возможность уйти, а потом он направился к своему авто. Это его ты видела, когда…

Как он выглядит Нюточка? Ты смогла его рассмотреть?

Обычный… На вид ему лет тридцать. Среднего роста, сухой. Правильные черты лица. Волосы короткие, черные. Ходит очень быстро.

Ты и черные волосы сумела в темноте разглядеть? – с недоверием спросила Анна.

А что тут странного? – удивилась Нюточка. – Я прекрасно вижу в темноте. Да… Перед тем, как сесть в свой ужасный автомобиль, он еще побродил вокруг горящей машины. Кажется, он что-то искал. Наверное, твою сумочку.

Да, сумочку жаль. Бог с ними, с деньгами, с кредитками, но документы… Документы придется восстанавливать. Ты даже не можешь себе представить, какое это мучение!

Странно… У вас, в вашем времени, много странного, непривычного. Твой чудный розовенький автомобильчик горел больше часа, а ни полиция, ни брандмейстеры так и не появились. Странно…

А что, он тебе тоже понравился? Правда, прелесть? – Анна пропустила мимо ушей пассаж про полицию, страшно обрадовавшись, что Нюточке тоже глянулся ее «Жучок», но потом, вспомнив, что его уже нет, что он погиб такой жуткой смертью, она расстроилась, и даже слезы навернулись на глаза.

Нюточка деликатно молчала, сочувствуя переживаниям Анны. Она ласково погладила ее по руке.

Не переживай. Я понимаю, что ты была к нему привязана и даже относилась к нему, в некотором роде, как к живому существу, но это все-таки всего лишь неодушевленный механизм. В твоей жизни будет еще много таких…

Последние слова Нюточки заставили Анну отвлечься от мыслей о своем безвременно погибшем «Жуке», и она спросила:

Нюточка, а ты можешь рассказать о том, что меня ждет в жизни? О будущем?

Нет.

Ну же, Нюточка, не вредничай. Ну, пожайлуста…

Да нет же. Я не вредничаю. Ничуть. Я не могу знать твоего будущего.

Как же так? Ты же призрак… А как же духи, вещающие на спиритических сеансах?

Они все врут. Никто не может знать будущего, кроме, наверное, Творца. Нам, людям, это точно не дано.

И что? Разве все в этой жизни не предопределено? Разве нет где-то чего-то вроде книги судеб?

Книги, в которой все расписано? – Нюточка тихонечко засмеялась. – Каким и от кого родиться? Куда идти, а куда не ходить? Кого любить и во что верить? Нет. Нет такой книги. Если и есть у каждого из нас некая высшая цель, какое-то истинное предназначение, то знать об этом может лишь Творец. А вот каким путем идти к этой цели и идти ли вообще, это решать нам. Каждому конкретному человечку в отдельности. Будущее человечества зависит только от людей.

Как же так… – Анна не могла скрыть своего разочарования. – Получается, что во всей моей жизни не больше смысла, чем в существовании какого-то насекомого?

Ты сама наполняешь свою жизнь смыслом, делаешь ее такою или другой. Никто никогда не лишал человека свободы выбора.

Но, Нюточка… – Анна наморщила лоб, пытаясь сосредоточиться. – Ты сама сказала, что Творцу известно истинное предназначение каждого. Разве не следует отсюда, что он устроил этот мир разумно и рационально, для того, чтобы сподручнее было вести нас к намеченной цели?

Нюточка снова негромко рассмеялась.

Да ну тебя, Аннушка, с твоими умными разговорами. Ей-богу… Подумай сама… Разве мог кто-то разумный и рациональный создать этот иррациональный мир? Мир, полный ненависти, грязи, насилия и боли. Неужели ты думаешь, что кто-то этого хотел? Нет… Это уж мы сами постарались.

Как-то от твоих слов стало совсем безрадостно и холодно. Бр-р. – Анна поежилась, как от холода.

Они замолчали и минут десять сидели, молча держась за руки. Первой не выдержала Нюточка.

Аннушка… Я понимаю… Сейчас наверное не самое удобное время. Но все же… Я хочу тебе напомнить про пароход. Найди его, пожалуйста. Это очень важно. Тебе все равно необходимо уехать из Москвы. Этот господин… Который хотел убить тебя… Лучше всего спрятаться от него где-нибудь в провинции. Я, конечно, как и прежде, буду охранять тебя, но все же лучше покинуть Москву. Поезжай на Волгу. И спрячешься от своего преследователя, и заодно займешься поисками парохода. Начни с Нижнего или с Самары. В Нижнем, на сормовской верфи он был построен, а в самарском порту был приписан. Может быть, в архивах удастся что-то найти… У тебя остались еще какие-то дела в Москве?

М-м… – Анна на секунду задумалась. – Нет. Оставалось одно дельце, но вчера я его на два месяца отсрочила. Собиралась еще с одним человеком встретиться, но… Что-то настроение пропало. Пожалуй, это тоже подождет месяц-другой. Не к спеху.

Значит, уже завтра можешь ехать? – обрадовалась Нюточка.

Д-да, наверное. Ну, если не завтра, то в ближайшие дни. Жаль, с деньгами не удалось ничего решить.

У тебя что? Совсем нет денег?

Да нет же. На сегодняшний день есть. Но хотелось бы решить вопрос принципиально. На будущее.

Аннушка, не переживай за будущее. Тебе стоит только найти то, что спрятал твой прадед, и твое будущее будет обеспечено. Тебе никогда больше не придется задумываться над тем, где взять деньги.

Если так…

Да, да. Именно так. А теперь спи. У тебя был ужасный день. Тебе необходимо отдохнуть. А я ухожу.

Нюточка растворилась в темноте, и сон мгновенно мягким, пуховым одеялом окутал Анну.

Она проспала до полудня. Едва открыв глаза, Анна почувствовала ноющую боль во всем теле. Казалось, болит каждая клеточка ее организма, а более всего – правое бедро. Но на душе почему-то было хорошо и радостно. «Нюточка, – вспомнила Анна. – Мне снова приснилась Нюточка. И это опять был такой правдоподобный, такой логичный сон. Я помню в подробностях весь наш разговор. Это было, как наяву. Стоп… А вчера на МКАД… Это что, тоже сон? – У Анны перед глазами вспыхнула картинка – Нюточка, прокалывающая шпильками подушку безопасности и вытаскивающая ее из машины. – Но… Авария… Авария была? – Услужливое подсознание тут же извлекло из запасников и развернуло перед ней полотно страшного пожара, которым полыхал ее «Жучок». – И эта ужасная черная фигура на фоне пожара… Это было? – Анна вскочила со своего дивана и бросилась к окну. «Жука» на том самом месте, где она его обычно оставляла, не было. Точно. Меня вчера кто-то подвозил к дому. – Ей припомнился вчерашний водила, слупивший с нее три тысячи. – Значит… И авария, и этот страшный человек, и… Нюточка – это все не сон?»

В дверь постучали.

Анечка-а, – раздался голос отца. – Ты еще спишь? Давай, деточка, просыпайся…

Я уже встала, – отозвалась она. – Сейчас иду…

Доброе утро, – поздоровалась Анна, уже умытой и одетой появившись на кухне.

Добрый день… Привет… Завтракать будешь? Что с тобой произошло? – вразнобой ответили ей родители.

Нет, мам, спасибо. Что-то не хочется. Я только кофе…

Все у тебя не как у людей. И завтракать она не будет, и с Вадимом с этим… – вдруг неожиданно для всех принялась ворчать мать.

А что с Вадимом? – тут же взвилась Анна. – По-твоему было бы лучше, если бы я терпела? Да? Он будет мне изменять, а я буду терпеть?

Я тебя к нему не толкала, – пробурчала мать. – Наоборот, я категорически была против этого бесстыдного сожительства. Я тебя предупреждала… И чем кончилось?

Если я вам надоела, так и скажите! – вконец разобиделась Анна. – Тебе не нравится, что я живу с вами? Хорошо… В понедельник я сниму квартиру и…

Стоп, стоп, стоп! Куда-то вас не в ту степь понесло, барышни. – Отец переводил удивленный взгляд с одной на другую. – Что это с вами?

Мать, отвернувшись к плите, махнула рукой, а Анна попыталась сострить:

Наверное, съели что-нибудь…

Спишем ваш эмоциональный срыв на бессонную ночь и чрезвычайное нервное напряжение, – окончательно восстановил мир на кухне отец. – Ладно, деточка… Рассказывай и, пожалуйста, со всеми подробностями.

Ну, я вчера с Иркой отправилась болтаться по магазинам. В Химки… – Мать поставила перед ней чашку с кофе. – Спасибо. Прости, мам. – Анна сделала глоток. – Мам, сделай бутербродик, пожалуйста.

Что, прямо с утра и на весь день – по магазинам? – не выдержав паузы, задал вопрос отец.

Да нет же. С утра я отправилась по делам, а с Иркой мы встретились в середине дня. В час-два, наверное. Точно не помню. Может быть, чуть раньше.

Какие у тебя сейчас могут быть дела? – удивился отец. – Ведь ты же уволилась…

Какой ты у меня старорежимный, папуля. По-твоему, раз я ушла из фирмы, так у меня и дел никаких нет?

Хорошо, хорошо. Не отвлекайся, – попросил ее отец.

Ну… Походили по магазинам, кое-что купили, потом зашли в кино, поужинали. Я отвезла Ирку и поехала по кольцу домой. Вот тут все и началось, – Анне казалось, что она уже оправилась от вчерашнего стресса, но стоило только начать вспоминать, как у нее затряслись руки, а к горлу подкатил приступ тошноты. – Сначала он тормознул перед самым моим носом, я еле успела среагировать…

Кто он?

Джип. Большой, черный. А может быть, темно-синий или… Плохо видно было. Типа «Форда-Бронко».

Номер успела заметить?

Нет. А потом… Потом он начал прижиматься слева. Один раз, второй… Я попробовала от него удрать. Вроде бы получилось. По крайней мере, мне так показалось. Наверное, надо было бы съехать с кольцевой, но до нашего поворота минут пять оставалось, и я решила не сворачивать. На всякий случай, решила спрятаться за фурой. Встала в крайний правый. Слева – фура, справа – отбойник. И вдруг прямо передо мной стоит машина. Я – по тормозам. А дорога скользкая… Меня кидает сначала вправо, а потом влево, под фуру. Хорошо, что удар пришелся в колесо, а то… – Анна замолчала, перевела дух, сделала несколько глотков кофе. – Я чувствую, что мой «Жук» оторвался от дороги и летит, летит… Как меня выкинуло наружу, сама не могу понять. А «Жук» пролетел еще метров двадцать и загорелся.

О, боже! – всплеснув руками, воскликнула мать.

Ударилась о землю правым боком. Попробовала встать… Все болит, но идти вроде бы могу. Ощупала себя, кости, кажется, целы.

Ты сознания не теряла? – спросил отец.

Так, – не выдержала мать. – Собирайся и вези ее в травмпункт.

Подожди, мам. Не надо в травмпункт, – остановила ее Анна. – У меня нет никаких переломов, небольшой ушиб только.

Это ты сама себе диагноз поставила? Ты, конечно, великий специалист в области медицины, – постаралась замаскировать свою тревогу язвительностью мать.

Это еще не все… Я собиралась подойти к «Жуку», посмотреть… А тут на фоне огня – человек. Весь черный. Мне так стало страшно… – Анна не выдержала и заревела. Родители дружно повскакали с мест; мать принялась утешать ее, а отец бросился к аптечке за валерьянкой. Но Анна быстро взяла себя в руки, не дав эмоциям захлестнуть себя с головой. – Я испугалась и побежала. Добежала до заправки и остановила машину. Домой добралась без приключений. Вот и все.

Да… – только и смог сказать отец. Он замолчал, осмысливая услышанное.

Нет, вы как хотите, – взяла на себя инициативу мать, – а я звоню Ляле. Она человек в этих делах опытный, она разберется.

Да, – снова сказал отец, игнорируя высказывание супруги. – Можно сказать, что ты родилась в рубашке. Во всяком случае, вчерашний день можешь считать своим вторым днем рождения. Скажи, а почему ты решила, что тот человек, ну, тот, которого ты увидела на фоне пламени, представляет для тебя угрозу?

Н-не знаю, – про Нюточку Анна решила никому не рассказывать. Еще не хватало, чтобы ее сочли сумасшедшей. – В тот момент мне все казалось угрожающим. А как бы ты себя повел, если бы тебя ни с того ни с сего начали таранить на дороге?

Д-да… А ты никого не подрезала случайно? Знаешь, как бывает…

Знаю, знаю. Никого я не подрезала. Ехала, как паинька, со скоростью восемьдесят и даже ни разу не перестроилась, пока этот придурок не начал на меня давить.

Д-да… Наверное, надо сообщить в милицию. – Отец казался растерянным. Его жизненный опыт в такой ситуации оказался бесполезен.

Сейчас Ляля придет, – полным надежды голосом сообщила вернувшаяся на кухню мать.

Ляля, жившая по соседству, не заставила себя долго ждать. Одним своим появлением она сумела вселить оптимизм в души перепуганных родителей. Ляля полгода, как вышла на пенсию и мучалась от вынужденного безделья, не зная, как убить такую уйму свободного времени. К случившемуся с Анной она отнеслась со всей серьезностью человека, знающего толк в подобных вещах. Сначала она выслушала ее рассказ о происшествии, потом долго выспрашивала, уточняла, задавая самые неожиданные вопросы. Особенно ее интересовало – не попадался ли вчера им с Иркой на глаза несколько раз один и тот же человек? Анне даже пришлось позвонить Ирке, чтобы задать этот вопрос. Заинтригованная Ирка принялась было ее расспрашивать, но Анна оборвала ее, пообещав рассказать все позже.

Ты полагаешь, за ними могли следить? – спросил встревоженный отец.

Ну… Сейчас ничего нельзя исключать. По сути дела, информации никакой. Одни эмоции и предположения. Ведь ты даже не можешь твердо сказать, что машина, из-за которой ты вылетела с дороги, этот тот самый джип, подрезавший тебя несколькими минутами ранее? – Ляля посмотрела на Анну. Та утвердительно кивнула головой. – Да и прятаться за фурой тебя никто не вынуждал. Все очень похоже на случайность. Конечно, в милицию с таким рассказом соваться глупо. Но… Я на своем веку повидала столько подобных случайностей…

Что же нам делать? – растерянно спросила мать.

Для начала позвонить в банк. Ты уже аннулировала карточки? – обратилась она к Анне.

Сегодня же суббота, тетя Ляля.

У них и в выходные должна специальная служба работать. Дальше… Пиши заявление о выдаче паспорта в связи с утерей. Я в понедельник с ним схожу и сделаю тебе новый паспорт. Да… Тащи фотографии. Так… Права потом сама восстановишь. В ГАИ в понедельник отца отправишь, пусть он на себя аварию возьмет. А ты, милочка, посиди-ка пока дома. Без моей команды никуда не выходи.

Хорошо, – охотно согласилась Анна, но тут же, вспомнив про Нюточку и ее просьбу, предложила: – А может быть, мне пока куда-нибудь уехать из Москвы?

Может быть, может быть… – Ляля о чем-то глубоко задумалась.

Ляля, Ляля… – задергала ее мать. – Карточки, паспорт – это ладно… Но с Аней-то как? Ты считаешь, что ей угрожает опасность? Что же делать? Ведь надо же что-то делать…

Надо что-то делать… – повторила Ляля, все так же пребывая в состоянии глубокой задумчивости. – Нам бы пару толковых наружников с машиной… – Мечтательно произнесла она. – Но наружников мне не дадут.

Почему? – удивился отец.

Потому, что их гораздо меньше, чем заявок на них, – пояснила Ляля. – И в прежние времена не часто меня баловали, а теперь-то – тем более. Ладно. Попрошу человека у моего бывшего зама. Пусть походит денек за Анной, может, и прояснится что-нибудь. Но… Скорее всего это ничего не даст.

Почему? – снова изумился отец.

Во-первых, потому что злоумышленник, если таковой наличествует, вовсе не обязательно повторит попытку в тот день, когда мы его соберемся вычислять. А больше, чем на день, да что там на день… На пару-тройку часов. На большее время бывший зам мне человека не даст.

А во-вторых?

Во-вторых, далеко не факт, что порученную ему работу этот человек сделает хорошо. Разве ты не заметил, что работать добросовестно нынче не в моде?

Ну да, – нехотя согласился отец. – У нашей милиции низкая зарплата, плохое оснащение…

При чем тут это, – с досадой махнула рукой Ляля. – Ты, прямо, как мой зам. Он как-то, еще будучи майором, заявил: «С такой зарплатой с нас вообще никакой работы нельзя требовать. Вон, у меня соседка проституткой работает. С каждого клиента по сто баксов имеет. А сколько у нее таких за день… А я, майор милиции, собственной шкурой рискую, а получаю копейки». Я ему тогда ответила: «Что же ты не идешь в проститутки? Иди. Бери с каждого клиента по сто баксов. Пусть тебя имеют во все…»

Ляля! – перебила ее мать. – Ну не при ребенке же…

Хм-м, – хмыкнула Ляля. – Это Анна что ль ребенок? Ладно. Ну вот. Я ему говорю: «Государство считает, что майор милиции должен получать вот столько. И не наше с тобой дело митинговать и торговаться. Не нравится зарплата – уходи. А раз ты сидишь на этом месте, то будь добр, работай на совесть». В свое время, когда я еще только пришла в милицию, наставник мой, Кузьмич, честнейший человек, царство ему небесное, говаривал: «Дело надо делать хорошо, а плохо само получится». – Она перевела дух. – Ты не думай… Это я не про милицию. Это я про всех. Исчезла… Исчезла куда-то этика труда. Нынче вот даешь задание человеку, объясняешь, что ему нужно сделать, а у него в глазах не понимание светится, а цифирки прыгают, как в окошке кассового аппарата.

А как же ты хотела, дорогой мой товарищ полковник? – Тон отца сразу же стал таким, как будто ему приходится вновь растолковывать нерадивым студентам непонятые ими азбучные истины. – За работу надо платить. Прошли те времена, когда люди задарма работали. Мы теперь живем в рыночном обществе…

Ой, только не надо… – Ляля скривилась, как от зубной боли. – Задарма вы работали… Я тебя умоляю… Во всяком случае, мой жизненный опыт свидетельствует о следующем: если человек умеет и хочет работать, он будет работать за любые деньги, а если он не умеет и не хочет работать, то хоть озолоти его, он работать не будет. А сегодня, тем более… Все только и глядят, как бы кусок пожирней ухватить.

Здесь, Лялечка, ты не оригинальна, – улыбаясь, сказал отец. – Еще фараон Хеопс жаловался на то, что молодежь-де нынче не та пошла.

А я не о молодежи, – жестко сказала Ляля. – Зачем на них чужие грехи вешать? У них, – она ткнула пальцем в сторону Анны, – и своих грехов предостаточно, за которые им придется отвечать перед Богом. Я говорю о нас с тобой. О нашем поколении. Ведь это мы первые задали вопрос: «А что я с этого буду иметь?»

А что ты… – начал было отец, но мать, укоризненно глянув на него, строго приказала:

Замолчи, ради бога, – и тут же сменила тон на просительный: – Лялечка, милая, я тебя прошу, давай по делу, а?

По делу, так по делу, – охотно согласилась Ляля. – Сидим дома, никуда не выходим. В понедельник зайду, сообщу, когда можно выходить. Пригласишь на прогулку еще кого-нибудь. Вот хотя бы Ирку ту же самую, чтобы лишних людей не привлекать. Быть все время на людях, не уединяться. Ну, подробные инструкции я тебе дам в понедельник. Да… Еще кое-что. Никого не принимать, кроме меня, разумеется. По телефону – ни с кем ни-ни. Мобильники лучше пока вообще выключить и засунуть подальше.

А мобильник остался там же, где и паспорт.

Ну, да ладно.

Ляля ушла к себе. Остаток уик-энда прошел без особых приключений, если не считать телефонного звонка. Звонивший посоветовал держать Анну дома… Родители перепугались окончательно, мать тут же убежала к Ляле – советоваться.

Но время шло своим чередом, и понедельник наступил точно в установленный для него срок. Мать, как всегда опаздывая, умчалась в свою библиотеку, а отец отправился принимать экзамен у студентов. Перед уходом они разбудили Анну и в течение получаса, нервничая и перебивая друг друга, давали советы и наставления; частью банальные и наивные, частью нелепые и взаимоисключающие.

Хлопнула дверь, и в квартире воцарилась тишина. Анна, довольная тем, что наконец-то ее оставили в покое, попробовала снова уснуть, но сна как ни бывало. Она опустила руку вниз, пошарила под диваном и извлекла оттуда трубку радиотелефона.

Ирка, привет! – поприветствовала она лучшую и единственную подругу.

Привет, подруга. Так ты расскажешь, в конце концов, что там у тебя приключилось? – Иркин голос с трудом пробивался через какие—то посторонние шумы и помехи.

Ты что сидишь на дне самого глубокого в мире колодца?

Угадала, – засмеялась Ирка. – Еду в метро. Ну что? Будешь рассказывать?

Ир, у меня к тебе просьба. Сможешь сегодня отпроситься с работы и проболтаться со мной целый день? Тогда и расскажу все.

Какие могут быть вопросы? Я сегодня и так собиралась фонды объезжать. На работу только за документами заеду… Но с тебя обед. В «Фабио». Идет?

Несмотря на осиную талию, Ирка была еще той чревоугодницей. А «Фабио» был ее большой и чистой любовью. Она могла ему с кем-нибудь изменить, закрутив бурный, но недолгий романчик. Однако, всегда возвращалась в своих предпочтениях к старому, испытанному другу.

Идет, идет, – охотно согласилась Анна. – Где и когда встречаемся?

Мне на Малую Грузинскую надо… Давай через два часа у входа в храм Непорочного зачатия.

Какого еще зачатия? – не сразу сообразила Анна. – Это в католический, что ли? Хорошо. Через два часа.

Едва успела Анна нажать кнопку отбоя, как раздался телефонный звонок. Звонила Ляля.

Ну что, ты уже готова?

К чему? – Анна не ожидала такого напора.

Действовать. Собирайся побыстрей, я уже иду к тебе.

Лялю Анна встретила почти в полной боевой готовности.

Теть Ляль, у нас есть десять минут? Подкраситься?

У нас есть еще полчаса, – успокоила она Анну. – Красься спокойно. Успеешь даже чаю попить. Только слушай меня внимательно, что можно делать и как себя вести.

Инструкции тети Ляли были просты и логичны и диктовались не столько какими-то специальными знаниями, сколько обыкновенным здравым смыслом и богатым жизненным опытом.

На всякий случай запомни портрет молодого человека, который будет тебя сегодня сопровождать. Рост – метр восемьдесят два. Телосложение плотное. Черты лица правильные, крупные. Стрижка короткая. Белобрысенький такой крепыш, – предупредила Ляля перед тем, как они покинули квартиру. – Да… Одет в светло-серые брюки, такая же рубашка. Чуть посветлее.

* * *

Слава следил за подъездом от противоположного дома. Приехал он рано, когда двор еще был забит машинами жильцов, и ему пришлось покрутиться, прежде чем удалось найти удобное для наблюдения место. Внедорожник свой он уже умудрился засветить перед объектом, поэтому для сегодняшней операции пришлось приобрести старенькую, но на вид вполне добротную «Ниву».

Готовясь к выполнению этого заказа, Слава не предвидел никаких сложностей (подумаешь, девчонка какая-то). Он решил не тратить ни времени, ни средств на подготовку, поэтому теперь он был глух и слеп, не ведал ни долгосрочных планов, ни сегодняшних намерений объекта. Он даже не был уверен, дома ли она. В пятницу, после неудачной попытки он примчался сюда в надежде перехватить ее перед домом. Но объект так и не появился. Или успел попасть домой раньше Славы. Слава пронаблюдал всю ночь, потом ненадолго отъехал – отдохнуть и сменить машину. То, что в квартире кто-то есть, Слава знал точно, но ни в субботу, ни в воскресенье объект на улице так и не появился. Слава попробовал применить наружную прослушку, но двор был старый, густо засаженный разросшимися деревьями. Вот и окна объекта были перекрыты несколькими могучими тополями и кленами. Слава попробовал и с одной точки, и со второй, и с третьей, результат везде был нулевым. Оставалось дождаться понедельника и либо установить аппаратуру в квартире, когда все уйдут, либо, не затягивая, закончить работу тогда же, в понедельник. В квартире или на улице. В квартире, конечно, нежелательно. Смерть от сердечной недостаточности или самоубийство молодой, довольной жизнью девушки может вызвать совсем ненужные Славе подозрения.

Слава зафиксировал, как вышли из подъезда родители объекта. «Подожду еще пару-тройку часиков, – решил он. – Если она за это время не появится, то придется мне подняться к ней». Но ждать так долго ему не пришлось. В девять сорок пять объект вышел из подъезда в сопровождении какой-то женщины лет пятидесяти-пятидесяти пяти. Они вместе двинулись к выходу из двора. Слава запустил двигатель и дал ему немного поработать на холостых. Женщины уже скрылись из виду, и тут Слава обратил внимание на качка, торопливо шагавшего по двору. «Интересные дела», – подумал Слава. Он дождался, пока качок скроется из виду и только тогда тронулся с места. Он выехал на улицу и остановился, чтобы оценить обстановку. Вдалеке маячили две женские фигуры. Качок топал в том же направлении. «Что это? Совпадение или?.. Работать стал спустя рукава, обормот, – обругал себя Слава. – Подготовку нормальную провести ему, видите ли, было лень. Вот тебе и простая девчонка… Объект принял контрмеры».

Пятничная неудача раздражила его, но не более. То, что объекту каким-то чудом удалось выбраться из машины и сбежать с места аварии, он посчитал чистой воды случайностью. Сегодняшнее же появление этого белобрысого бандита в качестве замаскированного охранника Слава воспринял как серьезную неудачу. Такого в его карьере не было еще ни разу.

«Это ведь она на тебя охоту открыла, – пенял он себе. – Случайность тебя выручила. Решил на всякий случай прогреть движок малознакомой машины. Расслабился… Так недалеко и… А что это за женщина с объектом? Что ты вообще знаешь об объекте? Черт…» – Выругался он.

Слава запер машину и зашагал вслед за качком.

Это что за тетка с тобой была? – Ирка дисциплинированно ждала на ступенях храма, как и договаривались.

А… Соседка. В метро случайно встретились. Оказалось, что нам по пути. Ну что, куда пойдем? – поинтересовалась Анна. – В «Фабио» вроде рановато? По улице побродим?

Ну ты, мать, сдурела! – возмутилась Ирка. – В такое пекло? Я и так чуть не изжарилась, пока ждала тебя. Пойдем в собор, там прохладно.

Анна глянула на небо. Насчет пекла Ирка, конечно, приврала. Стояло прекрасное, теплое июньское утро. И даже воздух сегодня почему-то пах не привычным бензином и выхлопными газами, а цветущей липой и еще чем-то пряным. Может быть, часам к двум, когда солнце взберется в зенит и успеет основательно прогреть камень домов и асфальт улиц, город действительно станет похож на пекло, но пока…

Как скажешь, – согласилась Анна.

На входе Ирка осенила себя крестным знаменьем на католический манер.

Ты что в католичество перекрестилась или маскируешься таким образом? – спросила Анна, когда они уселись в укромном углу.

А ты не знала? – удивилась Ирка. – Уже скоро год.

И зачем тебе это нужно?

Ты ничего не понимаешь, – возмутилась Ирка. – Католичество – это естественный путь для каждого приличного русского человека. Вспомни, хотя бы, Чаадаева.

Ну и ладно, – охотно согласилась Анна. Еще не хватало спорить из-за этого с Иркой. – Знаешь, я в пятницу в аварию попала. В такую аварию, что «Жук» восстановлению не подлежит.

Вау! – Ирка была потрясена. – Это вот… Вот… После того, как мы расстались, да?

Анна утвердительно кивнула головой.

«Жучка»-то как жалко, – запричитала Ирка. – Он был такой классненький… Ой, а сама-то как? – Вдруг спохватилась она.

Обошлось, если не считать пары синяков. Но… Это, вообще, такая странная история… – Анна была больше не в состоянии скрывать от всех свое знакомство с Нюточкой. Ей настоятельно требовалось с кем-то поделиться, иначе эта информация, казалось, сожжет ее изнутри, как термическая бомба. Ирка для этой цели подходила, как никто другой. – Но… Обещай, что бы ты ни услышала, ты не сочтешь меня сумасшедшей.

Ой, что-то ты темнишь, подруга. Давай-ка лучше выкладывай все подробно и по порядку.

И Анна начала рассказывать подробно и по порядку, начиная с того момента, как в самолете к ней впервые явилась Нюточка. Закончив, она с замиранием сердца ожидала Иркин приговор. Признаться, Анна опасалась, что услышанную историю Ирка воспримет как откровенное вранье или того хуже, как бред больного человека. Но подруга поверила ей безоговорочно и сразу. Более того, отнеслась ко всему очень серьезно.

Да… Хреновые твои дела, подруга, – с самым серьезным видом резюмировала услышанное Ирка. Анна с недоумением воззрилась на нее. Обычно, они старались не употреблять в общении друг с другом столь рискованную лексику. – Что же ты мне сразу не сказала? – Сокрушалась Ирка. – Я бы тебя к знакомой колдунье отвела. Она, знаешь, как классно контакт с духами устанавливает. Она бы точно уговорила твою прабабку оставить тебя в покое. А теперь… Не знаю.

А что? – испугалась Анна. – Наше общение – это так плохо?

Ну, наивная дурочка! – Ирка всплеснула руками и хлопнула себя по коленям. – А ты думаешь откуда все твои проблемы? В личной жизни? На работе? Авария эта? А теперь еще и черный человек, который тебя хочет убить? Ведь все это произошло после появления твоей ненаглядной прабабки!

«Действительно, – подумала Анна, – до знакомства с Нюточкой я была счастливейшим человеком на земле. Но…»

Но… Как все эти события связаны с моей прабабкой?

А вот так! Она хотела, чтобы ты тотчас отправилась разыскивать какой-то чертов пароход. Даже морковку тебе подвесила в виде клада, спрятанного на нем. А ты, вместо того, чтобы дисциплинировано отправиться на поиски, чем занимаешься?

Чем? – как завороженная переспросила Анна.

Да чем угодно! Делишки свои устраиваешь, счеты личные сводишь. Да еще используешь полученную информацию о пароходе как предлог! – Ирка разозлилась на Анну за ее бестолковость и непонятливость. – Вот она тебя и подталкивает, чтобы ты отправлялась выполнять полученное поручение; то есть, ехала искать этот пароход. Подожди, если будешь продолжать время тянуть, у тебя еще не такие проблемы начнутся.

Ты думаешь? – закусив губу, спросила Анна.

Ирка презрительно хмыкнула:

Хм-м… Она еще спрашивает… Все души неприкаянные, которые по Земле шляются, это есть, как говорят экстрасенсы, проявление отрицательных энергий. Нормальные души находятся там, где им положено. А эти… Нечистая сила, одним словом. Почему-то держит ее этот пароход. Что-то там такое есть… Но сама она, без чьей-то помощи, получить это не может. Вот она и решила тебя использовать. А ты, – Ирка ненадолго задумалась, – если будешь ей перечить… Она тебя в порошок сотрет.

«Как же так, ведь Нюточка такая родная, такая заботливая… Она так любит меня… Или нет? – засомневалась Анна. – Неужели это все игра?» Ирка как будто услышала ее мысли.

А то, что она тебя спасает в последний момент, свидетельствует только об одном. Ты ей пока что нужна. Не более того. Only business.

Анна не отреагировала на ее слова, Ирка тоже замолкла. Уставившись в одну точку, она хмурилась, морщила лоб и шевелила губами.

А знаешь… – вдруг сказала она. – Может быть, это твоя карма – найти эту старую баржу?

Пароход, – поправила ее Анна.

Все равно, – отмахнулась от нее Ирка. – Какое имеет значение баржа, пароход… Главное – это карма. Тебе не к колдунье надо. У меня есть соседи-кришнаиты. Я тебя к ним отведу. Вот они настоящие специалисты в области кармы. Хотя… – Ирка опять несколько секунд погримасничала. – Говоришь, вы с ней абсолютно похожи?

Угу, – Анна кивнула.

Может… Она – это ты? Тьфу, нет. Ты – это она. То есть, ты – реинкарнация твоей прабабки. Почему же тогда ты сама с собой встречаешься? – Ирка окончательно запуталась, сбилась и замолчала.

Иркин конфуз почему-то вернул Анне хорошее настроение и бодрое расположение духа.

О-о! – она глянула на часы. – Почти час. Пойдем-ка лучше обедать. А то у меня со вчерашнего вечера маковой росинки во рту не было.

Виртуозно исполненные шедевры средиземноморской кухни и бутылочка старого, доброго «Бордо» расслабили подруг, развеяли дурные мысли и притупили ощущение опасности.

Знаешь, – доверительно сообщила подруге Анна, когда они вышли из ресторана на улицу, – а та тетка, которая меня сюда провожала, она из милиции. Правда, она недавно вышла на пенсию… Но меня сегодня еще один мент охраняет. – Анна покрутила вокруг себя головой в надежде обнаружить сопровождающего. – Не видно. Но его и не должно быть видно. Все правильно.

Ань, мне сегодня надо еще в одно место заскочить. Ненадолго, только документы забросить, – пояснила Ирка. – В Фили. Поедешь со мной?

Поехали, – не раздумывая, согласилась Анна.

Девушки вновь вышли на Малую Грузинскую. Анна подошла к краю тротуара и решительно подняла руку, намереваясь остановить какую-нибудь машину.

Слушай, Ань, – дернула ее сзади Ирка. – Да опусти же ты руку. Подожди.

Анна, не поняв, чего же хочет Ирка, обернулась назад.

Ну?

Нет, вот ты скажи мне… – Ирка хитро улыбнулась. – Сейчас ты поймаешь машину, сядешь и уедешь. А твой, как его, сопровождающий… Он же не знает, что мы едем в Фили. А вдруг ему сразу же вслед за нами не удастся машину поймать? Или он на машине? А может быть, мне поорать: «Ау-у, сопровождающий, мы едем в Фили. Пожалуйте за нами».

Не мели ерунды. – Анна разозлилась, но, чуть подумав, не могла не признать, что в Иркиных словах есть доля истины. – Что ты предлагаешь?

Ирка неопределенно махнула рукой вдоль Малой Грузинской.

Сто шестнадцатый автобус. Идет, как раз, в Фили.

Анна повернула голову туда, куда указывала Ирка. Метрах в пятидесяти от них, посреди широкого тротуара стоял столбик с табличкой. Воздух, нагретый раскаленным, как доменная печь, асфальтом, тихо струился вверх, и столбик с табличкой, казалось, плыл в нем, колеблясь и извиваясь из стороны в сторону.

Куда угодно, – согласилась Анна, – только в тень. Если я еще тридцать секунд простою на этом перекрестке, меня солнечный удар хватит.

Перебежав через дорогу, девушки юркнули в спасительную тень.

У-уф, – шумно вздохнула Ирка, когда они устроились на скамеечке. – Знаешь, или вино было какое-то не такое, или солнце… не такое, но у меня просто крыша едет.

Скамеечка стояла в палисаднике, в густой тени старого развесистого клена. Напротив нее, на тротуаре торчал тот самый металлический столбик с табличкой, обозначающий остановку сто шестнадцатого автобуса. Скамеечка была из тех, которые почему-то именуются «малыми архитектурными формами» – две бетонных плюхи, поставленные вертикально, а между ними крашеная в синий цвет пара недлинных досок. Рядом, под углом девяносто градусов стояла еще одна такая же «малая архитектурная форма». Автобус, видимо, ушел совсем недавно, так как ни на скамеечках, ни возле таблички не было ни одного ожидающего.

Ирка покопалась в сумке, достала сигареты с зажигалкой и с наслаждением закурила.

Знаешь, что я тебе скажу, Ань… – Она манерно выпятила губы и выпустила в воздух несколько колеблющихся сизых колец. – Я вот нисколечко не сомневаюсь в том, что ты рассказала. И с удовольствием тебе помогу. Хочешь, отведу тебя к колдунье? Нет? – Анна молчала, никак не реагируя на ее слова. Ирка скептически хмыкнула. – Хм-м, в том-то и дело. Я тоже думаю, что не поможет. Слишком далеко у вас все зашло. Сейчас, как мне кажется, самое лучшее – делать то, что она говорит. Говорит, отправляйся в провинцию, значит отправляйся. А… Хочешь, я с тобой поеду, а? Отпуск возьму, и вместе мотнемся на Волгу. Да не расстраивайся ты так. Все образуется. А может, действительно на том пароходе клад обнаружится. – Она, как пинцетом, взяла окурок двумя длинными наманикюренными ногтями и небрежно швырнула его в направлении урны. На удивление, окурок, описав крутую дугу, попал точно в цель. – Ой, Ань… – Она толкнула подругу в бок. – Ты посмотри… Вот это кадр. Прямо-таки, отель «Калифорния».

По раскаленному жгучим солнцем тротуару в направлении автобусной остановки шествовал, вернее сказать, подгребал довольно-таки живописный субъект. Появление на Малой Грузинской столь странно выглядящего товарища было бы гораздо более органичным в годы самого застойного застоя, чем в наши дни. Одет он был в старые затертые джинсы – «колокола», продранные на коленях, и широкую холщовую блузу без рукавов и ворота, расшитую по краю наподобие украинской рубахи. Спереди на блузе красовался криво выведенный черной краской знак антивоенного движения. Его длинные огненно-рыжие волосы, то ли искусственно завитые, то ли растущие так от рождения, были пострижены a la Анжела Дэвис, создавая впечатление нахлобученной на голову огромной шарообразной шапки. Товарищ неторопливо шагал, широко расставляя ноги и выворачивая ступни, обутые в деревянные сабо, наружу.

Колеблющийся горячий воздух делал эту фигуру еще более странной, рождая ощущение, как от миража, как будто субъект, весь дрожа и переливаясь, парит по воздуху, а не шагает по грешной земле.

Дитя цветов, – прокомментировала увиденное Ирка.

А я думала, что они давно вымерли, как мамонты, – ответила ей Анна.

Субъект подошел к остановке и, сняв темные очки – «слезки», вперился взглядом в табличку. Хотя на ней только и значилось, что номер маршрута и название конечной остановки, он изучал ее не меньше пяти-семи минут.

Все это время Ирка, наклонившись и спрятавшись за Анну, беззвучно давилась от смеха, да и Анна с трудом сдерживалась, чтобы не прыснуть. Неожиданно субъект повернулся и внимательно поглядел на подруг, как будто намереваясь потребовать от них подвинуться и дать ему место в спасительной тени.

На вид ему было лет сорок пять, никак не меньше, что делало его прикид еще более диким и несуразным. На лбу у него была повязана широкая пестрая лента, с которой по обеим сторонам лица свисали два шнурка с нанизанными на них яркими разнокалиберными пуговицами, бусинками и какими-то неправильной формы камешками. Подобные фенечки были навязаны у него и на запястьях. На боку у субъекта висела сумка – не сумка, а скорее торба из мешковины, которую кто-то принялся было украшать сложным узором из бисера и блесток, но так и бросил работу на середине. Довершали это разноцветное великолепие не то чтобы усы, но и не бородка, а некое комбинированное рыжеволосие, пышным кустом закрывавшее подбородок и рот незнакомца.

Он слегка наклонился вперед, отчего фенечки, закрепленные у висков, качнулись, как маятники, и сказал, обращаясь к Ирке и Анне:

Здорово, чувихи. Подвиньтесь-ка. Дайте дяде свой бэксайд приземлить.

Онемев от столь откровенного хамства, девушки промолчали, но двинуться с места и не подумали. Субъект подождал чуть-чуть, но настаивать на своей просьбе не стал. Он обошел подруг и уселся на стоявшей рядом скамейке, оказавшись у них за спиной.

Не хотите здороваться, и ладно, – примирительным тоном сказал субъект. – Хотя, невежливо это. Я к вам со всей душой, а вы… Давайте знакомиться. Меня наши чуваки, то есть товарищи по работе, Пантей кличут или Пантюшей. Кому как нравится. А вас, я знаю, как зовут: Ирина и Анна.

Анна резко дернула головой, с испугом глянув сначала на Пантю, а потом на Ирку. Пантя, тем временем, передвинул свой мешок на пузо и сосредоточенно принялся в нем рыться. Покопавшись, он извлек из мешка мятую пачку «Беломора» и спичечный коробок. Щелкнув ногтем большого пальца по дну пачки, он выбил из нее папиросу и ловко поймал ее губами, вдруг обнаружившимися среди густой рыжей растительности. Прикурив, он энергично и жадно затянулся, а потом медленно, как бы с сожалением, выпустил дым. Над скамейками повис тяжелый, сладковатый конопляный дух.

Травкой не желаете угоститься? – дружелюбно предложил Пантя. – Сам собирал. Высший сорт. Ништяк. – Похвастался он.

Фу, какая гадость, – возмутилась Анна, обращаясь к Ирке.

Дожили, – согласилась с ней Ирка. – Какая-то козломордая хиппующая плесень считает для себя возможным пытаться склеить нас прямо на улице. Последний раз на улице я знакомилась курсе на третьем.

Не провоцируй его, – дернула ее за руку Анна. – Нам надо только дождаться автобуса.

Зря вы так реагируете, барышни, – вполне миролюбиво начал немолодой хиппи. – Я ведь к вам по-хорошему… Можно сказать, хочу вам помочь, предостеречь от необдуманных поступков. Вы вот собрались в путешествие по Волге… Пароход какой-то искать… Глупое и рискованное предприятие. Не надо бы вам этого делать.

Услышав слово «пароход», Анна вздрогнула, как от удара. «Этот тип как-то связан с аварией, – с ужасом подумала она. Несмотря на тридцатиградусную жару, она похолодела с головы до пят. – Но откуда он знает про пароход? Он что, подслушивал нас? Бред какой-то… Нет, это невозможно. Это просто какое-то недоразумение». – Попыталась успокоить себя Анна, почувствовав в то же время, почувствовав животом, в котором вдруг все сжалось в один тугой ком, вызвав тупую, ноющую боль, что никакое это не недоразумение, что пароход, Нюточка, полыхающий «Жучок», страшный черный человек, устроивший за ней охоту и этот рыжий тип с дурацким именем Пантя связаны между собой каким-то непостижимым образом.

Эй, ты… Слышь, герла… Ты, ты, которая Анна, – уточнил рыжий. – Лисен ту ми. Забудь про пароход. И ехай домой. Дуру эту, свою прабабку, пошли подальше. Скажешь, Пантя велел сидеть дома. Да… И помирись со своим лавером. И с этим, вторым, как его… А, Эдвард. И мэйк лав, лучше с обоими. И вообще по жизни… Руководствуйся лозунгом: «Секс, драгс, рок-н-ролл». – Рыжий тип омерзительно захихикал. – И оставь в покое квартирный вопрос. Будешь жить тогда долго и счастливо.

Ирка, ошалевшая поначалу от столь резкой перемены тона, ожидала, что уж теперь-то наглец огребет по полной программе. Ей ли не знать свою подругу Аньку. Как-никак, десять лет тесной дружбы связывали их. Но, вопреки ожиданиям, Анна сидела белая, как мел, смирно, как паинька, сложив руки на коленках, и молчала, словно воды в рот набрала.

Ах ты, козел драный, – возмутилась бесстрашная Ирка. – А ну, пошел вон отсюда, или я сейчас разделаю тебя электрошокером, как бог черепаху! – Ирка уже запустила руку в сумку, видимо, намереваясь привести угрозу в исполнение, но, сидевшая до того неподвижно, Анна вдруг повисла всем телом на ее руке, не давая вытащить электрошокер наружу.

Рыжий презрительно усмехнулся.

А вам, барышня, – обратился он к Ирке, – я бы посоветовал вообще не беспокоиться. К вам вышесказанное никоим образом не относится, поскольку вы, можно считать, уже покойница. Вас переедет сегодня автомобиль. Э-э… Вот как у этого… Э-э… Вот: «… человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен…»

Ирка, до этих слов все еще порывавшаяся выхватить из сумки оружие и пытавшаяся преодолеть сопротивление Анны, вдруг успокоилась и просящим тоном обратилась к подруге:

Ань, отпусти, пожалуйста. Да не буду я трогать этого придурка… Пойдем лучше отсюда. Знаешь, я многое могу вытерпеть, но только не такую пошлятину. – Ирка встала на ноги и, перебросив через плечо длинный ремень своей большой деловой сумки, больше похожей на портфель, протянула руку. – Вставай. Не будем ждать автобуса. Тормознем тачку. – Анна тоже поднялась со скамейки, и подруги вышли из спасительной тени на тротуар, под жесткие лучи немилосердного солнца. – Уф, не могу, – презрительно скривившись, фыркнула Ирка, – после того, как «Мастера…» по ящику показали, каждый недоделанный ублюдок вообразил себя интеллектуалом… Ладно, пойдем.

Подруги шагнули на край тротуара и одновременно подняли правую руку.

Слава расположился на перекрестке Малой Грузинской и Большого Тишинского и, привалившись плечом к задней стенке овощного ларька, стоящего на тротуаре, почитывал какой-то журнальчик, одновременно наблюдая за объектом. Качок, тоже следивший за объектом, давно слинял в сторону метро, предварительно переговорив перед этим с кем-то по телефону. Даму, сопровождавшую объект из дому, сменила подружка объекта. Ее Слава уже видел раньше. Они с объектом в пятницу целый день таскали его по Меге. Словом, обстановка успокоилась, нормализовалась и стала вполне рабочей.

Сначала девицы долго сидели в церкви. Качок тогда еще не убрался и приходилось соблюдать осторожность. Потом они перебрались в дорогущий кабак, и качок, видимо, получив санкцию, оставил пост. Слава сам любил бывать в этом кабаке. Уж больно там вкусно кормили. Это не мог не оценить даже такой непритязательный человек, как он. Но то, что объект обедает в таком ресторане, явилось для Славы еще одним подтверждением его жизненной позиции. Честных людей ему не заказывают. Ибо цены в том кабаке были явно не для честных людей.

Слава перелистнул журнальчик. Девицы сидели на лавочке, болтали и явно никуда не торопились. Конкретного плана действий у него еще не было, но он был уверен, что возможность сегодня обязательно представится, и до конца дня он свою работу сделает.

Но вот подружка объекта встала на ноги и потянула объект за собой. Девицы подошли к краю тротуара и принялись голосовать. Слава понял, что его час настал. На улице, правда, он никогда этот фокус не проделывал, но в метро ему трижды удавалось успешно завершить свою работу подобным образом. Суть фокуса заключалась в следующем. Слава идет вдоль платформы и, в тот момент, когда приближается поезд, незаметным движением несильно тычет жертву указательным пальцем в район поясницы, в нужную точку. Жертву временно парализует, и она мягким кулем валится вниз, под поезд. Ни у кого и в голове нет – подозревать в этом происшествии проходящего мимо Славу. Главная сложность в этом трюке – синхронизировать воздействие на объект с приближением транспортного средства. Единственное ограничение – это сезон. Этот замечательный фокус нельзя было применить в холодное время года. Но сейчас стояло лето, просто-таки замечательное лето, и обе девицы призывно сверкали обнаженными полосками своих спин.

Слава мгновенно оценил обстановку; прикинул расстояние до объекта и от объекта до перекрестка, где, дожидаясь зеленого сигнала, стояли четыре машины, и демонстративно-ленивой, но в то же время стремительной походкой, как леопард во время охоты, двинулся к своей жертве. У Славы было рассчитано все. Он контролировал ситуацию абсолютно. Одним глазом он держал в поле зрения объект, а вторым – стартовавший от светофора черный «Лексус». Этот не станет тормозить перед девицами. Такие извозом не промышляют. «Лексус» набрал скорость, и Слава тоже. После того, как он нанесет свой хитрый удар, пройдет полторы-две секунды, прежде чем жертва свалится на мостовую прямо под колеса подъехавшего «Лексуса». За это время Слава уже будет метрах в пятидесяти от места происшествия, а пока суть да дело, пока ахи да вздохи, он уже будет на Климашкина.

Слава был уже в нескольких метрах от объекта, он уже выключил мозг и включил автопилот инстинкта, когда знойный летний воздух перед ним вдруг неожиданно сгустился, и он почувствовал, что наткнулся на какую-то невидимую преграду. Как на резиновую стену. Слава изо всех сил упирался ногами и отчаянно помогал себе руками, но невидимая резиновая стена подалась совсем на чуть-чуть. Это продолжалось какую-то долю секунды, не больше, но этого хватило, чтобы сбить Славу с выверенного ритма. Стена так же неожиданно расступилась, выпустив его из своих объятий. Одним прыжком он поравнялся с девицами, нанес молниеносный удар и, все так же широко и стремительно шагая, унесся в сторону улицы Климашкина. Слава уже слышал бешеный визг тормозов и отчаянный крик ужаса за спиной, когда до него наконец дошло, что же все-таки произошло. «Черт, черт, черт, – как заклинание повторял он, быстро удаляясь от места происшествия. – Откуда взялась эта чертова стена? Черт, черт, черт!»

Слава, потративший лишнюю долю секунды на борьбу с этим невесть откуда взявшимся непонятным, необъяснимым атмосферным образованием, ошибся. Он нанес удар не объекту, а той, второй девице.

«Классно было бы сейчас оказаться в прохладном, кондиционированном салоне, – помыслила Анна, завидев приближающийся представительский автомобиль. – Нет, такой не остановит». – Она даже руку опустила, но Ирка, стоявшая по ходу движения первой, ничтоже сумняшеся продолжала голосовать.

Краем глаза Анна заметила, как за их спинами мелькнула какая-то тень, но тут Ирка безвольно уронила протянутую вперед руку, ноги у нее вдруг подкосились, она вся как-то сразу обмякла и начала заваливаться вперед, на мостовую. «Солнечный удар», – мелькнуло в голове у Анны. Она успела схватить Ирку за руку, но та утекала из ее рук, как студень. Оглушительный визг тормозов заставил Анну поднять глаза. Почти прямо перед собой она увидела хромированный оскал радиатора и огромные, в пол-лица, испуганные глаза ошалевшего водителя. Инстинктивными, судорожными движениями рук Анна безуспешно пыталась остановить падение обессилевшего, безвольного Иркиного тела, и тут рука ее наткнулась на что-то твердое и упругое. «Ремень… Сумка…» – обрадовалась она. Анна цепко ухватилась за ремень Иркиной сумки и, что есть силы, дернула на себя. Рывок отбросил Ирку на тротуар, а Анна, стоя на бордюре, забалансировала руками и, не удержав равновесия, спиной вперед полетела на мостовую.

Эпизод 12. Сосо. Петроград. 1917

Удача… А что такое удача? Это же очень просто. На этот вопрос каждый ответит. Удача – это, когда при самой поганой раздаче, при отвратительнейшей карте вдруг срываешь банк, потому что у остальных карта оказалась еще отвратительнее. Или опять же рулетка… Когда угадаешь. Но азартные игры подчиняются законам математической статистики, согласно которым ты не будешь ни в выигрыше, ни в проигрыше, если играешь достаточно долгое время.

Так значит удача не в том, чтобы сорвать банк, а в том, чтобы суметь после этого выйти из игры? Но это уже, как бы, и не совсем удача. Ибо в этом случае из области мистики, подарков судьбы мы переходим в область здравомыслия, трезвого расчета и каждодневной практики серых человеческих будней. И что же? Так-таки и не существует никакой удачи? Нет и не может быть никаких подарков от судьбы ни за отчаянную храбрость, ни за благонравие, ни за красивые глаза, наконец, а права кондовая народная мудрость, гласящая: что посеешь, то и пожнешь; что потопаешь, то и полопаешь?

«Нет, это не так!» – воскликнет каждый и приведет сколь угодно много примеров, свидетельствующих об обратном. Общий смысл этих примеров сводится приблизительно к следующему.

Двое возделывают свои участки. Один из них в поте лица пашет и пашет. И так каждый день, каждый год… До конца своей жизни. А результат – когда-то лучше, когда-то хуже… Но все это в пределах общепринятой нормы. А другой копнул пару раз, и на его участке забил нефтяной фонтан. Чем не удача? Самая, что ни на есть, настоящая удача! Правда, рассказчик при этом не станет обременять вас информацией о том, что впоследствии на владельца нефтеносного участка наехали хищные рейдеры и пустили его по миру в чем мать родила. Но это уже находится за пределами рассматриваемой темы. Или, как любят у нас сейчас говорить, это – не наш формат.

Так что же такое удача? И существует ли она вообще?

Сидя на жесткой деревянной полке, через окно остановившегося вагона Сосо со спокойным безразличием взирал на разномастную человеческую реку, затопившую перрон. Очень много людей в форме (война все-таки), но и штатской публики, среди которой сразу же бросались в глаза бывшие ссыльные, было немало. Ссыльные из общей массы выделялись даже не столько своим потертым, несколько затрапезным видом, сколько сумасшедшими, бешено горящими глазами и широкими, счастливыми улыбками. Вот оно! Свершилось! Столица великой империи стала столицей победившей революции! Не зря боролись, не зря мучились, не зря терпели, не зря голодали и мерзли! Все это не зря!

Ты что сидишь? – тронул его за плечо Лева. – Пойдем…

Нет. Не хочу толкаться, – ответил Сосо. – Подожду. Четыре года ждал, подожду еще пятнадцать минут. – Он усмехнулся в густые черные усы.

Ну, как знаешь. – Лева подхватил чемоданы и боком, держа один чемодан перед собой, вклинился в очередь пассажиров, спешащих на выход. – Завтра, как договорились.

Сосо поднял в прощальном приветствии руку. Много разных мыслей, наверное, теснилось в тот момент в головах у бывших ссыльных. Но, наверняка, у всех была одна общая: «Питер, наконец-то Питер! Уж теперь-то…»

Сосо не любил этот город. Город прямых улиц и строгих перспектив. Город недоверчивых и холодно-вежливых людей. Сосо отдавал себе отчет в том, что скорее всего в нем говорит некая провинциальная закомплексованность, но все же насколько ближе были ему и природное искреннее тифлисское веселье, и чумазое нефтяное бакинское братство, и московское намеренно-показное в пику Питеру, но все же непритворное радушие. И еще много, много других городов и городишек, раскиданных по просторам великой империи, там, где ему довелось побывать, и там, где он никогда не был, Сосо предпочел бы Питеру, если бы просто выбирал себе место для жительства. Пожалуй, единственное место, которое он сменил на Питер без сожаления, это – поселок Курейка Туруханского края.

Сосо снова усмехнулся и, если бы кто-то мог видеть эту усмешку, он бы долго гадал, чего в ней было больше: самоиронии или тихой грусти уставшего от жизни человека.

Перрон опустел, и Сосо, закинув на плечо тощий вещмешок, вышел из вагона. Не спеша, он прошелся вдоль поезда и через зал ожидания вышел на площадь перед вокзалом. Большинство пассажиров транссибирского экспресса уже успели разъехаться. Немногочисленные извозчичьи пролетки, еще стоящие перед вокзалом уже были наняты, и татары-носильщики перегружали на них багаж со своих тележек. Сосо, как всякий человек, давно не бывший в большом городе, был оглушен и придавлен тяжелым каменным многопудьем, замкнутостью и ограниченностью пространства, многолюдством и многозвучием Петрограда. Он постоял некоторое время, вживаясь в новое пространство, давая инстинктам городского жителя всплыть на поверхность. Так человек, надевший новую обувь, на секунду замирает, чтобы лучше почувствовать – не жмет ли.

Сосо засунул руки в карманы своего потертого, залоснившегося на швах черного пальто и выудил оттуда пять копеек. Он усмехнулся в третий раз, хотя здесь было впору и захохотать. Он, человек, добывавший для других миллионы, чтобы они в своих комфортных, безопасных заграницах вели спокойную, безбедную жизнь, остался с медным пятаком в кармане. Сосо и раньше догадывался, чего стоят его товарищи. Теперь он знал их цену с точностью до копейки.

«Хорошо, не придется идти пешком, – подумал он. – Поеду к Серго на трамвае». Серго и его семья, старые, еще тифлисские друзья, были единственными, кто не позабыл Сосо, единственными, кто помогал ему, когда он голодал и мерз в этой ледяной дыре за Полярным кругом.

Сосо поднял голову, намереваясь осмотреться по сторонам. Прямо перед ним припозднившийся офицерик ругался с извозчиком, пытаясь заставить везти себя.

Каналья! Хитромордая бестия! – изощряясь, лаялся офицерик.

Ну, ей-ей, никак не могу! – отбрехивался извозчик. – Втулка лопнула, заднего левого, почитай, что нету. На нем и квартала не проедешь. Пока свояк новую втулку не подвезет, с места не стронусь.

Сосо, привлеченный этой сценкой, продолжил наблюдать за действующими лицами, позабыв про свой трамвай.

Извозчик, здоровый, плотный мужик с окладистой темно-рыжей бородой сидел на козлах вполоборота, лениво отбиваясь от наседавшего на него офицера.

Не… Не поеду… – А когда офицер, предприняв последнюю безуспешную попытку уговорить его, в сердцах помянул всю женскую половину его родни, твердо заявил: – Чтой-то вы так лаетесь, гражданин… Чай, не при царском прижиме. Сказал, не повезу, значит, не повезу!

Офицер, подхватив свои чемоданы, зашагал в сторону Лиговки. Сосо с интересом разглядывал рыжебородого здоровяка. Ему довелось пожить в Питере, и местный народ он изучил неплохо. «Какой-то он странный, – подумал Сосо. – Больше похож на московского «ваньку» или даже на тифлисского фаэтонщика». Напоминание о тифлисских извозчиках сразу же вызвало из памяти целую череду картин из его бурной молодости. О! Тифлисские извозчики – отчаянные ребята. Много интересных дел сделано с их участием. Сосо увидел, как наяву, что летят они по Головиновскому проспекту мимо «Националя», мимо Оперы… Извозчик, стоя на козлах, в одной руке держит вожжи, а второй крутит над головой длинный кнут. Нет, не для того, чтобы подхлестывать своих коней. Красавцы-кони, умницы-кони летят, как птицы. Они знают – кого везут и знают – с чем везут. Нет, кнут нужен не для них. А для тех, кто не торопится уступать дорогу, для тех, кто не слышит или не хочет слышать громовой клич тифлисских извозчиков: «А-во-э-э!» Для тех, кто считает себя самым важным и главным на дороге. А-во-э-э! Посторонись! Дай дорогу! А-во-э-э! Мы торопимся делать революцию!

Сосо тряхнул головой, стараясь отогнать наваждение.

Милости просим, вашбродь. – Извозчик соскочил с козел и сделал приглашающий жест, указывая на свой экипаж.

Из-под длинного козырька извозчичьего картуза были видны только большой крючковатый нос и разбойничья борода.

«Нет, какой-то он не такой, – снова подумалось Сосо. – Не питерский. В этом городе любой человек, прожив даже пару лет, становится похож на… на… – Сосо подыскивал сравнение. Услужливое подсознание подсунуло ему картину подледного лова, когда они вдвоем с хозяином в жуткий мороз таскали рыбу из проруби. Рыбина, выброшенная на лед, тут же, вытянувшись в струнку, оледеневала. – На замороженную рыбу с мертвыми, оловянными глазами. – Наконец нашелся Сосо. – А этот не такой. Живенький. Небось, вчера только приехал». Как завороженный, он сделал пару шагов по направлению к пролетке, но потом, вспомнив, что у него нет денег, остановился и повернулся, чтобы идти на трамвай.

Куда же вы, вашбродь?! – возопил извозчик.

У меня денег нет, – неожиданно для себя признался Сосо.

Какие деньги? Не надо никаких денег. Садитесь в экипаж, вашбродь, – продолжал уговаривать извозчик. – Я все равно в ту сторону еду.

«В какую еще ту сторону? – с недоумением подумал Сосо и, поднявшись в экипаж, развалился на мягком кожаном сидении, бросив рядом с собой свой вещмешок со скудными пожитками.

Но! Трогай! – рявкнул с козел извозчик, и застоявшаяся лошадка резво взяла с места.

«Какое, однако, забытое удовольствие – прокатиться на мягком сидении, в рессорном экипаже вместо того, чтобы месить мартовскую грязь… – Сосо испытал миг блаженства от узнавания простой, обыденной вещи, но вещи из прошлой жизни, жизни до Курейки.

А почему ты меня благородием величаешь? – осведомился он у извозчика.

Так благородие и есть. Я же вижу, – обернувшись назад, заверил бородач. Из-под козырька хитро блеснули два черных глаза-уголька.

«Издевается что ли мерзавец?» – засомневался Сосо.

Тот штабс-капитан, которому ты про втулку плел, значит, гражданин, а я, стало быть, благородие?

Так точно, вашбродь. – Извозчик снова обернулся и оскалился в широкой улыбке. Рыжая борода расползлась в стороны и обнажила на удивление белые, ровные зубы. – Нынче же совсем другие дела пошли. Это ведь не царский прижим. Был благородие, а стал гражданин. А втулка… Да, подвела меня втулка, весь день наперекосяк. Вот неудача-то…

Лопнувшая втулка – неудача. А что же, по-твоему, удача? – поинтересовался Сосо.

Удача-то? – повторил извозчик. – Известное дело. Какая может быть удача, когда война идет? С двумя ногами и с двумя руками остаться. Да еще с целой башкой на плечах. Вот оно и есть – главная удача.

«А ведь прав стервец, – согласился с бородачом Сосо. – Не загреми я в Курейку, отправился бы в окопы…» Многожды помянутая недобрым словом Курейка, где зима продолжалась одиннадцать с половиной месяцев, а весна, лето и осень пролетали за оставшиеся полмесяца, отчетливо разделила его жизнь на две части; на до и после. До Курейки жил на свете отчаянный молодой человек, которому удавалось все, за что бы он ни брался. Молодой человек, никогда не задумывавшийся о том, что такое удача, потому что удача всегда была с ним. Казалось, сам черт ему ворожит, так он был успешен и удачлив.

И тут с ним случилась Курейка. Этим словом Сосо обозначал все, что с ним произошло с той секунды, когда он был арестован в последний раз. Слишком многое ему довелось узнать и прочувствовать за эти четыре года. От предательства и забвения до чисто физических страданий. Во многия знания – многия печали.

Четыре года… Целых четыре года, выброшенных из жизни. Хотя… Как на это посмотреть. Может быть, выброшенных, а может быть, и приобретенных. Сосо за эти годы многое переосмыслил, пройдя через разные этапы душевного состояния, в том числе и через полное отчаяние. Попросту говоря, от тоски и безнадеги Сосо запил.

Пили в Курейке самогонку. Казенной, а уж тем более любимого им вина, было не достать. Пил обычно Сосо в одиночку, запершись в своей тесной комнатенке, пил до тех пор, пока не падал без чувств в свое никогда не прибираемое логово, почему-то именуемое кроватью.

Справедливости ради надо сказать, что продолжалось это недолго. В один прекрасный день, а может быть, ночь (кто их разберет за Полярным кругом, особенно с пьяных глаз) наведался к Сосо старый батумский знакомец – Пантелеймон.

В дверь культурно, но требовательно постучали. Хозяин так не стучал. Хозяин вообще никак не стучал после того, как разбуженный его стуком Сосо, спросонья раздраженный и злой, съездил ему в ухо. Сосо, удивившись (Яшку, что ли, черт принес?), с трудом вылез из-за стола и, нетвердо держась на ногах, шагнул к двери. Крючок, зацепившись за петельку, все никак не хотел откидываться, и ему пришлось повозиться, прежде чем проклятая дверь поддалась.

Гамарджобат, пативцемуло Сосо, – гость легким касанием заставил его посторониться и, пройдя в комнату, уселся за стол, на единственный табурет, на котором до того восседал Сосо.

Га-гамарджобат… Какого хрена?! Ты кто такой?! – держась за притолоку, возмутился бесцеремонностью гостя Сосо.

Так-то вы гостей принимаете, уважаемый? – сладкой патокой растекся пришедший. – Старых знакомых признавать не желаете… А уж я ли для вас не старался…

Ты кто такой? – снова спросил Сосо. С трудом поймав крючок, он притянул к себе дверь и безуспешно пытался загнать его в предназначенную для этого петельку.

Да Пантелеймон я, Пантелеймон! Батум, 902 год, помните?

А-а-а, Панте-лей-мон… 902-й год… Нет, не помню. – Сосо плюхнулся на кровать.

А вы, я гляжу, пьете-с, уважаемый, – с некоторой долей иронии констатировал гость.

А ты, что… Осуждать меня приперся?! – заревел Сосо, попытавшись привстать с кровати.

Ни в коем разе. Ни-ни, – заверил его гость.

Все предметы, наличествующие в комнате, незваный гость и даже сама комната раздвоились и закружились друг за другом в неспешном хороводе. Сосо напрягся, пытаясь опереться взглядом хоть на что-то незыблемое. Взор зацепился за рыжего гостя, сфокусировался… Это ничего, что их двое, зато контуры стали резкими и четкими. Крючковатый нос, нафабренные, торчащие кверху усы, бородка, загнутая вовнутрь, наподобие запятой… «Нет, черт возьми, это не Яшка, – понял, наконец, Сосо. – У Яшки и усы, и бородка… Тоже… Но у него черные, а у этого рыжие… Да и что Яшке у меня делать ночью? Его ко мне и калачом не заманишь. А может быть, сейчас не ночь, а день?»

Глубокоуважаемый Сосо, – почему-то гость начал вдруг говорить с заметным мингрельским акцентом. – Имею честь сообщить вам…

Стоп! – прервал его Сосо. «Мингрел… Мингрел из Батума, – наконец-то сообразил он. – Тот самый мингрел, который то ли был, то ли не был, то ли приснился, а то ли…» – Пан… Пантелеймон. – Припомнил Сосо, и сразу же тошнотворное кружение предметов прекратилось, хоровод вдруг распался, а в голове, из которой мигом вылетела пьяная одурь, стало легко и ясно. – Ты – Пантелеймон. Тот самый наглый мингрел, который называл себя чертом и божился во веки вечные помогать мне и оберегать меня от неприятностей. Так? – При слове «божился» Пантелеймон сделал страшные глаза и вытянул перед собой руки ладонями вперед, как бы стараясь защититься. – Так? Обещал? – Продолжал давить на него Сосо. – Ишь, ручки-то как вытянул… Смотри, а то я тебя еще и перекрещу… – Высокомерие мигом смыло с наглой рожи, и теперь в глазах Пантелеймона откровенно светился страх.

Глубокоуважаемый Сосо, имею честь сообщить вам… – снова затянул свою песню гость, на этот раз – дрожащим голосом.

Нагле-ец, – снова перебил его Сосо. – Нагле-ец… – В его голосе послышалось восхищение. – Каков, а? В попы, значит, идти ты мне отсоветовал, чтобы жизнь у меня скучной не была. А здесь у меня веселая жизнь? – Разъярился Сосо. – Где твоя помощь? Где поддержка? Наврал с три короба…

Умоляю вас, выслушайте меня, – взмолился Пантелеймон. – Да я за вас… Все эти годы я страховал каждый ваш шаг. Но… Не так давно было принято решение исключить вас из числа избранников. – Он разочарованно всплеснул руками. – Сами понимаете, издержки коллективного руководства… Я был против…

Что за чушь ты несешь? – искренне удивился Сосо. – Избранник должен быть один. Ты же сам говорил… Расчеты, приметы, все такое…

Пантелеймон схватился обеими руками за щеку и застонал, как от зубной боли.

Случилось невероятное. Такого никогда не было. Вас оказалось сразу несколько. А он, – Пантелеймон закатил глаза под лоб, – то ли просмотрел, то ли… Вы совершенно правы, избранник должен быть один…

Сколько нас всего? – жестко спросил Сосо.

Трое… Основных…

А что, есть еще и неосновные?

Ох… – сокрушенно вздохнув, Пантелеймон прикрыл глаза и покачал головой. – Калибром поменьше, но все-таки… И расчеты – не такие точные, и приметы – не такие явные, но все-таки, все-таки…

И кого сейчас избранником… назначили? Я его знаю? – поинтересовался Сосо.

Старика…

Хм-м, – Сосо впервые улыбнулся за время разговора. – А кто третий?

Не знаю. Мамой клянусь, не знаю. – Пантелеймон умоляюще смотрел на него.

Сосо поднялся с кровати, откинул крючок и толкнул дверь наружу.

Прошу.

Глубокоуважаемый Сосо, я всегда был на вашей стороне, – залебезил Пантелеймон. – Я и в дальнейшем буду оказывать вам посильную помощь. Но… Надеюсь, вы понимаете… Решение руководства… У меня теперь другое задание…

Прошу. – Сосо указал рукой на выход.

Гость, ссутулившись и втянув голову в плечи, вышел из комнаты, а Сосо, заперев дверь, с легким сердцем завалился спать.

Проснулся он с ломотой во всем теле, жуткой головной болью и твердым намерением прекратить пьянствовать. «Это ж надо было допиться до рыжих чертей, – криво улыбнувшись занемевшим лицом, подумал Сосо. – Все. С пьянкой покончено. Точка».

Вспомнив об этом трагикомическом эпизоде из своей недавней жизни, Сосо неожиданно расхохотался. Ему вдруг стало так хорошо… Он ехал на извозчике, развалившись на мягком сидении, закинув нога на ногу и разбросав руки в стороны. «Курейка, чертова Курейка закончилась. Она в прошлом. – В голове у Сосо фантастическим бриллиантом заискрилась невесть откуда взявшаяся мысль: – Питер! Наконец-то Питер! Уж теперь то…»

Чего изволите, вашбродь? – Удивленный смехом пассажира, извозчик обернулся назад.

Сосо небрежно махнул рукой.

Пошел, пошел. Вперед. Все в порядке.

«Мне еще нет и сорока. Я неглуп, смел, расчетлив, умудрен богатейшим и разнообразным опытом, а теперь еще и закален неудачей, вернее ее преодолением. Я прекрасно разбираюсь в людях и… И главное – теперь я знаю цену своим товарищам. С точностью до копейки».

Внезапно, как это бывает только в Питере, низкие, цепляющиеся за крыши домов косматые, свинцово-серые тучи нехотя расползлись в стороны, бесстыдно обнажив лазоревую наготу бездонного неба, и сквозь эту небесно-голубую прореху нежаркое мартовское солнце брызнуло на город своими лучами. Сосо, зажмурившись, поднял вверх голову, с наслаждением ловя их своим небритым лицом. «Солнце… Как давно я не видел солнца…»

Тпру-у! Стоять! – гаркнул на лошадь извозчик. – Приехали вашбродь!

Выведенный из состояния эйфории громким голосом извозчика, Сосо привстал, обозревая окрестности и пытаясь сообразить, куда же тот привез его. На рабочую окраину, где жил Серго с семьей, это никак не было похоже. Только тут он вспомнил, что забыл назвать извозчику адрес.

Куда ты привез меня, болван?

Не извольте беспокоиться, вашбродь. Все, как есть, правильно. Бывший особняк бывшей балерины Кшесинской. Бывшей царской любовницы. И ихних братьев. Бывшей. Здесь теперь большаки заседают. Опять же, редакция газеты «Правда». Вам сюда, вашбродь.

Сосо, с подозрением глянув на всезнайку-извозчика, взял свои пожитки и ступил на подножку экипажа. Пролетка накренилась на правую сторону под жалобный скрип рессор.

Удачи вам, вашскобродь, – весело пожелал извозчик в спину собравшемуся сходить пассажиру.

Он помедлил, стоя на подножке, потом повернулся и пожал руку ошалевшему извозчику.

Спасибо, товарищ.

Сосо спрыгнул на тротуар и решительно шагнул в парадное.

Эпизод 13. Анна. Нижний Новгород. 2006

Ключик был миниатюрный, с простенькой резной бородкой и даже на ее ладони казался очень и очень маленьким. Таких сейчас и не встретишь. А в годы ее детства этот ключ подошел бы, наверное, к каждой второй московской квартире. Замок, открываемый этим ключом, назывался, кажется, английским. А в просторечье – «слезы москвича».

Анна подкинула ключик, лежащий на ладони, и, залихватски поймав его за привязанный к нему шнурок, решительно вставила в замочную скважину. Оборот, второй, еще пол-оборота. Она смело толкнула дверь, но та приоткрылась совсем чуть-чуть, ограниченная натянувшейся изнутри цепочкой.

«Сюрприз, – пропел гаденький голосок. – Цепочка». По сценарию никаких цепочек не должно было быть, так же, как и лиц, находящихся внутри квартиры. Признаться, всякого рода сюрпризы изрядно поднадоели Анне за последнее время.

В образовавшейся щели вдруг возник человеческий глаз и ломающимся юношеским баском спросил:

Ты кто такая?

От подобной наглости Анна слегка опешила. Она сбросила с плеча тяжелую дорожную сумку и поставила ее на пол.

Простите… А какое отношение вы имеете к Плотниковым? А может… Вы – вор?

Глаз моргнул несколько раз и, похоже, смутился.

Э-э… К Плотниковым… – заблеял он. – Я не вор… А ты не из органов?

Нет, – удивилась Анна столь странному поведению. – Я из Москвы.

Ты одна?

Одна… – наконец-то Анна испугалась, и только мысль о тяжеленной сумке, которую в случае чего придется тащить самостоятельно, удерживала ее у этой двери.

Дверь захлопнулась, и кто-то через глазок долго рассматривал Анну и обстановку на лестничной клетке. Осматривающий, видимо, удовлетворился увиденным, потому что дверь широко распахнулась, и перед взором Анны предстал худосочный юнец лет шестнадцати-семнадцати. Волосы до плеч и юношеские прыщи были самыми приметными его чертами.

Я племянница тети Ляли, – выдала Анна фразу, заготовленную еще в Москве. Ляля предвидела, что у бдительных соседей может возникнуть вопрос: кто же это поселился в плотниковской квартире?

Видимо, тетя Ляля была здесь личностью известной, потому что юнец, совсем потерявшись, протянул:

А… Ясно. А я – племянник Плотниковых. – Он отступил назад, давая Анне пройти в квартиру, но она явно не торопилась этого делать.

Имейте в виду, молодой человек, я приехала сюда на милицейской машине. И вообще… У меня очень неплохие связи в нижегородской милиции. Я сейчас звоню и через минуту… – Она демонстративно вытащила из кармана брюк мобильник.

Такой поворот событий окончательно добил юнца. Он тут же перешел на «вы» и заканючил, чуть не плача:

Да нет же, я не вор, вы не беспокойтесь. Не надо никуда звонить, я теть Раин племянник, честно. Вы проходите, не сомневайтесь. Сейчас я вам все объясню…

Анна шагнула внутрь, но на всякий случай дверь оставила приоткрытой, а между собой и молодым человеком поставила свою сумку.

Вот что, молодой человек, не надо мне ничего объяснять. В квартире никого не должно быть, это мне прекрасно известно. Так что выметайтесь поскорее, – говоря так, она действовала скорее по инерции, в то время, как голос разума настойчиво подсказывал: «Зачем тебе эти сложности? Бери свою сумку и отправляйся в ближайшую гостиницу!» Эти самые Плотниковы были какими-то родственниками тети Ляли. Сейчас они работали то ли в Индии, то ли в Иране, а ключ оставили Ляле. О существовании дополнительных ключей и прыщавых мальчишках, могущих оказаться в квартире, Ляля не предупреждала.

Вариант с этой нижегородской квартирой проистек самым естественным образом из предшествующего хода событий. После происшествия на Малой Грузинской Ляля, чувствовавшая себя виноватой, категорически настаивала на том, чтобы Анна уехала из Москвы и на какое-то время спряталась в провинции, пока она, используя свои профессиональные связи, разберется со всей этой чертовщиной. «Отлично, – согласилась Анна, – я давно собиралась побывать в Нижнем». Счастливое совпадение. А у Ляли оказалась там же пустая квартира, которую ей оставили уехавшие в длительную загранкомандировку родственники. Не придется лишний раз светиться, регистрируясь в гостиницах.

Отъезд из Москвы был обставлен по всем канонам детективного жанра: с наружным наблюдением, двойной и тройной подстраховкой, перехватами, отсечениями и т. п. На этот раз Ляля задействовала все свои связи и контакты, вплоть до зама ГУВД, начинавшего в свое время службу в милиции под ее руководством.

Оперативная машина подвезла Анну к ЯК-40, уже стоящему на полосе с ревущими двигателями. Анна перебежала из машины в самолет, и он тут же взмыл в воздух. Когда решалось каким транспортом лучше добираться до Нижнего, Ляля заявила:

Полетишь служебным самолетом. Я договорилась.

Корпоративным? – уточнила Анна, не поняв определения «служебный».

Кор-по-ра-тив-ным, – передразнила ее Ляля. – Заводским самолетом полетишь, заводским.

Анна так тогда и не поняла, что это за странный самолет такой, да и не в этом суть.

В Нижнем, прямо у самолета ее встретили двое парней в штатском, предъявили свои удостоверения, и, посадив в машину, доставили до самого плотниковского дома. На прощание они оставили свои координаты, вручили ей мобильник и настоятельно просили звонить, не стесняться, буде какая надобность.

Да, да я уже смываюсь, – постарался заверить Анну обладатель юношеских прыщей. – Только… Мне завтра утром еще надо забежать – забрать кое-что.

Так, – решительно заявила Анна, окончательно заглушив все внутренние голоса, – пойдем в комнату, расскажете все с самого начала.

Стандартная обстановка еще советского образца. Полированная стенка, диван, два кресла, телевизор. В углу, у балконной двери свалены какие-то рулоны. Анна жестом указала юнцу на дальнее кресло, а сама уселась у входа. Успокаивало то, что команды он выполнял беспрекословно.

Мне вот это надо будет завтра забрать. – Молодой человек показал пальцем на мягкую кучу узлов и рулонов. – Это мое. Я просто временно храню это здесь.

«Час от часу не легче, – напряглась Анна, – теперь придется выступать в роли охранительницы чужого имущества».

Что это такое? – поинтересовалась она.

Молодой человек явно заколебался, сомневаясь, отвечать ли и вдруг, широко улыбнувшись, со вздохом облегчения сказал:

А я тебя знаю. Никакая ты не племянница теть Ляле. Ты ее соседка. Меня с тобой один раз оставляли. Я еще мелкий был, в школу не ходил. Тебя Анна зовут. Не помнишь?

Анна напрягла память. Да, что-то такое было лет десять назад. Она тогда как раз сидела дома – готовилась к вступительным экзаменам. А к Ляле приехали какие-то родственники. Они собрались идти на Черкизовский, а ребенка Ляля на целый день пристроила к ней, Анне. Милый такой мальчик был. Стасиком, кажется, звали. Они вполне мирно и дружно провели день. Стасик дисциплинированно рисовал, смотрел мультики и нисколько не мешал ей заниматься.

Ну же, вспомнила? Я Стас. – Он продолжал щедро улыбаться.

Анна скептически скривила губы. Трудно было представить, каким образом из того чудного, солнечного ребенка получился нынешний прыщавый волосатик.

Ну, привет, Стасик…

Привет… Бывает же… Я передрейфил, подумал – ты фээсбэшница или из ментуры… Понимаешь, я тут всю наглядную агитацию спрятал. Про эту-то квартиру они ничего не знают.

Какая наглядная агитация? – удивилась Анна. – Зачем ее нужно прятать? Кто не знает?

Так… К завтрашнему дню…

А что будет завтра?

А ты не знаешь? – юнец был просто потрясен ее невежеством. – Завтра же у нас в Нижнем «парад недовольных». Общероссийская акция.

Парад недовольных? Это что такое?

Демонстрация. «Русская Фронда» устраивает.

А что такое «Русская Фронда»?

Юнец поглядел на нее, как на умственно отсталую.

«Русская Фронда» – это объединение внесистемной оппозиции. Все честные политики России, не желающие плясать под дудку нынешней власти… – заговорил он, как по писаному.

Ах, политика… – разочарованно протянула Анна. – Меня политика не интересует. Во сколько ты завтра придешь?

Но послушай, так же нельзя, – возмутился молодой человек. – Равнодушие к политике – это равнодушие к собственной судьбе. – В его глазах загорелся жертвенный огонек миссионерства. – Вот я, например, член партии НЭО-сталинитов…

Неосталинитов? – переспросила Анна. – Никогда не слышала о таких. Ну ладно, Стасик, ты иди, а мне пока обжиться надо, осмотреться на новом месте. Когда тебя ждать завтра?

Нет, нет, не нео, а НЭО, – заторопился юнец, делая вид, что не замечает попытки распрощаться с ним. – Так зовут нашего вождя – НЭО, как героя «Матрицы».

Какой еще матрицы? – переспросила сбитая с толку Анна. – Ах, да… Кино…

Тебе обязательно надо побывать на нашем собрании. Я уж не говорю о завтрашней демонстрации… – перешел в наступление Стас. Его миссионерский пыл разгорался, уже вовсю полыхая огромным костром. Еще немного усилий, и еще одна заблудшая душа будет увлечена на стезю истины. – Тебе только стоит увидеть НЭО… А если его послушать… Я часто в Москве бываю – каждую неделю мотаюсь. НЭО… Это НЭО. Его послушаешь, и сразу же все становится ясно. А тут демонстрацию решили провести именно у нас. Это потому, что у нас ячейка мощная. Народ к нам со всей страны приезжает, а менты их хватают под любым предлогом. Ну… чтоб демонстрация не состоялась. Мы их стараемся разместить, спрятать… А я вот банеры, растяжки, плакаты прячу…

Слушай, Стас, – Анна подумала о том, что парень может для нее быть полезным, – ты город хорошо знаешь?

Еще бы… – презрительно фыркнул он.

Мне тут надо в кое-какие конторы съездить. Поможешь?

Мухой. А что за конторы-то? Я могу домой за справочником сбегать, если что, – подхватился Стас. – Давай только на собрание заскочим, а потом – по твоим делам.

Анна глянула на часы, скептически хмыкнула.

Да нет, наверное. Сегодня я уже никуда не попаду. Поздновато.

А завтра у меня демонстрация. И потом… Меня менты могут загрести.

Ничего. Мне не к спеху. День-два могу подождать. В конце концов, сама найду. Ты иди, а я буду вещи распаковывать.

И чего ты … будешь одна, как старуха, дома сидеть? – ляпнул Стас. – Пойдем со мной. НЭО послушаешь. Вот увидишь, он – супер.

«Может, и в правду пойти? – задумалась Анна. – В моем нынешнем положении для полного комплекта только сталинистов-экстремистов каких-нибудь и не хватает. Мало мне любовных неудач, разборок с партнерами, затонувшего парохода, Нюточки, ее рыжего знакомого, двух ДТП и черного человека, старающегося, похоже, меня убить».

Дорожное происшествие на Малой Грузинской лишь чудом не стало для них с Иркой трагическим. Если бы не прочный ремень Иркиной сумки… Анне удалось тогда вытащить Ирку прямо из-под колес «Лексуса». Правда, вместо Ирки на дорогу полетела она сама, но «Лексус» к этому моменту уже практически остановился, да и падала она к нему на капот, а не на асфальт…

Хозяин «Лексуса» бабочкой выпорхнул из машины и носился от Анны к Ирке и обратно:

Девушки… Девушки, вы не ушиблись, у вас все в порядке? – заполошно причитал он.

Их с Иркой эквилибристика, видимо впечатлила не только его, потому что следом затормозило еще несколько машин, а из ларьков выскочили любопытствующие продавцы. Потихоньку начинала собираться толпа.

Анне, съехавшей с капота на асфальт, помог подняться на ноги водитель «Лексуса». Ирка же сидела на тротуаре и, хмуро глядя на собирающихся вокруг людей, пыталась сообразить, что же это с ними произошло.

Тебя где так тормозить учили?! Я ж чуть в тебя не въехал! – высказывал кто-то свои претензии.

Гляделки разуй! Вон девчонки на дорогу свалились!

Это их какой-то парень толкнул, – объяснила интеллигентного вида дама из газетного киоска. – Мимо пробегал и толкнул. Я видела. Черненький такой… И одет во все черное.

«Никто нас не толкал, – хотела возразить Анна, но промолчала, испуганная упоминанием о парне в черной одежде. – Опять черный человек… – Она глянула в сторону скамеечки, где они совсем недавно сидели. Рыжего Панти там уже не было. – А может быть, действительно, Ирку кто-то толкнул?» – Ей сразу же припомнились нехорошие предсказания Панти.

Ирка уже сидела в «Лексусе» и все так же бессмысленно таращила на окружающих глаза.

Прошу вас. – Хозяин «Лексуса» открыл переднюю дверь и, взяв Анну под локоток, попытался усадить в машину. – Я отвезу вас в больницу, домой, куда скажете.

Анна села в переднее кресло и, обернувшись назад, спросила у Ирки:

Ты как?

Нормально, – неожиданным хриплым басом ответила та. – Задницу только отбила. Болит. И поясница ноет.

Шустрый, невысокий водитель, захлопнув двери, обежал вокруг машины и, усевшись на свое место, так резко рванул с места происшествия, что девчонок аж вдавило в кресла.

Эй, а поосторожнее нельзя? – возмутилась уже очухавшаяся Ирка. – От кого бежим-то? Милиции, что ли, боимся?

Что вы, что вы, девушки… Стараюсь быстрее вас в больницу доставить, – водитель говорил с легким кавказским акцентом.

Не надо в больницу. Отвезите нас домой, в Измайлово, – попросила Анна.

Хорошо, хорошо, – заверил ее водитель. – Куда скажите, хоть в Тулу поедем.

Водителя звали Араик. Узнав дорогой, что в Измайлове живет только Анна, а Ирка – аж в Теплом Стане, он вызвался доставить домой и Ирку.

Вечером она позвонила Анне:

Ну, ты как? Жива?

Жива… У предков только переполох.

Зря ты им рассказала. Знаешь, – даже через телефонную линию чувствовалось, что ей не терпится поделиться впечатлениями, – а он ничего.

Кто? – не сообразила Анна.

Как кто? Араик. Отвез меня домой, через час потом приезжает – привез о-огромнейший букет цветов, – Ирка чуть не задохнулась от избытка эмоций, – двух врачей; одного – обычного и второго – психоаналитика. Успокаивать меня. Представляешь? А сейчас он за мной заедет, и мы едем ужинать.

Так ведь десятый час уже, – удивилась Анна.

Ничего ты не понимаешь, самое оно.

Смотри… – вяло отреагировала Анна на энтузиазм подруги. – У него, небось, дома на Кавказе три законные жены остались.

Плевать, – легкомысленно отмахнулась Ирка от нравоучений. – Главное – чтоб человек хороший…

Слушай, а тебе ничего не будет за то, что в Фили сегодня не попала?

Ерунда. – Подобные мелочи всегда мало волновали Ирку. – Ой, звонок. Это он!

Из задумчивости Анну вывел возглас Стаса:

Э-эй! Ты где? Вернись! – Наглый мальчишка позволил себе подойти и, усевшись перед ней на корточки, помахать перед ее лицом растопыренной пятерней. – Анна, тебе что, плохо? – Он заметил, что она уже обратила на него внимание и скорчил жалостливую рожицу. – Ну что, пойдешь со мной? А то я уже опаздываю.

Ну, не сидеть же мне весь вечер, как старухе, в одиночестве, – рассмеялась Анна.

Стасик устроил Анне место в первом ряду. Небольшой зал был забит битком, даже в единственном проходе стояли люди, тесно прижавшись друг к другу. Строго говоря, никакой это был не зал. А так… Большая комната в подвале жилого дома. Вернее две смежные комнаты, в которых располагался молодежный театр-студия «На чурбачках». Между комнатами разобрали перегородку и сделали в одной из них зрительный зал на двести мест, а во второй – сцену с минимально возможным закулисьем. По словам Стаса, выходило, что первоначально в зрительном зале стояли настоящие березовые чурбачки и только потом, года через два, когда студия приобрела известность в определенных кругах, нашелся спонсор, и чурбачки заменили обычными театральными креслами. А название осталось.

Занавес был раздвинут, обнажая неприглядный задник, заваленный декорациями, поломанной мебелью и еще, черт знает, чем. На сцене слева стояла внушительного вида дубовая кафедра, сразу напомнившая Анне родной университет. Сначала на сцене появились два десятка спортивного вида молодых людей. Они выходили на сцену откуда-то сзади, протискиваясь между декораций, и выстроились широким полукругом позади кафедры.

Зал начал аплодировать. Сначала вяло, вразнобой, потом все четче и слаженней. На сцене появился высокий, подтянутый человек, действительно, внешне смахивающий на героя «Матрицы». Сходство, видимо, сознательно эксплуатируемое, подчеркивалось длинным черным кожаным плащом до пят и черными солнцезащитными очками.

Зал зашелся от восторга. Счастливые обладатели сидячих мест разом вскочили на ноги. Яростный звон сотен ладоней, отчаянно бьющих друг об друга, казалось, был громче тысяч барабанов. Человек в кожаном плаще подошел к кафедре и поднял вверх левую руку, как бы призывая утишить восторги и пригасить эмоции. Но зал в ответ на этот жест, как будто, просто взбесился. Сумасшедшие аплодисменты теперь сопровождались в такт скандированием: «Сталин – империя – НЭО! Сталин – империя – НЭО!»

Анна, поначалу с недоумением, а потом и с презрением взиравшая на это безумие, неожиданно почувствовала как непонятная, могучая сила, неведомым образом возникшая где-то в области желудка, тянет ее вверх, заставляя подняться на ноги. Еще секунда, и она вместе со всеми яростно бьет в ладоши. «Нет, я не буду орать, нет, я не животное!» – Отчаянно сопротивлялся мозг этой самой желудочной силе, уже подкатившей к горлу и стремящейся разжать ее сведенные судорогой сопротивления челюсти.

НЭО поднял руку чуть повыше и три сотни человек моментально замерли, повинуясь его жесту.

Друзья, товарищи по борьбе, – начал он в наступившей гробовой тишине неожиданно тонким голосом, так не вязавшимся с его героическим обликом. – Сегодня я хотел говорить с вами об организационных моментах нашего завтрашнего мероприятия, но ваше местное руководство заверило меня, что у вас все готово наилучшим образом и не стоит лишний раз тратить на это время.

Да, – в едином порыве выдохнул зал.

Что ж, завтра проверим. Тогда обсудим животрепещущие моменты текущей политической ситуации. Не скрою, все больше товарищей задают мне вопрос: «Зачем нам нужны наши нынешние союзники, все эти гнилые, недобитые демократы, оставшиеся не у дел члены правящей клики и иже с ними? Ведь за ними нет мощных политических организаций, как у нас, они не пользуются широкой поддержкой в народе. Это мы, а не они, совершаем подвиги. Это мы, а не они, ради народа идем в тюрьмы. Так зачем же они нам?» Объясняю. Наши великие учителя оставили нам в наследство ярчайшие примеры тактической гибкости, и мы, учась у них, не должны пренебрегать этими примерами. Нынешний союз – это пример применения творческого наследия наших учителей в повседневной политической практике. Так надо, друзья! Вы верите мне?!

Да-а! – завопил зал и снова принялся скандировать: – Сталин – империя – НЭО! Сталин – империя – НЭО!

НЭО снова поднял руку, и в зале воцарилась тишина.

Задают мне товарищи и другой вопрос, – негромко заговорил он. – А не становится ли вменяемым нынешний режим, не пора ли от конфронтации переходить к конструктивному сотрудничеству с ним? И действительно. Все больше и больше олигархов подвергаются преследованиям, все больше и больше капиталистов лишаются своих предприятий. Часть из них уже сидит в лагерях, другие скрываются за границей. Мелкие лавочники, эта гнойная плесень, уверенно душатся твердой государственной рукой. Возрождается армия. Крепнет военно-промышленный комплекс. Все больше и больше важных для страны предприятий национализируются или переходят в руки близких к государству, патриотически ориентированных бизнесменов. Все тверже политика России на международной арене. Все больше ее вес. Казалось бы, нынешняя правящая клика взялась реализовывать нашу программу. Может быть, нам и, впрямь, пойти к ним в услужение? Начать играть по их правилам? – Он выдержал томительную паузу, внимательно вглядываясь в зал. – Нет, нет и нет! Ибо для нынешней власти величие России всего лишь разменная монета, средство для торга с Западом, обеспечивающее ей немалые барыши. Им не нужна великая Россия, им не нужна Империя. Им нужны виллы на Лазурном берегу и поместья в Сассексе, им нужно сладкое заграничное пойло и обильная изысканная жратва, им нужны дорогие игрушки в виде иностранных футбольных клубов и счета в швейцарских банках. Они не хотят жить и работать на благо России. Они хотят тунеядствовать и разлагаться в роскоши. И ради этого они распродают Россию! Поэтому нет, нет и нет сотрудничеству с нынешним режимом! Есть только одна сила, способная поднять с колен Россию и возродить Великую Империю! И эта сила – партия…

НЭО – сталинитов! – как один человек подхватил зал. – Сталин – империя – НЭО! Сталин – империя – НЭО!

Из-за декораций на сцену выбежал молодой человек и склонился к уху одного из охранников НЭО. Тот отдал команду и охрана, выстроившись в колонну по одному, резво двинулась на выход. Скомандовавший в сопровождении еще двоих почтительно приблизился к НЭО и что-то шепнул ему.

До встречи на завтрашнем мероприятии, друзья! – кинул в толпу НЭО. – Победа или смерть! – И окруженный тремя охранниками поспешно ретировался с кафедры, скрывшись между декорациями.

ОМОН, ОМОН, ОМОН, – пополз по залу веселый шепоток.

Анна с тревогой оглянулась по сторонам. На лицах юношей и девушек не было паники или страха. Один лишь боевой задор. Большие двустворчатые двери загрохотали, сорванные с петель мощным рывком. В зал вломились люди в больших круглых шлемах. Свободного места в зале практически не было, и омоновцам просто негде было развернуть свой фронт, но они так мастерски орудовали дубинками, что через несколько секунд им удалось развернуться в цепь во всю ширину зала. Затрещали дробимые в щепы кресла. Добившиеся поначалу успеха омоновцы притормозили, сдерживаемые все нарастающим сопротивлением сталинитов.

Завороженная и напуганная происходящим, Анна не сразу осознала вполне очевидный факт – там, на сцене, за декорациями имеется еще один выход. Только когда на сцену массово полезли люди с передних рядов, она вспомнила о том, что неплохо бы подумать и о сохранности собственной шкуры.

Стасик, Стас! – Она сильно дернула за рубаху перевозбудившегося спутника. Забравшись на сиденье своего кресла, он яростно вопил и размахивал руками. – Стас, давай на сцену, там выход!

Подожди! – отмахнулся он.

Если тебя заметут, не попадешь на завтрашнюю демонстрацию.

Этот довод оказал на Стаса магическое воздействие. Он перестал орать и, прямо из кресла перепрыгнув на сцену, протянул руку Анне. Она ухватилась за нее, и Стас втянул ее на сцену. Протиснувшись в узкий проход между фанерными щитами, они уперлись в хвост небольшой очереди, столпившейся у двери, ведущей на улицу. Не очень организованно, но достаточно споро очередь продвигалась вперед, и тут с улицы раздался истошный крик: «ОМОН!» Толпа отшатнулась назад, выдавив Анну и Стаса обратно на сцену. Анна глянула в зал. Сталиниты еще сопротивлялись, но омоновцы, применив новую тактику, весьма существенно продвинулись вперед. Изловчившись, они выхватывали из плотной шеренги обороняющихся то одного, то другого и уволакивали их через свой строй вон из зала. За сценой послышался грохот рушащихся под ударами омоновцев декораций.

Анна бросила по сторонам растерянный взгляд и тут на краю сцены, в суфлерской будке увидела… Нюточку. Она призывно махала рукой и что-то кричала Анне, но за грохотом, стоящим в зале, Анна не могла разобрать что. Она схватила за руку Стасика и рванулась к суфлерской будке.

Ныряй вниз и следуй за мной, – скомандовала Нюточка рухнувшей на колени перед будкой Анне.

Не раздумывая ни секунды, Анна нырнула головой вниз. Нюточка подхватила ее и помогла встать на ноги. Стоять под сценой можно было только согнувшись.

Ой! – вскрикнул Стас, неуклюже свалившись на пол. Он попробовал подняться во весь свой немалый рост и снова ойкнул, больно ударившись головой.

Здесь есть лаз, он ведет в водопроводный коллектор, – зашептала Нюточка на ухо Анне. – Там передвигаться придется на четвереньках. Давай руку.

Ведомая Нюточкой, она дошла до стены и, опустившись на четвереньки, забралась в лаз.

Стас! – позвала она, вспомнив о своем подопечном.

Где ты?

Иди на голос. Здесь дыра в стене.

Анна проползла вперед, дав возможность Стасу забраться в коллектор.

Вот это да! Темно, хоть глаз выколи. Что это такое?

Водопроводный коллектор. Ползи за мной. Черт! – возмутилась Анна. – Не торопись! Ты наступил своей лапищей мне на ногу!

Есть не торопиться, – дисциплинированно согласился он.

Они ползли в кромешной темноте, казалось, целую вечность, но вот Анна начала различать белую полоску выбившейся наружу Нюточкиной нижней юбки, а потом и саму Нюточку, ползущую впереди.

Скоро колодец, – обернувшись, бросила она через плечо.

Через пару минут они уже стояли во весь рост в широком бетонном колодце.

Ты молодец, что приехала в Нижний, – похвалила Анну Нюточка. – Пароход был сделан здесь, на сормовской верфи. Спущен на воду в июне тринадцатого года. Тебе необходимо будет достать схему размещения кают на каждой палубе. Клад находится в каюте второго помощника капитана. И сходи, пожалуйста, в пароходство. Может быть, там тебе удастся что-то разузнать. Удачи тебе! – Нюточка наклонилась и краешком губ коснулась ее щеки. Она уже взялась за ржавые скобы, собираясь подняться наверх, но тут, видимо, вспомнив что-то, вновь обернулась к Анне. – Да, совсем забыла тебе об этом сказать. Пароход назван в мою честь, в нашу с тобой честь, – поправилась Нюточка, – «Святая Анна».

Ань, Ань, ну подвинься, а то я не могу вылезти! – Кто-то сильно дернул Анну за низ брючины.

Анна сделала полшага в сторону и опустила голову вниз, наблюдая как Стас выкарабкивается из коллектора в колодец. «Совсем забыла про него, беднягу», – спохватилась она, помогая ему подняться на ноги.

Ну что? Я полез наверх – люк открою, – предложил он.

«Люк? – удивилась Анна. – А как же Нюточка?» Она подняла голову вверх. Нюточки в колодце уже не было, лишь на щеке остался легкий, дурманящий запах ее духов.

Ну, как тебе у нас? Прикольно? – поинтересовался Стас, когда они, выбравшись из колодца и кое-как отряхнув одежду, вышли из двора на улицу.

Да уж… Прикольно.

Прикольно – не то слово. Круто, – осклабился Стас.

«Черт меня занес на это ваше собрание», – подумала Анна, пытаясь остановить такси.

* * *

Старший лейтенант был совсем молоденький, лет на пять младше Анны, с его щек еще не до конца сошел юношеский румянец. Поначалу ее так и подмывало сказать ему: «Вань, Сереж, Вить или, как там его зовут, да брось ты заниматься ерундой. Ты выглядишь, как маленький мальчик, очень старающийся походить на взрослого», – но с каждой лишней минутой, проведенной в этом кабинете, удивительно похожем на стандартный офис, как будто это не отделение милиции, а собес какой-то, подобные дурацкие мысли все реже приходили ей в голову. Старший лейтенант – это не молодой человек по имени Ваня, Сережа или Витя, с которым можно пококетничать или же послать подальше, в зависимости от ситуации, а часть серьезной бюрократической машины, в жернова которой она, похоже, угодила. И машина эта вовсе не собирается с ней так просто расставаться.

Итак… Сослуживцы Ахметовой, значит, утверждают, что вы обещали ей за эти чертежи крупную сумму денег. Вы в своем рассказе об этом не упомянули. Почему?

Это не чертежи, – раздраженно буркнула Анна. – Это схемы.

Ладно, схемы, – охотно согласился молодой человек. – Почему вы ничего не упомянули о деньгах?

Анна парилась в этом заведении уже четвертый час. Сначала ее прессовал какой-то мордатый капитан, а теперь – вот этот мальчишка, который, похоже, уже успел собрать какие-то сведения и на стороне.

Двадцать пять тысяч рублей вы называете крупной суммой? – огрызнулась она, пожав плечами. – Почему, почему… Никто не спрашивал у меня, вот и не говорила.

Ладно, понятно, – удовлетворенно произнес старший лейтенант, делая какую-то пометку на листе бумаги. – А вы, значит, не считаете двадцать пять тысяч крупной суммой? А покойной Ахметовой за эти деньги надо было четыре месяца работать. Ладно… – Слова «ладно» и «значит» пользовались у него особой популярностью, причем произносил он их, глотая звуки, так, что выходило «лано» и «знац». – Почему же тогда вы первым делом, значит, схватили чертежи и, не оказав первой помощи пострадавшей, попробовали скрыться?

Да не скрывалась я! – чуть не сорвалась на крик Анна.

Ладно… – старший лейтенант раскрыл папку и извлек из нее лист бумаги. – А вот свидетели утверждают обратное: – Ахметова шла через сквер от заводской проходной, а та женщина… Та женщина – это вы, значит. А та женщина, – продолжил читать он, – стояла на краю пешеходной дорожки и, увидев Ахметову, помахала ей рукой. Ахметова подошла к пешеходной дорожке, и они одновременно с той женщиной шагнули на дорожку, навстречу друг другу. В это время на пешеходной дорожке появился автомобиль «Жигули». Он двигался на высокой скорости. Та женщина сразу сошла с дорожки, а Ахметова, не увидев автомобиля, продолжала двигаться по дорожке. Автомобиль совершил наезд на Ахметову и, продолжив движение, исчез из виду. Ахметову ударом отбросило с пешеходной дорожки, и она ударилась о дерево. Та женщина схватила с дорожки рулон… Это рулон с чертежами, – вставил он. – Схватила рулон и бросилась бежать, но была задержана нарядом милиции. – Он закончил читать и поднял на Анну свои невинные голубые глаза. – Что вы на это скажете?

Теперь он уже напоминал Анне не мальчика, взявшегося играть во взрослые игры, а Порфирия Петровича и лейтенанта Коломбо одновременно. Она, буквально физически, почувствовала себя мухой, попавшей в умело расставленные паучьи сети. И чем больше она будет дергаться, тем сильнее запутается. «Похоже, мне, как говорится, шьют дело. За соучастие в убийстве Зули Ахметовой. О, боже, какой ужас! – испугалась за себя Анна. – Но Зуля… Бедная Зуля».

Она была единственной среди работников заводского архива, согласившейся помочь ей в поисках документации на «Святую Анну». Анне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем выйти на этот самый архив и найти человека, готового помогать ей. Естественно, она пообещала Зуле те самые злосчастные двадцать пять тысяч рублей и даже заплатила пять тысяч авансом. Но работа стоила того. Когда Анна увидела, какой объем придется перелопатить Зуле, причем без всякой уверенности в успехе, она не торговалась ни секунды. Зуле нужны были деньги. Мать-одиночка, двое детей… Да и кому они не нужны?..

И, наконец, наступил день, когда она позвонила Анне и, сообщив, что нашла все, что требовалось, назначила встречу. Они договорились встретиться в сквере, у завода. Да, все примерно так и было, как зачитал старший лейтенант. С небольшой поправкой. Стоило Анне шагнуть на ту самую злополучную дорожку, как она услышала сзади себя истошный вопль: «Анна!» Она оглянулась, и тут подлетевшая бегом Нюточка ухватила ее за плечо и сволокла с дорожки. Через долю секунды Анна услышала отвратительный звук удара автомобильной стали о мягкую человеческую плоть и ощутила спиной, как в нескольких сантиметрах от нее пронесся на огромной скорости автомобиль. Повернув голову, она успела заметить, что это был «Жигуленок» то ли пятой, то ли седьмой модели. Без номеров, какого-то непередаваемо бело-серо-розового цвета.

Она повернулась к Зуле и сделала инстинктивное движение, намереваясь броситься к ней на помощь, но тут Нюточка, крепко взяв ее за локоть, шепнула на ухо: «Ей уже ничем не поможешь. Она мертва. Хватай рулон, и бежим. Это был он. Тот человек. Он нашел тебя».

И они побежали. Как-то так получилось, что, выбегая из сквера, Анна сама влетела в руки милицейского наряда. То ли им, в милицию, кто-то уже сообщил о трагическом происшествии, то ли у бегущей Анны был слишком подозрительный вид…

«Что я могу ему на это сказать? Ну, не рассказывать же ему про Нюточку. Тогда он меня, вообще, сочтет сумасшедшей маньячкой», – Анна почувствовала, что дольше молчать уже нельзя, надо что-то говорить, но говорить осторожно, взвешивая каждое слово.

Я испугалась… поэтому бросилась бежать. А помогать Зуле, то есть Ахметовой, было уже бесполезно. Она лежала на газоне… И у нее была так повернута голова, что было ясно… Она уже мертва.

Ладно. – Старший лейтенант кивнул головой и снова что-то записал на листе. – Значит, вы увидели, что Ахметовой уже не поможешь, испугались и поэтому бросились бежать. Да?

Да, – подтвердила Анна.

Однако испуг не помешал вам добежать до рулона с чертежами, поднять его и только после этого, значит, броситься бежать в другую сторону. Кстати, что там в этих чертежах?

Они у вас. Сами и посмотрите, – огрызнулась Анна.

А мы, значит, посмотрели. Судно 1913 года выпуска. Зачем оно вам?

Я коллекционирую все, что касается старых пароходов.

Ладно. Но сотрудники архива показали, что вас интересовало именно это судно, хотя там имеется документация и на другие суда дореволюционной постройки. Почему?

Он уникален.

Ладно. А почему вы сошли с пешеходной дорожки, в то время как Ахметова, значит, продолжала двигаться вам навстречу? Вы что, заметили автомобиль?

Нет.

Тогда почему, значит, сделали шаг назад?

Не знаю… Что-то почувствовала…

Ага, не знаете. – Старший лейтенант опять сделал пометку в своих бумагах. – Так, значит, пароход такой уникальный, что три листа бумаги с картинками стоят двадцать пять тысяч рублей?

Послушайте, вы что, хотите сказать, что это я подстроила убийство Зули из-за каких-то там двадцати пяти тысяч рублей? – возмутилась Анна, вскочив на ноги. – Почему вы не спрашиваете у меня о машине, которая ее сбила? Почему…

Не волнуйтесь, – очень спокойным голосом перебил ее старший лейтенант. – Еще спросим. А вы куда-то собрались? – Он ехидно улыбался, глядя Анне прямо в глаза.

Я что, арестована? – она с трудом сдерживала эмоции, бушевавшие у нее в груди.

Нет, вы не арестованы. И даже, значит, не задержаны. Мы с вами просто, значит, беседуем. Но если вы будете себя так агрессивно вести, то мы вынуждены будем вас задержать на сорок восемь часов в соответствии с Уголовно-процессуальным кодексом Российской Федерации… – Из—под кипы бумаг он выудил книжку в мягком оранжевом переплете и, полистав ее, ткнул пальцем в искомое место. – Вот. На основании статьи девяносто один, пункт один, подпункты один и два. А также, значит, пункт два. Так что, садитесь и давайте продолжим нашу беседу.

Анна устало опустилась на стул.

Я требую адвоката.

Что? – Старший лейтенант глумливо рассмеялся. – Это вы, наверное, фильмов американских насмотрелись.

Без всякого стука дверь вдруг приоткрылась, и в кабинет заглянул тот самый мордатый капитан, начинавший допрашивать Анну, и жестом поманил своего смешливого коллегу. Старший лейтенант вышел в коридор, оставив дверь слегка приоткрытой. Они о чем-то заговорили вполголоса, но слов Анна разобрать не могла. «Значит, и меня они не услышат, – решила она, выуживая из кармана мобильный телефон. Она нажала кнопку с цифрой «один» и приложила его к уху. – Ну, ответь же… Ответь быстрее…»

– Игорь? Это Анна. Да, проблемы. Большие. Я в отделении милиции. Номер не знаю. Рядом с сормовской судоверфью. Да. Кажется, соучастие в убийстве.

Эпизод 14. Вадя, Эдя. Москва. 2006

Работа по немецкому заказу уже шла полным ходом. Ведь это только так говорится, что все у нас есть и делать ничего не нужно, и достаточно лишь повторить имеющиеся решения. На самом деле это не так. И условия задачи несколько иные, и… все-таки двадцать лет прошло. Наука и техника сделали шаг вперед, так что, хочешь – не хочешь, необходимо вносить кое-какие коррективы. И вообще…

Но это все равно не то же самое, что начинать с нуля; с генерации идеи, определения основных направлений и этапов исследований. Начинать с многочисленных проб, ошибок, отработки всевозможных вариантов, иногда и ошибочных или малоперспективных, пока не выкристаллизуется тот самый магический архимедов рычаг, навалившись на который и удастся перевернуть земной шар.

Слава богу, от Эди с Вадей для выполнения заказа подобных сверхусилий не требовалось (большое спасибо советской науке и ВПК). Да и абсурдным было бы предположить, что небольшому количеству людей в течение очень короткого промежутка времени, за те жалкие средства, которые выделил заказчик, удастся решить задачу, над решением которой и в Советском Союзе, и в Соединенных Штатах трудились не один год десятки научных коллективов и целые отрасли промышленности. Заказчик, конечно же, отдавал себе отчет, что за свои три миллиона евро он получит результат более чем двадцатилетней давности. Несколько подновленный, слегка адаптированный, но не более того. Но это все равно было во много-много раз дешевле и быстрее, чем проводить эту работу самостоятельно или заключить контракт с официальным обладателем прав на эти разработки.

Если честно, Эдя понимал, что то, чем они занимаются, строго говоря, является промышленным шпионажем (группа лиц сливает иностранному заказчику не принадлежащие им лично научные и технологические секреты), но справедливо считал, что на фоне «великих» дел, творимых «большими людьми», он – просто ангел. А Вадя над подобными вещами обычно не задумывался.

Раньше Эдя никогда не испытывал дискомфорта от того, что они с Вадей делили один кабинет на двоих. Но теперь, когда к Ваде то и дело приходили посетители, когда пришлось поставить рабочий стол еще и для Нефедова, проводившего вместе с Вадей и еще десятком людей ежедневные продолжительные совещания, Эдя предпочел переехать в бывший кабинет Анны.

А тут подвалил еще один заказик. Неожиданно объявился старый знакомый из Турции, который хотел продублировать свой заказ двухлетней давности. Ему требовалась уже готовая продукция, а не идеи и формулы, и Эде пришлось побегать по предприятиям, размещая заказы.

Ему нравилась такая жизнь. Постоянное движение. Но не броуновское, нет. Организованное и продуманное движение с целью достижения результата. Какого ж результата добивался Эдя? Денег? Нет, деньги сами по себе были для него неинтересны. Они нужны ему были так же, как бензин нужен двигателю автомобиля. Чем больше бензина, тем дальше получится уехать. Так и у Эди. Чем больше денег, тем больше, серьезнее, солиднее получается дело, тем больше людей в него вовлекается. И все это крутится, вертится вокруг него, Эди. Как в часовом механизме. Все эти стрелки, маятники, анкеры, валы, колеса и шестерни. Все это бежит, качается и вращается. А в центре – он, Эдя, как туго закрученная пружина, задает всему ход, определяет ритм, частоту, скорость и амплитуду.

За всеми этими хлопотами Эдя совершенно позабыл об обещании, данном Анной жене заказчика, обеспечившей им этот заказ.

Эдуард Яковлевич, там какая-то Ольга. Настоятельно требует Анну, – прощебетала однажды Ниночка по внутренней связи (уволить ее у Эди все руки не доходили). – Соединить вас? Она ругается, жуть просто.

Рабочий день подходил к концу, настроение у Эди от того, что все запланированное удалось сделать, было на пять с плюсом. Он уже успел наобещать своим старикам приехать домой пораньше и отвезти их сегодня на дачу, а тут этот звонок.

Крякнув с досады, Эдя дал секретарше добро:

Соединяй.

Здравствуйте. Я – Ольга, – раздался в трубке раздраженный женский голос. – Вы – генеральный директор? Где Анна? Почему она от меня прячется? Что…

Минуточку, минуточку, – перебил ее Эдя. – Здравствуйте, Ольга. Никто от вас не прячется. Все в порядке. Все наши договоренности остаются в силе. Не волнуйтесь.

Тогда почему Анна со мной не связывается? – уже гораздо более спокойным тоном осведомилась Ольга.

Анна уволилась, – ответил Эдя. – Вы откуда звоните? Из Франкфурта?

Нет, я в Москве. Меня интересует, почему до сих пор…

Минуточку, – снова перебил ее он. – У меня предложение. Подъезжайте к нам и сами убедитесь, что все в порядке. Вы знаете наш адрес?

Эдя объяснил, как их найти и повесил трубку, после чего вызвал к себе главбуха.

Выпроводив сегодняшних посетителей, Вадя вышел в приемную и к своему большому удивлению обнаружил там Ниночку.

Ниночка, золотце, а ты почему здесь? Полседьмого уже. – Он посмотрел на свои часы, потом на часы, висящие на стене. – Что-то ты сегодня заработалась.

Эдуард Яковлевич еще ждет сегодня посетителя, – с важным видом отпарировала Ниночка.

Ну, раз так… – Вадя плюхнулся на стул рядом с Ниночкиным столом и, расслабившись, вытянул ноги. – Сделай-ка мне чашечку кофе.

Пока Ниночка хлопотала, выполняя его указание, Вадя настойчиво и не без удовольствия разглядывал то ее кругленькую аккуратную попку, слегка прикрытую миниюбкой, то безбрежное, многообещающее декольте. «Это конечно здорово, но Эдька, пожалуй, прав. У нас инжиниринговая фирма, а не секс—шоп. Девочка совершенно не умеет одеваться. – Ниночкины прелести навели его на мысль о том, что он сегодня один. – Надо будет позвонить кому-нибудь. С этой работой монахом сделаешься».

Ниночка поставила перед ним чашку, а вторую угнездила на небольшом подносике вместе с любимыми Эдей круассанами и, виляя бедрами, направилась в кабинет к генеральному.

Едва Вадя успел взять чашечку в руки, как дверь распахнулась, и на пороге возникла женщина. Она не пришла, не ворвалась, не влетела и не добралась сюда каким-либо иным способом, а именно возникла. Он так и замер с чашкой, поднесенной к губам. «Она», – сразу понял Вадя. То ли потому, что она напомнила ему его маму, то ли еще по какой-то причине, но при виде этой русоволосой, высокой, стройной женщины с васильковыми глазами, большим красивым ртом и слегка вздернутым задорным носиком у него в груди возникло ностальгически-щемящее чувство, что когда-то, давно-давно, может быть, в прошлой жизни они были знакомы и…

Здравствуйте, – широко улыбнувшись фантастической голливудской улыбкой, сказала женщина. – Вы – Эдуард Яковлевич?

Вадя суетливо вскочил со стула и, подтянув узел галстука, протянул руку.

Нет, я – Вадя, то есть, Вадим, то есть… – неожиданно для самого себя он растерялся, сбился и, наконец, замолк, с самым глупым видом продолжая стоять с протянутой рукой.

А я – Ольга. – Дама снова улыбнулась своей потрясающей улыбкой и вложила свою узкую ладошку в его лапищу баскетболиста.

Я вас знаю, вы – жена Курта, нашего заказчика. – Вадя уже сумел побороть секундную растерянность и вновь обрел обычную уверенность в себе. – А я – технический директор этого уважаемого заведения. Вы к нам по делу?

Ольга не успела ничего ответить, потому что отворилась дверь Эдиного кабинета и оттуда с пустым подносом в руках вышла Ниночка.

Пойдемте к Эде, то бишь Эдуард Яковличу, – сделав приглашающий жест рукой, предложил Вадя.

Эдя после неизбежных в таких случаях формальностей долго извинялся за свою забывчивость, оправдываясь чрезвычайной занятостью, неожиданным увольнением из фирмы Анны, неточным знанием их договоренности и подобными пустяками, которые обычно люди придумывают в свое оправдание.

Да не волнуйтесь вы так. – Ольга улыбнулась. – Я вас прекрасно понимаю. Просто, после того, как ваша Анна ушла, вы подумали: «Чего это я буду отдавать деньги неизвестно кому?» Поэтому я здесь. – Она снова подарила Эде улыбку. – Я тоже не люблю разбрасываться деньгами.

От этих улыбок, несмотря на работающий кондиционер, Эдя вспотел. А оттого, что она разгадала истинный мотив его поведения и так легко, напрямую об этом сказала, он почувствовал неловкость, граничащую со стыдом. Эдя покраснел, как мальчишка. Далеко не первый раз в жизни ему напоминали о его жадности. Но впервые это его качество упоминалось, если и не с похвалой, то, по крайней мере, без осуждения.

Что вы, что вы… – смущенно забормотал Эдя. – Сразу же после вашего звонка мы сделали платеж. Но, сами понимаете… Банковский день уже закончен… Но завтра утром, вернее в понедельник ваши сто двадцать пять тысяч будут у вас на счету. Хотите удостовериться? – Он сделал движение к компьютеру.

Да бог с вами. – Ольга махнула рукой. – Я вам доверяю. Вы производите впечатление порядочных людей.

Вот и отлично. – Вадя обрадовался тому, что деловая часть беседы исчерпана. – Оленька, у меня предложение – отметить столь успешное начало нашего сотрудничества.

Собственно говоря, у меня на сегодня больше нет никаких дел. Я не возражаю.

А я стариков своих обещал на дачу отвезти. – Эдя виновато пожал плечами.

Ничего страшного, дружище, – успокоил его Вадя. – Ты к нам присоединишься в другой раз. А мы с Оленькой сегодня уж как-нибудь вдвоем…

Нет, – решительно воспротивилась Ольга. – Так не годится. Если уж мы бизнес делаем втроем, то и отмечать надо втроем. Эдуард Яковлевич, вы уж постарайтесь, освободите сегодняшний вечер.

Хорошо, хорошо, – заверил ее Эдя. – Я сейчас договорюсь. Вы спускайтесь на стоянку, я через пять минут подойду.

Эдя взялся за телефонную трубку, а Вадя, галантно подхватив Ольгу под локоток, повел ее к выходу. В дверях он обернулся и бросил Эде:

Я свою на стоянке оставлю. Поедем на твоей колымаге. Добро?

Эдя кивнул в знак согласия.

Выезжая со стоянки, Эдя притормозил у шлагбаума, и Вадя, попросив повнимательнее следить за своей «малюткой», сунул охраннику несколько купюр.

Они с Ольгой расположились на заднем сидении и весело болтали, уже перейдя на «ты». Когда Эдя остановился у ресторана и, оглядываясь по сторонам, принялся выискивать место для парковки, Вадя, глянув в окно, с изумлением спросил:

Ты куда приехал, чудик?

Как куда? В «Пепелу», – не менее Вади изумился Эдя.

Какая к черту «Пепела», ты что, с ума сошел? Поехали в какое-нибудь приличное заведение, – возмутился Вадя.

А что здесь неприличного? – осведомилась Ольга. – Здесь делают пирожки из позеленевших от старости московских котов? Или здесь собираются исключительно бомжи?

Да нет же, – не поняв шутки, смущенно ответил Эдя. – Мы здесь обедаем. Каждый день. Почти… Здесь грузинская кухня.

Давай, Эдька, двигай в «Mon ange». Оленька, я знаю одно место с прекрасной французской кухней. Что твой Бокюз…

А меня вполне устраивает грузинская кухня. Я по ней здорово соскучилась, – заявила Ольга.

Да, Вадька прав, здесь, конечно, простовато, – согласился с другом Эдя. – Демократичная такая обстановка. Но кормят вкусно. И дешево…

Вот и отлично. Вон, место освободилось, ставь туда машину, – распорядилась Ольга.

Войдя в зал, они направились к «своему» столику, но Ольга, глядя в другую сторону, вдруг спросила:

А что это там такое?

Нечто вроде открытой веранды, – объяснил Вадя.

Ольга решительно пересекла зал и выглянула наружу.

Фантастика. Деревья, фонтанчик… – сказала она, вернувшись к ребятам.

Так жарко же на улице, – простонал Вадя, – а здесь кондишн…

Нет, нет, нет. Решено, – твердо заявила она, подхватив под руки Вадю и Эдю. – Идем туда.

Ольга ела не торопясь, но много и с видимым удовольствием, запивая сухим розовым вином, которое здесь подавали в пузатых глиняных кувшинах. Вадя поймал себя на мысли, что никогда ранее он не замечал, как едят женщины. А сейчас заметил. Видно было, что еда, сам процесс, доставляет ей удовольствие. Она ела красиво и… в тоже время, чувственно. «Как кошка, – подумал Вадя, – только еще не жмурится от удовольствия». Ему вспомнилась большая, пушистая, черно-белая кошка, долго жившая у них дома. Она была немногим младше Вади и прожила всю свою кошачью жизнь рядом с ним, как член семьи. Ольга напоминала ему его Муську. Такая же элегантная, грациозная, но в то же время своенравная и сильная.

Здорово, ребята. Это действительно вкусно, – похвалила их Ольга, аккуратно промокнув губы салфеткой. – Вы и представить не можете, как соскучилась я по настоящей грузинской кухне, по вот такому вот домашнему вину… Если здесь еще окажется и дешево, как обещал Эдуард Яковлевич…

Эдю снова бросило в краску. «Черт, надо следить за своим языком. Ведь не так уж я и скуп на самом деле…»

Да ладно тебе, Оль… Ну что ты заладила: Эдуард Яковлич, Эдуард Яковлич, – укорил ее Вадя. – Просто Эдя. Давайте, выпейте на брудершафт.

Я не против, – весело сказала Ольга, подняв бокал с вином.

Эдя смутился окончательно, дернулся и опрокинул на стол бокал, разлив воду.

Экий ты неловкий, – добродушно пожурил его Вадя. Он поднял Эдин бокал и, налив в него вина, сунул его Эде в руку.

Я же за рулем, мне нельзя, – попробовал сопротивляться Эдя.

Ничего. Один можно, – успокоил его Вадя.

Сплетя руки, Ольга с Эдей выпили, и он неуклюже чмокнул ее в щеку.

А ты женат? – поставив бокал, поинтересовалась она у Эди.

Нет… – Эдя мотнул головой. – И не был никогда.

А я был, – встрял Вадя. – Недавно вот расстались, как в море корабли. Да ты ж ее знаешь… Это Анна.

Расстались, в смысле, развелись? – уточнила Ольга.

Нет, к чему эти формальности, мы не считали нужным как-то оформлять наш брак.

Ну-у, – засмеялась Ольга, показывая великолепные зубы, – это – не брак. Брак – это когда появляется совместная собственность, когда появляются дети…

А у нас есть совместная собственность, – уверенно начал было Вадя, но Эдя бросил на него такой угрожающий взгляд, что следующее слово застряло у него в глотке, заставив замолкнуть.

А у тебя есть дети? – подбросил вопросик Эдя, чтобы в разговоре не возникло неловкой паузы.

Ольга раскрыла сумочку и, вытащив оттуда фотографию, протянула ее Эде. С фотографии на него смотрел симпатичный белобрысый карапуз с такими же, как у мамы, васильковыми глазами и вздернутым носиком.

Ого, большой уже, – удивился Эдя. – Сколько ему?

Пять. Я рано вышла замуж, – пояснила она. – Мы с Куртом познакомились, когда я училась на третьем курсе. Он приехал в наш институт аспирантом, по обмену. За тот год, что он провел в Москве, мы успели пожениться. А потом вместе уехали в Германию.

Ну, и как тебе живется в Германии? – поинтересовался Вадя.

Хорошо, – спокойно ответила Ольга. – Правда, иногда Москвы не хватает, ее улиц, по которым мы гуляли в студенческие годы…

Забитых пробками и загаженных угарным газом, – добавил Вадя.

Московского метро…

С его толчеей, грубостью и вонью.

Посиделок где-нибудь в скверике с бутылкой пива в руках…

Одним словом, хочется иногда дерьмеца, – резюмировал Вадя.

Эдя ожидал, что сейчас она обидится и даже разозлится на Вадьку за его хамство, но Ольга охотно с ним согласилась:

Наверное.

«Вот дьявол, – подумалось Эде. – Он действительно знает, как с ними надо обращаться. Когда подольститься, когда сказать комплимент, а когда и гадостей наговорить».

Прекрасное место. Жаль только, что здесь нельзя потанцевать, – посетовала Ольга.

Какие проблемы… Едем в данс-клуб и оттянемся по полной программе, – уверенно заявил Вадя. – Но сначала я предлагаю заехать в казино, слегка подергать за хвост удачу. Я такое шикарное место знаю, Монте-Карло вместе с Лас-Вегасом отдыхают. А?

Я не возражаю, – охотно согласилась Ольга.

Эдя еще только собирался открыть рот, придумывая причину поосновательнее, чтобы отбояриться от этого мероприятия, как Вадя, обрадованный столь легко полученным согласием Ольги, скомандовал:

Давай, Эдька, топай заводить свою керосинку. Поедем, покатаемся. – И жестом подозвал официанта.

Едва они успели отъехать от «Пепелы», как Вадя, сделав совершенно невинное лицо, вспомнил, что в то самое казино, куда он собирался их вести, дам пускают исключительно в вечерних туалетах.

А мужиков – в смокингах? – испугался Эдя.

Нет, сойдет и обычный костюм, – успокоил его Вадя.

Ну-у… – проговорила Ольга, – а у меня с собой и нет ничего подходящего… Давайте заедем ко мне, я покопаюсь в шкафах, попробую что-нибудь придумать.

Ты где остановилась? – поинтересовался Эдя. – В гостинице, у родственников?

У меня здесь родители живут, но у нас с Куртом есть своя квартира. В Кунцеве.

Тащиться в Кунцево… С непредсказуемым результатом… – заныл Вадя. – Оленька, у меня есть идея получше. Наша фирма тебе делает подарок. Заскочим куда-нибудь, и ты выберешь себе что-нибудь по душе. Идет?

Идет, – неожиданно легко согласилась Ольга.

«Это он с самого начала задумал», – догадался Эдя. Но в центре все уже было закрыто и ехать пришлось все равно, черт знает, куда. Все это время, пока Эдя вел машину, мысленно проклиная и обругивая Вадьку самыми изощренными ругательствами, тот, устроившись на заднем сидении, щебетал и любезничал с Ольгой, распустив хвост, как павлин.

За процессом выбора платья Эдя, с трудом сдерживая раздражение, наблюдал со стороны, тогда как Вадя принимал в этом самое деятельное участие, оценивая, советуя и обсуждая каждую новую модель, в которой Ольга выходила из примерочной. Результатом полутора часов Эдиных мучений стало длинное черное платье с жестким лифом и высоченным разрезом сзади, полностью открывающее руки и плечи. Эде оно показалось слишком однотонным, слишком гладким, слишком простым. «Стоило из-за этого огород городить», – скептически отметил он. Но Ольга с Вадей едва не пищали от восторга.

Ольгину одежду упаковали, и они уже направились к машине, когда Вадя, отколовшись от них, попросил:

Вы идите, а я минут на пять задержусь.

К машине он вернулся с такой хитрющей физиономией, что Эдя сразу понял – Вадька что-то эдакое замыслил.

Пересядь, пожалуйста, вперед, – попросил он Ольгу.

Что? – не поняла она.

Вперед пересядь.

Зачем?

Ну, пересядь, пересядь, – настаивал Вадя.

Ольга села рядом с Эдей, а Вадя устроился сзади, за ней. «Интересно, что же будет дальше?» – Эдя завел двигатель, но трогаться с места не спешил, намеренно затягивая время.

Ой, что это такое? – кокетливо спросила Ольга.

Эдя повернул голову вправо. Вадя, усиленно пыхтя и борясь одновременно с Ольгиными волосами, креслом и собственными неуклюжими пальцами, пытался застегнуть у нее на шее колье. Наконец, ему это удалось, и он шумно выдохнул:

Уф-ф.

Эдя включил свет в салоне и опустил перед Ольгой солнцезащитный щиток, на обратной стороне которого имелось зеркальце.

Боже! Какая прелесть! – с восхищением воскликнула Ольга. – Как это понимать?

Это еще один подарок от фирмы, – дрожащим от возбуждения и радости голосом пояснил Вадя.

«Эк его зацепило… Да он просто выпрыгивает из собственных штанов от усердия», – Эдя что-то не припоминал, чтобы Вадя столь рьяно кидался ухаживать за какой-либо женщиной. Как правило, они за ним ухаживали.

Спасибо! – очень мило поблагодарила Ольга и чмокнула сначала Эдю, потом, изогнувшись назад – Вадю.

«Колье, конечно, не бог весть какое, – Эдя ничего не смыслил в бриллиантах и прочих драгоценностях, он просто знал, что у Вади не может быть сейчас крупной суммы, – тысячи три потратил, не больше. Но, однако! Надеюсь, он не думает, что я позволю ему повесить эти расходы на фирму».

Казино, в которое притащил их Вадька, оглушило Эдю шумом, светом и лезущим из всех углов, бьющим по глазам богатством. Теперь-то он понял, почему к женщинам здесь предъявляется такое требование – обязательно быть в вечернем платье. Это даже не требование, это коллективное, можно сказать, пожелание клиентов заведения. Чтобы шантрапа всякая сюда ненароком не залетала.

Обнаженные женские шеи и плечи, сумасшедший блеск драгоценных камней… На этом фоне колье, подаренное Вадькой, выглядело дешевой финтифлюшкой. «Мама дорогая! – мысленно воскликнул Эдя. – Сколько же здесь денег!»

Вадя разделил на троих жетоны, поставив их стопкой перед каждым. Эде, никогда прежде не игравшему в рулетку, хватило пары ставок, чтобы полностью потерять интерес к игре. Он пододвинул оставшиеся жетоны Ольге и, сделав пару шагов от стола, с тоской принялся наблюдать за происходящим. Минут через пять к нему присоединилась и Ольга.

Честно говоря, не вижу никакой радости в том, чтобы выбрасывать деньги на ветер, – пояснила она.

А как же азарт, возможность выигрыша? – поинтересовался Эдя.

Я человек приземленный, предпочитаю синицу в руках.

Эдя согласно кивнул.

Поначалу Вадьке везло. Он раскраснелся, глаза у него горели, как у сумасшедшего. Он ослабил галстук, расстегнул верхние пуговицы рубахи и, вообще, выглядел каким-то взъерошенным и растрепанным, как будто только что пробежал стайерскую дистанцию.

Эдуард Яковлевич… Эдя… – поправилась Ольга. Они стояли рядом бок-о-бок, и Эде пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ей в глаза. На каблуках она была выше него на полголовы. – Вы человек деловой, опытный и, как я вижу, здравомыслящий. Мы знакомы всего несколько часов, но я в людях редко ошибаюсь. Мне чрезвычайно импонирует и ваша манера вести бизнес и ваша жизненная позиция. Я хочу попросить у вас совета. Как мне быть с деньгами? Ну, с теми ста двадцатью пятью тысячами? А ведь будет еще столько же… – Подтверждая это, Эдя охотно кивнул. – Банк платит такие смехотворно низкие проценты… Знаете, я не хотела бы, чтобы муж знал о моих личных средствах. Может быть, вы подскажете, во что их инвестировать? – Ольга многообещающе улыбнулась улыбкой, затмившей блеск бриллиантов. От этой улыбки у Эди по спине побежали мурашки. – В какие-нибудь ценные бумаги? Нет?

От предчувствия того, что деньги, возможно, отдавать не придется, у Эди в животе потеплело, как будто он залпом проглотил литр раскаленного глинтвейна. «Какая мудрая женщина, вот это я понимаю… – Эдя почувствовал легкую досаду оттого, что Ольга несвободна. – Ну почему, как встретишь классную девчонку, так она обязательно замужем?..»

Ты. Говори мне «ты». Мы же с тобой пили на брудершафт. Забыла?

Хорошо, хорошо. Обещаюсь исправиться. – Ольга взяла Эдю под руку и, тесно прижавшись к нему, как большая кошка, потерлась щекой о его ухо.

Э-э… По поводу инвестиций… – Эдя едва не потерял дар речи от столь неожиданной и возбуждающей фамильярности. – Э-э… Есть у меня один чрезвычайно интересный и выгодный вариант. Но… Здесь малоподходящее место для обсуждения…

Замечательно, – обрадовалась Ольга. – Я приехала в Москву не на один день. Завтра и обсудим. Хорошо?

Удача отвернулась от Вади. Сначала он спустил весь свой немалый выигрыш, а потом и жетоны, с которыми начинал игру. Он было собрался идти поменять еще жетонов, но Ольга с Эдей, о существовании которых он уже успел подзабыть, крепко схватили его с двух сторон и потащили на выход.

Эй, эй… – пытался сопротивляться Вадя. – Мы же только пришли… Кроме рулетки еще нигде не были… Ну, пустите сыграть еще разочек. Всего один только раз…

Но они были неумолимы и разжали руки только на улице, возле Эдиной машины.

Мы же собирались потанцевать. Забыл? – с укоризной в голосе напомнил Эдя.

А… Да. – Вадя как будто вынырнул из глубокого забытья. – Давай, Эдвард, двигай на Якиманку. Там прикольный дансинг.

Рейв и техно спрессовывали толпу, заставляя ее биться в сладких конвульсиях. Вадя с Ольгой отрывались на всю катушку, изредка подбегая к бару, чтобы проглотить очередной коктейль. А Эдя сидел у стойки, потягивая минералку. Не то, чтобы он уж совсем не любил танцевать, просто был сегодня для этого слишком трезв. Абсолютно трезв. Ольга, правда, пару раз вытащила его на танцпол, но дрыгаться сегодня было не в кайф.

Эдя поднес часы поближе к глазам. Половина пятого. «А ведь придется еще и на дачу ехать. Неплохо было бы перед этим поспать пару часов», – подумал он.

Э-эй, проснись! – Пьяно заржав, Вадя пихнул его в бок. – Бедненький… На, глотни разочек. – Неверным движением он поднес стакан с выпивкой к губам Эди.

Пошел к черту, – оттолкнул его Эдя.

Нисколько не обидевшись, Вадя сполз с табурета и неуверенной поступью направился к Ольге. Она почему-то устроилась на противоположном конце подковообразной стойки и кокетливо улыбалась оттуда Эде. «Э-э, да ребятки уже совсем хороши, – сообразил он. – По-моему, пора их по домам развозить».

Вадя сел рядом с Ольгой и, опорожнив стакан, поставил его на стойку. В полутьме бара видно их было не очень хорошо, но то, что Эде удалось разглядеть, очень ему не понравилось.

Эдя спрыгнул на пол и энергично зашагал к противоположному концу стойки. Вадя поднес тыльную сторону своей широкой ладони к изящному носику Ольги и заплетающимся языком командовал:

Н-ну, энергичнее… Вторую ноздрю закрой пальцем. Н-ну же, тяни…

Эдя резко рванул его за плечо, развернув к себе лицом.

Ты что делаешь, гад? Это что, наркота?

Всего лишь кокоша, Эдь. Ты что? – Вадя глупо ухмылялся.

С ума сошел? Мало того, что сам наркушествуешь, так еще и жену заказчика на наркоту подсаживаешь? – зло зашептал ему прямо в лицо Эдя. – Ты где это взял? Ты регулярно этим занимаешься?

Ты что, не знаешь? В клубах всегда продается…

Мало ли, что где продается! – возмутился Эдя. – Пойдем. – Он взял Ольгу за локоть. Она сидела неподвижно, как манекен, опершись о стойку.

Эде стоило немалых трудов, чтобы оторвать их от стойки бара и протащить через зал на улицу. На воздухе они взбодрились; и Вадя, и Ольга. Вадя, вырвавшись из Эдиных объятий, весьма агрессивно заявил:

Куда это ты меня тащишь? Оставь нас в покое. – Он вырвал Ольгин локоть из Эдиных рук и прижал ее к себе.

Пойдем в машину, Вадь, – ласковым тоном попросил его Эдя. – Я отвезу тебя домой.

Пошел ты… Учить он меня будет… – Вадя толкнул его в грудь. – Уезжай! Мы возьмем такси.

Вадя, не дури, – попытался урезонить его Эдя.

Вадя поднял руку, и тут же к нему подлетело свободное такси. Он открыл дверь и, плюхнувшись на сиденье, потянул за собой Ольгу, но та неожиданно вышла из сомнамбулического состояния и принялась от него отбиваться.

Нет, нет, не хочу с тобой… – она вырвала руку и, не удержав равновесия, рухнула на асфальт.

Вадя захлопнул дверь, и такси уехало. Тяжело вздохнув, Эдя поднял Ольгу на ноги и потащил к своей машине. Она послушно перебирала ногами, но, оказавшись в машине, тут же отключилась и никак не реагировала на все попытки Эди разбудить ее.

«Черт! Что же мне делать? Куда везти ее? – Эдя, поколебавшись, открыл ее сумочку в надежде найти что-нибудь, указывающее на ее адрес. Ключи в сумочке были, а больше ничего, что могло бы ему помочь, он не нашел. – Может быть в одежде? Какие-нибудь документы, записки? – Эдя взял пакет с Ольгиной одеждой, покрутил его в руках, но рыться в нем так и не решился. – Куда везти? Домой? Нет. Старики не поймут. – Эдя бросил взгляд на вход в данс-клуб, как будто ожидая найти там ответ. У открытой двери, позевывая, стоял секьюрити, глядя равнодушным взглядом на Эдю. – Да… Этих подобными происшествиями не удивишь. Они каждый день и не такое, небось, видят. А… А почему бы и нет?» – В голову Эде пришла спасительная идея.

К офису он подкатил, когда еще не было и шести, ему пришлось будить охрану. Открывать ворота вышел тот же мужик, которого вчера Вадя просил присмотреть за своим «Порше».

«Порш» забирать приехали? – зевая, поинтересовался он.

Иное ему и в голову прийти не могло. А за каким еще чертом человек может припереться на работу ранним субботним утром, как не забрать брошенную там накануне машину?

Да нет… Слушай, друг… Помоги, а? – залебезил перед ним Эдя.

Что такое? – насторожился охранник.

Да понимаешь… Подруга немного перебрала… Нельзя ее в таком виде домой… Муж не поймет. Ну, сам понимаешь…

А-а… – На лице охранника появилась сальная ухмылка. – А она точно пьяная? Не мертвая? Нет? – Словно вспомнив что-то, вдруг встревожился охранник.

Да ты что… Пьяная, пьяная, – попытался успокоить его Эдя. – Сам посмотри.

Охранник открыл дверь и склонился над лицом Ольги, лежавшей на сидении.

Дышит… Конечно, помогу, какие могут быть вопросы.

Они втащили ее в лифт и поднялись на шестой этаж, где находился Эдин офис.

Придержи ее, сейчас ключи достану, – попросил Эдя перед дверью.

Ольгу положили на диван в Вадином кабинете.

Послушай, друг, я ее не могу одну оставить… Сходи за аспирином и минералкой, а? – Эдя протянул охраннику тысячерублевую купюру.

Рассолу ей надо, когда проснется, – уверенно сказал он, пряча деньги в карман.

Ну, где ж его возьмешь, – развел руками Эдя. – Да, и возьми еще этот… «Алказельцер».

Он вернулся в кабинет посмотреть на Ольгу. Голова у нее запрокинулась назад, она хрипло и прерывисто дышала, ноги сползли с дивана на пол. «Нет, так не годится, – подумал он. – Надо уложить ее поудобнее». Ему иногда приходилось ночевать на работе, так что подушка и комплект чистого постельного белья у него имелись.

Он поднял Ольгу и, усадив ее в углу дивана, застелил его простыней и положил подушку. Сняв туфли, уложил ее, постаравшись как можно комфортнее устроить голову на подушке. «Вот так-то лучше, – решил Эдя, полюбовавшись результатами своих хлопот. – Нет… Это дурацкое платье… Оно ее душит. – Он повернул Ольгу на бок и расстегнул сзади длинную молнию. Платье встопорщилось, съехало на сторону и открыло Эдиному взору голое тело. – Черт… – Эдя почувствовал себя воришкой, вломившимся в чужой дом и застигнутым на месте преступления. Он попытался пристроить платье на место и застегнуть молнию, но что-то в ней заело, и Эде пришлось вернуться к своему первоначальному замыслу. – Черт… А что ты ожидал там увидеть?» – Разозлился он сам на себя. Он как-то не подумал о том, что под платьем может не оказаться никакой одежды, отнесясь к Ольге запросто, по-товарищески, совершенно позабыв, что он имеет дело не с закадычным другом Вадей, а, по сути, с совершенно чужой женщиной, женой его, Эдиного, работодателя.

Эдя укрыл ее простыней и, оставив дверь в кабинет открытой, устроился в приемной на кресле.

* * *

Вадя проснулся в начале третьего злой и совершенно трезвый. «Почему я один? Ольга… Где Ольга? – Непонятная, никогда не испытанная ранее тоска рвала его душу на части. – У нас все было так хорошо. Но… Где же она? – В затуманенном, изодранном в клочья сознании стала проступать картинка: Вадя усаживается в машину, подает руку Ольге, но тут кто-то дергает ее, она падает, а этот кто-то захлопывает дверь, и машина уезжает. – Эдька… Это Эдька забрал ее у меня, а меня отправил домой. Гад… Забрал Ольгу. Мою любимую…»

Он вскочил на ноги и бросился в душ. Теперь он знал, что ему делать. Он поедет на ипподром. Эдя все ему пеняет, что он де, мол, расточителен… Но на такое дело и у него заначка найдется. Не каждый раз он проигрывает, случается и выигрывать.

Букмекера он застал врасплох. Тот, увидев в последний момент Вадю, дернулся было в сторону, но он поймал его рукой за плечо и, притиснув всем телом к колоне, зашептал на ухо:

Не дергайся, скандал никому не нужен: ни тебе, ни мне. Я по делу. Новый заказ. Держи. – Он сунул буку в руки пакет. – Там деньги, фотография, адрес. А прошлый заказ аннулируй, если еще не исполнил. Не исполнил? Ну, и не исполняй. Отзови своего спеца. Деньги можешь не возвращать. Оставь себе. Понял?

Букмекер молча кивнул головой. Вадя отпустил его и, опустив плечи, медленно пошел на выход. Бук заглянул в пакет. Все было в наличии, как и говорил клиент.

* * *

Эдя спать не собирался, но бессонная ночь сказалась, он все-таки задремал. Когда он открыл глаза, Ольга стояла перед ним уже одетая, умытая и причесанная, выглядящая так свежо, как будто и не было этой сумасшедшей ночи.

Привет. – Она улыбнулась. – Спасибо тебе. – Ольга кивнула на Ниночкин стол, на котором стояли бутылки с минералкой и лежали таблетки.

Привет.

Слушай… Я проснулась, а на мне… У нас что-то было?

А должно было быть? – Эдя разозлился на нее, на себя, на Вадю, на весь мир.

Ты милый. – Ольга нагнулась и поцеловала его в лысеющую макушку. – Ты самый лучший.

Эпизод 15. Анна. Самара. 1918

Ужас, ужас, что творится…

Говорят, они савватеевский особняк выбрали за то, что под ним подвалы огромные – арестованных держать. Еще прадед нынешнего Савватеева, когда строился, якобы, нашел подземный ход, существующий со времен Разина. И ведет тот ход к Волге. Они сейчас этим ходом выводят по ночам людей, сажают на баржи и топят, топят…

Ну, зачем же вы говорите, если ничего не знаете? Никто никого не топит. Расстреливают там же, в подвалах.

Жидкая толпа измученных страхом и неизвестностью женщин испуганно жалась к чугунной решетке, окружающей особняк. Над воротами, причудливо изукрашенными литыми цветами, завитушками и узорами, развевался красный флаг. Женщины, стоящие вдоль забора, постепенно подтягиваются к воротам, собираясь в тесную группу, и тогда их разгоняют грозными окриками двое часовых-красноармейцев, стоящих у ворот:

У вор-рот не собираться!

Осади назад!

Анна уже не первый раз в этой печальной толпе, среди женщин, чьих судеб уже коснулась своим черным крылом мерзкая старуха-смерть. Но тогда, в марте было как-то попроще, понятнее. Часовые стояли не у ворот, а у входа в здание. Она показала повестку часовому, и тот мотнул головой: «В третий кабинет». В кабинете Анна увидела молодого человека в солдатской гимнастерке с голым, бритым черепом и каким-то скользким извилистым ртом.

Нам стало известно, что вы утаили во время обыска часть ценностей… – выдавил он из себя.

Что с моим мужем? – Анна схватилась обеими руками за осипшее от волнения горло.

Вот, вот, – он стрельнул жадными глазами на колечко с бриллиантом – подарок Арсения. «Боже, какая же я дура», – подумала она. – Короче, тащи все драгоценности – получишь мужа обратно.

Она выгребла дома то немногое, что у них оставалось (правда, колечко, подаренное Арсением в день помолвки, она утаила) и отнесла в ЧК. И Арсения действительно выпустили.

Нынче же никто ничего ей не присылал, никто ничего от нее не требовал. Она стояла у этой решетки уже пятый день в надежде получить хоть какую-то информацию о муже. Она приходила сюда с рассветом, как на работу, и выстаивала у забора до позднего вечера, когда онемевшие ноги уже отказывались держать ее.

Снова и снова, раз за разом Анна прокручивала в голове свой бесконечный спор с Арсением, как будто пластинку с любимым романсом, мучительно-сладостные звуки которого одновременно врачуют и рвут душу в ошметки. Этот болезненный и бессмысленный в своей бесплодности разговор у них повторялся почти каждодневно в различных вариациях на протяжении многих месяцев и, в конце концов, запечатлелся в ее мозгу как нечто цельное, большое и значительное, вобравшее в себя все их чувства, мысли, надежды, страхи и сомнения.

Милый, ну надо же что-то делать. Это становится невозможным – сидеть и трястись от страха, что за тобой придут. Это не жизнь, это даже не существование, это… Милый, ну давай уедем отсюда, – начинала давить на мужа Анна.

Куда? – Обычно Арсений предпочитал отмалчиваться или отделываться короткими репликами и односложными фразами в надежде, что сегодня пронесет, и супруге не удастся втянуть его в этот бессмысленный спор.

Как куда? – изумилась Анна. – А куда едут остальные? Куда уехали Савватеевы, Потаповы? Куда едут все остальные? За границу, конечно. Да, я тоже надеюсь, что это безумие скоро закончится. А если нет? В любом случае, лучше переждать за границей, в безопасном месте.

Да, – скептически усмехнулся Арсений, – за границей нас так и ждут.

Я понимаю, что будет нелегко, – горячилась Анна, – но мы будем работать; и я, и ты. Пусть мы будем жить скромно, но будем живы и сумеем вырастить детей.

Нюта, ты сама не понимаешь, что говоришь. Ну куда мы поедем? И на что? Мы же нищие. А теперь товарищи выгребли у нас последнее. Даже твои украшения. Дома у нас, по крайней мере, есть крыша над головой. Савватеевы… Нашла с кем сравнивать. Да они уже в течение нескольких поколений копят свое золотишко в швейцарских банках.

Советская власть в Самаре объявилась 27 октября, сразу же вслед за переворотом в столице. Никто и почесаться не успел. Улицы города мгновенно наполнились неизвестно откуда взявшимися вооруженными людьми с красными повязками на рукавах. Над казенными учреждениями заколосились на холодном осеннем ветру красные флаги.

Арсений вел дела широко, с размахом, напористо. Активно пользовался банковским кредитом, и банкиры всегда охотно имели с ним дело. Надежным человеком был Арсений, и дело у него было надежным. Дело его росло и крепло с каждым днем, каждой лишней копейке находилось применение. Поэтому и образ жизни Арсений с Нютой вели достаточно скромный на фоне, конечно, остального самарского купечества.

Когда большевиками были арестованы счета, национализированы банки, заводы и коммерческий флот, они обнаружили, что остались практически без средств. Правда, на одном из заводов Арсения, на снарядном, рабочие проголосовали за то, чтобы оставить его директором, но большевики немедленно пресекли эту самодеятельность. Не хватало еще недобитых буржуев среди красных директоров!

В городе начались обыски и реквизиции. Побывали и у них. Анне удалось припрятать кое-что из семейных ценностей. А потом Арсения взяли, и ей пришлось его выкупать. Дом у них отобрали, и они поселились во флигельке, вместе со своей бывшей кухаркой и горничной. Благо, людьми те оказались порядочными.

Нет, Сеня, все, что угодно, только не сидеть на месте. Бежать, бежать… Ну, почему, почему?.. – причитала Анна. – Почему мы не смотрели хотя бы на день вперед? Ведь та же самая «Анна» была в Самаре, когда объявились большевики. Могли бы бежать в Персию…

Нюта, не говори ерунды. Не суди по своему прошлому опыту. Между положением обеспеченной путешественницы и бесправной беженки без гроша в кармане – огромная разница. Ты еще не знаешь, что значит быть человеком третьего сорта. И вообще… Все случилось так… как случилось.

Мы и здесь – третьего сорта! – в сердцах выкрикнула Анна.

Ну, хорошо. Если ты настаиваешь, давай говорить серьезно. Единственный выход – тебе с детьми и с матерью уехать к ней, в Кинешму.

Опять ты об этом… – поморщилась Анна.

Да, да. Там весь город состоит из таких, как она – полумещан-полупролетариев. Там на вас никто не навесит ярлыка классовых врагов.

Я без тебя никуда не поеду.

Ну вот… Снова здорово… – Арсений раздраженно всплеснул руками. – Да пойми же ты, я, как клеймо на вас. Рожа, что ль, у меня такая… Да нет… Серьезно. Во-первых, меня там опознают. Найдутся люди. Во-вторых… Да о чем речь, нельзя мне с вами ехать!

Я без тебя…

Постой, Нюточка. Погоди, выслушай до конца. Матушка твоя, Арина Ивановна, женщина весьма разумная и практичная. Как показывает жизнь, гораздо практичнее нас с тобой. Как-то в один из моих приездов в Кинешму… Помнится, в пятнадцатом году. Кто тогда и помыслить мог? Короче говоря, твоя матушка предложила устроить в подвале ее дома небольшой тайничок. На мои уговоры она не поддалась. Никакие счета ни в каких банках ее не устраивали. Пришлось мне браться самому за мастерок. Признаться, я отнесся к этому делу несерьезно. Засунул в тайник то, что оказалось под рукой: ассигнации, кое-что из ценных бумаг, сколько-то там британских фунтов и немного золотишка. Если бы я тогда мог знать… Нюта, там конечно немного, но при скромном образе жизни хватит на годы.

Я без тебя никуда не поеду.

А со мной это лишено всякого смысла! – рассердился Арсений. – Вот и поговорили.

И ничего и не поговорили. – Анна надулась, а немного погодя, снова взялась за свое. – Мы можем уехать в Сибирь. Поезда покуда еще ходят. А оттуда перебраться в Китай. Люди так делают. В Китае, говорят, все так дешево, что нам и денег почти не нужно будет…

В конце мая Арсения снова забрали. На этот раз – рыть окопы. Против Советской власти взбунтовался чехословацкий легион. Но никакие окопы красным не помогли. Не успело начаться лето, как братья-славяне уже взяли город. Самарское купечество встречало освободителей хлебом-солью. Арсений вернулся домой только через два дня – черный от солнца и пыли, голодный, злой.

Ему вернули оба самарских завода, но работал только один из них – тот, что делал боеприпасы. Да и то – в четверть силы. Сказывалось отсутствие сырья. Суда Арсения, оказавшиеся в Самаре, были тут же реквизированы чехословаками – «для военных нужд». Эти, правда, в отличие от большевиков, составили соответствующую бумагу… Все честь по чести.

Когда на одном из банкетов, данных самарским купечеством в честь воинов-освободителей и вновь образованного Комуча, присутствующие, повинуясь патриотическому призыву: «Как предки наши, как Минин с Пожарским…», – пустили по кругу шапку, Арсений бросил в нее эту пресловутую расписку.

Арсений, я не понимаю, теперь-то что нам мешает ехать? – Анна сердилась, совершенно не понимая мотивов, которыми руководствовался муж. – Или ты полагаешь, что Комуч – это…

Менее всего я намерен полагаться на деятелей из Комуча, – перебил ее муж. – Ты только посмотри на них, да они же все…

Тогда я тем более тебя не понимаю. У нас появились кое-какие деньги. Всего неделя, и мы в Харбине. Я уже все разузнала. Мы сможем прекрасно там устроиться. Ты начнешь там новое дело…

Нет. – Арсений покачал головой. – Я на это уже не способен. Я уже старик. Я очень устал. Безумно устал. Я способен вести только жизнь человека, вышедшего на покой. А на это нам денег не хватит.

Не клевещи на себя, – возмутилась Анна. – Тоже мне, старик в сорок три года…

У меня нет сил. Видимо, слишком много душевной энергии было растрачено, как оказалось, впустую. Поверь, я нисколько перед тобой не рисуюсь. Ведь я работал не только для себя, не только для своей семьи, но, как это ни выспренно звучит, и для родины. А выяснилось, что я… паразит. А я-то думал, что делаю нужное и важное дело для России, для русского народа. – Арсений горько улыбнулся собственной наивности. – Черты, характерные для времен экономического бума: предприимчивость, трудолюбие, добросовестность, склонность к творчеству я принял за черты национального характера. – Он снова усмехнулся. – Перепутал обстоятельства времени и обстоятельства места. Главная наша черта – зависть. Вот она-то и движет нынче русскую историю. Горько на пятом десятке лет вдруг обнаружить себя паразитом. Значит, всякие там деятели, за всю свою жизнь палец о палец не ударившие, ни одной материальной ценности не создавшие, не паразиты, а я, работая с двенадцати лет, умудрился стать паразитом. Нет… После такого удара я никогда уже не смогу вновь встать на ноги. Да и не хочу. Тем более в чужой стране. Нет…

Черт возьми, Арсений! – взъярилась Анна. – Да нельзя же так раскисать! Если не хочешь бежать, борись! Запишись в Добрармию, к Деникину, займись еще каким-нибудь делом, только не кисни! И если тебе ради этого надо будет оставить нас, я тебя пойму. Это совсем не то же самое, что отправить нас в Кинешму, а самому сидеть здесь и дожидаться смерти. Делай же что-нибудь, в конце концов!

Видишь ли, Нюта… По моему твердому убеждению участие в гражданской войне безнравственно. Да и бесполезно. Исход борьбы заранее предрешен. Красные одержат верх в самом ближайшем будущем, как минимум по двум причинам. Первая: красные представляют государство, а белые – общество, отдельных граждан, во всем причудливом, порой взаимоисключающем переплетении их частных и групповых интересов. Большевики, захватив власть в столице, тут же продублировали свою жесткую партийную вертикаль в управлении страной. И пусть им нанесли поражение на окраинах. Главное – они держат в своих руках центр. А воссоздать местные органы власти при такой жесткой иерархической структуре они могут в течение пяти минут после военной победы. Такая организация дает им высочайшую дисциплину, подкрепленную невиданным в истории применением насилия. И даже насилие у них системно и организованно, в отличие от белых. Там, где сообщество граждан теряет время на увязку и согласование интересов своих членов, где оно ищет взаимоприемлемое решение, государство действует и одерживает победу. Вспомни историю. Вначале наши предки существовали в рамках, так называемого, родоплеменного строя. Что это такое? Это самоуправление в чистом виде. Перманентный, освященный обычаем, демократический процесс, регулирующий все стороны жизни племени и каждого его члена. И вот появляется некий бандит; барон или князь, а с ним кучка вооруженных соратников, и заявляет: «С этого дня вы будете отдавать мне десятую часть всего, что у вас есть. За это я буду защищать вас от других бандитов, таких же, как я». Обществу нужно собраться, обсудить проблему, выработать решение, наконец, организовать отпор. Но у них нет на это времени. Бандит скор на расправу. И им приходится соглашаться на его условия. Так возникает государство. И заметь, везде это подается как прогресс. Примерно такая же картина в белом движении. Мало того, что там нет единого гражданского (в смысле штатского) руководящего центра, но у них нет и единого военного командования. Этот сонм генералов, ненавидящих друг друга и соблюдающих воинскую дисциплину хуже необученных новобранцев… Эти бесчисленные группы и партийки, ставящие подножку друг другу… Следуя примеру большевиков, они пытаются тоже быть жестокими и беспощадными. Но даже применение насилия у них поставлено по-дилетантски. Итак, государство (красные) – более эффективный и подходящий инструмент для ведения войны, чем сообщество граждан (белые). Или же, если преобразовать вышесказанное в метафизическую формулу… Государство непобедимо, ибо являясь порождением зла, лучше всех умеет им пользоваться. И вторая причина, вполне земная. Белое движение базируется на окраинах, богатых только одним ресурсом – хлебом. Красные же, удерживая центральные губернии, в которых гораздо выше плотность населения, обладают несравнимо большим мобилизационным резервом. Плюс вся наша основная промышленность сосредоточена в центре. Плюс им достались все склады и резервы царской армии: оружие, боеприпасы, обмундирование и т. д. Нынешние успехи белых временны. Как только красные отмобилизуются, от белого движения останется только печальное воспоминание. Военная сила, грубая военная сила, а не соревнование политических программ, определит конечный результат. Я призываю тебя вновь обратиться к истории. Ведь все уже когда-то было на белом свете. Еще Юлием Цезарем и его современниками было подмечено, что побеждает в гражданской войне не тот, у кого лучше и справедливее идеи и лозунги, а тот, у кого сильнее армия. Так вот, у большевиков армия лучше и больше. Если это не так еще сегодня, то будет так завтра. Вот и все.

Какую ты подвел теоретическую базу под свое… – Анна запнулась, стараясь подыскать подходящее слово. – Ладно. – Она махнула рукой и перебросилась на другую тему, пытаясь противоречить Арсению. – Но картина не так однозначна, как ты ее обрисовал. Ты посмотри, там и тут, по всей стране возникают местные народные движения, выступающие и против красных, и против белых. Может быть, в конце концов, они преобразуются, сольются в единое общенародное движение, которое сможет сказать «нет» и тем и другим. Ведь против народа не попрешь.

Ошибаешься, милая, – с жаром возразил Арсений, увлекшись спором. – Конечно, нынешняя русская революция имеет нормальную антифеодальную направленность. В этом смысле она не уникальна. Выражаясь языком господ марксистов, наша революция – буржуазно-демократическая. Но уж слишком тонка прослойка буржуазии в нашем народе. Нас просто физически мало. Ничтожно мало. Мы ничего не определяли в этом государстве до революции, тем более не можем никак влиять на ситуацию сейчас. Русская буржуазия никак не представлена в политическом спектре. К чему это привело? К тому, что антиаристократическую, антифеодальную по своей сути революцию оседлали крикливые леваки. Все эти анархисты, эсэры, эсдэки, меньшевики, большевики и иже с ними. Естественно, что в соревновании левых экстремистов верх одержали самые левые и самые экстремистски настроенные, то есть большевики.

Но ведь большевики все сплошь инородцы. Посмотри, среди них нет ни одного русского человека. Да и опираются они, в смысле военной силы, на эти… как их, интернациональные батальоны. Кого там только нет; и латыши, и мадьяры, и австрияки, и китайцы… В один прекрасный момент русский народ от них просто отвернется, и все. В этом их слабость.

Ничего подобного, к сожалению. В этом не слабость их, а сила. Они могут позволить себе то, что тебе даже в голову не придет. Потому что им ни России, ни русского народа не жаль. Вон, Брестский мир… Отвалили немцам полстраны, и хоть бы хны. А русский человек… Наше национальное самосознание (в европейском смысле этого слова) весьма аморфно. Можно сказать, что ему еще предстоит сформироваться. А пока что русский человек охотнее объединяется по социальному признаку, чем по национальному. И если где пограбить можно, он хоть с чертом готов объединиться.

Опять ты меня заболтал. – В голосе Анны зазвучало разочарование. – Опять ни о чем мы так и не договорились.

Мы уедем, уедем, Нюта. Дай только мне дождаться «Святую Анну». Рано или поздно, при белых или при красных, но она придет в Самару.

Причем здесь «Святая Анна»? – удивилась она.

Вдохновившись примером твоей матушки, в том же пятнадцатом году я спрятал на «Анне»… клад. Пятьдесят фунтов чистого золота. В каюте второго помощника капитана.

Но пароход «Св. Анна» так и не появился в Самаре. А двадцать пятого сентября город взяли красные. На следующий день Арсения арестовали и увезли в ЧК.

В случившемся Анна винила в первую очередь себя. «Да, он сильнее, умнее, старше и опытнее меня, – твердила она себе, – но я обязана была заставить его уехать. Я не должна была слушать его сказки и позволять ему вертеть собой. Какой-то клад… Какой еще клад! Зачем он нам? Да я готова до конца жизни делать любую черную работу, лишь бы Арсений был жив. Я даже согласна на то, чтобы он не был со мной, куда-нибудь исчез, спрятался на долгие годы, лишь бы знать, что он жив и здоров».

Анютка! Ты?!

Анна, погрузившись в свои тягостные думы, никак не прореагировала на оклик и только когда ее дернули за локоть, оторвалась от чугунной решетки. Перед ней стояла женщина в кожаной тужурке, с маузером на поясном ремне и в красном платке, завязанном на затылке. Анна с недоумением разглядывала незнакомое лицо. Острый подбородок, ввалившиеся щеки и огромные глазищи в пол-лица.

Анюта! Не узнаешь? Это же я, Сима! – радостно завопила женщина, но, не обнаружив в глазах собеседницы искорки узнавания, добавила: – Петербург, Мариинские курсы. Помнишь? Сима, Серафима я. Вспомнила?

«Боже мой! Симочка Богуславская! Да разве можно признать в этой старухе прежнюю прелестную белокурую Симочку. – Анна бросилась ей на грудь и разрыдалась, уткнувшись лицом в жесткую кожу тужурки. – Боже мой, как жестоко обошлась с нами жизнь».

Не мудрено, что ты меня не признала, – бубнила Симочка, обняв Анну и гладя ее по плечу, как маленькую. – Я сама себя не признала, как первый раз в зеркало глянула. После тифа я. Только-только поднялась. – Пояснила она и вдруг спохватилась: – А ты что здесь делаешь? У тебя что, кто-то здесь? – Она кивнула в сторону савватеевского особняка.

Анна подняла голову и слегка отстранилась от Симочки.

Муж, там мой муж. Уже пятый день.

Как же тебя угораздило за буржуя замуж выскочить? А? Ведь такая девка боевая была… И дети есть?

Двое. – Анна смахнула с ресниц слезы. – А ты что… Здесь работаешь?

Да, работаю, – сурово глядя на Анну, подтвердила Симочка.

Мимолетное очарование встречи двух старинных подруг вдруг испарилось, уступив место напряженному, подозрительному ожиданию.

Симочка, помоги мне, умоляю тебя, заклинаю нашей прежней дружбой, помоги мне, – униженно попросила Анна, и голос ее предательски дрогнул.

Она была уже готова пасть на колени, обхватить Симочкины ноги и целовать ее грязные солдатские башмаки, но Симочка, как будто предчувствуя намерение Анны, сделала шаг назад и жестким голосом заявила:

Ничего не обещаю. Могу только узнать и то, ради нашей прежней дружбы.

Симочка, – залепетала Анна, – он никакой не враг вам. Он ни капелечки белым не помогал и не сочувствовал даже. Он просто мирно сидел дома. И он не буржуй. У него ничего уже нет. Все отобрали. Симочка…

Ладно. – Симочка помялась, видно прикидывая, как ей быть. – Пошли со мной.

Они прошли в ворота мимо часовых, которым Симочка показала какую-то бумажку и кивнула на Анну: «Со мной». Не колеблясь, она толкнула плечом массивную дверь особняка и, не оглядываясь на Анну, деловито, широким мужским шагом зашагала по загаженному, затоптанному паркету. Анна не отставала от нее и, когда Симочка, решительно растворив дверь, шагнула внутрь какого-то кабинета, она смело последовала за ней.

Товарищ Суркин, – Симочка обратилась к человеку, который продолжал что-то писать, не замечая вошедшую. Он поднял голову и посмотрел на них воспаленными, красными глазами давно не спавшего человека. – Товарищ Суркин, надо узнать об одном арестованном. Его фамилия… – Она обернулась к Анне.

Анна назвала фамилию и добавила:

Арсений Захарович. 1875 года рождения.

Человек с красными глазами вышел из-за стола, прошел к книжному шкафу и достал из него папку. Полистав, переспросил:

Арсений Захарович? Семьдесят пятого года? – Он закрыл папку и поставил ее на место. – Расстрелян. Вчера.

В глазах у Анны потемнело, голова закружилась и, привалившись спиной к дверному косяку, она мягким кулем съехала на пол.

Анна открыла глаза. Какая-то чужая комната. Тщательно задернутые, плотные шторы. Полумрак. Тусклый свет настольной лампы. За столом сидит какой-то мужчина и, обернувшись вполоборота к ней, пристально разглядывает ее. А она почему-то сидит на полу, прислонившись к стенке. «Ах, какие мы нежные, – доносится до нее, как сквозь толстое ватное одеяло, замедленно-искаженный женский голос. – Ничего, ничего, время сейчас такое… – В поле ее зрения вплыло женское лицо. – Ага, уже глаза открыла». «Где я? – подумала Анна. – Что это за люди? Почему я сижу на полу? – Она опустила глаза и увидела свои ноги, не прикрытые юбкой, сбившейся вверх. – Ах, как неудобно». Анна попробовала подняться, и женщина, ухватив ее под руку, принялась активно помогать ей.

Анна попробовала шагнуть – получилось. В ушах немного шумело, а голова слегка кружилась, ноги казались ватными и не очень уверенно держали ее. Женщина вывела ее за ворота, на улицу, и оставила одну. Анна покачнулась и, чтобы не упасть, ухватилась рукой за решетку. Она так и двинулась вдоль забора, придерживаясь одной рукой. Скоро забор закончился, и она, пошатываясь, как пьяная, побрела по улице.

Она не отдавала себе отчета куда идет и зачем и, лишь услышав чей-то голос, настойчиво выкликавший женское имя, она вспомнила, что так зовут ее, и остановилась, с удивлением озираясь по сторонам.

Анна Андреевна! Анна Андреевна! – Немолодой мужчина спорым шагом, почти бегом, приближался к ней.

Черная шинель, фуражка с якорьками, седая бородка, подстриженная по-шкиперски…

Петр Иванович… Капитан Морозов… – И тут же в голове у нее вспыхнул яркий свет, как будто кто-то повернул выключатель, и она вспомнила все; и савватеевский особняк, и себя, стоявшую у забора, и Симочку, и полутемную комнату, и человека с красными глазами, и… – Петр Иванович, Арсения… Сеню убили… – Пролепетала она и вновь потеряла сознание в руках у капитана, едва успевшего поддержать ее.

Анна Андреевна, голубушка, что с вами? – Обескураженный капитан попробовал ее растормошить, но голова ее лишь безжизненно моталась из стороны в сторону, пугая его белками закатившихся глаз, видневшихся из-под полуприкрытых век.

Подхватив ее на руки, он остановил проходившего мимо красноармейца:

Товарищ! Товарищ! Помогите женщину донести, женщине плохо.

Тот смерил капитана изучающим взглядом и взял у него из рук Анну, отвергнув попытку помочь ему:

Не надо. Я один. Куда нести-то?

Да вот же. Здесь двадцать шагов нести, – засуетился капитан. – Пароход. «Святая Анна», видите?

Эпизод 16. Анна. Самара. 2006

Фрахт?

Что? – От неожиданности Анна выпучила глаза на дородную представительную даму с высокой прической и даже забыла поздороваться.

У вас фрахт?

Здравствуйте. Нет, я по другому вопросу…

Не мешайте работать. – Дама, не отрываясь от монитора, властным жестом указала одной рукой на дверь, в то время как вторая продолжала споро бегать по клавиатуре.

Анна уже и не могла вспомнить, когда с ней обходились подобным образом. Вконец обескураженная, она просочилась в коридор и, аккуратненько притворив за собой дверь, внутренне встряхнулась, приходя в себя, как большая хищная зеленоглазая кошка, выбравшаяся из воды.

Молодой человек… – На этот раз в ее голосе и взгляде было оптимальное сочетание металла и меда.

Проходивший по коридору человек в летней форме речника был не так уж и молод, никак не меньше сорока, но на обращение Анны среагировал моментально.

Слушаю вас.

Добрый день. Подскажите, пожалуйста, где у вас можно осведомиться о судах, когда-либо приписанных к самарскому порту?

Добрый… Что значит «когда-либо приписанных»?

Меня интересует прошлое… Есть здесь у вас что-то вроде архива?

Архива? Нет, у нас не музей, а действующее пароходство. – Даже отказывая, он старался быть, как можно, более любезным.

Жаль… – У Анны на лице появилась гримаска разочарования.

Постойте, постойте, – заторопился речник, не желая отпускать симпатичную собеседницу. – О каком прошлом идет речь? О каких годах?

Десятые-двадцатые, может быть, тридцатые…

М-м… – речник слегка задумался, – кое-что, конечно, можно накопать у нас по отделам… Но разрешите поинтересоваться истоками, если позволительно будет так выразиться, вашего интереса? – Он был чуть выше среднего роста, с правильными чертами лица и, похоже, несмотря на наметившиеся брюшко, туго натягивающее белую форменную рубашку, был явно избалован вниманием слабой половины человечества.

Анна достала удостоверение (в просторечье ксиву или корочки) и, раскрыв его, продемонстрировала речнику.

Капитан Шершнева, Людмила Семеновна, – вслух прочел он и как-то враз поскучнел. – Попробуйте обратиться в двадцать девятую комнату. Всего хоро…

Постойте. – Анна бесцеремонно схватила его за руку. Она поняла, что переборщила, но уж больно ей хотелось проверить на ком-то действие новоприобретенного документа. Результат эксперимента оказался отрицательным. – Постойте. – Взгляд ее потеплел, а голос стал глубоким, грудным, проникновенным. – Я здесь как частное лицо. Пытаюсь, так сказать, искать свои корни. У моего прадеда, говорят, до революции был в Самаре целый флот.

Глаза у речника заблестели, в них вновь засветился интерес.

А-а… Ну, если так… Постараюсь вам помочь, Людмила Семеновна. Можно просто Люся? – Анна кивнула, постаравшись придать этому простому движению максимальную многозначительность и сексуальность. – А я Анатолий. Или просто Толя. – Он широко улыбнулся. Я дам вам телефончик… Да что там телефончик, я сам позвоню и договорюсь с ним. – Он извлек из специального чехольчика, закрепленного на поясе, телефон и быстро набрал номер. – Евгеньич, здоров. Тут к тебе сегодня… – Он вопросительно поглядел на Анну. Она утвердительно кивнула головой. – Тут к тебе сегодня одна прекрасная особа подойдет, ты ей обязательно помоги. Да. Для меня. Ну, бывай. – Он спрятал телефон и снова улыбнулся, пояснив: – Мой старинный приятель, когда-то вместе работали. Он теперь председатель ассоциации среднего и малого бизнеса. Большой любитель и знаток истории речного флота, между прочим. Вот у кого богатейший архив.

Спасибо вам большое. – Как бы невзначай Анна легонечко дотронулась до его руки.

Вот вам моя визитка. – Речник что-то накарябал на картонном прямоугольничке. – Вот, на обороте я координаты Евгеньича записал. Рад был помочь. А… Как у вас сегодня вечер, Люсенька?

Анна улыбнулась загадочной улыбкой Джоконды.

К сожалению, служба… Может быть, как-нибудь потом?..

Но Анатолий явно не собирался расставаться с новой знакомой, не получив компенсации за проявленное усердие.

Люсенька, пожалуйте ваш телефончик. – Он извлек из кармашка еще один картонный прямоугольник и приготовился записывать. – Знаете что… А как ваша ответственная служба посмотрит на следующий вариант – послезавтра Евгеньич и его ассоциация проводят мероприятие, разумеется вместе с нами. Катание на теплоходе, пикник и все такое. Я вас приглашаю. Надеюсь, хоть в воскресенье ваша служба вас отпустит?

Имя Людмила Анна ненавидела еще со школьной скамьи. Так звали училку биологии, заразу жуткую, царство ей небесное. А уж от Люсеньки у нее оскоминой сводило скулы. Но выбирать не приходилось. По документам, врученным ей полковником Перфильевым, ее звали именно так.

Игорь появился в отделении милиции через полчаса после звонка Анны, и ее положение в мгновение ока изменилось самым кардинальным образом. Из подозреваемой она мигом превратилась в чудом избежавшую смерти жертву покушения. Моложавый полковник Игорь Перфильев, одним своим появлением повергший в шок все отделение, оказался каким-то немалым чином в нижегородском управлении внутренних дел.

Анна, почему вы так уверены в том, что это был преднамеренный наезд, а не какая-нибудь нелепая случайность? – спросил он, когда они оказались в его кабинете с глазу на глаз.

«И этот туда же, – подосадовала Анна. – Ну не могу я рассказать тебе про Нюточку!»

Я разглядела его, – соврала она. – Это был тот же человек, что и в Москве.

Приметы?

Я не могу назвать никаких примет. Я видела только силуэт, фигуру: и тогда, и сейчас. Я почувствовала, что это он.

Ох… – тяжело вздохнул полковник: «Почувствовала она…» – Значит, он вас все-таки нашел. Вы звонили кому-нибудь в Москву? Может быть, связывались по интернету?

Нет.

Д-да… Похоже, что он вычислил вас не по вашему убежищу, а по той цели, которую вы преследовали в Нижнем. Ведь вы на «Красном Сормове» не случайно оказались?

Я пыталась разыскать схему парохода, принадлежавшего моему прадеду. Он был построен в девятьсот тринадцатом году. Согласитесь, интересно все-таки знать что-то о своих предках.

Да-да. – Игорь согласно покивал головой. – Значит, он знал об этом… Кому вы рассказывали о ваших намерениях?

Никому… – Анна наморщила лоб, добросовестно пытаясь припомнить. – Только своей подруге… Но она исключается. Даже если бы что—то такое с ней и было, она непременно сообщила бы моим родителям, а те – тете Ляле…

Полковник скептически хмыкнул.

Понятно… В Москву я сообщу… Но преступник уже здесь, и ловить его нам. Не век же вам от него бегать. Судя по тому упорству, с которым он повторяет свои попытки, вы стали мишенью наемного убийцы. Или, попросту говоря, вас заказали. Как правило, причиной подобного рода преступлений являются деньги. Думаю, что если мы с вами посвятим пару часиков анализу ваших контактов, предполагаемых заказчиков мы вычислим. Но это успеется. Сейчас самое главное – поймать самого убийцу. Скорее всего, вашу квартиру он уже нашел. Если еще не нашел, мы ему поможем найти.

У Анны от изумления округлились глаза.

Зачем?

Мы поселим с вами нашу сотрудницу. Не беспокойтесь. Есть у нас одна очень боевая девушка. Она вас в обиду не даст. Время от времени вы с ней будете совершать прогулки по городу. Конечно же, под негласным надзором наших сотрудников. Но думаю, что долго ждать не придется. Киллер повторит попытку в самое ближайшее время.

Так вы что? Собрались ловить его на меня, как на мормышку какую-то? – возмутилась Анна. – Не-ет, я не согласна.

Но как же так? – удивился полковник. – Ведь это в ваших же интересах. Да поймите же вы, что киллер будет преследовать вас до тех пор, пока не убьет, либо заказ на вас не будет снят.

Я все-таки рассчитываю на второе. Я очень вам благодарна за помощь, но поймите, в качестве приманки я выступать не хочу. Прошу вас только об одном, если это возможно, помогите мне незаметно уехать из Нижнего.

Полковник пожал плечами и скорчил такую физиономию, как будто разжевал незрелое яблоко.

За вас просила Леокадия Серафимовна… А я ей по гроб жизни обязан. Для нее я сделаю все, что угодно.

Он ушел из кабинета, ненадолго оставив Анну в одиночестве. «Тетя Ляля и тетя Ляля, а то и просто Ляля, а она, оказывается, Леокадия Серафимовна», – подивилась Анна собственной неосведомленности. Конечно, полковник Перфильев произвел на нее самое благоприятное впечатление уверенностью в себе и собственных силах, своим профессионализмом и интеллектом, своей относительной молодостью, в конце концов, но всего этого было явно недостаточно, чтобы Анна вверила ему в руки собственную жизнь и пассивно ждала своей участи.

Она привыкла сама распоряжаться своей судьбой. «Пока суть да дело, необходимо забрать шмотки из плотниковской квартиры», – решила Анна. Она уселась в полковничье кресло и, сняв с аппарата трубку, набрала номер.

Привет, Стасик. Ты где сейчас? Далеко от плотниковской квартиры?

Да нет, вообще-то… А что? – отозвался Стас.

Стас, мне нужна твоя помощь. Надо забрать мою сумку и привезти ее в одно место. Сможешь?

Не вопрос.

Не все так просто. За квартирой могут следить, а мне нужно, чтобы ты за собой не привел хвоста. Сумеешь?

Иди ты… – Эмоции Стаса не умещались в телефонную трубку. – Слушай, Ань, все сделаем. Счас ребятам свистну… Ты обратилась по адресу. Круче нас в этом городе нет мастеров конспирации. Куда везти-то? Давай адрес.

Да еще… Стас, у тебя подружка есть?

Ясен перец. А что?

Понимаешь, у меня там вещи не все собраны. Лучше будет, если этим займется девушка, а не ты. Договорились?

Заметано.

Привезешь сумку в областное управление внутренних дел. Оставишь внизу, у охраны, скажешь – для полковника Перфильева.

Стас от удивления аж присвистнул.

Так ты все-таки из ментовки…

Да нет же, здесь совсем другое… – постаралась заверить его Анна.

Тебя что, взяли? – испугался за нее Стас.

Вроде того… Ну что, привезешь?

Жди. Через час-полтора, – обнадежил ее Стас.

Решив вопрос с вещами, она почти успокоилась. «Теперь не придется возвращаться в плотниковскую квартиру, – с удовлетворением подумала она. – Если полковник будет настаивать на проведении своей изуверской операции, я просто-напросто спущусь вниз и дождусь Стаса. А уж он-то и его дружки помогут мне надежно спрятаться. Кстати, у них и в Самаре, наверное, сторонники есть».

Самара в ее планах появилась после того, как в результате нескольких посещений главного офиса Волжского речного пароходства выяснилось, что никакой информации о «Св. Анне», кроме того, что пароход был приписан к Самарскому порту, здесь, в Нижнем Новгороде, нет.

Самара вас устроит? – прямо с порога спросил Игорь, неожиданно появившийся в кабинете.

В каком смысле? – не поняла Анна.

В смысле убежища от киллера. Ведь вы, как я понял, предпочитаете прятаться, – раздражаясь от ее непонятливости, пояснил он.

Да, да, да. Устроит, – обрадовалась она.

Полковник опять исчез. Через полчаса он вновь появился и, вручив ей новые документы на имя Шершневой Людмилы Семеновны, капитана милиции, объявил, что она отправляется сегодня в Самару вместе с группой сотрудников управления на служебном автобусе.

Еще через два часа он давал ей последние наставления:

– Прибудете в Самару, разместитесь в гостинице вместе с нашими сотрудниками. Если что понадобится, обращайтесь к ним. Надеюсь, по дороге познакомитесь. Правда, они в Самару ненадолго, дня на три-четыре. А дальше уж… действуйте сами. Поклон Леокадии Серафимовне передавайте… Хотя, думаю, увижусь с ней раньше вас. Удачи вам.

Анна кокетливо улыбнулась настойчивому речнику.

Спасибо вам за предложение, Анатолий. И за помощь. Я вам обязательно позвоню. – И упорхнула, оставив незадачливого донжуана недоумевать в одиночестве.

Евгеньич оказался розовощеким, словоохотливым, донельзя располагающим к себе толстячком лет пятидесяти, про которого так и хочется воскликнуть: «Ах, какой душка!»

Здравствуйте, здравствуйте, давно жду, – широко, как для объятья, растопырив коротенькие пухлые ручки, приветствовал он Анну, как старую знакомую. – Анатоль мне все телефоны оборвал, все интересуется – не приходили ли. Оставили, оставили вы отравленную стрелку в сердце моего старого друга. Он вообще-то любит приврать, старый речной волк Анатоль. – Толстячок фамильярно подмигнул ей. – Но здесь он не соврал ни на йоту. Нимфа, как есть нимфа, зеленоглазое лесное божество!

Анна рассмеялась. Грубая лесть – самый тонкий инструмент человеческих взаимоотношений.

Да ну его, этого вашего Анатоля, – неожиданно для себя разоткровенничалась она. – У него, наверное, минимум две жены и шестеро детей.

Холост, холост, о, нимфа, и даже не был ни разу женат. Ну, бог с ним, с Анатолем. Что привело вас ко мне, о, нимфа?

Борис Евгеньевич, я к вам, как к знатоку истории речного флота.

Да, да, внимательно слушаю вас.

До революции моему прадеду принадлежало несколько судов. Базировались они здесь, в Самаре. Но меня интересует одно из них. Это пароход «Святая Анна». Он был построен в 1913 году в Нижнем Новгороде, на сормовской верфи. Хотелось бы знать, как сложилась его дальнейшая судьба. – С надеждой в зеленых глазах она уставилась на душку Евгеньича.

М-м, знаете что… Я ведь помимо всего прочего и глава Ассоциации среднего и малого бизнеса, и руководитель небольшой, но оч-чень деятельной страховой компании. Дел невпроворот… Но для вас, – он шутливо погрозил ей пальцем, похожем на сардельку, – для вас… Вы приходите в воскресенье к двенадцати часам на речной вокзал. Я провожу довольно-таки интересное мероприятие. Небольшая конференция, посвященная двухсотлетию страхового дела в России, а потом пикник, развлечения, танцы… Приходите. А я для вас к воскресенью что-нибудь накопаю.

Это вас Анатолий подговорил, да? – Теперь уже Анна повторила его жест.

И не только он, – широко улыбаясь, ответил Евгеньич.

Остаток пятницы и субботу Анна провела в гостинице, не высовывая даже носа из собственного номера. Нижегородские милиционеры, с которыми она приехала в Самару, где-то целыми днями пропадали. Рано уходили и поздно возвращались, так что за прошедшие дни Анна ни разу с ними не встретилась. А в воскресенье, волей-неволей, ей пришлось покинуть свою берлогу для того, чтобы встретиться с Евгеньичем. Загадочный киллер не шел у нее из головы, а его вездесущесть внушала панический страх. Но страх страхом, а дело делать нужно. Тем более, что Анна уже уверилась в действенность и своевременность Нюточкиного вмешательства в ее дела.

Анатолия она заметила сразу, едва выйдя из лифта.

Привет! – деланно веселым тоном поздоровалась Анна, подходя к диванчику, на котором он сидел. – Меня ждете?

Люсенька, – расплылся он в улыбке и выдал заранее заготовленную фразу: – Какая неожиданная встреча. А я приятеля вот жду…

Ах… – Она надула губки, демонстрируя свое разочарование. – А я думала – меня. Ну что ж, извините… В таком случае, я одна…

Да черт с ним с приятелем, Люсенька, – заторопился Анатолий, наконец-то осознав свою ошибку. – Вы ведь к Евгеньичу? Пойдемте вместе.

Хорошо, – согласилась она. – Только не надо меня называть ни Людой, ни Люсей. Для друзей я – Анна. И давай сразу на «ты». Без формальностей, без брудершафтов, без глупостей всяких. Толя и Анна. Идет?

Идет, – растекся сахарным сиропом в широчайшей улыбке Анатолий.

У причальной стенки стоял огромный, многопалубный белоснежный красавец теплоход и несколько суденышек размером поменьше. Анатолий уверенно повел Анну к белоснежному красавцу.

Я думала, что для подобного рода катаний по реке подойдет что-то менее серьезное, чем круизный лайнер, – подивилась выбору организаторов Анна.

Я тоже так думал. – Анатолий хмыкнул. – Это все Евгеньич, его неудовлетворенные амбиции. – Он неодобрительно покачал головой. – Надумал губернатора и мэра пригласить. Он, в принципе, знаком лично и с тем, и с другим. Но разве ж они пойдут… Я уж не говорю, что они друг друга терпеть не могут… Ведь что такое эта самая Евгеньичева ассоциация? Это что-то вроде профсоюза лавочников. Сегодняшнее мероприятие – обычный профсоюзный выезд за Волгу. С пивом и шашлыками. Таких в прежние годы было уйма. В каждый профессиональный праздник – соответствующая гулянка. Вот бы и Евгеньичу держаться в соответствующих рамках. Так нет. Задумал сделать нечто глобальное, народу наприглашал, начальство высокое зазвал. Вот и расстарался – подавай ему круизный лайнер. Неудобно, мол, катать губернатора на речном трамвайчике. Я, правда, помог ему немножко. Арендная плата будет небольшая, как за обычную прогулочную калошу. Надеюсь, Евгеньич, на угощении компенсирует…

Они подошли к трапу, возле которого суетился гостеприимный хозяин, встречая многочисленных гостей.

А-а, нимфа! Приветствую вас! Анатоль, привет! – Евгеньич бросился к ним с объятиями и поцелуями, как будто не виделся целый век. – Ну, проходите, проходите, устраивайтесь. Еще увидимся сегодня. Нимфа, у меня для вас есть кое-что. – Крикнул он им вдогонку.

Анатолий с Анной поднялись на самую верхнюю палубу и устроились за одним из столиков под навесом.

Анна… Ты пиво пьешь? – жесткое квадратообразное имя «Анна», буквально, застревало в глотке у Анатолия, не давая ему расслабиться и перейти к вальяжно-фамильярному тону, более привычному для него в общении с женщинами.

В такую жару? Еще бы. – Она видела, что Анатолий чувствует себя с ней не в своей тарелке, но не собиралась делать навстречу ни малейшего шажочка.

Они потягивали холодное пиво и смотрели сверху на пристань. Вот подъехала одна черная «Волга», вторая, третья, черный BMW.

Вот и ваше милицейское начальство пожаловало, – констатировал Анатолий. – А так – все мелочь пузатая из администрации.

Это не мое начальство, – открестилась Анна. – Я здесь в командировке.

Да? Это ж надо… – почему-то эта новость несколько взбодрила Анатолия, подняв ему настроение. – И откуда же вы?

Неважно… – напустив на себя целое облако загадочности, отрезала Анна.

Все столики на палубе были уже заняты, и к ним пару раз кто-то уже порывался присоседиться. Анатолий, желая сохранить их хрупкий тет-а-тет, просто-напросто куда-то унес оба свободных стула.

Наконец трап убрали, и пароход отвалил от стенки.

Ну вот, я же говорил… Ни губернатор, ни мэр не пожаловали. И даже никого из замов своих не прислали. Я ж ему говорил, что не приедут, – Анатолий скептически покривил красивые губы. – Если бы минут на пятнадцать-полчаса подъехать – речугу толкнуть, еще ладно, а на целый день – со всякой шушерой на пароходе болтаться – ни за что. Это он, знаешь, чего старается? В депутаты собрался. Довыборы скоро. – Пояснил Анатолий. – Электорат сколачивает. Вот денежки-то и тратит. Но я считаю, что это все – пустое. Такие вопросы решаются в тиши кабинетов, а не на подобных гулянках. – Он говорил уверенно, слегка сощурив глаза, как многоопытный, умудренный в таких делах человек.

Бедный душка Евгеньич, – Анне стало искренне жаль симпатичного ей человека. – Впустую потратить такие деньги…

Не так уж он и прост, наш Евгеньич, – неожиданно зло сказал Анатолий. – Во-первых, денежки он тратит не свои, а ассоциации, вот этих вот самых представителей малого и среднего бизнеса, а во-вторых, он и без меня отлично знал, что ни губернатор, ни мэр не приедут. Даже нарочно, как будто для страховки, пригласил обоих. Это чтобы случайно ни тот, ни этот не заявился. Крутит что-то, старый черт.

«Понятно, – подумала Анна. – Еще один клинический случай. Диагноз – заклятые друзья».

«Уважаемые дамы и господа! – Динамики разнесли по кораблю веселый говорок Евгеньича. Разрешите открыть торжественное заседание, посвященное двухсотлетию страхового дела в России. Спешу поздравить членов ассоциации и наших гостей с этой датой и пожелать всем весело и с пользой для здоровья провести сегодняшний день. В четырнадцать ноль-ноль швартуемся в зеленой зоне. Там вас уже ждут напитки и шашлыки, а также купание и спортивные игры. В двадцать часов снова загружаемся на корабль. Убедительно прошу проявить взаимное внимание и оказать помощь тем, кому трудно будет передвигаться самостоятельно. – Последние слова были встречены ехидными смешками. – До двадцати трех – танцы и продолжение банкета, но уже на пароходе. Прибытие в город в двадцать три ноль-ноль. Удачного вам отдыха! На сем позвольте считать торжественную часть сегодняшнего мероприятия закрытой». – Невидимый динамик слегка пошуршал и низверг на пассажиров водопад громкой музыки.

Ненавижу принудительное радиовещание, – скривилась, как от зубной боли, Анна. – А что, сегодня действительно двести лет страховому делу?

Анатолий пожал плечами.

Небось, наврал Евгеньич, как обычно. Двести лет граненому стакану. Повод.

А-а… Понятно.

Музыка внезапно смолкла, и находящиеся на палубе люди, наслаждающиеся красотами заволжских видов и холодным «Жигулевским», разом ощутили безграничную радость бытия.

У-уф, – с облегчением вздохнула Анна, оглядываясь по сторонам. – А красиво-то как…

Точно, – охотно согласился Анатолий. – Справа от тебя, за соседним столиком, видишь? Поскольку ты приезжая, я тебя просвещаю. Это наши местные медиа-звезды. Вон тот, крутолобый, лысоватый… Видишь? Большой вес имеет. Аналитическую программу на телевидении ведет. Ну, из этих, знаешь: «Э-э, ме-э, чего нам ожидать от власти на следующей неделе?» – У Анатолия это так здорово получилось, что Анна не выдержала – рассмеялась. – А рядом с ним мордатенький – это Кеша Сливной бачок. Борец за законность и чистоту рядов. Когда надо кого-нибудь обгадить, через него сливают компромат. Ты бы видела, какой он себе дворец отгрохал… Третий, мохнатый такой – шеф одной из радиостанций. Она, вроде, как бы оппозиционная, даже несколько часов в сутки «Голос Америки» транслирует, но в то же время содержится на средства администрации. Опосредованно, конечно.

А кто четвертый? – поинтересовалась Анна.

Точно не знаю, но где-то я его раньше видел. Не соврать бы, но по-моему, какой-то мелкий деятель то ли с ракетного, то ли с авиазавода. А может, и с металлургического. Но не из первых рядов. Тех я в лицо хорошо знаю. А за следующим столиком…

Но Анна уже не слушала Анатолия, ее внимание привлек разговор соседей.

…настоящий террор. Да, да, журналистский террор. Вы терроризируете все слои населения. Все общество, кроме власти, конечно, – говорил тот самый человек, которого так и не опознал Анатолий. – Им-то вы и зад лизать готовы.

О чем ты говоришь… Какой еще журналистский террор… – брезгливо поморщившись, лениво обронил лысоватый. – Да у нас и свободы слова-то нет, а ты уж прямо – террор…

Правильно, свободы слова нет. Да она вам и не нужна. Те, кому она нужна из вашего брата, на этом свете долго не задерживаются. Свободы слова нет, а журналистский террор есть. По любому вопросу вы постоянно навязываете свою точку зрения, свое мнение…

Правильно, а как же ты хочешь? – удивился мохнатый.

Вот это я и называю журналистским террором. А я хочу получать информацию в чистом виде, а не ее толкование каким-то малограмотным субъектом.

Почему ж это малограмотным? – возмутился лысоватый. – Ты, Петюня, говори, да не заговаривайся. Все журналисты – народ образованный, много повидавший, понимающий жизнь.

В вашей высокой самооценке я и не сомневался, – согласился Петюня. – Вы – самые большие специалисты по всем вопросам. Если кого-то и зовете в свои программы, то, опять же, из вашей журналистской братии. А вы пригласите кого-нибудь из людей дела: фермеров, инженеров, ученых; математиков, биологов, врачей… Да тех же Нобелевских лауреатов, наконец. Пусть они выскажут свою точку зрения на состояние дел в стране.

Много они в этом понимают, твои Нобелевские лауреаты… вкупе с фермерами, – хмыкнул Кеша.

Правильно, – с обидой сказал Петюня. – Вы сами все в состоянии оценить и всему вынести свой приговор. И самолеты, мол, у нас дерьмовые…

Ну, теперь понятно, откуда и куда ветер дует. – Мохнатый рассмеялся. – Самолеты ваши, Петька, и вправду, дерьмо. Их уже и в Европе, и даже в Турции отказываются принимать. Ну, не умеете вы делать гражданские самолеты. И не надо пыжиться. Получаются у вас военные более-менее, вот их и делайте. А то…

Точка зрения абсолютного дилетанта и невежи! – воскликнул Петюня. – Это и есть журналистский террор в чистом виде! Для самолетостроителя нет никакой разницы, какой самолет делать – гражданский или военный. И наши самолеты не дерьмо! Они просто морально устарели! А новых мы не делаем не потому, что не умеем, а потому, что государство проводит политику, препятствующую этому.

Теперь уже над Петюней смеялись все журналисты, собравшиеся за столом.

Ох, уморил, Петюня, – покрутил лобастой головой аналитик. – Ты нам еще про русские автомобили расскажи…

Да, и автомобили, и сельскохозяйственное машиностроение, и…

Петюнина горячность вызвала новый приступ веселья.

Ну, ты даешь, Петька, – давясь смехом, с трудом выговорил мохнатый. – Ну, не умеем мы русские, делать автомобили. И никогда не умели. Уже приходят на наш рынок иностранные компании. И скоро все у нас будут ездить на качественных иномарках, а не на отечественных гробах.

А чем же нам, русским, прикажете заниматься?

Как чем? – переспросил Кеша, принимая кружку с пивом из рук подошедшего к ним официанта. – Вот, например. В сферу обслуживания. Официантом… или охранником. Пойми же, Петя, ну, не дотягиваете вы до мировых стандартов. Ни вы, ни ваша продукция.

Мы, значит, недотягиваем… – разобиделся Петюня. – А вы дотягиваете?

А причем здесь мы? – в один голос спросили Петюнины собеседники.

А притом! Мы-то хоть и дерьмо производим, но живем на заработанные деньги, а вы на подачки с барского стола.

Над столиком повисла напряженная тишина, и Анне показалось, что сейчас-то и начнется самое интересное: полетят кружки, захрустят носы…

А вот и наш сегодняшний гостеприимный хозяин, – заметил мохнатый, разрядив тем самым накалившуюся донельзя обстановку.

Анна повернула голову туда, куда указывал мохнатый. Подвижный, как шарик ртути, на верхнюю палубу выкатился душка Евгеньич, а вслед за ним показался… отцовский приятель дядя Сережа. Евгеньич покатился от столика к столику, пожимая руки усевшимся вкруг них гостям, а дядя Сережа, не обнаружив ни одного свободного места под тентом и несколько растерявшись, так и застыл столбом, не зная, что ему делать.

Дядя Сережа! Ау! – Анна привстала со своего места и помахала ему рукой. – Толя, сходи за стульями. – Попросила она.

На лице дяди Сережи вспыхнула радостная улыбка узнавания.

Здравствуй, Анюта. Каким ветром тебя сюда занесло? – спросил он, приблизившись к ней.

Садитесь. – Она указала на стул, который только что освободил Анатолий. – Я-то здесь в командировке, а вы какими судьбами?

К Борису в гости приехал, – кивком головы он указал на Евгеньича. – Мы с ним старинные приятели, еще с юношеских лет. На всех соревнованиях соперничали за призовые места. На сборах, в сборной, в одном номере всегда жили. Он меня давно уж зовет… Вот решился. Вчера вечером прилетел.

Так вы, оказывается, спортсмен… – удивилась Анна. – Вот никогда бы не подумала…

Да, была такая страница в моей биографии, – со вздохом сказал дядя Сережа. – Занимался стрельбой из лука… А параллельно в университете учился…

Анатолий принес два стула и, бросив сердитый взгляд на дядю Сережу, занявшего его место, приткнулся к столу.

Позвольте… – Он потянулся за своей кружкой.

Сергей Ильич, – представился дядя Сережа и протянул руку Анатолию.

Анатолий Филиппович, – буркнул он, приняв рукопожатие.

А-а, нимфа! – Наконец-таки Евгеньич докатился и до их столика и, согнувшись в дурашливом полупоклоне, припал к руке Анны в преувеличенно галантном поцелуе. – Смотрю, вы и Сережу моего приютили.

Эй, Евгеньич, не увлекайся, – оторвал его от приятного занятия дядя Сережа. – Это моя крестница, дочь моего друга.

Иди ты, – изумился Евгеньич. – Каких только удивительных встреч в жизни ни бывает. Гора с горой не сходится… Ох. – Устало вздохнул он, плюхнувшись на свободный стул. – Вроде бы всех обошел, со всеми поздоровался. Замаялся по лестницам бегать, чай, не мальчик. – Пожаловался он. Он полез в карман и, вытащив несколько листов бумаги, сложенных вчетверо, протянул их Анне. – Я тут кое-что раскопал… Это копии документов… Да, нимфа, у вашего прадеда был солидный флот. Но тот пароход, о котором вы спрашивали, «Святая Анна», принадлежал не ему, а судя по фамилии, вашей прабабушке. Анной Андреевной ее величали. В ее честь, наверное, и пароход был назван. Так вот, об этом пароходе… Осенью восемнадцатого года, почти в самом конце навигации, он вышел из Самары с грузом боеприпасов. Пункт назначения – Царицын. Дошел ли он туда – не знаю. Во всяком случае, мне ничего обнаружить не удалось. Но в Самару он больше уже никогда не возвращался. В Царицыне тогда непросто было… Да и на всем пути следования могло произойти все, что угодно. Гражданская война, знаете ли… Так что, нимфа, не обессудьте – все, чем могу…

Меня Анной зовут. Спасибо вам большое, Борис Евгеньевич. – Так и не раскрыв их, она спрятала листки в сумочку.

Евгеньич еще что-то хотел добавить к сказанному и уж было раскрыл рот, как был прерван самым бесцеремонным образом. Двое молодых людей, не спрашивая разрешения, подсели к их столу, и один из них принялся нашептывать на ухо Евгеньичу. Оба принесли стулья с собой и уселись по обе стороны от Евгеньича, как бы взяв его в клещи.

Потом, – решительно оборвал он шептавшего. – Не здесь.

И тут же заканючил второй:

Борис Евгеньич, помоги, Христом Богом молю.

Да говори ты, в чем дело, только не ной.

Борис Евгеньич, у меня на складе вина грузинского почти на миллион баксов зависло. Что делать? А? Может, поговоришь с кем надо, а?

Ты что сдурел, Иван? – Евгеньич сделал круглые глаза. – Телевизор, что ль не смотришь? С кем я поговорю? Это же решение федеральных органов. Наши здесь ничего решить не смогут.

Что же делать, а, Евгеньич? На мне кредитов висит… – Голос несчастного Ивана становился все тише и тише, как будто кто-то подкручивал у него внутри невидимый резистор.

Как что? Этикетки клеить, – по-деловому посоветовал Борис Евгеньевич.

Какие этикетки? – В глазах Ивана загорелась искорка надежды.

Южно-африканские, чилийские, аргентинские… Какие достанешь.

А где их брать, Евгеньич?

У Самира.

У какого Самира?

Ну, ты даешь. Не знаешь Самира? Самир Гулу-Заде, – пояснил Евгеньич.

Я тебе его потом покажу, – успокоил Ивана тот, второй. – Он сегодня здесь, на корабле. Я его видел.

Точно, – поддержал Евгеньич.

Уф, – с облегчением вздохнул Иван. – Спасибо тебе, Борис Евгеньич. Ох, и подставили меня эти грузины…

Да причем здесь грузины… Это наши все наколбасили, как всегда. Бей своих, чтоб чужие боялись! – Анатолий, раздраженный и злой оттого, что их с Анной романтическая прогулка превращается черт знает во что, готов был спорить с кем угодно и о чем угодно. – Остатки имперского мышления… Привыкли… Москва цыкнет, и все должны стоять по стойке «смирно».

Не… Ты так не говори, – не согласился приятель Ивана. – Грузины тоже хороши. Чего они выпендриваются? То им – НАТО, то еще что-то. Так и стараются России нагадить. Россия им плохая… А сами здесь все тусуются, деньгу рубят. А мы им газ давай, электроэнергию… А в советские времена? Да они там лучше всех жили. Все на халяву им давали. А они первые против Союза и выступили.

Анатолий начал было горячо возражать, но тут его прервал дотоле молчавший дядя Сережа:

Господа, господа, дозвольте мне сказать пару слов. Дело в том, что предмет вашего спора, русско-грузинские отношения, столь сложен и запутан, что одними эмоциями, историческими или политологическими методами не обойтись. Этим взаимоотношениям уже, как минимум, восемьсот лет. И давно уже наши контакты стали столь тесными, что русско-грузинские отношения из области межгосударственных, межэтнических переросли в область семейных отношений. Поэтому здесь без помощи психоанализа нам не обойтись. С момента включения в состав империи грузинской народ являлся, можно сказать, любимым сыном российского государства. Здесь вы правы, молодой человек. – Дядя Сережа кивнул в сторону одного из спорщиков. – И имперское правительство, и советское предоставляли грузинскому народу целый ряд преференций и льгот, которых не имели другие народы государства Российского. Как заботливый отец награждает дорогими подарками любимого сына, так и российское государство отличало грузин. И грузинский народ старался соответствовать этому образу любимого и любящего сына. И службой своей, и, паче того, умелой демонстрацией своей любви и благодарности. Здесь необходимо заметить, что грузинский народ необычайно, исключительно артистичен. Ни у одного народа мира не приходится на тысячу человек столько художников, актеров, режиссеров, певцов, танцовщиков, музыкантов, то есть людей искусства, как у грузин. Самый последний грузинский крестьянин – это пропавший для сцены Лоуренс Оливье или Иннокентий Смоктуновский. Поэтому, когда грузин хочет показать свое расположение и любовь, это у него выходит, как ни у кого другого. Даже, если любви уже нет (а может быть, никогда и не было), а благодарность давно улетучилась. Так вот, вернемся к распределению семейных ролей: российское государство – любящий отец, грузины – любимый сын. Отец делает все новые и новые подарки и ждет проявления благодарности. С каждым разом все более экспрессивного. Тем паче, что сын, творческая натура, уже успел приучить к этому отца. И наступает момент, господа, когда сын уже не хочет больше подарков. Или же второй вариант – он привык получать их, как должное. Но в любом случае, назойливый папаша своей любовью и подарками (ее материальным воплощением) попросту, как говорит нынешняя молодежь, достал сынулю. Ему уже противно кривляться, изображая благодарность. Он хочет одного – чтобы его оставили в покое. Тем более, что у него есть сильное подозрение в том, что папаша-то у него – не родной. Примерьте эту ситуацию на себя, господа, и вы убедитесь в моей правоте.

Не знаю, – буркнул Анатолий. – Я от своего папаши кроме колотушек ничего не видел.

Но оба молодых бизнесмена согласились с дядей Сережей, признав, что в его рассуждениях есть рациональное зерно.

Итак, – продолжил дядя Сережа, – оскорбленный в лучших чувствах отец сначала пытается усовестить сына, а когда это не получается, переходит, в надежде вернуть сыновнюю любовь таким способом, к наказаниям. Сын же, когда доходит до наказаний, с облегчением восклицает: «Вот оно – твое истинное лицо! Я всегда это подозревал!» Так любовь перерастает в свою противоположность – в ненависть…

О-о! – воскликнул Евгеньич. – Кажется, наш капитан уже собирается швартоваться. – Он глянул на часы. – Точно. Уже пора. Хорошо с вами, друзья, но у меня еще забот – полон рот. Сережа, пойдем. – Он поднялся и быстро покатился в сторону лестницы, ведущей вниз.

Дядя Сережа, не прощаясь, последовал за ним. Оба молодых бизнесмена – тоже.

Евгеньич, Евгеньич, удели минутку! – попытался остановить его один из них.

Наконец-то, – фыркнул Анатолий. – Достали.

Они остановились в чудном месте, и если бы не раздражающее присутствие Анатолия, Анна чувствовала бы себя великолепно. Она не пошла обедать (соответствующие палатки стояли в лесной тени, метрах в пятидесяти от берега), устроившись на лежаке у самой воды прямо под злыми лучами послеполуденного солнца, в надежде, что голод, либо жесткое солнце погонит Анатоля прочь. Но перезрелый дамский угодник вовсе не собирался обходить ее своим вниманием, особенно, после того, как она, сбросив одежду, осталась в одном бикини.

Народу на пляже было много, почти, как в каком-нибудь Дагомысе или Гурзуфе. Кроме их красавца-лайнера у причала стояло еще несколько суденышек. Похоже, двухсотлетие граненого стакана сегодня праздновали не только малые и средние предприниматели.

Анна?!

Она подняла голову, укрыв глаза от солнца козырьком ладошки. Над ней стоял Генка, нижегородский милиционер, один из тех двадцати, с которыми она проделала утомительный путь до Самары. Генка был из племени записных весельчаков и балагуров и хронически не умел молчать. Благодаря ему, Анна вспоминала длинную дорогу от Нижнего до Самары, как многосерийный скетч, просмотренный в один присест.

Генка! – Она была рада его видеть. – Так вы еще не уехали? Познакомься, это Анатолий. Толя, это мой коллега, капитан… Впрочем, неважно. Геннадий.

Анатолий, мгновенно ставший мрачнее тучи, пожал руку новому знакомцу, а Анна вскочила с лежака и энергично принялась одеваться.

Все. Хватит жариться. Идем обедать.

С появлением неожиданного соперника Анатоль окончательно разочаровался в Анне и как-то незаметно отстал, растворившись среди отдыхающих. Остаток дня она провела с Генкой. С ним она чувствовала себя уверенно и комфортно, совершенно позабыв о преследующем ее киллере.

Вечером, на обратной дороге в город она снова повстречала Евгеньича с дядей Сережей.

О, нимфа! – восхищенно вскричал Евгеньич, увидев ее вместе с Генкой. – Вы уже поменяли кавалера?!

Это не кавалер, это коллега, – парировала Анна.

Сердечно распрощавшись с ними, она в сопровождении Генки покинула красавец лайнер, блистающий огнями в наступающей ночи.

Ну что, Ген, в гостиницу пешком? – предложила она.

Генка не возражал.

Классно провели сегодня время, – поделился он впечатлениями. – Представляешь, а Рыжиков хотел ехать вчера в ночь. Местные его еле уговорили на сабантуй остаться. Да и мы поднажали немножко. Неудобно, мол, хозяев обижать.

В нижегородском управлении подполковник Рыжиков был каким-то там замом по воспитательной работе. Именно он был руководителем группы, командированной в Самару, и постоянным персонажем Генкиных баек и анекдотов.

Пока они дошли до гостиницы, Анна вволю посмеялась над толстым, туповатым Рыжиковым. И не важно; врал Генка или нет, главное – было смешно.

Ох, – тяжко вздохнул Генка, остановившись перед входом, – опять всю ночь не спать.

Почему? – искренне удивилась Анна.

Понимаешь… Год назад был я в командировке на Кавказе. Контузило меня там. Взрывное устройство неподалеку ахнуло. С тех пор не могу толком спать. Так… Закемаришь, может быть, на часок и все. А тут еще Рыжиков храпит… Мы с ним в одном номере. – пояснил Генка. Они вошли в вестибюль и направились к стойке – за ключами. – Одно только помогает… – Сокрушаясь, он покачал головой. – Добрая порция качественного секса на сон грядущий. Тогда сплю восемь часов, как убитый.

Анна, наивно ожидавшая новой истории про бестолкового Рыжикова, тут от всей души расхохоталась.

Так женись, – посоветовала она. – С эдаким даром ты любую осчастливишь. На руках тебя носить будет.

Да… Женись… – с кислой физиономией повторил Генка. – А ты знаешь, сколько у нас в милиции ночной работы? Раз в неделю, в лучшем случае, дома ночевать приходится. Кто ж такого терпеть будет?

Тогда, тем более, нет проблемы. Так для работы даже лучше, – снова засмеялась она.

Они вошли в лифт.

Ты вот смеешься, – вполне серьезно сказал он, – а человек страдает… А тут еще эта гостиница… Черт знает что здесь творится! Еще лучшей в городе считается… Позавчерашней ночью – пожар…

Как пожар? – удивилась Анна, имевшая обыкновение ночью крепко спать.

Вот так. Лифт загорелся. Я ж не сплю. И все слышу. Жаль, поздно из номера вышел. Уж я б ему…

Кому ему?

Мужик какой-то в лифте застрял. Шумит, стучит, выбраться не может. Снаружи тоже не могут открыть. А потом в лифте начался пожар. Зачем он его, гад, поджег? Непонятно. Вызвали пожарку, сломали двери. В суматохе-то мужик и смылся. А я подоспел к шапочному разбору. – Они вышли из лифта и шли по коридору своего этажа. – А вчерашней ночью – лежу… Топ-топ-топ – кто-то несется по коридору. Через пятнадцать минут – опять. Ну, думаю, погоди. Выскакиваю в коридор, но только спину его и увидел. Стою – жду. – Они подошли к номеру Анны, и она отперла замок. – Через пятнадцать минут снова несется. Решил – скручу его и вызову наряд. Будет знать, как порядочных людей по ночам беспокоить. Он бежит, глаза безумные, и бормочет: «Где четырнадцатый этаж?» Представляешь? Еще издевается, гад. Бежит по четырнадцатому этажу и еще спрашивает: «Где четырнадцатый этаж?» Ну, я как рубанул ему по ногам, он так и полетел. И башкой о косяк. Во-он той двери. – Генка указал пальцем, куда именно влетел незнакомец. – Прямо об угол. Убил, думаю. Еще этого мне не хватало. Подбегаю – нет, живой. Но без сознания. Пришлось вместо наряда скорую вызывать.

Как он выглядел? – с трудом ворочая шершавым языком, липнущим к враз высохшему небу, спросила Анна.

Черные джинсы, черная водолазка. Среднего роста. Худой… Скорее сухощавый, как будто высушенный на солнце. Черты лица правильные, европейского типа. Волосы темно-каштановые, почти черные. Глаза… Глаз не видел, они у него закатились, – вполне профессионально описал бегуна Генка. – Ну, ладно… – Он переступил с ноги на ногу. – Спокойной ночи. – Не оборачиваясь, он сделал пару шагов назад. – Если захочешь поехать обратно с нами, автобус отходит от гостиницы в восемь. – Он сделал еще пару шагов назад, удаляясь от Анны.

Ты куда, Ген?

К себе…

Но ты же опять не сможешь заснуть.

Не смогу…

Она толкнула внутрь дверь своего номера и сделала приглашающий жест рукой.

Эпизод 17. Сосо. Царицын. 1918

Сюда, товарищ предвоенсовета, – двухметровый серб Джурович в последний момент обогнал их и, пробежав вперед несколько метров, застыл у трапа по стойке «смирно».

Председатель военного совета, за ним командарм поднялись по шаткому, скрипучему трапу на борт. Наверху их встретил немолодой человек с аккуратной седой бородкой, одетый в черную форменную шинель и фуражку с не по-русски высокой тульей, на околыше которой вместо кокарды красовались перекрещенные якоря.

Капитан Морозов, – представился он, по-военному подбросив сжатую ладонь к виску.

Из бывших? – процедил сквозь зубы командарм.

Капитан парохода «Святая Анна» с 1913 года. С момента спуска, – по-прежнему держа руку у виска, ответил капитан.

Предвоенсовета, потеряв всякий интерес к капитану, кивнул Джуровичу, уже взбежавшему по трапу:

Показывай.

Джурович, проскользнув мимо них ужом, раскрыл дверь и, неуклюже, как цапля, перешагнув через высокий порог, исчез в темном брюхе парохода. Предвоенсовета и командарм двинулись за ним. Коридор освещался плохо, только аварийным освещением, но тут Джурович, убежавший вперед, толкнул какую-то дверь и в коридор полился дневной свет.

Предвоенсовета и командарм двинулись на свет.

Годится, товарищ предвоенсовета? – с надеждой в голосе спросил Джурович, когда они перешагнули порог большого светлого зала. – Мы тут собрали мебель, какая осталась: столы, стулья… Карты можно расстелить…

По-моему ничего, – кивнул головой командарм. – Как считаешь, Сосо? – Cпросил он, обращаясь к предвоенсовета.

Это что? – предвоенсовета указал пальцем в угол, где, словно гигантская камбала, на паркетном полу плашмя лежал белый рояль без ножек.

Джурович замялся, пожал плечами.

А куда его? Его отсюда можно только через окно – за борт. Вроде жалко…

Здесь раньше был музыкальный салон, – пояснил появившийся в дверях капитан.

Музыкальный салон… – презрительно хмыкнул предвоенсовета. – Связь обеспечил? – Без всякого перехода задал он вопрос Джуровичу.

Так точно. Вестовыми.

А телефон?

Не… Не успели еще, товарищ предвоенсовета. – Вытянувшись по стойке «смирно» во весь свой гигантский рост, серб виновато смотрел на начальство.

Сосо, зачем нам телефон? – зашептал на ухо председателю военного совета командарм. – Нам здесь осталось, может быть, меньше суток…

Предвоенсовета резко обернулся и глянул в упор на командарма своими желтыми тигриными глазами, отчего тот съежился и даже, как будто, стал ниже ростом.

Даю час. Чтобы связь была.

Есть! – Отсалютовал Джурович и бегом бросился исполнять приказ.

Предвоенсовета покачал головой, коротко бросил:

Нет. Это помещение не подойдет. – Он вышел в коридор и двинулся по нему, раскрывая подряд все двери. – Почему везде такая грязь, капитан? – Брезгливо морщась, спросил он.

Видите ли, мы только что из рейса. Туда везли зерно, обратно боеприпасы, – спокойным голосом пояснил капитан. – Судно не приспособлено для перевозки грузов. Это пассажирский пароход, круизный лайнер. Экипаж чрезвычайно мал. Стюардов нет. Успели прибраться только вот в музыкальном салоне.

Лайнер… Стюардов… – все так же брезгливо морщась, повторил предвоенсовета. – Нам нужно помещение для работы. Не очень большое, но удобное. Желательно, чтобы рядом были спальные места.

Я понял, что вам требуется, – сказал капитан. – Пойдемте за мной.

Они двинулись вслед за капитаном по коридору, потом по бесконечным лестницам на самую верхнюю палубу.

Прошу вас, – открыв дверь ключом, пригласил капитан. – Это каюта второго помощника. Второго помощника у нас сейчас нет, но каюту я отстоял, не дал разграбить. Вот помещение для работы, а вот – для отдыха… – Пояснил он. – Здесь, правда, только одно спальное место… Но в соседней…

Подойдет, – оборвал его предвоенсовета. – Вы свободны.

Капитан удалился, аккуратно притворив за собой дверь.

Клим, найди Джуровича, распорядись, чтобы везде выставили охрану, – скомандовал предвоенсовета.

Командарм согласно кивнул и поспешно выскочил за дверь. В коридоре он быстро нагнал капитана и, тронув его за плечо, грозным тоном потребовал:

Экипаж с корабля не отпускать. Быть готовым по моей команде отплыть в любую секунду. Через час подать в каюту обед на двоих.

Хорошо, – совсем не по-военному ответил капитан. – Как вам будет угодно.

Командарм развернулся и зашагал в обратную сторону – разыскивать Джуровича.

Велько Джурович (вернее, Велимир. Велько – это так, для друзей) был командиром сербского батальона, приданного Царицынской ЧК. А до Царицына батальон под его командованием сумел неплохо зарекомендовать себя в Москве. В Царицыне же сербы показали всем, что такое настоящая революционная работа.

Местная ЧК, страдавшая до того нерешительностью и половинчатостью, после прибытия из Москвы продовольственного комиссара, ставшего впоследствии председателем военного совета фронта, просто-таки преобразилась. И сербы этому немало поспособствовали. Город от всякой там белогвардейщины, офицерья и прочего буржуазно-паразитического элемента был очищен в два счета. Уж и стреляли, и топили… В основном, конечно, топили. Боеприпасы следовало беречь. Со снабжением было не очень… В летнее наступление, предпринятое предвоенсовета с целью прорыва фронта, батальон оказался на передовой. Белоказаков тогда основательно отбросили от Царицына. В решающий момент, когда казалось – ткни пальцем, и фронт расползется, как ветхая, прогнившая тряпка, предвоенсовета бросил в бой свой последний резерв – личную гвардию, сербский батальон. Но то ли братушки за полгода службы карателями и палачами подрастеряли боевые навыки, подзабыв, что такое фронт, то ли командование недооценило казаков генерала Краснова, как бы то ни было, а фронт прорвать не удалось. Батальон тогда уполовинился в личном составе. Пришлось доукомплектовывать его русскими. Брали только проверенных бойцов, желательно из рабочих.

После этого прискорбного случая батальон на фронт больше не попадал, занимаясь своей прямой работой – охраной предвоенсовета и помощью ЧК.

Да, тогда летом удалось отодвинуть фронт на приличное расстояние от Царицына. А сегодня… Фронт огненной подковой охватил город. На севере бои шли за станцию Гумрак, на юге белые штурмовали Сарепту и Чапурники. Казалось, еще немного, и красные будут сброшены в Волгу. Командарм отдавал себе отчет в том, что продержаться они могут еще день, максимум два. В этих условиях ему удалось убедить председателя военного совета перебраться из салон-вагона на пароход «Св. Анна».

Очень удачно прибыл этот пароход. Во-первых, боеприпасы подвез, а во-вторых… Все суда из Царицына были заблаговременно отправлены, лишь только началось наступление генерала Краснова. Это, чтобы личный состав знал – удрать из города не удастся никому. Отстоять город или умереть. Другой возможности не дано. Но вчера в город пришла «Св. Анна». Весь вечер и всю ночь шла разгрузка. А утром…

Командарм вышел на палубу. Резкий холодный ветер гнал с севера пузатые, фиолетово-черные тучи, из которых то и дело, зарядами, сыпала снежная крупа. Волга, взъерошенная крупной рябью, потемнела так, что казалось, будто в ней вместо воды текут чернила, вязкие и черные. «Бодрит погодка-то», – подумал командарм, поеживаясь от холода.

Где-то, совсем рядом, разносился зычный бас Джуровича, который мешая русские и сербские слова, матерно лаял кого-то. Командарм посмотрел вправо и влево вдоль борта, потом бросил взгляд на берег. Караулы у трапа, на пристани и вдоль набережной были уже расставлены, а двухметровый комбат распекал двух парней, судя по всему, связистов. В руках они держали деревянный брус, на котором висела катушка с телефонным проводом.

Джурович! – крикнул командарм и поднял вверх руку.

Серб обернулся на голос. Дав знак связистам, он рысцой направился к начальству.

Товарищ командарм, есть телефон, – доложил он, поднявшись вместе со связистами на борт. – Вам не понравилась комната?

Мы на верхней палубе, Джурович. Пойдем со мной, покажу. В коридорах, на лестницах, у входа – везде выставишь часовых.

Так точно. Есть! – Взял под козырек серб.

Сосо, есть телефонная связь, – сообщил командарм, поднявшись к предвоенсовета. – Проходите, товарищи. – Он впустил в каюту связистов.

А, связь – это хорошо. – Предвоенсовета с удовольствием потянулся, не вставая с диванчика.

Связисты установили на стол аппарат, выбросили провод в окно и ушли. Через пару минут телефон, видимо, подключенный к сети, ожил, коротко тренькнув. И тут же раздался продолжительный, требовательный звонок.

Возьми… – Кивком головы Сосо указал на аппарат.

Командарм поднял трубку, хмуро, сосредоточенно выслушал говорившего. Сказал только одно слово:

Держитесь.

В следующие полчаса звонок раздавался за звонком, и всем звонившим командарм мог сказать только одно:

Держитесь.

Без него было спокойнее. А, Клим? – Предвоенсовета усмехнулся в свои пышные, черные усы. Он так и сидел, не раздеваясь (в каюте было холодно), в длинной, до пят, кавалерийской шинели и кожаной фуражке с пятиконечной пурпурной звездочкой. Правую руку он спрятал за полу шинели, а в левой держал короткую трубку.

Белые жмут изо всех сил. Теперь уже не только на флангах, но и в центре. Особенно тяжелое положение под Сарептой. Резервов у нас больше нет, а фронт белые могут прорвать в любую минуту, на любом участке, – выпалив эту паническую, но весьма близкую к истине фразу, Клим с напряжением ожидал ответа своего могущественного друга и покровителя. То, что он услышал, повергло его в шок.

Клим, сходи-ка за чаем. Замерз совсем на этом чертовом пароходе. – Сощурившись, Сосо хитро улыбался. – Послушал я тебя… Сидели бы сейчас у себя в вагоне. Угольку подбросишь – тепло-о…

А-а… Я-а… Я велел капитану обед… Через час… Сосо, ты не понял? Белые могут в любую минуту прорваться к Волге. Поставят орудия на прямую наводку и… Тогда не уйти.

Предвоенсовета перестал улыбаться. Он был абсолютно серьезен.

Удрать никогда не поздно, Клим. А как ты думаешь, что на это скажет председатель реввоенсовета республики, а? Твой любимый Левушка-Лейба, а? Скажет: «Это они виноваты. Это они сдали Царицын. Сосо виноват. Клим виноват. Это они меня не слушали, все по-своему делали. Какой из Клима командарм? Никакой не командарм. Да я ему свой сортир драить не доверю, не то, что армией командовать». Вот, что он скажет, дорогой Клим. Ничего, не расстраивайся, – успокоил он друга. – Иди, чаю принеси. Кипятку погорячее и побольше.

Ошарашенный Клим, пятясь, как рак, вывалился в коридор и аккуратно закрыл за собой дверь. Положив погасшую трубку на стол, Сосо засунул руки в рукава шинели, как в муфту, и привалился спиной к упругим подушкам дивана, пытаясь сохранить тепло. Фуражка съехала вперед и налезла ему на глаза. Он было хотел поправить ее, но кисти рук уже пригрелись в рукавах шинели. «Пусть так», – решил он и смежил веки.

Сосо вовсе не бравировал своей прирожденной храбростью перед трусоватым Климом. Он действительно верил в то, что удрать всегда успеет. Но пуще всего он верил в свою удачу. Что-то должно было произойти. Что-то, что нельзя учесть и предусмотреть ни в каких штабах. Что-то такое, что в один миг превращает уже свершившееся, казалось бы, поражение в безоговорочную победу.

Можно было, конечно, развернуть бурную деятельность, дергать людей, взывать к их революционной сознательности, стращать всевозможными карами… Но зачем? Народ весь – не единожды проверенный. Кому положено дело делать, делает. Кому положено над головой с палкой стоять, стоит. «Разве что, еще Клима отправить, – подумал Сосо. – Так здесь от него больше проку. Хоть за чаем можно послать». Так что, оставалось одно – ждать. А уж чему-чему, а этому жизнь Сосо научила.

Кхе, кхе… – Чье-то аккуратное покашливание вывело Сосо из раздумий. Он было подумал, что это Клим вернулся, но следующая фраза невидимого собеседника опровергла его предположение: – Гамарджобат, пативцемуло Сосо.

Предвоенсовета мгновенно выпрямился и, выпростав руку из рукава шинели, резким движением взбил фуражку кверху. Так и есть, это он. Как ни крепился Сосо, но скрыть своей радости ему не удалось. Губы его расплылись в широчайшей улыбке, а желтые глаза голодного тигра потеплели, полуприкрывшись веками, как у сытого, мурлыкающего от удовольствия кота.

Гамарджобат, батоно Пантелеймон. Давненько вас не было видно. Манкируете своими обязанностями, – шутливо пожурил его Сосо.

Пантелеймон всплеснул руками, одновременно состроив гримасу, долженствующую, наверное, означать: «Что ж поделаешь!»

У меня для вас есть новость, уважаемый Сосо. Э-э… Может быть… Не совсем приятного свойства. Тем не менее… Я обязан поставить вас в известность. Да-с. Обязан! – Он принялся нервно потирать руки. – Принято решение сместить Старика с поста избранника…

Правильно! – перебил его Сосо, пристукнув кулаком себя по колену.

Он, конечно же… – продолжал Пантелеймон. – Но несколько легковесен. Да-с. Легковесен. Опять же, здоровье… Итак, принято решение о назначении нового избранника.

Кто-о? – хрипло выдохнул Сосо. Только теперь он заметил, что Пантелеймон сменил штатский костюм на полувоенный френч с накладными карманами. Его бородка и усы приняли несколько иную форму, чем обычно, и… Прическа. Он изменил прическу. Теперь его рыжая шевелюра была не аккуратно прилизана на косой пробор, а неукротимым костром вздымалась вверх в полном художественном беспорядке, как… Как… Как… Как у ненавистного Левки-Лейбы! – О-о-он?!!

Прикрыв глаза и печально опустив книзу уголки рта, Пантелеймон кивнул.

Я протестовал. Но голосование было не в мою пользу. Перевес в один голос.

Вы решаете такие вопросы голосованием? – Лицо Сосо перекосила гримаса презрения. – Неважно, кто как голосует, важно, кто считает. – С трудом выговорил он дрожащими от негодования губами.

Весьма, весьма прискорбный факт. – Пантелеймон развел руками. – Но у меня не хватило аргументов в вашу пользу.

Эх, ты… – только и смог вымолвить Сосо. – А со мной не мог посоветоваться предварительно?

Дверь в каюту широко распахнулась, и в проеме показалась сутулая спина невысокого Клима.

А вот и чай прибыл, – радостно воскликнул он, входя в каюту задом наперед. В одной руке он держал большой, тяжелый чайник с кипятком, а в другой, на растопыренных пальцах, поднос с заваркой, стаканами и сахарницей. – А вот и чай… – Повторил он, обернувшись и оторвав взгляд от подноса. – Лев Давыд… – Да так и застыл с открытым ртом.

Нет, это не он, – постарался успокоить его Сосо. – Поставь чайник на стол, а то обваришься. – Клим, как завороженный, не отводя испуганных глаз от гостя, сделал несколько шагов и поставил на стол чайник и поднос. – Это мой старый товарищ, Клим. Еще с Батума. Пантелеймоном его зовут. Да сядь же ты, не стой истуканом.

Клим, как болванчик, послушно закивал головой и, видимо, все еще не веря Сосо, попятился в самый дальний угол каюты и плюхнулся там на стул.

Увиденное несколько позабавило Сосо, угрюмое выражение на его лице сменилось улыбкой.

Вот видишь, до чего ты человека довел, – криво улыбаясь, обратился он к Пантелеймону. – Ему тоже не нравится твоя новость. Правда, Клим? – Клим угодливо затряс головой. Сейчас бы он подтвердил любые слова Сосо, зная, что защитить его от могущественного председателя реввоенсовета республики может только он. – Послушай, Пантелеймон… – Сосо принялся раскуривать свою трубку. – Мне нужно встретиться с твоим руководством.

Так я и есть руководство. Вернее часть руководства. У нас коллективное руководство, – заегозил Пантелеймон. – Если вы думаете, что я намерен вас оставить, то вот-с, извольте… – Растопыренной пятерней он указал на телефонный аппарат.

Телефон тут же громко зазвонил, заставив всех вздрогнуть от неожиданности.

Возьми, – строго глянув на Клима, приказал Сосо.

Клим подскочил к столу и, сорвав трубку с аппарата, приложил ее к уху. С каждым новым услышанным словом щеки его все сильнее покрывались румянцем, а губы растягивались в улыбке, больше похожей на оскал овчарки.

Молодцы, так держать! – радостно воскликнул он, выслушав доклад, и с чувством шмякнул трубку об рога жалобно звякнувшего аппарата. – Из Сарепты звонили. В тылу у белых появилась какая-то неизвестная часть и с боем прорывается к нам на соединение. У белых паника. Наши ударили навстречу.

Это подошла отступающая Стальная дивизия бывшей одиннадцатой армии, – охотно пояснил Пантелеймон.

Хорошо, – удовлетворенно кивнул Сосо. – Клим, налей-ка чаю.

Клим засуетился, принялся разливать чай, потом бросился к двери, раскрыв ее, крикнул кому-то: – Принеси еще один стакан, – и вернулся к столу.

Хорошо, – повторил Сосо. – Но этого мало. Какое положение на остальных участках фронта? Клим, позвони. Выясни.

Клим было схватился за трубку, но тут в дверь постучали, и ему пришлось, оставив трубку, метнуться к двери, а оттуда, уже со стаканом в руке вернуться к столу. Он наполнил кипятком третий стакан и принялся крутить ручку аппарата, вызывая телефониста.

Алло, алло, дежурный? Дай северный участок.

В результате длительных и подробнейших переговоров с командирами обороняющихся частей картина обрисовалась весьма нерадужная. И хотя под Сарептой с помощью Стальной дивизии удалось немного потеснить противника, все свидетельствовало о близкой катастрофе.

Видишь, Пантелеймон, как погано у нас обстоят дела, – нажимая на слово «погано», вымолвил Сосо. За то время, пока Клим выяснял обстановку, он успел выпить два стакана чаю, согрелся и теперь, не торопясь, обстоятельно размешивал ложечкой сахар уже в третьем по счету стакане. – Все-таки мне необходимо побеседовать с твоим руководством, уважаемый товарищ. Вы там… Не понимаете, какое значение имеет Царицын. Вроде, городишко – тьфу, дрянь… Но место… Место… Здесь была Золотая Орда, Разин здесь был, Пугачев был… А теперь я здесь. – Он поднял указательный палец, как бы призывая к всеобщему вниманию. – Место тут особое. Мис-ти-чес-кое. Кто тут сражение выигрывает, потом всю войну выигрывает. Понимаешь, дорогой товарищ Пантелеймон?

В дверь постучали. Клим открыл и, выглянув в коридор, доложил:

Обед принесли. Заказать еще одну порцию? Для товарища Пантелеймона, а?

Нет, нет, что вы… – воспротивился Пантелеймон. – Э-э… Да я и вам не советовал бы обедать.

Почему? – изумился Сосо.

Видите ли, уважаемый Сосо… Кухаркой на этом достопочтенном судне состоит его бывшая владелица. Некая Анна. Анна на «Анне». Смешно-с, не правда ли? – Пантелеймон коротко хихикнул. – Она, естественным образом, не питает благорасположения к новой власти. К тому же, мечтает отомстить за убитого мужа. Сегодня ей представилась такая прекрасная возможность… Она не могла ею не воспользоваться. Пища отравлена.

Ах, мерзавка! – возмутился Клим. – Да я ее…

Капитан не мог не знать об этом, – подправил его Сосо. – Пойди, Клим, разберись. Капитана – в расход, а бабу эту давай сюда. Поглядим на нее.

Клим ужом выскользнул за дверь.

Сосо поднялся с дивана и принялся расхаживать по каюте – правая рука за спиной, в левой – трубка.

И все-таки ты должен мне помочь, Пантелеймон, – прервал он затянувшееся молчание. – Как-никак, я для тебя не совсем чужой человек. Нет? – Повернувшись, он уперся в Пантелеймона тяжелым взглядом своих желтых глаз.

Пантелеймон заерзал на стуле, суетливо принялся двигать по столу стаканы, потом схватился за чайник, видимо, собираясь налить чаю, но, обжегшись, ойкнул и схватился обожженными пальцами за мочку уха.

Ну, не могу, не могу я пойти против воли избранника! – в сердцах воскликнул он. – Ну, не любит он вас, уважаемый Сосо! Уж чем-то вы ему сильно насолили.

Ва-ах, тоже мне… Нашел избранника… – возмутился Сосо. – Разве это избранник? Павлин… Наплачетесь вы с ним. Ничем для дела не пожертвует. Только собой интересуется. Ладно… – Сосо снова начал мерить каюту своими неслышными, кошачьими шагами. – Слушай, Пантелеймон… Я тебе сделку предлагаю. Ты меня делаешь избранником, а я тебе за это Россию отдам.

То есть, как это? – удивился Пантелеймон.

Все люди, что здесь живут, что когда-нибудь здесь родятся… Все души их, все тебе достанутся, – спокойно пояснил Сосо. – На веки вечные.

Так не бывает, – ошалевший Пантелеймон помотал головой из стороны в сторону.

А я сделаю, чтобы было, – уверенно сказал Сосо и глянул на Пантелеймона. Тот продолжал мотать из стороны в сторону своей рыжей башкой и что-то шептал себе под нос, беззвучно шевеля губами. – Я людей знаю, этих людей знаю. – Сосо притопнул ногой по ковру. – Всю натуру их вот до такой малюсенькой черточки изучил. – Большим и указательным пальцем он показал размер этой самой черточки. – Я знаю, как с этими людьми обращаться, что с ними делать нужно.

Нет, нет… Это невозможно-с… – растерянно забормотал Пантелеймон. – Ну, нынешние… Ладно. Допустим. Но говорить о тех, кто еще не родился… Нет. Невозможно.

А я говорю – возможно! – Сосо снова топнул ногой. – Ты только правильно посчитай, когда вы там голосовать будете. – В конце концов, чем ты рискуешь? Дай мне десять-пятнадцать лет. Не понравится, снова Лейбу избранником сделаешь. Или Старика.

Но как?! Как вы этого добьетесь?! Не понимаю. – Пантелеймон втянул голову в плечи и развел руки в стороны. – Вы просто-таки обязаны объяснить, каким образом собираетесь добиться столь невероятного результата.

Ва, – криво ухмыльнулся Сосо. – Фома неверующий… А скажи-ка, уважаемый Пантелеймон, где это ты видел, при каком таком голосовании, чтобы объясняли как и что делаться будет? У нас так не принято. Сказали – коммунизм будем строить, но как – этого никто не говорил. Может быть, у вас по-другому? – Хитро улыбнувшись, он подкрутил пышный ус, глянувшись в большое зеркало, укрепленное на стене. – Может быть, Лейба вам все объяснил, когда вы его избранником выбирали?

Нет, конечно, – вынужден был согласиться Пантелеймон.

Правильно, – торжествующе подтвердил Сосо. – Только так и бывает. И у вас, и у нас. Голосуют везде за обещания. По-другому не бывает. Ладно. – Ему захотелось подбодрить явно растерявшегося собеседника. – Не расстраивайся, Пантелеймон. Мы с тобой еще таких дел наделаем… Меньше слов, больше дела, дружище. Пора перестать тебе строить из себя неумеху-неудачника. Ты только вспомни, что ты плел при нашей первой встрече. Зло, творящее добро. Каково, а? Бред, чистый бред. Что за бессмысленная игра в слова! Зло, добро… Дело надо делать! Дело-о!

Ну, хорошо, – тихим, спокойным голосом перебил его взявший себя в руки Пантелеймон. – Предположим, я соглашусь на ваше предложение. Но, в таком случае, надобно составить контракт-с.

А я тебе что говорил?! – обрадовался Сосо. – Еще при первой встрече.

Решительным движением Пантелеймон сгреб в сторону стоящие перед ним стаканы, освобождая место, взял в руки карту, покрутил ее и аккуратно, по сгибам, выдрал из нее кусок. Образовавшийся лист он положил на стол перед собой чистой стороной вверх. Потом полез в один из карманов френча и извлек оттуда вечное перо. Раскрутил его, глянул резервуар на свет.

Пуста-с, – констатировал он, оборотившись к Сосо. – Надобно крови – контракт писать.

Сосо не успел и рта раскрыть, как дверь каюты распахнулась и внутрь ввалились трое: Клим с Джуровичем и молодая бабенка в белом переднике и белой же косынке, скрывающей уши и волосы, но оставляющей открытой длинную, белую шею.

Вот она, сука, – радостно выкрикнул Клим. – Созналась. Она яду подсыпала.

Тебя как зовут? – строго спросил ее Сосо.

Анна.

Зачем отравить меня хотела?

Бабенка стояла молча, вызывающе вздернув точеный носик кверху и выпятив грудь вперед, словно на параде, и только быстро пульсирующая под тонкой кожей шеи набухшая синяя жила выдавала ее страх и отчаяние.

Замечательно-с. Какая прелесть! – обрадовался Пантелеймон и, подскочив к ней, молниеносным движением воткнул в шею, прямо в пульсирующую жилу, вечное перо.

Бабенка дернулась, но Клим и Джурович удержали ее, схватив за руки, связанные за спиной.

Замечательно, – приговаривал Пантелеймон, наполняя молодой, алой кровью резервуар вечного пера. – Ну вот, не так уж и больно, милочка. – Он выдернул перо из вены, и по белой коже тут же побежала красная струйка.

Что капитан? – спросил Сосо.

Все знал подлец, – возмутился Клим.

Ему к ногам железяку привязали и за борт отправили. Пусть поплавает, – осклабился Джурович.

Хорошо, – кивнул головой Сосо.

Что с ней делать? – осведомился Джурович, кивнув подбородком на неудачливую отравительницу.

Ее ни в коем случае нельзя оставлять в живых. Ни-ни. – Пантелеймон, протестуя, так энергично замахал руками, как будто кто-то, из присутствующих здесь, предлагал отпустить ее на волю.

Все трое посмотрели на него, как на сумасшедшего.

Она же не только меня отравить хотела, – осуждающе покачал головой предвоенсовета, – она бойцов Красной армии отравить хотела. Судить ее показательным народным судом и расстрелять. Есть другие предложения, товарищи?

Нет, – коротко за всех ответил командарм.

Есть расстрелять, – обрадовался серб. – Разрешите идти?

Иди. – Сосо небрежно махнул рукой. – Да, Клим… Ты тоже пойди, погуляй. – Они подхватили бабенку под руки с двух сторон и поволокли к выходу, когда Сосо остановил их окриком: – Эй, Велько!

Слушаю, товарищ предвоенсовета.

Достань краску, напишешь новое название. «Святая Анна». Что за название для парохода? Неправильное название. Напишешь… – Он покрутил ус, слегка задумавшись. – Напишешь «Товарищ Пантелеймон». Понятно?

Так точно, товарищ предвоенсовета! – Держа левой рукой пленницу, откозырял правой Велько.

Хорошо, идите.

Он дождался, пока захлопнется дверь каюты, развернувшись, прошел к столу и стал за спиной Пантелеймона, старательно выводящего текст контракта. Буковки у него получались округлые, красивые, как в прописях. Алая кровь на плотной бумаге карты тут же высыхала, постепенно меняя цвет. Сначала буквы багровели, становились темно-коричневыми, а потом уж и вовсе черными.

Так, так, правильно, – одобрил текст контракта Сосо, читая его через плечо Пантелеймона. – Вот здесь только припиши. – Он протянул руку и ткнул пальцем в бумагу. – Контракт вступает в силу немедленно.

Но мне же еще необходимо поставить вопрос на голосование… – Пантелеймон оборотился к Сосо, задрав вверх голову.

Я тебя умоляю, Пантелеймон. К чему такие формальности между друзьями. Задним числом все оформишь. – Сосо по-дружески похлопал его по плечу.

Пантелеймон сделал требуемую приписку и протянул ручку Сосо – для подписи. Тот крупными буквами написал «Согласен» и подписался, после чего, не отдавая пера Пантелеймону, расстегнул шинель, достал из нагрудного кармана часы и, глянув на них, проставил под своей подписью число и время. Вернул перо Пантелеймону со словами:

Подписывай.

Он длинно и замысловато, со множеством кудряшек и завитушек расписался и, дав крови просохнуть, аккуратно, приглаживая сгибы большим пальцем, свернул лист вчетверо, потом вынул из кармана портсигар и вложил в него свернутый контракт.

С собой заберешь? – поинтересовался Сосо.

Что вы, как можно, – непритворно удивился столь наивному вопросу Пантелеймон. – Положено надежно припрятать. Чтобы никто не мог найти. – Пояснил он. – Иначе…

И где прятать будешь? – Сосо улыбался. Эта глупая возня с какой-то бумажкой, пусть и писаной кровью, его забавляла.

У пиратов южных морей… Тоже, кстати, от-тличные были ребята. Так вот, у пиратов было правило: если хочешь что-то надежно спрятать, прячь вместе с золотом. А золотишко то необходимо было сбрызнуть свежепролитой кровью. Вот поэтому, когда какой-нибудь пират отправлялся прятать клад, он брал с собой одного-двух подручных. Кончал их на месте, а их кровушкой окроплял свое золото. В этом случае клад никто найти не мог. – Пантелеймон ненадолго задумался, словно бы что-то прикидывая и высчитывая в уме.

Ну-ну, – подстегнул его заинтересовавшийся рассказом Сосо.

Да… Никому золото не давалось. Кроме того, кто его спрятал, естественно. Да и тех, чей кровью оно было полито. Но они, как говорится, уже переселились в мир иной. – Пантелеймон вдруг рассмеялся. – Хотя бывали случаи… – Он покрутил головой – это ж надо… Вот умора. Какой-нибудь чересчур самоуверенный деятель не добьет до конца подельника, зароет золотишко… А потом возвращается за кладом, а клада-то уже и нет-с.

Но какое отношение эта история имеет к нам? И к нашему контракту?

А-а… – Физиономия у Пантелеймона стала хитрющая-прехитрющая. – Самое прямое-с. Муж сей дамочки, да, да, той самой, которая собиралась вас отравить, спрятал на этом пароходе немножко золота-с. Так сказать, на черный день. Небольшой ящичек, – Пантелеймон руками показал его размеры, – с золотыми империалами. Но воспользоваться им не успел. Самарская ЧК не так давно его, как у вас замечательно выражаются, шлепнула. О наличии клада на корабле был осведомлен капитан. Хотя, признаться, он не ведал точного места. Но и его уже шлепнули. – Он захихикал. – И дамочка… Ее, я полагаю, шлепнут с минуты на минуту-с. Вот ее-то кровью мы золотишко и смочим. – Пантелеймон раскрутил вечное перо и продемонстрировал Сосо, что резервуар еще полон крови. – А заодно спрячем там и наш контракт. – Он покрутил в руке портсигар, как фокусник, демонстрирующий ловкость пальцев.

Ох, – тяжело вздохнул Сосо. – Легенды, предания, клады, заклятья… Чушь какая-то идеалистическая. А не проще ли его утопить? – Он кивнул на портсигар. – Вода контракта не попортит?

Вода крови не помеха. Утопить – это замечательно. Но лучше вместе с пароходом. И вместе с золотом.

И где же оно?

Здесь, – Пантелеймон ткнул пальцем в стенку каюты. – Если снять дубовую панель, – он принялся вытаскивать из своих бездонных карманов инструменты и раскладывать их на столе, – обнажится металлическая переборка. За ней-то и находится ящик с золотом. Там мы и спрячем наш контракт.

– … именем мировой революции к расстрелу!

Приговор огласил судья, он же прокурор, он же все судебное заседание в одном лице – командир одного из взводов батальона Джуровича. Комбат передал ему с рук на руки арестованную и приказал: «Чухлинцев, возьми трех бойцов и проведи суд над отравительницей. Предвоенсовета и командарма хотела отравить. Ну и шлепнешь, понятно. Не затягивай только». Приказал и убежал куда-то по своим делам.

Комвзвода Чухлинцев так все и сделал, как начальство приказало: взял трех бойцов, свободных от караула, отвел арестованную на нос и устроил короткое дознание. Как, что и почему? Арестованная молчала. Ну и ладно, морда буржуйская. Видали мы вас таковских. «А где-то я ее действительно видел», – подумал комвзвода. Почему-то ему показалось очень важным вспомнить, кто она такая, и где он ее мог видеть, прежде чем отправить на тот свет. Огласив приговор, он вместо того, чтобы отойти в сторону и коротко скомандовать: «Пли!», – шагнул к осужденной и резкими, нервными движениями руки стал рвать узел ее платка. Бойцы равнодушно взирали на происходящее. Конечно, комвзвода повел себя немного странно. Но при их-то работе… Станешь странным.

Наконец Чухлинцев справился с узлом и сорвал платок. Роскошные каштановые волосы волной легли на ее плечи. «Она! – тотчас же вспомнил он. – Та женщина, в честь которой назван корабль. Это ж надо, встретить в один день корабль, который ты своими руками строил и спускал на воду, и эту женщину». Тот июньский день тринадцатого года он запомнил на всю оставшуюся жизнь. И вовсе не потому, что это был день спуска «Св. Анны», и не потому, что он разбил тогда в кровь голову Митьке Алексееву, и, конечно же, не потому, что он напился тогда вдрызг пьяным. В тот день он увидел ее. Ее трудно было не заметить. Она была единственной женщиной среди сотен мужчин. И дело вовсе не в том, что она была красива и элегантна, а он захотел ее, захотел по-звериному. Именно в тот день он понял, что готов рвать зубами глотки, готов лить без счета кровь человеческую, только б не было так, что что-то ему недоступно лишь потому, что он, Герка Чухлинцев – работяга с сормовской верфи.

Свободны, – скомандовал комвзвода своим бойцам, – я приговор сам исполню.

Красноармейцы, нисколько не удивившись, взяли винтовки на ремень и, нестройно стуча подкованными башмаками по палубе, отправились в караулку.

Анна стояла, привалившись к фальшборту, опираясь на него связанными за спиной руками. Металл глубоко впился ей в кожу, но боли она не чувствовала – руки одеревенели.

Точно так же одеревенела, занемела ее душа после того, как узнала она о гибели мужа, а когда ее схватили, скрутив телефонным проводом заведенные назад руки, она и вовсе впала в какое-то сомнамбулическое состояние. Она невпопад отвечала, а то и просто игнорировала задаваемые ей вопросы, с полнейшим безразличием выслушала приговор. Она не боялась смерти, она ждала ее все последние дни. Ждала, как возможность вновь соединиться с любимым человеком.

«Жить… Жить хочешь? Пойдем, пойдем со мной. Я тебя спрячу, – чье-то жаркое дыхание согрело ей ухо, горячечный, бредовый шепот пробрался ей в мозг, коля его, как иголками, и заставляя его пробудиться, – будешь моей, только моей. Никто не узнает. Пойдем… Моей… Жить… Моей… Будешь жить…» – Какой-то здоровый, мордатый мужик навалился на нее, притиснул к борту и жадно шарил своими лапищами по телу, больно тиская ее плоть.

Анна почувствовала его мокрые губы у себя на шее, на лице… Не в силах оттолкнуть его, она отвела назад голову и резко бросила ее вперед, угодив лбом прямо ему в нос. От неожиданности он выпустил Анну из рук и отскочил на полшага. Она подалась назад, перегнувшись через борт, изловчившись, толкнула его в живот ногами и полетела вниз, в воду.

Все произошло так быстро, что комвзвода на мгновение застыл от неожиданности, а, сообразив, наконец, что преступница ушла, сбежала от него, ринулся к борту, выхватив из кобуры наган.

Сука, сука, сука… – вторил он яростным воплем каждой пуле, всаженной в воду.

Эта женщина так и осталась недоступной для него, Герки Чухлинцева – работяги с сормовской верфи.

Ну вот, и с дамочкой покончено, – сытым, довольным голосом произнес Пантелеймон, когда один за другим прозвучало несколько выстрелов.

Он только что закончил работу, поставив на место дубовую панель обшивки, и теперь собирал со стола инструменты, распихивая их по карманам. Сосо, скептически сощурившись, наблюдал за этой возней, посасывая трубочку и время от времени выпуская изо рта и ноздрей клубы сизого табачного дыма. Ящик с золотыми монетами действительно оказался за переборкой. Пантелеймон вскрыл его, вылил на монеты из вечного пера кровь той бабенки, потом засунул в тайник портсигар с контрактом, привалил его ящиком с золотом и вернул панели на место.

Замечательно-с, – резюмировал Пантелеймон, усаживаясь за стол и удовлетворенно потирая руки.

А теперь, дружище Пантелеймон, если не возражаешь, к делу, – вернул его на грешную землю Сосо. – У меня белые город с минуты на минуту взять могут, а я тут с тобой в игрушки играюсь.

Помилуйте, какие игрушки… – возмутился рыжий черт.

Сосо выставил руку ладонью вперед, призывая его остановиться и не цепляться к словам.

Пантелеймон, мне мало их остановить, мне необходимо их разбить в пух и прах. В пух и прах, – повторил он.

Ну, хорошо. Как скажете. – Все еще дуясь, согласился Пантелеймон. Он расстелил на столе карту. Центральный участок фронта на ней отсутствовал, вместо него зияла дыра. Это была как раз та осьмушка, которую он выдрал, чтобы написать контракт. Но это нисколько не смутило его. – Я соберу их здесь, в районе станции Воропоново. Место удобное. Балочка. – Пояснил он, тыча пальцем в дыру на карте. – А вы, уважаемый Сосо, за ночь подтянете туда всю свою артиллерию. И утром ка-ак… Понятно?

Снарядов у нас маловато, – пожаловался Сосо.

Ладно. Подброшу. – Он достал из кармана огрызок карандаша, малюсенький блокнотик и что-то черкнул в нем.

А если белые не будут ждать до утра и прорвутся сегодня, сейчас?

Все. Сегодня боев больше не будет, – успокоил его Пантелеймон.

Ну что ж, тогда… – Сосо, довольный состоявшейся беседой, принялся подкручивать кончики своих усов.

Что ж… Пойду. – Пантелеймон встал из-за стола, намереваясь попрощаться.

За дело, за дело, дорогой товарищ. – Сосо пожал ему руку, похлопал по плечу и, приобняв, проводил до двери.

Оставшись один, он крутанул ручку телефонного аппарата, снял трубку и очень спокойно, тихим голосом попросил: – Соедините меня с Куликом. – Через пару минут ожидания, когда в трубке, наконец раздался прерывающийся голос запыхавшегося Кулика, промолвил: – Товарищ Кулик, подъезжайте ко мне. Да, через полчаса. Да, у себя в салон-вагоне.

Командарм стоял у трапа, облокотившись о перила, и тупо, с тоской в глазах смотрел на берег. Все складывалось куда как скверно. Проклятый городишко! «Одно из двух, – думалось командарму. – Либо жизни здесь лишишься, либо с карьерой распрощаешься. Неизвестно, что хуже. – Он внутренне усмехнулся. – В первом случае придется отвечать перед Господом Богом, а во втором – перед самим Львом Давыдовичем. Это все Сосо… Он виноват. Втянул меня. Да если б не он, разве б я посмел Льву Давыдовичу перечить… А теперь отвечать придется».

Кто-то хлопнул его по плечу. Командарм резко обернулся, намереваясь обругать наглеца. Сосо. Веселый, глаза лучатся, широкая улыбка встопорщила холеные усищи.

Пойдем, Клим. – Он ступил на трап и потянул за собой командарма.

Куда? – изумился Клим.

Домой, домой. – Он снова потянул его за рукав. – В родной вагон.

Не в силах сопротивляться, недоумевающий, павший духом командарм последовал за ним. Едва они сошли с трапа, как к ним подлетел Джурович.

Товарищ предвоенсовета, ваши приказания выполнены. Преступница осуждена и расстреляна. Название… Дописывают. Слово больно длинное, товарищ предвоенсовета.

Сосо повернулся и глянул на нос парохода. Бронзовые буквы названия «Св. Анна» были уже сорваны, а на их месте красовалась кривая надпись «Товарищ П», сделанная ржаво-рыжей охрой.

Сойдет и так, – предвоенсовета небрежно махнул рукой. – Мы отправляемся домой, в салон-вагон. Обеспечишь безопасный переезд.

Есть обеспечить безопасный переезд! – Неизвестно чему обрадовался Джурович.

И еще. Пароход этот отведешь на глубину и затопишь. Немедленно. В моем присутствии.

Есть затопить немедленно! – Отрапортовал комбат и бросился исполнять приказание.

За ночь вся артиллерия красных была собрана на центральном участке фронта, а поутру белые, словно лишившись разума, вместо того, чтобы продолжить осуществлять стратегию, до сих пор приносившую им успех, собрали все свои силы в районе станции Воропоново, и парадными колоннами торжественным маршем двинулись на город. Артиллерия красных била в упор, наверняка. Снарядов не жалели. Армия генерала Краснова перестала существовать в считанные минуты. Ее жалкие остатки в панике бежали прочь от Царицына.

* * *

Конрад Баумайстер открыл глаза и прислушался. Тихо. Хорошо. Только Герти мирно сопит рядом. Он осторожно, чтобы не побеспокоить жену, выбрался из-под перины, нащупал босыми ногами домашние туфли, снял с головы ночной колпак, бросив его на подушку, и пригладил обеими руками волосы. Он встал с кровати, не зажигая света, наощупь, нашел свою одежду и, неслышно ступая, крадучись, выбрался в соседнюю комнату. Вчера, болтали, красные сильно побили казаков. Благодарение Господу, у них в Сарепте вчера уже не стреляли. Бой шел где-то севернее. Канонада была – ой-ой-ой. А сейчас хорошо. Тихо. Конрад зажег керосиновую лампу, поставил на место колбу, прикрутил фитиль, добившись ровного, без копоти, горения. Принялся одеваться.

Вчера по многодневной привычке они еще затемно забрались всей семьей в подвал. А сегодня… «Пусть поспят сегодня подольше, – решил он. – Похоже, не врут люди». Во всяком случае, вчера в Сарепте было тихо, и они, просидев несколько часов в подвале, решились подняться наверх, в дом. Но на улицу – ни-ни. Только поздно вечером, в темноте, Конрад пробежался по соседям – обменяться мнениями. В этом беспросветном кошмаре, в который нежданно-негаданно превратилась его жизнь, радовало только одно – у него было четыре дочери и ни одного сына.

Одевшись, он вышел во двор. Заря уже выжелтила небо на востоке. Иней, покрывший землю и черепицу крыш в молочно-сером, еще неверном свете, казался седым, как пепел. Конрад глубоко вздохнул, набрав в легкие вкусного, пахнущего легким морозцем осеннего воздуха. Хорошо. Тихо.

Конрад открыл мастерскую и в полутьме заученными, доведенными за десятилетия до автоматизма движениями принялся готовить к работе инструмент, доставать из сушилки и выкладывать рядом с верстаком доски. Материала было явно маловато, а заказов в ближайшие дни Конрад ожидал немало. Ему захотелось забраться повыше и поглазеть, как там обстоят дела у соседей.

Солнце уже взошло, залив окрестности розоватым светом. Конрад приставил лестницу к крыше мастерской и вскарабкался на самый верх, усевшись на конек. Вон, у Майснеров всю крышу разворотило снарядом. Да… А у Шахтов дед преставился. Старый был, а может, со страху… Да… Гробы понадобятся. Обозрев дома соседей, Конрад оборотился в сторону Волги. Могучая река и узенькая полоска берега, над которым повис оранжевый шар солнца. На песчаной косе, отделяющей сарептский затон от основного течения реки, что-то чернело. «Бревна», – мелькнула догадка. Время от времени река преподносила подобные приятные сюрпризы, но следовало поторопиться, пока бревна не углядел кто-нибудь еще.

Дом Баумайстеров стоял на самом берегу сарептского затона. Конрад слез с крыши и заторопился на берег – к лодке, но, выходя со двора, притормозил и вернулся в мастерскую за инструментом.

Это были три хороших, длинных бревна. Где-то выше течением их оторвало от большого плота, и теперь река принесла их и выбросила на песок сарептской косы. Одним концом они зацепились за дно и осели на мелководье, второй же конец, где они были скреплены стальной проволокой, плескался на глубине. Конрад привязал к проволоке веревку и закрепил ее на корме своей лодки. Сел за весла, поднатужился, и бревна, нехотя, медленно поползли по грунту. Главное было – стронуть их с места. Дальше пошло легче.

Еще один ответственный момент – на входе в затон. Бревна все никак не хотели поворачивать за лодкой, а течение грозило выбросить их на мель. Но Конрад выгреб, справился и, не торопясь, размеренно погреб к своему лодочному сарайчику. Бросив весла, он решил немного передохнуть после тяжелой работы. Обернувшись назад, нашел глазами дом своего конкурента Кугеля. С радостью подумал: «Глупый, ленивый, толстый Кугель еще спит, а я уже бревна везу».

Уже недалеко от берега его бревна, видимо, зацепившись за что-то, встали на месте и никак не хотели двигаться за лодкой Конрада. «Там внизу, наверное, есть еще одно бревно-топляк, – догадался он. – Оно-то и зацепилось за дно. Хорошо, инструменты с собой. Надо разрезать проволоку, – сообразил Конрад, похвалив себя за предусмотрительность, – а потом перевезти бревна поодиночке».

Он перепилил проволоку и толкнул веслом бревна – чтобы расплылись в стороны и дали всплыть топляку. Но четвертое бревно все никак не хотело всплывать. Тогда Конрад опустил весло за корму и пошурудил им вправо-влево, всматриваясь в воду. Там вдруг что-то забелелось, и пока он соображал, что к чему, на поверхности показалось женское лицо, а потом и все тело утопленницы.

«Мой Бог!» – воскликнул Конрад, похолодев от ужаса. Вода еще не испортила лица этой молодой женщины, лишь кожа приобрела голубой оттенок.

Первый страх прошел, и он, преодолев отвращение, всмотрелся в ее черты. «Нет, это не из наших», – решил он и оттолкнул утопленницу веслом. Тело медленно погрузилось в глубину, скрывшись из виду.

Конрад торопливо перекрестился и принялся связывать свои бревна.

Эпизод 18. Анна. Волгоград. 2006

Она шагнула из кондиционированной полутьмы салона на шаткую площадку трапа и на мгновение замерла, ушибленная обрушившимся на нее зноем и ослепленная ярким светом, льющимся с небес, отражающимся от обшивки самолета и надраенных солнцем бетонных плит аэродрома.

Зал прилета справа от вас, – раздался под ухом голос стюардессы. – До свидания.

Анна подняла веки и горячее дыхание степи, разогретой, как гигантская домна, мгновенно высушило ей глазные яблоки и заставило растрескаться губы. До стекляшки аэропорта действительно было рукой подать.

Спасибо, до свидания. – Она забросила ремень сумки на плечо и зашагала вниз по упругим ступеням.

В Нижнем, откуда она вылетела полтора часа назад, было пасмурно, изредка накрапывал мелкий дождик, и держались вполне комфортные плюс двадцать пять. Генка, провожавший ее до самого трапа, в последний момент предложил:

Может, ну его, этот твой пароход? Оставайся, я отпуск возьму… – После возвращения из командировки он умудрился выбить из начальства три дня отгулов, которые они провели вместе, не разлучаясь ни на секунду. – Пароход поедем искать в следующем году, а пока это… ну… как его… со мной тебе все-таки спокойней будет. А за это время маньяка твоего возьмут…

Генка, – засмеялась она, – это ты так меня замуж зовешь?

Ну, да, – согласился он. – Вроде того.

Ты ж сам говорил, что у тебя только два выходных в месяц. Ну, какой из тебя муж? Да и у меня работа… – Она чмокнула его в губы. – Пока, Генка. – И убежала от него вверх по трапу.

Поиски «Св. Анны», которыми она занялась, как бы, между прочим, теперь захватили ее целиком, и даже киллер, повсюду преследующий ее, провалился куда-то на периферию сознания. Последние три ночи, каждый раз, когда Генка засыпал крепким сном счастливого человека, к ней заявлялась Нюточка, и они подолгу обо всем беседовали, в том числе и о Генке. Правда, в первую ночь они обе были несколько смущены необычными, так сказать, обстоятельствами встречи, но через несколько минут общения уже забыли и думать об этом. Ну, мужчина… Что ж, они, чай, обе не барышни, а взрослые, зрелые женщины.

Общение с Нюточкой помогло ей избавиться от этого противного липкого страха за свою жизнь, терзавшего ее последнее время. Да, разумную осторожность соблюдать необходимо. Да, какие-то неудобства и небольшие проблемы вполне возможны. Но, в целом, как показалось Анне, Нюточка уже вполне овладела ситуацией, сумев поставить под свой контроль действия таинственного убийцы. И события в Самаре подтвердили это. В первом случае, она просто-напросто заперла его в лифте, а когда тот попытался выбраться, устроила короткое замыкание и небольшой пожарчик. В следующую ночь он направился в номер Анны по черной лестнице, где Нюточка совершенно запутала его. Он никак не мог найти четырнадцатый этаж. Довершил же дело Генка. Анна была довольна, хотя, конечно же, немножко сожалела о том, что Генка, по незнанию, отправил этого мерзкого типа в больницу, а не в милицию.

Спорым шагом (насколько позволяла тяжелая сумка) Анна дошла до здания аэропорта, нигде не задерживаясь, пересекла зал прилета и, выскочив на привокзальную площадь, сбросила сумку первому же подбежавшему к ней таксеру.

В город, – скомандовала она, устроившись на заднем сидении.

Куда в город-то? – попробовал уточнить у нее водитель.

В гостиницу. В приличную. Желательно, в самую приличную. Только быстрее, пожалуйста, – раздражилась она. – Кондиционера у вас, конечно же, нет.

Водитель шмурыгнул носом, выразив тем самым целый спектр эмоций, адресованных привередливой пассажирке.

Ниче. Счас поедем, прохладней станет.

Они крутнулись по площади и выбрались на шоссе. В открытые окна хлынул горячий воздух. Прохладнее от этого не стало, а Анна почувствовала себя пирогом, который переместили из обычной печи в плиту с принудительной конвекцией. В Самаре несколько дней назад тоже было не холодно, но здесь творится просто-таки черт знает что. «Настоящая Гиза, – вспомнился ей Египет. – Гумрак. – Прочитала она на придорожной табличке. – И названия здесь какие-то… нерусские».

Что это за запах такой странный? – поинтересовалась Анна, ощущая необъяснимое беспокойство от того горьковато-пряного духа, которым был обильно напоен горячий воздух.

А вы откуда? – ответил вопросом на вопрос водитель.

Из Нижнего Новгорода, – соврала она. Слегка попутешествовав по родной стране, она поняла, что слово «Москва» не самое любимое у жителей провинции.

Это степь так пахнет, – пояснил он. – Полынь, чабрец, травка там всякая… В старину говорили – это запах воли.

«Философ доморощенный… – подумала она. – Лучше бы кондишн в машине установил».

Гостиница оказалась вполне пристойной, и даже кондиционер в номере наличествовал. Понежившись под прохладным душем, Анна вновь ощутила себя цивилизованным человеком. Выходить из номера не хотелось, но до наступления вечера было еще далеко, и можно было попытаться сделать еще сегодня какие-нибудь дела.

Собрав волю в кулак, Анна буквально силком вытолкала себя из прохладного гостиничного рая на раскаленный противень асфальта. По уже сложившейся традиции поиски она решила начать с речного вокзала. Но здесь ей не повезло. Стоило ей завести разговор и помянуть о 1918 годе, как все делали большие глаза и шарахались от нее, как от зачумленной. В конце концов, какая-то сердобольная тетечка ей объяснила: «Какие документы? Какие архивы? Во всем городе вы не найдете ни одной бумажки старше сорок третьего года. Единственное место, где вы можете попытать счастья – музей обороны Царицына».

Музей располагался в большом особняке из красного кирпича. Глядя на его причудливо изломанную крышу, стены затейливо изукрашенные лжеколоннами и карнизами, Анна подумала было, что особняк старинный, никак не позже конца XIX века, но, вспомнив про тот самый сорок второй год, сообразила, что перед ней, скорее всего, восстановленная копия. Она вошла внутрь и на мгновение замерла, оглядываясь по сторонам и соображая, к кому бы ей обратиться.

Девушка, последняя экскурсия уже ушла. Музей скоро закрывается.

Анна обернулась на голос. В углу, за невысоким столиком сидела сухонькая старушка.

Ничего, я догоню. Давайте билет. – Анна протянула ей купюру.

Возьмите сдачу! – прокричала ей в спину старушка-билетерша, но Анны уже и след простыл.

Экскурсию она нагнала во втором зале и принялась вместе со всеми дисциплинированно разглядывать экспонаты, внимая хорошо поставленному голосу экскурсовода и наслаждаясь прохладой, царившей в музейных залах. Экскурсовод, женщина средних лет, добросовестно выполнила свою работу и, распрощавшись с экскурсантами, уже собиралась юркнуть в дверь с надписью: «Только для персонала», когда Анна остановила ее репликой:

Простите, можно вам задать один вопрос?

Экскурсовод обернулась и с благодарностью поглядела на экскурсантов, дружной гурьбой толпившихся у выхода, потом перевела взгляд на Анну, стоявшую в метре от нее.

Да, пожалуйста. Слушаю вас. – Она была корректна и вежлива, но в ее глазах Анна прочитала: «Какого черта тебе нужно? Рабочий день закончен. Задавай свой вопрос и проваливай побыстрее». Может быть, мысленно она была уже дома и готовила ужин любимому мужу, или же – поливала грядки на даче, где немилосердное солнце старалось сжечь каждую травинку, а может быть, с ужасом предвкушала полуторачасовую поездку домой в переполненном, раскаленном автобусе. Но… она была корректна и вежлива.

Простите… – заторопилась Анна. – Меня интересуют события осени 1918 года. В частности, пароход «Святая Анна». Он должен был прийти из Самары с боеприпасами для Красной Армии. А вот пришел ли? Я не знаю… Но если он доставил их, то получается, что именно этот пароход, вернее его груз стал тем решающим фактором, который и позволил красным разбить армию генерала Краснова. – Она почувствовала себя совсем неловко оттого, что задерживает человека, у которого рабочий день закончился пятнадцать минут назад. – Простите… Меня интересует этот пароход. Но я не тороплюсь. То есть, я хотела сказать, что я могу прийти завтра. – Спохватилась Анна, испугавшись, что ее не так поймут. – Вы не подумайте, я готова заплатить за ваш труд.

Женщина устало улыбнулась.

Заплатить – это здорово. У нас не такая уж большая зарплата. Но я вам не смогу помочь. При всем желании. Серьезной исследовательской работы у нас давно уже не ведется, да и слишком я далека от всего этого. Вам бы надо поговорить с кем-нибудь из работников предыдущего поколения. Амалия Карловна! – она окликнула старушку-билетершу, возившуюся у дверей. – Что же вы запираете, у нас еще не все посетители ушли…

Да? – Подслеповато щурясь, та уставилась на Анну. – Ну, так и не задерживайте их, этих посетителей.

Амалия Карловна! – Экскурсовод снова повысила голос. Видимо, старушка-билетерша была глуховата. – У вас есть адрес или телефон Екатерины Константиновны? – Она повернулась к Анне и пояснила: – Екатерина Константиновна проработала здесь почти всю свою жизнь. И ведущим научным сотрудником была, и даже, кажется, в незапамятные времена – заместителем директора. А потом ее все-таки вытолкали на пенсию. Но она все равно осталась работать здесь, только уже билетером, как и Амалия Карловна. А в прошлом году вынуждена была уйти. По состоянию здоровья… Может быть, она вам чем-то поможет. Гражданская война и, естественно, Царицын были в сфере ее научного интереса.

Амалия Карловна, бросив возиться с сигнализацией, уковыляла куда-то, скрывшись из виду.

Пишите, – сердито буркнула она, снова появившись из одной из дверей. – Она раскрыла перед Анной блокнот и указала пальцем место, с которого следовало переписывать. – Она недалеко отсюда живет, для вас – пешком полчаса.

Такое сомнительное удовольствие, как получасовая пешая прогулка под лучами уже катящегося к закату, но от того не менее бешеного солнца, было отвергнуто Анной без малейших колебаний. В такую погоду, впрочем, как и в любую другую, она предпочитала передвигаться по городу с помощью автотранспорта.

Едва она прикоснулась к кнопке звонка, как дверь распахнулась, как будто там, за дверью, давно ждали ее прихода.

Здравствуйте, проходите… – Дверь открыла пожилая женщина, возраст которой Анна затруднилась определить. Ясно было, что старше шестидесяти, но вот насколько старше… Анну здесь явно ждали. Хозяйка успела причесаться, приодеться, слегка подкрасить губы неяркой помадой и даже надеть туфли. Что же до Анны, то она в такую нечеловеческую жару с удовольствием сбросила бы не только босоножки, но и то легкое, открытое платьице, в которое была одета.

Здравствуйте, ваш адрес мне дали в музее…

Ну, проходите же. Амалия мне уже звонила.

Анна шагнула через порог.

Это вам… – Она отдала хозяйке букет. – Меня зовут Анна.

Очень приятно, очень приятно… – Женщина расплылась в широкой, открытой улыбке. – А я – Екатерина Константиновна. – Было заметно, что ей действительно приятны и цветы, принесенные Анной, и сам ее приход, и, видимо, ожидание чаемого общения с незнакомым человеком. – Можете вот здесь поставить вашу сумочку. – И пакетик тоже…

Здесь торт, Екатерина Константиновна. К чаю. – Анна протянула пакет хозяйке. – Хотя… – Она засмеялась. – Я, наверное, горячего не хочу.

Ну, и ладною – Легко согласилась хозяйка. – Я вас холодным квасом напою. Будете квас?

Буду.

Вы проходите в комнату, устраивайтесь, я сейчас… – хозяйка удалилась, оставив на время гостью в одиночестве.

Комната сияла порядком и чистотой, как надраенная до зеркального блеска пряжка солдатского ремня. «Достичь такого эффекта за то время, которое у нее было после звонка Амалии, невозможно. Что ж… Если у нее и голова в таком же порядке…» – подумала Анна.

Хозяйка внесла в комнату поднос с квасом и уже разрезанным на куски тортом и поставила его на стол.

А может, все-таки чаю? – поинтересовалась она.

Нет, нет, нет, – с ужасом замахала руками Анна. – У вас здесь такая жара…

Да? А мы, вроде как, привыкли… И не замечаем уже. Пожалуйста, – пригласила она за стол гостью, – присаживайтесь. Ну-с, из каких вы краев, и что привело вас к позабытой всеми старухе? – Широко улыбаясь, спросила хозяйка, когда Анна расположилась за столом.

Зачем вы на себя наговариваете? Никакая вы не старуха, – вяло запротестовала Анна, желая угодить хозяйке.

Да, – притворно согласилась с ней хозяйка. – Всего лишь на пять лет старше Амалии. Мне ведь семьдесят восемь.

Не может быть… – на этот раз вполне искренне воскликнула Анна.

На сей раз рассмеялись обе.

Вы из Москвы? Наверное, аспирантка?

Нет, нет, – отвергла ее предположение Анна. – Я, если можно так выразиться, историк-любитель. Из Москвы. Меня интересует судьба одного парохода. В конце навигации 1918 года он вышел из Самары в Царицын. А что с ним потом произошло, мне неизвестно.

Так, так… А как назывался пароход?

«Святая Анна».

М-м… – Хозяйка задумалась. – Скажите, а на чем основан ваш интерес к этому судну?

Тут почему-то Анна почувствовала, что лучше ей не говорить правды, и здесь же, на ходу принялась изобретать правдоподобную версию для въедливой старухи:

Случай, чистой воды случай. Мой приятель – член Клуба друзей русского флота…

Оказывается, в Москве есть и такой?

Да-а… Так вот, он, в смысле приятель, узнал, что я еду в Волгоград, и попросил выяснить… Говорит, что пароход этот для своего времени был уникален по своим техническим характеристикам. Они надеются, что может быть, удастся разыскать хоть что-нибудь с этого парохода. Судовой колокол, например. Еще лучше…

Я поняла вас. – Она налила в стакан квасу и, положив на тарелку кусочек торта, пододвинула ее к Анне. Да, ваш приятель прав. Этот корабль действительно уникален. И даже не только и не столько своими техническими или же какими-то иными характеристиками, столько той ролью, которую он сыграл в нашей истории. Я не слишком многословна? Нет? – Анна отрицательно помотала головой. – Так вот. Если вы не против, я бы начала с самого начала. В сорок девятом я окончила университет и начала работать младшим научным сотрудником в том самом музее, который вы сегодня посетили. Практически одновременно поступила в аспирантуру. Темой моей работы, естественно, была героическая оборона Царицына и выдающаяся роль в ней нашего дорогого вождя. Вам понятно, о чем я говорю?

Да, да, – подтвердила Анна.

Честно говоря, выбор темы нельзя было назвать удачным. Видели бы вы физиономию моего научного руководителя, когда он узнал над какой темой я собираюсь работать… Но что он мог сказать самоуверенной девчонке? Тут попробуй скажи что-нибудь… Да еще в год семидесятилетия вождя. Скользкий момент. Не так истолкуют и загремишь… Дело в том, что этот эпизод отечественной истории смело можно было назвать затасканным. Про это и книги писали, и фильмы снимали, а уж научных работ было испечено… Поэтому у моего руководителя были все основания опасаться за такой немаловажный аспект работы, как научная новизна. Опять же, ответственность… Не дай бог, глупая девчонка что-нибудь не то наваяет. Ему ведь в стороне не удастся остаться. Конечно, глядя с высоты прожитых лет и накопленного опыта, надо признать, что проблему с научной новизной мне так толком и не удалось решить, хотя работа получилась весьма актуальной. В конъюнктурном смысле, конечно. Я там доказывала, что гражданская война выиграна исключительно благодаря товарищу Сталину, его деятельности в царицынский период. Тут тебе и более девяти миллионов пудов хлеба, отправленных в Москву в самый тяжелый период, и военная победа над Красновым… А то об этом и без меня не знали… Короче говоря, я ломилась в открытую дверь. Правда, научный руководитель все время пытался подтолкнуть меня в другую сторону – проанализировать конфликт лично с Троцким и перебросить оттуда мостик в двадцатые, тридцатые годы. То есть – от конфликта с Троцким, как носителем определенных идей, до борьбы с троцкизмом как идеологией, и троцкистами как ее носителями. Безусловно, старик был прав. В этом случае у меня получилась бы вполне солидная работа. Но все его старания привели к тому, что у меня об этом было сказано лишь невнятной скороговоркой. – Она усмехнулась тою грустною улыбкой, коей обычно улыбаются старики, говоря о своей молодости (сколько было сделано ошибок, но как же это было все-таки прекрасно). Итак… Вся моя наука сводилась к тому, что Иосиф Виссарионович Сталин – гений. В том числе, военный гений. Оригинально, правда? – Она снова улыбнулась, на этот раз веселее. – Об этом же самом ежечасно, ежеминутно орала вся страна. Полмира… Вернее, весь мир. Кто-то с радостью и восхищением, а кто-то – со страхом. Помогло мне, наверное, то, что после Отечественной войны все как-то подзабыли о гражданской. Слишком уж свежи были еще в памяти последние события. И тут я… вылажу на трибуну и ничтоже сумняшеся утверждаю, что военный гений всеми нами любимого вождя сформировался и замечательно проявил себя именно в Царицыне, в 1918 году. И в качестве доказательства привожу подробнейший анализ проведенной операции по разгрому генерала Краснова. Я не утомила вас своим многословием?

Нет, что вы, – вполне искренне призналась Анна. – Вы замечательная рассказчица.

Так вот… Было в этом событии нечто… неподдающееся рациональному объяснению. Естественно, если судить с позиций сегодняшнего дня. Тогда-то нам все казалось рациональным. Учение Маркса-Ленина-Сталина всесильно, потому что оно верно. Вот вам и вся рациональность. Э-э… Да. Вы знакомы с событиями, о которых идет речь?

Анна пожала плечами.

Скорее нет, чем да.

Понятно… Судите сами. Казачья армия генерала Краснова практически окружила Царицын. Красные прижаты к Волге. Белые ведут успешное наступление на севере, в районе Гумрака…

О, я знаю, где это, – обрадовалась Анна.

… и на юге, в районе Сарепты. К решающему дню сражения красным, зацепившись за Сарепту, как-то удалось временно стабилизировать положение на южном участке, на севере фронта практически не стало. Отдельные очаги сопротивления. В центре тоже образовалась дыра. Боеприпасы и продовольствие на исходе, резервов нет и ждать неоткуда. Железная дорога перерезана, Волга со дня на день встанет. Казалось бы, что в этих условиях должен делать генерал Краснов? Продолжать делать то, что до сих пор приносило ему успех – наносить удары с флангов: с севера и юга. А что делать командованию красных? Готовиться геройски умереть? Или постараться бежать, используя для этого любую возможность? Сталин же поступает, как опытный игрок в покер. Вы играете в покер?

Постольку поскольку.

Он не просто блефует, имея на руках пару двоек и пару троек против пяти тузов соперника, он блефует, как будто заранее зная, что его блеф пройдет. Он собирает всю свою артиллерию, весь остаток снарядов в одном месте, на центральном участке фронта. Генерал же Краснов, как будто в одночасье лишившись разума, собирает там же все свои силы и поутру парадными колоннами, как если бы он уже одержал победу, направляется в город. Белые, попав под ураганный огонь красной артиллерии, не успевают ни бежать, ни развернуться в боевые порядки. Все было кончено в течение получаса. Потом, позже, когда Иосифа Виссарионовича уже не было в городе (его отозвали в Москву и бросили на другой прорывной участок), белые взяли Царицын. Но они уже потеряли то, что Толстой считал главным в любой войне – боевой дух. Уже в феврале-марте девятнадцатого года без всякой на то причины казаки массово стали бросать фронт и уходить по домам. Так что, победа, одержанная товарищем Сталиным в Царицыне, стала важнейшей, а может быть, и решающей для исхода гражданской войны. Но было в ней что-то, как я уже говорила, иррациональное, скорее даже – мистическое… Тогда, конечно, я и слово-то такое не решилась бы произнести. Да что произнести, подумать… Тогда мне все было ясно. Гений, он и есть гений. – Екатерина Константиновна взяла запотевший стакан с квасом и, отпив глоток, поставила его на стол. – В феврале пятьдесят третьего я защитилась, а утверждение в ВАКе и присвоение мне ученой степени состоялись уже после смерти Иосифа Виссарионовича. Конечно, подзадержись я на полгодика-год, думаю, возникли бы у меня проблемы. Если и не с защитой, то с утверждением – точно. Да не о том речь. Перед самой защитой познакомилась я с одим человеком. Он-то и поведал мне о корабле, которым вы интересуетесь. Материал интереснейший, как сейчас говорят эксклюзивный. Но никакого подтверждения ни в источниках, ни в литературе – нет. Только слова этого человека. Да и поздно было уже что-то добавлять. Кирпич-то у меня был уже готов.

Простите, что готово? – не поняв собеседницы, переспросила Анна.

Мы так называли уже готовую и переплетенную диссертацию. Э-э… Да. Об этом человеке. Он… Хотя, здесь я уже уклоняюсь в сторону. Может быть, вам не интересно?

Интересно, интересно, – заверила ее Анна. – Продолжайте, пожалуйста.

Да… Потрясающий человек с яркой, как факел, судьбой. Большая, по-настоящему крупная личность. Сначала – империалистическая война, служба в австрийской армии. Он серб, родом из Боснии. Русский плен. Потом революция и гражданская война. Несгибаемый солдат революции три года на фронтах гражданской войны. Два из них – рядом со Сталиным. После гражданской какое-то время работает в аппарате партии. И опять рядом с товарищем Сталиным. А потом его переводят на работу в Коминтерн. И там он работает до 1932 года. В 32-м его направляют в Югославию, на подпольную работу. Начинается война, и он организует партизанское движение вместе с Тито. После войны Тито занимает антисоветскую, антисталинскую позицию. Велько, занявший после войны крупный государственный пост…

Простите, – перебила ее Анна. – Велько – это имя того человека?

Велимир Джурович. Так его звали. Да… – Она задумалась, словно позабыв о существовании Анны. Облачко печали серой тенью легло на ее чело, и каждый год из семидесяти восьми прожитых ею, тут же проявился на ее лице глубокой, извилистой, как сама жизнь, зарубкой.

Он был вашим… другом? – выдернула ее из омута воспоминаний Анна.

А… Да. Другом… Любовником, а после того как умер мой первый муж – мужем. Велько чуть-чуть не дожил до девяноста лет, умер в 84-м. Работал преподавателем в университете. В Сталинград приехал в пятьдесят втором, а познакомились мы в пятьдесят третьем. Я уже была тогда замужем. Он никогда прямо не говорил об этом, только намеками, но из Москвы он вынужден был уехать, чтобы уцелеть. Слишком много было завистников, которым не давали покоя его добрые личные взаимоотношения с товарищем Сталиным… А для проживания избрал город своего кумира – Сталинград.

Но вы не рассказали, как он оказался в Москве…

Ах да, – спохватилась Екатерина Константиновна. – В сорок девятом он окончательно разругался с Тито из-за его антисталинизма, и тот упрятал Велько в концлагерь. Был у них там один страшный концлагерь на острове, в Адриатическом море. Но Велько умудрился бежать оттуда. Бежал в Италию. Итальянцы тогда заигрывали с Тито, и Велько наверняка бы выдали, если б он сдался итальянским властям. Поэтому ему пришлось нелегально пробираться в Рим и в одну, как он выражался, прекрасную ночь ему удалось перемахнуть через ограду виллы Абемелек. А там уж его взяла внутренняя охрана…

Простите, какой виллы? – поинтересовалась Анна.

Абемелек. Это территория советского посольства в Риме. Естественно, там начались проверки, запросы, опять проверки, но он уже был спокоен. Он был дома. А потом его с советским дипломатическим паспортом отправили в Москву. Тоже отдельная история… Ну, так… Довольно отступлений. Велько был начальником личной охраны Сталина в те далекие дни царицынской эпопеи. Как вы понимаете, видел и знал он многое. Он-то и рассказал мне про этот корабль. Про «Святую Анну». Пароход «Св. Анна» пришел в Царицын за два дня до развязки и доставил боеприпасы. Очень кстати пришлись те боеприпасы. В городе на тот момент не было ни одного судна. Ах, что за героические времена были, что за люди! – с юношеским задором неожиданно воскликнула Екатерина Константиновна. – Титаны! Как князь Ярослав Мудрый в свое время, чтобы у его воинов не было и мысли об отступлении, Сталин лично отправил из города все суда еще в начале сражения. И тут приходит «Святая Анна». В последний день обороны Иосиф Виссарионович переносит свой командный пункт на этот корабль. Представляете? Ведь об этом нигде нет ни слова. Вот бы я обнародовала этот факт… то-то была б сенсация. – Она скептически ухмыльнулась. – С непредсказуемым итогом. Да… Велько говорил, что, похоже, Сталин не хотел этого делать. Его подталкивал к этому, вроде бы, Ворошилов. Все ж таки на корабле безопасней… и вообще. Со всех точек зрения – это был разумный шаг. Но пробыли они на корабле часа два, не больше. Сначала Иосиф Виссарионович распорядился стереть прежнее название корабля и написать новое. Товарищ… Товарищ… Не помню. Какой-то там товарищ. Но через два часа он спустился на пристань и отдал Велько приказ затопить корабль. Отвести подальше от берега и затопить. Это, значит, чтобы не было ни у кого искушения сбежать. Вот это поступок! А? Вот это масштаб личности! Велько рассказывал, стоит – одна рука в кармане, другую за борт шинели засунул, веселый, улыбается, аж усы шевелятся. Похоже, этот свой хитрый трюк с артиллерией он на корабле и придумал.

Получается, «Святая Анна» сейчас здесь? Лежит себе на дне Волги… Да? Наверное, это где-то в районе нынешнего речного вокзала, да?

Ну, это несложно установить, – усмехнулась Екатерина Константиновна. – Достаточно лишь совместить нынешнюю и старую карту города. Старую карту можно взять в музее. Но… Корабля там нет. Есть разные суда и суденышки. Во время Сталинградской битвы, знаете ли, много их на этой переправе затонуло… А «Святой Анны» нет.

Как это нет? – с недоверием в голосе спросила Анна, только что уверовавшая в свою удачу.

А вот так. Нет. – Екатерина Константиновна вздохнула. – В шестидесятые годы, уже после Хрущева, Велько умудрился выбить из университетского руководства финансирование на проведение археологической экспедиции. Были организованы водолазные работы, все чин по чину. Корабля на том самом месте, где Велько его затопил, не оказалось.

А может быть, он ошибся? Ну, запамятовал просто. Ведь так бывает…

Исключено. – Екатерина Константиновна покачала головой. – Они исследовали все дно на километр ниже и выше предполагаемого места затопления. Настолько ошибиться Велько не мог, даже если б выжил из ума. А я вас уверяю, он был весьма неглупый человек и до конца дней своих находился в трезвом уме и ясной памяти. Исключено…

Куда же он подевался? – Анна была расстроена до чрезвычайности. Только что, как казалось, она была у цели, и тут такое разочарование.

Старуха пристально поглядела на нее испытующим взглядом, как будто решая, стоит ли ей говорить нечто важное.

Э-э… Помните, я вам говорила, что во всей этой истории, с самого ее начала, есть нечто мистическое?

Да, да. – Закивала головой Анна, готовая чуть ли не разреветься от овладевшего ею чувства безысходности, от ощущения абсолютного тупика.

У нас с Велько, как мне думалось, никогда не было тайн друг от друга. Но после той экспедиции выяснилось, что одна тайна все-таки была. И после этих неудачных поисков он посвятил меня в нее. Дело в том, что на этом корабле, на «Святой Анне», Велько видел Троцкого. Троцкого, мирно и благожелательно беседующего со Сталиным. Как вам такое? Его, Велько, солдаты охраняли корабль с того момента, как он пришвартовался в Царицыне, поэтому Велько был уверен – Троцкий на корабль не поднимался. Значит, он уже был там. И не сходил с корабля. Велько собственноручно отправил «Святую Анну» на дно. То есть Троцкий утонул вместе с кораблем. Понимаете? Но ведь это же бред сумасшедшего! Велько потом специально узнавал и проверял. Троцкий в эти дни никуда из Москвы не отлучался. Следовательно…

Следовательно… – повторила за ней Анна.

… это был не Троцкий.

А кто?

Посланник.

Кто-о? – опешила Анна.

Посланник. Ну, как Гермес. В этом-то и заключается главная тайна. «Святая Анна» – не корабль, а ковчег божественного откровения. А Троцкий, ну, тот Троцкий, которого видел Велько, вовсе не Троцкий, а посланник, доставивший Сталину божественное откровение. Понимаете? А Иосиф Виссарионович Сталин, значит, не простой человек, а воплощение бога на Земле. Это, как в христианстве Иисус Христос. Но не совсем так. На самом деле, это несколько сложнее. Скорее, древнегреческий бог войны Арес, сошедший на Землю, чтобы помочь нам в годину тяжких испытаний. Да… Так ближе к сути вопроса… А когда он исполнил свою миссию, он ушел от нас. Но он еще вернется, обязательно вернется. Понимаете? Для вас это не очень сложно? Надеюсь, вы знакомы с греческой мифологией?

Да, да, в общих чертах, – проблеяла вконец растерявшаяся Анна. До сих пор старуха производила впечатление нормального, здравомыслящего человека. И тут такое…

Мой муж, Велимир, открыл мне эту тайну. Он, коммунист, убежденный безбожник, уверовал в это с того самого дня… Уверовал в то, что Иосиф Виссарионович Сталин – сын божий и сам бог. Понимаете?.. И я… вместе с ним… познала главную истину нашего бытия. И уверовала… – Она поднялась, подошла к Анне и, взяв ее за руку, легонько потянула. – Пойдемте. Вы должны это видеть.

Парализованная страхом, Анна встала со стула и безвольно последовала за старухой. Они вышли в коридор и, пройдя по нему несколько метров, остановились перед глухой дверью. Екатерина Константиновна открыла дверь, и душная темнота окатила Анну плотной волной запахов. Сквозь приторные запахи ладана и мирры отчетливо ощущался запах горелой пробки, табака и еще чего-то, не менее тошнотворного.

Екатерина Константиновна включила свет и перед взором Анны предстала комната без окон, обитая, как шкатулка, красным плюшем. Красный плюш был всюду: и на стенах, и на потолке, с которого свисала трехрожковая люстра, и даже на полу. Напротив входа, у дальней стены стояла статуя Иосифа Виссарионовича. Она была огромна, под самый потолок. Красновато-желтый блеск, излучаемый ею, наводил на мысль о золоте. Перед статуей стояла плевательница, видимо, позаимствованная в стоматологической клинике. «Жертвенник», – механически отметила Анна и тут же представила, как гигантская статуя в один прекрасный момент, продавив пол, пронизывает все пять этажей и «солдатиком» уходит глубоко в землю.

Иосиф Виссарионович спрятал одну руку за полу красновато-желтого френча, а второй, зажав в ней свою знаменитую трубку, указывал прямо на Анну.

Вот видите, видите, – сбивчивой скороговоркой забормотала старуха. – Вы ему понравились. – Анна вновь взглянула на желтого истукана, и ей почудилось, что он, криво ухмыльнувшись лишь одной стороной рта, подмигнул ей правым глазом. Она попятилась назад. – Входите. Сейчас мы у него спросим про этот ваш корабль. Он вам ответит, надо только хорошо попросить. – Снова забубнила старуха. Глаза у нее стали оловянно-неподвижными, налившись безумием, щедро источавшимся из расширенных зрачков.

Спа… Спасибо… Я как-нибудь в другой раз… – Анна снова попятилась, споткнулась и, совершенно позабыв про приличия и корректность, бросилась к входной двери.

В последний момент она вспомнила о своей сумочке и, схватив ее, бросилась бежать. Рискуя подвернуть ногу или сломать каблук, Анна слетела по лестнице вниз, бегом пересекла двор и, выскочив на улицу, остановилась лишь на краю тротуара. «Чертова старуха, – подумалось ей, – а ведь производила впечатление вполне нормальной. И как теперь относиться к тому, что она рассказала?»

Вечерело. Уличные фонари еще не зажглись, но автомобили уже неслись по улице с зажженными фарами. Остановив машину, Анна плюхнулась на заднее сиденье и скомандовала:

Гостиница «Европейская».

Она поднялась в свой номер, приняла душ и уселась перед телевизором, решив таким образом успокоить издерганные нервы и скоротать вечер. Но успокоиться никак не удавалось. Сумасшедшие глаза старухи смотрели на нее из каждого угла, а малейший шорох, доносившийся из коридора, напоминал ей усатого истукана, тыкавшего в нее трубкой. Самое лучшее – потрепаться сейчас с Нюточкой, но она, словно совершенно позабыв об Анне, и не думала объявляться.

Вспомнив, что она сегодня не только не ужинала, но и не обедала, Анна выключила телевизор и, довольная тем, что нашла, как убить время, быстренько одевшись и приведя в порядок волосы, вышла из номера.

Добрый вечер, мэм.

У двери соседнего номера с ключом в руках стоял мужчина.

Miss, – механически, по инерции поправила Анна, вспоминавшая в тот момент крутые повороты беседы с Екатериной Константиновной.

О, простите, мисс. Меня зовут Леймон, – представился мужчина.

Lemon? – Удивилась Анна.

No, no, no, – Он красиво, мужественно рассмеялся. – Я не лимон. Я – Леймон. Это сокращенное от Пантелеймон.

Анна поглядела на него внимательней. Красивая фигура пловца: узкие бедра и широкие, развитые плечи, выбритая до блеска голова идеальной формы, длинный нос с горбинкой, слегка нависающий над полными, чувственными губами, и выразительный подбородок с ямочкой. Она не смогла точно определить его возраст, отметив лишь, что он уже далеко не мальчик. «Зрелый мужчина, – с удовлетворением отметила она. – Похож на пловца, но по возрасту – скорее тренер. Пловцов или ватерполистов. Судя по обращению, англосакс, но по-русски говорит безукоризненно. Может быть, сейчас здесь проходят какие-то международные соревнования?»

Меня зовут Анна. – Она заперла дверь и протянула ему руку.

Он сделал несколько шагов навстречу и вполне политкорректно пожал ее.

Очень приятно.

Вы иностранец? Погодите, я попробую угадать… – Ей был симпатичен этот вежливый, спортивного вида человек. – Вы американец?

Нет…

Неужели англичанин?

Нет-с, я оттуда… – Он показал пальцем вниз.

А, поняла, вы оттуда, где люди ходят вверх ногами. Вы австралиец. Правильно?

Э-э… Я еще не ужинал. Не желаете ли составить мне компанию?

С удовольствием, – охотно согласилась Анна. – Я здесь первый день. Как готовят в местном ресторане? Прилично?

О, я знаю отличный ресторанчик совсем рядом с гостиницей. Приглашаю. Там великолепно-с.

Доверие к бритому джентльмену родилось мгновенно, из ниоткуда, а после короткого обмена репликами превратилось в благорасположенность. Рядом с ним Анна почувствовала себя абсолютно защищенной от сумасшедших старух, маскирующихся под докторов исторических наук, прилипчивых киллеров, то и дело пытающихся переехать ее автомобилем, золоченых истуканов, тыкающих в нее трубкой и прочих мелких и крупных неприятностей, способных отравить человеку жизнь.

Они вышли из гостиницы и, пройдя один квартал, свернули налево, потом направо и снова налево. Ресторан располагался в полуподвале и был похож скорее на дешевую забегаловку, чем на приличное заведение с нормальной кухней. Да и здешние посетители совсем не вызвали у Анны никакого доверия. Бомжи с трех вокзалов – и то выглядят симпатичнее. Встревоженная, она обернулась к своему спутнику и вопросительно поглядела на него.

О, не беспокойтесь, – успокоил ее Леймон. – Сейчас начнется вечерний сеанс, и все преобразится.

«Какой еще, к черту, сеанс, да еще и вечерний, и почему он должен начаться в этой замызганной дыре?» – подумала Анна, но уверенный тон Леймона произвел на нее успокаивающее действие. Свободный столик нашелся в самом дальнем углу заведения, под сенью тощего, кривого фикуса, уродливо торчащего из рассохшейся кадки. Анна внимательно осмотрел стул, на который ей предстояло сесть и, на всякий случай, украдкой (чтобы никто не видел) тщательно протерла его платочком.

Не успели они усесться, как к ним подскочил коротышка официант в белой фланелевой курточке, щедро заляпанной всеми подливками и соусами, когда-либо подававшимися в этом заведении. Леймон щелкнул пальцами, и официант, кланяясь и бормоча: «Как вам будет угодно-с…» – стал пятиться назад, пока не исчез за дверью, ведущей на кухню. И тотчас же из-за двери, один за одним, выскочила дюжина толстощеких мальчишек. Первый тащил серебряный подсвечник со свечами, а остальные – блюда с едой.

Анна хотела было попросить, чтобы им сменили скатерть, но, опустив глаза, обнаружила, что вместо мятой тряпки, усыпанной хлебными крошками и разукрашенной разноцветными разводами и пятнами, уже лежит свежайшая, накрахмаленная до хруста, льняная скатерть. Первый мальчуган водрузил на середину стола подсвечник и тут же бегом унесся на кухню. Остальные, сгрузив на стол свою ношу, последовали его примеру. В течение минуты проворные пацаны заставили стол в несколько этажей блюдами со снедью и прочей посудой. С удивлением Анна обнаружила, что в этом убогом заведении не только ножи, вилки, ложки, но и все остальное – из чистого серебра. Даже вместо привычных бокалов им поставили серебряные кубки.

Леймон, дотоле хранивший молчание, весьма учтиво поинтересовался у своей спутницы:

Многоуважаемая Анна еще не изменила своего мнения о сем достопочтенном заведении? – Анна скривила губы и передернула плечами, что должно было, по-видимому, означать: «Как-то не очень…» Леймон тяжело вздохнул. – Ну что ж… Начнем вечерний сеанс.

Он извлек откуда-то спичечный коробок и, чиркнув спичкой, дал ей разгореться, после чего поднес к свече. Крохотный огонек перепрыгнул со спички на фитиль и по мере того, как он, разгораясь, увеличивался, зал постепенно погружался в темноту, и вскоре Анна и Леймон сидели в колеблющейся сфере неверного света свечи, окруженные плотной стеной темноты.

Ну, как? – поинтересовался Леймон.

Бомжарские рожи, облупившиеся стены и грязный пол исчезли из виду, но Анна знала, что они никуда не девались, вот они, рядышком, стоит только руку протянуть. Как ни хотелось ей сделать приятное своему спутнику, она вынуждена была, виновато улыбнувшись, признаться:

Дешевый трюк.

Леймон снова вздохнул.

Что ж… Продолжим.

Он снова запалил спичку и зажег еще одну свечу. Темнота начала раздвигаться, и Анна увидела, что вместо чахлого, кривого фикуса рядом с их столиком высится могучая пальма. Ствол ее уходит куда-то вниз, в отверстие в дощатом свежеоструганном полу, а пышная крона, колеблемая легким, несущим живительную прохладу ветерком, шелестит метрах в пяти над ее головой. Она даже погладила рукой ее мохнатый ствол, чтобы убедиться, что это не обман зрения. Голубоватый рассеянный свет продолжал наполнять пространство вокруг нее, и вот уже Анна видит, что сидят они на открытой веранде, вокруг них занимают места за столиками дамы в вечерних туалетах и весьма импозантные господа, а над головой у нее бескрайнее черное небо, украшенное россыпью звезд. И шум… Приглушенный, монотонный шум, как фон, на котором особенно выразительны человеческие голоса, смех и даже звяканье посуды. Она хотела спросить: «Неужели это…», – но Леймон опередил ее, подтвердив догадку.

Прибой. Океанский прибой.

Потрясающе! – восхищенно выдохнула Анна. – Вы просто волшебник!

Квантовая механика и никакого мошенничества, – с легким торжеством в голосе пояснил Леймон.

Так вы физик, – воскликнула Анна, удовлетворенная столь легко нашедшимся объяснением всем этим чудесам. – А я думала вы тренер по плаванию. – Она ненадолго задумалась, наморщив лоб. – Такое под силу только очень большому ученому. Великому ученому. Скажите, вы, наверное, Нобелевский лауреат?

Пожалуй, что и так, – замурлыкал довольный Леймон.

Но вы ведь из Австралии, да?

Пожалуй… Хотя последние несколько… десятилетий я предпочитаю жить здесь.

У вас великолепный русский язык, – похвалила Анна.

Благодарю-с. – Леймон склонил свою бритую голову в шутливом полупоклоне. – Надеюсь, теперь-то вам здесь нравится?

О, да, здесь чудесно. Особенно после такой отвратительной встречи, которая состоялась у меня нынешним вечером. – Анна подцепила вилкой нечто, показавшееся ей креветочьим хвостиком, и отправила его в рот. – У-у, какая прелесть! Что это?

Это язык птицы тараукан, обитающей в предгорьях Анд. Понравилось? – Леймон плеснул ей в кубок вина. – Так вы, стало быть, имели сегодня беседу с Екатериной Константиновной?

Удивившись, Анна отняла кубок от губ.

Откуда вы знаете?

Кто ж не знает Екатерины Константиновны? Известнейшая в городе личность. Городская сумасшедшая-с. Вы ведь заметили, что у нее не все в порядке с головой?

Д-да…

И храм ее домовый видели?

Д-да…

И про мужа своего она вам рассказывала? Про его геройские дела и приключения разные?

Д-да…

Все врет-с, – резюмировал Леймон, с огорчением покачав лысой головой. – Зря только время потеряли. У нее и мужа-то никогда не было. Так и просидела серой мышкой всю жизнь в девках. Старая дева она. На этой почве и крыша поехала. Сумасшедшая-с. Что с нее возьмешь?

Анна не смогла удержаться от возгласа разочарования.

Как жаль… Я так надеялась…

У вас к ней было серьезное дело? – как бы невзначай поинтересовался Леймон.

Да так… Ерунда. – Анна обвела взглядом веранду. – Здесь все такие красивые, и только мы с вами… не соответствуем стандарту. – Заметила она, чтобы увести разговор в сторону от скользкой темы.

Это дело легко поправимое, – почему-то обрадовался ее замечанию Леймон. – Как видите, у нас с вами не зажжены еще две свечи. Две свечи, две свечи, две све-чеч-ки-и-с… – Замурлыкал он себе под нос, доставая из кармана спичечный коробок и зажигая третью свечу.

Анна, как завороженная, следила за его манипуляциями, за тем как разгорается, крепнет и растет язычок огня на третьей свече, затем, поворотив голову, окинула взглядом веранду, ожидая увидеть на ней нечто новое, но, не найдя никаких изменений, оборотилась к Леймону, чтобы уколоть его язвительным упреком. То, что она увидела, заставило ее прикусить свой острый язычок. Леймон, вальяжный, но в то же время и подтянутый и даже как будто изрядно помолодевший, сидел по-прежнему напротив, обнажив в широкой улыбке белоснежные зубы, сжимающие толстую сигару. Но вместо обычной летней рубашки-распашонки, в которую он был облачен до сих пор, на нем был безукоризненно сидящий смокинг, а жесткий воротничок белоснежной рубахи был утянут кокетливым галстуком-бабочкой. Он вытащил сигару изо рта, сверкнув при этом запонкой, в которую был вделан бриллиант, размером с добрый булыжник, и, продолжая улыбаться, поинтересовался:

Ну, как?

Потрясающе, – одобрила произошедшие изменения Анна.

А на себя не желаете взглянуть?

Анна опустила голову, пытаясь разглядеть собственную одежду, но только и смогла увидеть, что руки и плечи ее обнажены, а на груди, высоко поднятой корсажем платья, покоится ожерелье из светло-зеленых изумрудов. Величиной и цветом с крупную оливку, они были оправлены в платину, украшенную бриллиантовой пылью, и, отражая голубоватый свет, разливающийся по веранде, завораживающе переливались и играли, как живые.

Обычно равнодушная ко всякого рода побрякушкам, сейчас Анна была восхищена этой неземной красотой и польщена столь зримым знаком внимания и расположения к ее персоне. Сердце ее заколотилось в бешеном ритме, она часто и взволнованно задышала, отчего ожерелье, как одухотворенное существо, задвигалось вместе с ее грудью, еще больше пленяя и зачаровывая ее.

Ах, – только и сумела вымолвить она.

В зеркало не желаете глянуть-с? Оно позади вас. – Довольный произведенным эффектом Леймон сиял, как начищенный самовар.

Анна поднялась и бесшабашно закружилась перед зеркалом. На ней было не только новое платье, но и волосы ее, наскоро расчесанные перед выходом из гостиничного номера, были уложены в замысловатую, причудливо-многодельную прическу. А уж изумруды, изумруды… Они так шли к ее глазам… Она почувствовала себя самой красивой женщиной в мире!

Вы просто волшебник! – восхитилась Анна, но чтобы австралийский физик и нобелевский лауреат, живущий ныне в России, не загордился, решила слегка приправить свою реплику ядом язвительности. – Прямо-таки хиромант какой-то.

Но Леймон ничуть не понял ее язвительного тона и отнесся к сказанному вполне серьезно.

Да, я и хиромант замечательный. – Без тени улыбки заявил он. – Вот дайте-ка вашу руку. – Она снова уселась за стол и протянула ему руку ладонью вверх. Он осторожно взял ее за безымянный пальчик двумя пальцами левой руки, а указательным пальцем правой принялся водить над ее ладонью, следуя линиям судьбы. Губы его что-то беззвучно шептали, он закрыл глаза и, откинувшись на спинку стула, запрокинул голову назад. Так продолжалось минуты две-три, после чего Леймон выпустил ее руку и, открыв глаза, самодовольно улыбнулся. – Итак… Я готов, но… Перед тем как начать, я предлагаю выпить за вас! – Анна кивнула головой в знак согласия, и Леймон наполнил кубки до краев тягучим, сладким красным вином. – Это вино вместе с другими запасами продовольствия было послано из Сицилии в Египет, Цезарю, когда он героически сражался в Александрии. Флот противников перехватил транспорт, идущий к Цезарю, и несколько трирем были потоплены. Это вино с одной из них. Представляете, многоуважаемая Анна? Этому вину больше двух тысяч лет!

Ах, как замечательно, как красиво вы врете, – с восхищением прошептала Анна и поднесла кубок к губам.

За вас! – вновь воскликнул физик и хиромант и в один присест осушил без малого литровый кубок.

Она сделала пару глотков и собиралась поставить кубок на стол, но Леймон возмущенно запротестовал:

Нет, нет, так нельзя… Иначе ничего не получится. Предсказания будут неточны. До дна-с!

«Ну и черт с тобой, – весело решила Анна, смакуя божественный напиток. – Если напьюсь – тебе же и придется тащить меня в гостиницу».

Леймон зажег четвертую свечу и по мере того как, треща и стреляясь, она разгоралась, окружавшие их со всех сторон люди и предметы исчезали, как бы размываясь и растворяясь в воздухе. Через несколько секунд они остались на веранде в одиночестве. Анну уже ничто не удивляло, она с нетерпением ждала предсказания своей судьбы.

Он вновь взял ее за пальчик и, глядя на ладонь, заговорил:

В недавнем прошлом вы пережили глубочайшее разочарование. Человек, с которым вы хотели связать свою судьбу, оказался недостоин вас. И вас это глубоко ранило. В самое сердце…

Анна закусила нижнюю губу.

Я любила его. Но… Довольно. Я не желаю больше слышать об этом. Ни одного слова. Давайте о будущем, о том, что ждет меня впереди.

Слушаю и повинуюсь… – Его медовый баритон стал еще слаще, еще проникновеннее, спеленав ее с головы до ног негой обертонов. – Впереди у вас богатство, слава, власть…

И любовь? – попыталась продолжить за него Анна.

Леймон засмеялся.

Зачем вам любовь, Анна? Эта химера, манящая миллионы простых женщин? Гримаса боли и страдания – вот ее истинное лицо. Вы же достойны истинно высоких чувств, чувств без малейшей примеси лжи и лицемерия.

Каких же? – Отдернув руку, она попыталась быть по-прежнему язвительной и независимой, но это у нее плохо получилось.

Обожания, моя королева, обожания… Обожания ничем не мотивированного и не обусловленного, обожания настолько полного и всеобъемлющего, что оно само по себе становится смыслом и доминантой… Обожания, становящегося наивысшим и изощреннейшим наслаждением для души и тела… Обожания, как овеществления власти.

Вытянув губы трубочкой, Леймон дунул, и разнообразная посуда, громоздившаяся на столе, вмиг исчезла. Он шевельнул пальцами, и скатерть, покрывавшая стол, поднялась в воздух, свилась в трубочку и, раскатываясь наподобие ковровой дорожки, унеслась в темноту, туда, где шумел океанский прибой, туда, где зазывно мерцали звезды.

Прошу вас. – Леймон протянул ей руку.

Где-то там, далеко, в пыльных закоулках сознания кто-то истошно вопил, предостерегая ее, но Анна лишь встряхнула головой, как норовистая молодая кобылица, и далекий голос исчез, потонув в торжественном звоне фанфар.

Царственным жестом она протянула руку Леймону, и он с величайшим почтением прикоснулся к ее пальцам.

Вперед, моя королева, вперед. – И они ступили на хрустящую, как снег, дорожку, висевшую в воздухе.

Внезапно оцепенение, овладевшее ею в предощущении торжественности свидания с собственным будущим, схлынуло и к ней вновь вернулось чувство той легкости в отношениях, когда хочется шутить и ерничать. Она вырвала свою руку из пальцев Леймона и, пробежав несколько шагов по пружинящей под ногами дорожке, обернулась и вызывающе задорно крикнула:

Эй вы, господин предсказатель! Это все что вы умеете? Любая цыганка за три рубля сказала бы больше! – И унеслась вперед.

Вскоре, далеко внизу, под ногами она увидела кудрявую пену прибоя, разбивающегося о скалы и… океан. Безбрежный, бесконечный океан. А дорожка взбиралась все круче вверх, как серпантин горной дороги. Анна бежала одна и было ей так легко, как никогда в жизни. Она поворотила голову назад и вниз и увидела пыхтящего, измучившегося в бесплодных попытках настичь ее Леймона. «Старикан, несмотря на весь свой спортивный вид, оказался на удивление непроворен», – усмехнулась она. Анна укоротила шаг, чтобы позволить тяжелому, неповоротливому Леймону настичь себя. «Ну же, показывай! Каково оно, мое будущее?» – весело заорала она прямо ему в лицо, когда он догнал ее и обхватил за талию. Не говоря ни слова, Леймон оттолкнулся от дорожки, и они полетели. «Оказывается, летать так легко и естественно», – с восторгом подумала Анна, обвиваясь всем телом вокруг него, как гибкий плющ вокруг могучего дуба. Одежда облетела с них, как пожухлая листва облетает под напором холодного ноябрьского ветра. Они слились еще теснее и взвились ввысь, до самых ярких звезд, и понеслись, понеслись, перепрыгивая со звезды на звезду, и… вдруг провалились, полетели вниз, беспорядочно кувыркаясь. «Все. Это смерть». – Она вглядывалась в бешено вращающуюся землю, приближающуюся с катастрофической скоростью, а сердце ее перестало биться, замерев в сладкой истоме.

И тишина… Упоительная, сочная тишина. Анна подняла голову. Она лежит на лугу. На зеленом, плоском, как стол, бескрайнем лугу. Она поднялась на ноги и, решив позвать Леймона, вдруг… заржала. Испуганная и удивленная, извиваясь всем своим гибким телом, она принялась осматривать себя. О, ужас! Она больше не человек! Она… – лошадь! Молодая, длинноногая, стройная… Но лошадь! Кобылица, черт возьми! Ей захотелось зареветь от тоски, но вместо этого из горла вырвалось длинное, переливчатое, во всю октаву, ржание. От негодования она затопала всеми четырьмя ногами и взвилась на дыбы. «Леймон, чертов Леймон, где ты? – хотелось проорать ей, а получилось нечто нечеловечески слитное, возбужденно-призывное, как рев тепловозного гудка.

Сначала она почувствовала волну тепла, исходящую от живого существа и услышала тяжелый сап, перемежающийся хрипом возбуждения. Она прихотливо изогнула длинную шею, чтобы глянуть назад.

Огромный, раза в полтора больше нее, жеребец стоял позади нее и, припав на передние ноги и склонив шею, тряс головой, пытаясь, видимо, потереться щекой о ее ляжку. Эти неуклюжие попытки вызвали у нее приступ веселого ржания. Она сделала пару шагов назад и, энергично мотнув крупом, сбила с ног это потешное чудовище.

Резво взяв с места, стремительным галопом Анна рванулась туда, где зеленый луг сливался с лазурно-голубым небом, оставив далеко позади оскорбленного в лучших чувствах незадачливого кавалера. Но он уже снова на ногах, он уже несется за ней. Он явно резвее нее, но Анна гибче, хитрее. Вот он уже почти настиг ее, он вытягивается в струнку, тянет мускулистую шею и кусает ее за плечо, требуя остановиться, но Анна делает резкий поворот почти перед самым его носом, и он, споткнувшись о ее задние ноги, летит кубарем через голову. Ее тоже изрядно мотнуло, но она удержалась на ногах, выправила шаг и, заложив большую дугу вокруг поверженного соперника, перешла с галопа на легкую рысь.

Тяжело поднявшись на ноги, жеребец жалобно, словно жалуясь кому-то, заржал и медленно похромал куда-то в сторону, всем своим видом демонстрируя, что он уже позабыл о самом факте существования норовистой кобылицы. Завидев это, Анна перешла на шаг, а потом и вовсе остановилась, равнодушно повернувшись к невеже задом и спокойно пощипывая травку. И лишь резкие, нервные взмахи длинного, пышного хвоста выдавали ее вожделение.

И вновь она услышала позади себя распаленное сопение, и вновь ее окатила волна тепла… Но она даже не успела повернуть шею, как на ее круп легла тяжесть огромного тела…

Анна открыла глаза и тут же, крепко зажмурившись, натянула на лицо простыню. Ну, конечно же, вчера она позабыла задернуть штору, и теперь наглое летнее солнце било ей прямо в глаза. Она чувствовала себя бодрой и выспавшейся, но в тоже время умиротворенной и разомлевшей, как после доброй сауны. «И не мудрено, – мелькнула у нее озорная мыслишка. – После такого сна… – Она потянулась, ухватившись руками за высокую спинку двуспальной кровати и выгнув спину, словно кошка. – О таком сне и не расскажешь никому, пожалуй, даже Ирке… – Анна попробовала восстановить в памяти последовательность событий, происходивших в чудном сне. – Так… Сначала я, пардон, трахалась с каким-то лысым мужиком. Кажется, он был иностранцем. И было это… Здорово было. Я даже и представить себе не могла, что так может быть здорово. А потом… Потом что-то неясное, какие-то картинки мелькают, как в калейдоскопе… Не помню. Но за всем этим – опять—таки какой-то мощный сексуальный фон. Событий не помню, но ощущения – покруче, чем с тем мужиком. Интересно, что это со мной? Гормональный бунт? Может быть, мама права, и мне давно уж пора родить ребеночка? – Она взбрыкнула ногами, отбросив в сторону простыню, и, по-прежнему зажмурившись, спрыгнула с кровати, в один прыжок преодолела расстояние до окна и наконец-то, задернув штору, раскрыла глаза. Из большого, во весь рост, зеркала на нее глядело собственное отражение. И было это отражение… Ну, совершенно неправильным. Во-первых, на ней не было абсолютно никакой одежды. Но это полнейший нонсенс. Анна никогда не спала голой. Перед тем, как заснуть, она обязательно надевала на себя что-нибудь. В любой ситуации. В любую жару. А уж в этом прохладном, кондиционированном номере она просто обязана была быть в своей любимой пижаме. Во-вторых, на левом плече у нее красовался серьезный синячище, а в-третьих, ожерелье из фантастической красоты изумрудов… Анна внимательно окинула взглядом номер. Все очень похоже, но это не ее номер. Она напрягла слух. В ванной лилась вода и, кажется, кто-то напевал нечто, похожее на гимн. Она повнимательней всмотрелась в изумруды… и вспомнила. – Леймон… забегаловка… веранда на берегу океана… изумруды… секс с Леймоном… а потом… А потом я была кобылицей на бескрайнем зеленом лугу, а он – влюбленным жеребцом, а потом – верблюдицей в пустыне и крольчихой в темной норе, и тигрицей в уссурийской тайге… А еще… я была сукой в старом, грязном дворе… Да, да, маленькой, лохматой с-сучонкой, с клоками свалявшейся шерсти на боках, а каждый кобель, ждущий своей очереди, это был он, Леймон. И мне это понравилось. Очень понравилось… – Сначала она похолодела от ужаса, а затем ее бросила в жар от возмущения. – Негодяй! Чем он меня напичкал?! – Она вытянула перед собой руки и внимательно осмотрела вены. Вены были чисты. Она снова поглядела на себя в зеркало. – И… И… И еще… я была свиньей… Да, эта жирная, розовая хрюшка с дюжиной болтающихся между ног сисек, чавкающая у корыта, это я. А тот, весь покрытый жесткой рыжей щетиной кабан – Леймон. И… И это было счастье. Максимальное, абсолютное счастье. О, боже! Ну почему для того, чтобы испытать абсолютное счастье, надо стать свиньей?! – Чем больше она вспоминала, тем сильнее ею овладевало суетливое беспокойство. – Итак… Я в чужом номере, за дверью, в ванной – совершенно чужой, скорее всего, очень опасный человек, подсунувший мне вчера какую-то дрянь и делавший со мной против моей воли черт знает что… Одежда… Где моя одежда?»

Она принялась рыскать по комнате, но, не найдя ни одной своей вещи, схватила с кровати простыню и обвязалась ею наподобие туники. Одевшись таким образом, Анна рванулась к входной двери, нажала на ручку и рванула дверь на себя. Но безуспешно. Дверь оказалась запертой. И тогда она заревела. Громко, в голос, со всхлипами… Дверь ванной распахнулась, и оттуда выскочил насмерть перепуганный Леймон, наспех обвязавший бедра полотенцем. На его белой коже, на густой рыжей поросли, покрывавшей могучую грудь, на голове, словно ржавчиной, покрывшейся рыжей щетиной; всюду блестели капли воды.

О, моя королева, что случилось?

Не подходи ко мне! – Затравленным зверьком она кинулась вглубь комнаты и, не найдя места лучше, вскочила на кровать. – Чем ты меня вчера напоил, мерзавец?!

О, всемилостивейшая Анна, исключительно благородным вином… – Казалось, он вполне искренне не понимает, что происходит. – Кто напугал вас, моя королева? Что случилось? Ведь ночью все было так замечательно, так прекрасно… Вы были так счастливы, так довольны-с…

Слегка успокоенная его словами, Анна чуть сбавила тон:

Ты давал мне какие-нибудь наркотики? Сильнодействующие средства?

Нет, что вы, моя королева…

Где моя одежда?

Она осталась у вас в номере. Вам захотелось побыть кошечкой-с… И вы в таком виде перебежали сюда. Вот-с… – Он указал пальцем на угол ковра, изодранный в клочья. – Это вы изволили потоптаться…

Почему дверь заперта?

Как можно-с? Это я запер. Ведь мы с вами…

Открой! – властным тоном приказала Анна.

Леймон полез в шкаф, достал оттуда брюки и извлек из их карманов два ключа с деревянными брелоками-бирками. Один из них он вставил в замок и провернул два раза.

Второй мой? – спросила она.

Да, моя королева. – Он протянул ей ключ на раскрытой ладони.

Анна спрыгнула с кровати и, схватив левой рукой ключ, правой влепила ему прямо в нос, вложив в удар всю свою силу и злость, от чего австралийский физик свалился на пол и ударился головой о дверь ванной.

Чертов ублюдок! – грозно проорала ему Анна. – Не смей больше попадаться мне на глаза! Убью! – Открыв дверь, она выскочила в коридор и с треском захлопнула ее за собой.

Эпизод 19. Сосо. Москва. 1949

Часовая стрелка замерзла на одиннадцати, а минутная – не дойдя чуть-чуть до цифры «двенадцать» и, если бы не секундная стрелка, с еле слышным грустным звоном тлим-бом, тлим-бом отсчитывающая мгновения, можно было бы подумать, что жизнь остановилась, оледенела в этой годами не меняющейся большой, вытянутой в одну сторону комнате.

«Почти одиннадцать. Рано сегодня закончили». – Сосо захлопнул серебряную крышку часов-луковицы и, подняв клапан, спрятал их в нагрудный карман. Минут пять назад он закончил совещание и отпустил людей. Неприятно пораженные и напуганные тем, что он сегодня никого не пригласил на обед, они нерешительно топтались у выхода, церемонно пропуская друг друга и, видимо, все же ожидая услышать от него в последний момент: «А вас, товарищ такой-то и такой-то, приглашаю остаться пообедать». Но никаких предложений не последовало. Сосо усмехнулся в поредевшие сивые усы. «Пусть помучаются, потрясутся от страха, погадают – что бы это значило?»

Ему предстояло сделать один, всего-навсего один телефонный звонок, и он предпочитал, чтобы об этом звонке никто не знал. Да и вообще… Видеть сегодня он больше уже никого не желал. Он долго ждал этой минуты, когда все запланированные на сегодня дела будут переделаны, и он наконец-то останется один и сможет в тишине и спокойствии все обдумать.

Дело в том, что сегодня к нему опять заявился Пантелеймон. Как обычно, чертов мингрел появился в предрассветное время, когда Сосо по своей привычке уже начинал засыпать чутким старческим сном, когда сон и явь начинают сливаться воедино, а трезвые мысли бодрствующего ума мешаются со сновидениями. «Гаер, шут гороховый! – возмутился Сосо, вспомнив о нежданном госте. – Уж сколько раз было ему говорено, этому рыжему паяцу, чтобы являлся нормально, как все люди. Нет… Никак он не может оставить этого своего пристрастия к дешевым эффектам. Это его стремление окружить себя неким мистическим ореолом… Хотя, если разобраться, то что ж ему еще остается? – Сморщившись, как от кислого, Сосо покрутил головой. – Ведь он же бездельник и хвастун. Ничтожество… Ничего ему поручить нельзя… Все через пень колоду сделает. – Если бы это было возможно, Сосо давно бы уже включил рыжего проходимца в один из списков. Но нельзя… Не в его это воле. – Ничего в этой жизни мне легко не давалось, – посетовал Сосо. – Товарищи по борьбе – фаты, кривляки, пустопорожние болтуны. Ну, ладно. Это даже к лучшему. С такими было проще разобраться. Нынешние, сам подбирал – все, как один, трусы и ничтожества. Двух слов в простоте душевной сказать не с кем. Только и знают, что в рот заглядывать да поддакивать. – Сосо вдруг почувствовал иррациональную тоску по первым военным годам, когда кое-кто из военных и инженеров здесь, в этом кабинете, твердо отстаивал свое мнение и даже осмеливался спорить с ним. – И даже черт достался какой-то… Одно слово, мингрел. За избранничество и то пришлось бороться. – Сосо скептически хмыкнул. – Ошиблись они, видите ли… Трое избранников…»

Сосо нажал кнопку и тут же в образовавшейся дверной щели появилась простецкая мордаха секретаря.

Саша, соедини с Рубинчиком, – приказал Сосо.

Вообще-то, Пантелеймон старался лишний раз не посещать Сосо, уж больно тот бесцеремонно с ним обходился, норовя каждый раз нагрузить каким-либо поручением. Но в этот раз, видимо, увильнуть от встречи было никак нельзя.

Пативцемуло Сосо, – начал свою речь рыжий клоун, нимало не постаревший с их первой встречи. – Имею честь довести до вашего сведения, что в славном городе Сталинграде некто Рубинчик поднял со дна Волги пароход «Святая Анна», который вы в свое время переименовали в «Товарищ П». – «П» у него прозвучало, как п-р-с-с, при этом губы он вытянул дудочкой, скривив рожу так, как будто кто-то осенил его крестным знамением.

Ну и что? – хриплым голосом поинтересовался Сосо, пытаясь отогнать от себя навалившуюся сонливость. – Наверное, человек хочет привести его в порядок и к моему юбилею организовать там музей. Похвальное стремление. Не беспокойся, я знаю Рубинчика. Он хороший парень, даром что еврей. Э-эх, – мечтательно вздохнул он. – Замечательное было время… Задали мы тогда перцу казачишкам. А что ты беспокоишься?

Как что? Как что? – забегал по маленькой спаленке Пантелеймон. – Вы забыли? Ведь там хранится наш контракт…

Уф-ф, – фыркнул Сосо. – Подумаешь, контракт… Через пять лет я тебе всю Землю отдам… А ты – контракт… Новую войну готовлю, последнюю войну. Скоро, совсем скоро. И тогда душ у тебя этих будет… Все твои будут.

Ну, не знаю, не знаю. – Рыжий ехидно заулыбался. Даже в полутьме спальни Сосо разглядел эту мерзкую улыбочку. Такой она была отвратительной, такой издевательской. – Перед прошлой войной вы мне тоже, помнится, обещали, что она будет последней. «Ты только помоги Адольфа обмануть, Пантелеймон», – подделываясь под голос Сосо, собезьянничал он.

Тяжелой, свинцовой волной гнев ударил ему в голову, заставив схватить с полу свой мягкий кавказский сапог и швырнуть его в Пантелеймона. Тот с трудом, но увернулся. «Старый становлюсь, слабый, – подумал Сосо. – Раньше этот бездельник не посмел бы так себя вести. Наверное, «друзья-соратники» тоже так думают…»

Ладно. Сядь на стул. Да не трону я тебя, – попытался успокоить он Пантелеймона. – Не бегай по комнате. В глазах рябит…

Пантелеймон плюхнулся на стул, бесцеремонно вытянув вперед ноги и скрестив на груди руки.

Нет, ну вы сами посудите, уважаемый Сосо, – начал рыжий наглец, – какой мне прок в этой вашей войне? Вот, в прошлый раз, например. Готовились, готовились, а взяли всего-навсего Берлин. А то русские до вас Берлина не брали… Брали-с. И неоднократно. И без такого надрыва, как у вас. А то, что же это такое? Десятки миллионов загубленных душ, и все мимо меня! То невинно убиенные, то в боях за Родину… Нет, ну мне-то какой в этом прок?

Молчи, дурак! – рявкнул Сосо. – Для кого стараюсь? Для тебя же и стараюсь, чтобы зону действия нашего с тобой контракта расширить. Пол-Европы уже твои. Я там немножко поработаю… Ты знаешь, как я умею работать… – Он строго глянул на Пантелеймона. – И там будет то же, что здесь. На веки вечные.

На губах Пантелеймона опять появилась эдакая глумливая улыбочка. «Жаль, не взял с собой. – Сосо вспомнил о небольшой плоской серебряной коробочке, которую он держал в ящике своего рабочего стола. – Но разве угадаешь, когда появится этот наглец? Надо с собой носить, положить в нагрудный карман и всегда иметь с собой. Пора проучить этого зарвавшегося типа. – В сорок шестом его патриарх ездил в Грецию, на Афон. Привез оттуда чудотворные мощи – указующий перст евангелиста Матфея, и преподнес его в дар ему, Сосо. – Очень даже эффектно получится». – Сосо заулыбался, как наяву, представив, как начнет корчить и корежить эту наглую харю, когда он засунет ему за пазуху серебряную коробочку с мощами.

Смешно-с, право слово. Смешно-с, когда смертный берется рассуждать о вечности. – Пантелеймон, казалось, позабыл, что он сюда пришел как проситель.

Так говоришь, Рубинчик пароход поднял? – Сосо решил вернуть собеседника на грешную землю. – Так чего же ты всполошился? Помнится, сам меня уверял, что беспокоиться нечего, что никто до контракта добраться не может…

Развязность с Пантелеймона как волной смыло, он снова вскочил на ноги.

Как же… Как же… Пусть все-таки на дне… На дне как-то поспокойнее, – затараторил он.

А что же ты сам? Не можешь решить вопрос с Рубинчиком? – Сосо почувствовал удовлетворение оттого, что так легко и вовремя напомнил наглецу кто есть кто. – Меня просишь?

Да, да… – Как китайский болванчик закивал рыжей головой Пантелеймон.

А говоришь – вечность… – Сосо хмыкнул и, довольный собой, разгладил усы большим пальцем правой руки. Кряхтя (не дал поспать, подлец), сел в кровати, приказал: – Подай трубку. – Пантелеймон с резвостью вышколенного лакея бросился к столу, где лежала заранее набитая трубка, подал ее Сосо. Тот долго и тщательно раскуривал ее, совершенно позабыв о присутствии гостя. Наконец он выдохнул плотный клуб дыма, вынул трубку изо рта и, прищурившись, сказал: – Говоришь – вечность… Сядь. – Сосо указал собеседнику черенком трубки на стул. – Вы, конечно, вечные. Никто не спорит. Но что бы вы без нас, избранников, делали? А? – Он строго глянул на Пантелеймона. – Так… Кусочничали бы по мелочам. – Сосо глянул на пол. Там сиротливо лежал один сапог. Второй он зашвырнул в другой конец комнаты, пытаясь попасть в Пантелеймона (домашних тапок Сосо не признавал). Можно было, конечно, надеть теплые вязанные носки (чай, не мальчик, ноги-то мерзнут), но представив, как по-старчески неуклюже он будет одеваться на глазах у гостя, Сосо отказался от этой затеи. Ему очень захотелось прогуляться по спальне с трубкой в руке. Так лучше думалось. Сосо поднялся с кровати и босой, в простом солдатском белье, посасывая трубку, отправился в прогулку по комнате, держась за спиной сидящего на стуле гостя. Длинные бязевые завязки на его кальсонах распустились и теперь волочились за ним по ковру. – Мне здесь недолго осталось. Лет пять на подготовку уйдет… Годик-полтора-два – война. Еще годика два-три, чтобы после войны все правильно обустроить. А там можно уже и к вам перебираться. А, Пантелеймон? – Пантелеймон попытался вскочить со стула, мгновенно, как новобранец, реагируя на свое имя, но Сосо удержал его, положив на плечо руку с зажатой в кулаке трубкой. – Сиди… Сиди пока. – Он снова отправился в прогулку по комнате. – Ты думаешь, мне зачем новая мировая война нужна? А?

Пантелеймон осторожно, видимо, опасаясь снова раздражить хозяина, ответил:

Н-не знаю-с. Наверное… Больше власти хотите? Нет?

Сосо засмеялся и, поперхнувшись дымом, закашлялся. Откашлявшись, вытирая с глаз проступившие то ли от кашля, то ли от смеха слезы, сказал:

Больше власти не бывает. У меня здесь, – он показал указательным пальцем на пол, укрытый ковром, – власти больше, чем у него. – На этот раз он указывал пальцем на потолок. – А теперь только пол-Европы взяли, а забот… Возись с этими бенешами, гомулками, димитровыми… Один Тито, подлец, чего стоит… А Мао? Тот еще азиат. За ним глаз да глаз нужен. Не-ет, дорогой. Завоевания власти не добавляют. Хлопот только добавляют.

Пантелеймон пожал плечами.

Тогда зачем вам нужна новая мировая война?

Сосо, повернувшись к Пантелеймону, сделал знаменитый на весь мир эффектный жест рукой с зажатой в ней трубкой.

А зачем, дорогой, Старику была нужна мировая революция? А?

Не могу знать-с, – сугодничал Пантелеймон. – Могу только высказать свои предположения-с.

Ну, ну, – подбодрил его Сосо.

Старик был человеком идеи, и ему хотелось проверить теорию, воплотив ее в жизнь. Нет?

Чепуха! – отмел высказанное предположение Сосо.

Ну… Не знаю. Пативцемуло Сосо, мне бы насчет Рубинчика…

Думай! – осерчал Сосо. – Думай, дорогой товарищ Пантелеймон.

Ох… Ну, наверное, он был озабочен положением угнетенных классов…

Сосо снова рассмеялся хриплым смехом заядлого курильщика, перемежая его кашлем.

Его послали в Самару. После университета. В губернском суде работать. Бесплатным адвокатом. Как раз этих самых угнетенных защищать. Он выдержал несколько месяцев, а потом убежал за границу. Вот тебе – его любовь к угнетенным. Еще догадки есть?

Пантелеймон пожал плечами.

Нет-с… Не знаю-с.

А-а-а… Не знаешь… А затем Старику была нужна мировая революция, зачем мне нужна мировая война. Войной я достигну того же результата, но гораздо быстрее. И спокойнее… А то возись с этими тольятти, хаммерами, ганди, перонами… Зачем мне война, спрашиваешь? А…

Вы, избранники, всегда любили повоевать. – Не очень вежливо оборвал его Пантелеймон.

Сосо метнул на него гневный взгляд.

А суть в том, чтобы дать такому бездельнику, как ты, власть над всем миром, над всем человечеством. Над всеми душами. Чтобы больше не приходилось их поодиночке отлавливать, как бабочек сачком. Чтобы во всем мире было так, как я устроил здесь. – Сосо притопнул по полу босой ногой. – Вот в чем истинное предназначение избранника. Решить вопрос раз и навсегда! А вы… Мелкотравчатые. Ничего, дай срок, лет через десять к вам попаду – разберусь. А то – коллективное руководство у них… Ладно, Пантелеймон, иди работай. Лаврентию помоги. Очень важную задачу решает человек.

Пантелеймон поднялся со стула и, уже собравшись уходить, робко спросил:

А как же… Рубинчик? Пароход?

Сосо небрежно махнул рукой.

Иди работай. Решу.

* * *

В большой полутемной комнате с высоким потолком и двумя французскими окнами, в которые сейчас глядела звездная ночь, за письменным двухтумбовым столом, освещенным настольной лампой-кремлевкой, склонив над бумагами лобастую лысую голову, сидел человек в расстегнутом генеральском мундире. Поздними вечерами, правильнее даже сказать ночами, он любил работать вот так – отпустить домой секретаря, погасить верхний свет, включить «кремлевку» и в тишине и спокойствии просматривать накопившиеся за день документы. Создавалась иллюзия, что во всем заводоуправлении, на всем заводе, во всем городе он – один. И никто его не дернет, никто не накляузничает, что в ОРСе выявилось очередное воровство, что ОКС загубил несколько тонн цемента, бросив его под открытым небом, что из-за ошибки бухгалтерии придется на день задержать зарплату, что в кузнечном полетел уникальный американский молот, а начальник двадцатого цеха, запершись в своем кабинете, втихаря глушит водку в рабочее время. На самом деле, и в заводоуправлении работали люди, и завод стучал, гремел, не останавливаясь ни на минуту. В цехах гудели станки, огненной россыпью сыпались вниз со стапелей яркие звезды сварки… Судоверфь постепенно переходила на гражданские рельсы. Танки по-прежнему были нужны стране, но не меньше ей были нужны и нефтеналивные суда. Но ему нравилось думать, что он – один. В такие минуты он отдыхал больше, чем если бы ему удалось в это время поспать. К письменному столу, наподобие буквы «Т», был приставлен длиннющий стол для совещаний, обставленный с обеих сторон стульями. Стулья же стояли и вдоль стены с французскими окнами. На противоположной стене был прикреплен стенд из реек – вешать чертежи. Сейчас он был пуст. Настольная лампа стояла на столе, справа. Справа же к письменному столу был приставлен столик с телефонами.

Ватную тишину полумрака разодрал низкий, гудящий сигнал одного из телефонов. Гудел аппарат с гербом вместо диска. Человек поднял трубку.

Рубинчик у телефона.

Ждите…

В трубке что-то щелкнуло, и через мгновение раздался знакомый спокойный голос, говоривший с грузинским акцентом.

Здравствуйте, товарищ Рубинчик.

От этого голоса кое у кого из коллег директора Сталинградской судоверфи, генерал-майора Рубинчика, сердце уходило в пятки, а кое-кто (ходили слухи) даже падал в обморок. Но генерал-майор совершенно не боялся этого человека. Он знал свое дело, много и добросовестно работал и… Он любил его. Он любил его больше, чем себя, больше, чем свою красавицу-жену, больше, чем своих детей. Если бы его спросили, когда это началось, он бы затруднился ответить. Может быть, в один из самых тяжелых дней Сталинградской битвы? Когда, позвонив среди ночи, этот человек спросил у него:

Товарищ Рубинчик, вы обещали дать сегодня одиннадцать танков, а военные сообщают, что дали тринадцать. Это так?

Два танка не новых, из фронтовых, из ремрезерва, как у нас называют, – сбивчиво принялся объяснять директор. – Это те, что выведены из зоны боевых действий. Мы планировали ими на следующей неделе заняться, когда задел подберем, но люди решили сверхурочно… Так два лишних и образовалось… – Рубинчик смолк, не зная, что еще добавить.

Трубка какое-то время молчала.

Алло… – директор подумал, что связь прервалась.

Людям передайте наше спасибо, – раздался знакомый голос. И чуть тише и проникновеннее: – Молодец, Рубинчик. Спасибо тебе, Рубинчик.

Генерал-майор ответил на приветствие и бестрепетно ожидал вопросов. Любых. Но прозвучавший вопрос его удивил.

Вы подняли пароход «Святая Анна»? Зачем?

Генерал действительно поднял этот пароход со дна Волги и отбуксировал его к себе, в заводской затон. Они долго и тщательно готовились к подъему и буксировке, и все прошло без сучка, без задоринки.

Вообще-то, эту операцию он проделывал уже во второй раз. Первый раз он его поднял в мае сорок первого. «Св. Анна», построенная в тринадцатом году на родной для генерала сормовской судоверфи (он там начинал трудовую деятельность), была пароходом уникальным. Класса «река-море», даже через тридцать пять лет после постройки «Св. Анна» оставалась самым крупным пассажирским судном в Волжском бассейне. Опять же, как ему совершенно случайно удалось узнать от Герасима Чухлинцева, одного из своих кадровых рабочих, участника обороны Царицына, служившего тогда в охране товарища Сталина, пароход был связан с именем вождя и историей гражданской войны. Рубинчик рассчитывал восстановить пароход и устроить там грандиозный музей. Нечто вроде «Авроры» в Ленинграде. Правда, с названием какая-то путаница получалась. Бронзовые буквы названия «Св. Анна» были сбиты. Краска, естественно, за годы проведенные под водой, не сохранилась, но Чухлинцев утверждал, что в восемнадцатом году пароход был переименован в «Товарищ П». Почему «Товарищ П», зачем «П»? Что это за «П» такое дурацкое? Может быть, это недописанное слово «победа»? Во всяком случае, Рубинчик опустил это малопонятное и невразумительное «П» и велел вывести на носу парохода понятное и близкое всем название «Товарищ». Но началась война и восстановительные работы на «Товарище» были приостановлены. Он так и остался торчать огромной грудой ржавого металла посреди заводского затона. Директор и представить себе не мог, что к работам на «Товарище» придется вернуться раньше окончания войны. Но в сентябре сорок второго ему позвонил Чуйков, к тому времени уже выгребший все, что только могло держаться на воде:

Иван Абрамыч, как же так, говорят, что ты целый пароход от меня прячешь?

Сначала Рубинчик даже не понял, о чем идет речь, но, сообразив, что Чуйков говорит о «Товарище», воскликнул:

Так это же груда металлолома!

Но он на воде держится?

Да, но он не способен сам передвигаться…

Ничего, – заверил Чуйков, – будем таскать его на буксирах. Да пойми же, у меня сейчас каждая посудина на счету.

Рубинчик, конечно же, отдал пароход, но, как он и предвидел, добром эта затея не закончилась. Через неделю неповоротливая посудина, попав под бомбежку, затонула недалеко от острова Денежный.

В сорок девятом, в преддверии юбилея вождя, Рубинчик вспомнил о своей затее – создать музей на пароходе «Товарищ».

Только вчера удалось снова поднять пароход со дна реки и отбуксировать в заводской затон, и тут этот звонок:

Вы подняли пароход «Святая Анна»? Зачем?

Я… Мы… Мы хотели музей… Музей на пароходе…

Затопи его, Рубинчик. Сегодня же. Сейчас же. Лично.

В трубке зазвучали короткие гудки.

Эпизод 20. Слава. Волгоград.2006

Слава остановил свой джип на противоположной стороне улицы, прямо напротив входа в гостиницу, опустил стекло и переложил автомат с соседнего сиденья к себе на колени. А вот и объект. Два бородатых швейцара в расшитой галунами униформе распахнули перед ней огромные стеклянные двери, и она показалась на улице. Еще двое тащили за ней чемоданы. И тут, как назло, на тротуаре появились люди, много людей. Они торопливо шагали, но на смену одним появлялись другие, и людей перед стеклянным гостиничным подъездом не становилось меньше. А объект уже стоял на краю тротуара в ожидании, пока два внушительного вида швейцара остановят ей такси. Слава не мог больше ждать. Он опустил предохранитель, передернул затвор и нажал на спусковой крючок. Автомат запрыгал в его руках, плюясь гильзами. Люди вокруг объекта валились, как снопы, растерзанные славиными выстрелами, а она все стояла, глядя в упор на Славу своими страшными зелеными глазами. Сначала у него мелькнула мысль, что кровавая мясорубка, которую он учинил, походит на голливудский гангстерский боевик. Фетровой шляпы с широкими полями ему только не хватает. Но по мере того, как он все больше и больше валил людей, а объект оставался невредимым, ему стало казаться, что он участвует не в боевике, а в фильме ужасов.

У Славы закончились патроны, и он, нервничая, трясущимися руками принялся менять один рожок на другой. Объект вдруг шагнул с тротуара на мостовую и быстрыми шагами двинулся к нему. Славе наконец-то удалось перезарядить автомат, он нажимает на спусковой крючок и длинной очередью выпускает весь рожок в грудь объекту. Но объект продолжает приближаться, вытягивает перед собой руку, а на руке… большущая мохнатая варежка. Объект зажимает Славе этой варежкой нос и рот и душит, душит его…

Слава замотал головой из стороны в сторону, пытаясь освободиться от ужасной варежки… и проснулся. Большущая подушка, на которой он засыпал чуть ли не в положении сидя, теперь лежала на нем, мешая дышать. Он сбросил подушку и встал на ноги. Жарко, душно, несмотря на открытую дверь. Простыня мокрая, хоть выжимай.

Слава вышел во двор и направился к крану. Хозяйкин пес, разбуженный его шагами, звякнув цепью, вылез из будки, настороженно ворча, но, узнав постояльца, забрался обратно. Слава жадно припал к струе холодной артезианской воды, потом умылся, намочил голову и, как мог, обрызгал себя всего, с головы до ног.

Не желая светиться, Слава старался не останавливаться в гостиницах, предпочитая им частников. В Волгограде первый же частный дом, в который он постучался, оказался для него гостеприимным.

Калитку открыла бабулька лет под восемьдесят.

Здравствуйте. У вас не найдется комнатки для квартиранта? На недельку, может, дня на три?

Да замолчи ты! – обернувшись, грозно прикрикнула бабулька на заходящегося в хриплом лае пса. – Извини, сынок, это я не тебе. Здравствуй, здравствуй. – Она вышла на улицу, прикрыв за собой калитку. – Комнатки, говоришь… А летняя кухня тебе подойдет? Я там не готовлю, у меня газ проведен. Там кровать есть. А это твоя машина? Можешь во двор загнать. Места хватит.

Слава глянул на кухоньку и решил остаться, тем более что и машину можно во двор поставить.

Черный бархат неба был густо обсыпан серебристо-звездной пудрой. Задрав голову вверх, Слава глазел на это великолепие южного неба, подставив легкому ветерку мокрую спину.

С этим заказом с самого начала все пошло не так, как надо. Мало того, что он пренебрег рутинными подготовительными мероприятиями, решив, что с какой-то там девчонкой он покончит за один день, так еще он стал нервничать и делать ошибку за ошибкой после того, как первая попытка оказалась безуспешной.

Место, время и даже погода были идеальны. И с точки зрения замысла, и с точки зрения исполнения операция была проведена на обычном Славином уровне. То есть, безукоризненно. Перепуганная девчонка сама себе устроила автокатастрофу.

Но как? Как она умудрилась остаться в живых? И не только не сгореть со своей машиной, но и сбежать с места аварии. Как? На этот вопрос у Славы не было ответа. С каждой последующей попыткой он становился все менее изобретателен, все более настойчив и груб. Пора, уже давно пора покончить с этим заказом. А девчонке все везет и везет, как будто ей какая-то неведомая сила помогает.

Вот и наступил момент, когда Слава решился пренебречь условием заказа и применить оружие. «Посмотрим, не изменит ли ей везение, когда я всажу ей пулю в лоб», – нехорошо усмехнулся он. Слава не любил грязи, поэтому, приняв решение применить оружие, он решил воспользоваться наиболее чистым – снайперской винтовкой. Но ее еще предстояло достать в незнакомом городе.

Товарищ прапорщик, можно вас на секундочку? – Слава расположился напротив КПП воинской части и цепким, оценивающим взглядом изучал каждого выходящего. Этот прапор с лукавой мордой прожженного пройдохи показался ему подходящей кандидатурой.

Да, слушаю вас, – насторожился прапор, сразу же заподозрив в Славе очередного проверяющего.

Небольшой разговор есть. Я тут видел недалеко симпатичную забегаловку, может быть, лучше там? Угощаю, – предложил Слава.

Прапорщик благосклонно кивнул, соглашаясь на приглашение. Видимо, в этом заведении он был частым гостем, потому что, как только они устроились за столиком, он крикнул хозяину:

Ашот! Два пива, два шашлыка.

Может быть, водочки? – осведомился Слава.

Прапор глянул на него с презрительной улыбкой.

Только не надейся меня споить. Я уже двадцать лет в армии. Службу знаю.

Я тоже. – Слава бросил на стол перед ним военный билет.

Тот бегло проглядел его и бросил обратно Славе.

Капитан запаса, значит? Баранов Вячеслав Иванович? Так чего же ты хочешь, Слава?

Трактирщик в замызганном белом халате поставил перед ними кружки с пивом.

Шашлык через пять минут будет готов.

Друг, дай-ка нам водки, – попросил Слава и, глянув на прапорщика, уточнил: – Две. Икра, рыбка есть? – Трактирщик молча кивнул. – Балычку нам, икорки и чуть попозже шашлык из осетрины. Для начала, а там посмотрим, как пойдет.

Выпили за знакомство, за здоровье, за взаимопомощь служивых людей…

Слава достал из кармана конверт и, положив под блюдо с шашлыком, пододвинул его собутыльнику.

Здесь две с половиной штуки, Витя. Зеленью. Они твои. – Прапорщик вопросительно глянул на него, но вилки из рук не выпустил и спокойно продолжал есть. – Ты ж сам видел. Я не местный. Мне помощь нужна.

В чем нужда?

Снайперская винтовка. С глушаком.

Прапорщик презрительно хмыкнул.

А ты, случаем, не из военной прокуратуры?

Ну, ты же видел мои документы…

Я таких документов сколько хочешь могу тебе сделать.

А хоть бы и из прокуратуры. Я тебе поэтому и даю сейчас деньги… Завтра ствол принесешь… Номера спилены, денег у тебя с собой нет. В полный отказ и все.

А ты деньги вот так вот не боишься мне давать? А вдруг я тебя кину?

На этот раз настал черед презрительно хмыкнуть Славе.

Ты же умный мужик, я вижу. Зачем тебе лишние проблемы?

Ладно, – согласился прапорщик. – Добавь еще пятьсот, глушак заказывать придется. И не завтра. Давай телефон, я позвоню. И встречаться будем там, где я скажу.

Огневую позицию долго выбирать не пришлось. С чердака жилого дома, где обосновался Слава, открывался прекрасный вид на площадку перед парадным подъездом гостиницы «Европейская». Правда, небольшую часть, процентов десять сектора обстрела перекрывали деревья, но это ерунда. Вчера вечером Слава опять побывал там, оставил винтовку на месте и запер чердак своим замком.

Теперь оставалось только занять поутру позицию и ждать появления объекта. Слава уже знал ее расписание. В десять она выходила из гостиницы, ловила машину и уезжала куда-то, но он даже не следил за ней. Зачем, если уже решено, где и как она умрет? Она вообще была постоянна в своих привычках. Именно благодаря этому ее качеству ему легко удалось разыскать ее в Волгограде. Слава просто узнал, где находится лучшая гостиница в городе, а потом осведомился у портье – остановилась ли здесь такая-то.

Он не стал соваться в гостиницу (еще свежо в памяти было происшествие в Самаре), а решил действовать наверняка, с помощью пули. Подобный образ действий был настолько неприсущ и отвратителен Славе, что протестующее подсознание измучило его этой ночью кровавым кошмаром, лишившим сна.

Слава перевел взгляд на Млечный путь, тугим поясом перехвативший небо. «Чумацкий шлях, – почему-то вспомнилось ему. – И точно, как пыльная дорога, густо посыпанная кристаллами соли». Пряный степной ветер, напоенный ароматами разомлевшей за день на солнце полыни и других неведомых Славе трав, раздражал обоняние, будя и тревожа воображение. Вместо звездного неба перед его глазами вдруг возникла картинка из недавнего сна. Трупы, трупы, трупы… Кровища, лужами стоящая на тротуаре… И он, Слава, как лихой гангстер из американского фильма, поливающий всех из автомата. «Дьявол! – Слава зажмурился и замотал головой, одновременно массируя шею руками. – Шея затекла».

В ночной тиши, нарушаемой лишь трескотней кузнечиков, вдруг возник шум работающего двигателя. Сначала он был чуть громче, чуть настойчивее убаюкивающей песни кузнечика, но с каждой секундой он приближался, становясь все громче и басовитее. Слава прислушался. Это был мощный дизель. И не один. И вот уже рев множества дизелей сопровождается адским лязгом гусениц. Земля задрожала под Славиными ногами. «Танковая колонна», – сообразил он. Он подошел к забору и, ухватившись за верх, подтянулся на руках. Тихая, тенистая провинциальная улица, скупо освещенная редкими фонарями. Звук исчез. Никакой колонны. Слава спрыгнул на землю, и снова загрохотали танки, лязгая траками своих гусениц. Он опять выглянул поверх забора, и снова воцарилась тишина. Спустился вниз, и опять заревели чертовы танки. «Я их обману, – решил Слава. – Не полезу наверх, а гляну на улицу через дырку в заборе». Но стоило только ему так подумать, как исчезли все посторонние звуки, лишь стрекотали кузнечики да хозяйский пес, заворочавшись во сне, звякнул цепью. «У меня галлюцинации, – понял Слава. – Еще этого не хватало. – Иногда ему приходилось принимать необходимые препараты, когда обстоятельства требовали не спать по нескольку суток и при этом находиться в форме. После этого, в первые сутки отдыха, у Славы иногда случались подобные штуки, но все эти неприятные симптомы бесследно исчезали после доброй порции сна. – Я же давно не принимал никакой дряни… Иду спать и спокойно, без снов сплю до шести утра».

Он вернулся в кухоньку, поправил свою постель, столкнув с нее громоздкую подушку, и улегся на спину, вытянувшись в струнку. Многолетняя привычка засыпать по команде, ставшая почти инстинктом, позволила мгновенно расслабиться и отключить мозг от реальности, провалившись в глубокий сон, как в черную яму небытия.

Сначала он услышал лошадиное ржание. Оно было длительным, протяжным. Это не был зов любви, это не был дерзкий вызов сопернику, это не была жалоба на судьбу, голод или жажду. Это был предсмертный крик ужаса. А потом прозвучала команда: «А-а-а…» И понеслось, как на смотре, от роты к роте: «А-а-а-а-а-а…» И топот… Сначала глухой, шаркающий, он постепенно переходил в ритмичный и гулкий. И снова команда, заглушающая все другие звуки: «О-о-о», – и топот перерос в грохот. «Это кавалерия, – наконец-то понял Слава, – кавалерия идет в атаку». Тысячи, десятки, сотни тысяч копыт били в земную твердь, заставляя ее содрогаться. И вот уже над седой, древней степью покатился одурманивающе-наркотический рев: «Р-р-р-а», – превращающий десятки тысяч человеческих личностей в единое целое, несущее смерть. И удар… Как водяной вал, встретивший на своем пути бетонную стену. Визг стали, встречающей сталь, чавкающий звук разрубаемой клинком человеческой плоти… И крики… Крики боли, крики ужаса, крики предчувствия смерти…

Сорванный с постели новым кошмаром, еще не до конца проснувшись, Слава вылетел во двор и, бросившись к крану, снова принялся обливаться ледяной водой. Остатки дурного сна смылись вместе с потом. «Неимоверная жара! Не могу! – непонятно кому пожаловался Слава. – Не пойду в эту душную кухню». Он растворил все пять дверей своего джипа и разложил кресло, устроив себе спальное место. Накрыв его простыней, принесенной из кухоньки, он растянулся на автомобильных сиденьях, предвкушая несколько часов комфортного сна. Но стоило ему только смежить веки, как слух его снова стали беспокоить посторонние звуки. Они доносились из недалекой отсюда степи, начинавшейся прямо за бугром, видным из бабкиного двора. А до бугра было рукой подать – километра два-три.

Он перевернулся со спины на живот и попытался зажать уши руками. А звук между тем стал только сильнее. Теперь он отчетливо слышал – это артиллерийская канонада. Слава выскочил из машины наружу и вперился в темноту, туда, откуда доносились странные звуки. «Какая еще канонада? Что за бред! Это просто далекая гроза, – попытался успокоить он сам себя. – Вот именно, бред! Если это гроза, то где же молнии? Уж тебе ли не знать, что такое канонада? Просто, дружок, ты, кажется, начинаешь сходить с ума», – мелькнула подленькая мыслишка.

Кому, как не ему, участнику штурма Грозного, уметь отличить обычную грозу от страшных звуков канонады? «Нет! – молча заорал Слава, и что есть силы, впечатал кулак в капот автомобиля. – Захлопнуть все двери, запереться в машине, включить свет в салоне, врубить на полную радио…»

«Три ноль семь, – заглушая все прочие звуки, зазвучал усталый голос полусонного ди-джея какой-то местной радиостанции. – Продолжаем нашу программу для полуночников… Веселого вам секса, друзья. С вами я, ди-джей Болт и неподражаемая Макси.

Привет всем, кто только что подключился, – раздался хрипловатый женский голос. – Смотрите вместе с нами на луну.

Да, сегодня замечательная луна, – поддержал мужской голос. – Так и вспоминаются великие строки:

…Отдалась я ему при луне,

а он взял мои девичьи груди

и узлом завязал на спине….

Прекрасная, теплая, сухая погода, друзья. Так и хочется любить… Раз пять или шесть, – захихикал ди-джей. – Я прав, Макси?

Кто бы спорил. Можно бы и семь, и восемь, но кое у кого проблемы даже с цифрой один…»

«Боже, – взмолился Слава, – хоть я в тебя и не верю, не дай мне сойти с ума. А я тебе за это обещаю еженедельно убивать по одному радиоведущему. Бесплатно».

«… а теперь немного музыки…»

Машину встряхнуло от энергичных аккордов оптимистично-попсовой мелодийки. Убаюканный ритмичным стуком барабанов, Слава не сразу сообразил, что кто-то снаружи колотит в стекло автомобиля. Выключив радио и свет, он увидел рассерженную хозяйку, в бешенстве машущую кулаками.

Слава открыл дверь.

Извините…

Ты с ума сошел, постоялец! Всю улицу побудил! – завопила хозяйка дома.

Испуганный пес вылез из будки и тоскливым воем поддержал свою хозяйку. Ему вторили вразнобой сородичи по всей округе, создавая дьявольскую какофонию.

Извините, сам не знаю, что на меня нашло, – пытался оправдаться Слава.

Извините… Извините… А как я людям в глаза буду смотреть? – ворчала старуха. – Не нужны мне твои деньги. Собирайся и уезжай. Прямо сейчас. Думала, нормальный мужчина, а это прям сумасшедший какой-то. Музыку ночью…

Нет! Я не сумасшедший! – грубо оборвал ее он и завел двигатель.

Досыпал Слава уже на чердаке, прямо на позиции. Несмотря на неустройство, пыль и грязь, царившие вокруг, выспался он преотлично. Проснувшись, еще раз проверил оружие и принялся наблюдать за гостиничным подъездом. Объект хоть и замечен в неуклонном следовании своим привычкам, но все-таки…

Без четверти десять Слава весь подобрался и припал к окуляру прицела. Объект может появиться в любую секунду, и тогда у него будет от тридцати секунд до минуты. Вряд ли больше. Свободные такси косяком стоят у гостиницы, ожидая клиентов.

Слава увидел ее, когда она еще была в холле, через стеклянную дверь. Швейцар растворил перед ней огромную створку, и она вышла наружу. Следом за ней шагнул какой-то лысый мужик средних лет (он, похоже, приклеился к ней здесь, в Волгограде. Во всяком случае, Слава раньше не видел его ни в Москве, ни в Нижнем, ни в Самаре). Она было шагнула к мостовой, но тут мужик, видимо, окрикнув, задержал ее. Она остановилась. Он обнял ее за плечи и развернул лицом к Славе, на что-то указывая ей рукой. «Он как будто взялся помогать мне», – ухмыльнулся Слава и навел перекрестье прицела прямо в переносицу объекту. Его палец лег на спусковой крючок и нежно потянул его, но тут оптику словно залило молоком, и Слава от неожиданности невольно дернулся, оторвавшись от окуляра. Хлопнул выстрел, но он уже знал, что промазал. Слава снова припал к прицелу. Белесая муть, застлавшая оптику во время выстрела, исчезла. Объект и ее спутник стояли на том же самом месте, только уже развернувшись спиной к Славе. Похоже, они разглядывали груду битого стекла, в которую превратилась дверь от попадания Славиной пули. Естественно, выстрела никто не слышал, и теперь несколько человек застыли у входа и с недоумением глазели на то, что осталось от двери.

«Черт, наверное, птица пролетела», – постарался найти логическое объяснение фокусам с оптикой Слава. На этот раз он поймал в прицел затылок объекта и нажал спусковой крючок. Щелчок… Но выстрела не последовало. «Осечка… – он попытался передернуть затвор, но ему это не удалось. – Патрон заклинило!» – Слава запаниковал. Объект мог исчезнуть из поля зрения в любую секунду, а чертов затвор, как заколдованный, все никак не поддавался.

Он глянул на площадку перед гостиницей. Так и есть. Ее уже нет, только гостиничный персонал суетится у входа, убирая битое стекло. Слава длинно, затейливо выругался, вложив в это ругательство все свое раздражение и злость на самого себя, и, отпихнув от себя винтовку, сел прямо на пол, разбросав ноги в стороны.

«Опять…Опять невезение, – в растерянности подумал он и тут же зло возразил сам себе. – Готовиться надо лучше. Оружие надо было проверять более тщательно. Что за дрянь подсунул мне этот прапор… Но… Но я же его проверил… Специально ездил за город, пристреливал…»

Сквозь открытое слуховое окно, громко хлопая крыльями, на чердак влетела пара голубей. Они уселись на балку, прямо у Славы над головой и заворковали: «Ур-р, ур-р, ур-р». Неожиданно для себя он улыбнулся: «Смейтесь, смейтесь над неудачником. Теперь мне остается поступить только так, как в сегодняшнем сне».

Налюбовавшись на птиц, Слава опустил голову и тут же насторожился. На чердаке кто-то был. Этот кто-то осторожно, таясь (он не производил никакого шума), двигался от того конца, где был люк, к нему, к Славе. Аккуратным движением он подтянул к себе винтовку и, прикрыв ее тряпкой, поднялся на ноги.

Когда он впервые забрался на этот чердак, здесь господствовала абсолютная темнота, лишь кое-где прорезаемая тонкими лучиками, не дающими света. Все слуховые окна были заколочены фанерой, и Славе, чтобы осветить свое рабочее место, пришлось выломать фанеру в одном из них. Теперь это окно находилось у него за спиной, и он для наблюдателя, крадущегося в темноте, был как на ладони. А в том, что кто-то крадется, сомневаться не приходилось. Движение в замкнутом пространстве Слава чувствовал лучше любого датчика. Это мог быть какой-нибудь активист домового комитета, заметивший снизу, что одно из слуховых окон открыто, а может быть, работник ДЭЗа или участковый, вызванный бдительными жильцами. К подобной встрече Слава был готов. На нем был надет эмчеэсовский комбинезон, изукрашенный множеством разноцветных нашивок, и документы соответствующие у него имелись. Удостоверение, предписание и прочее. Все честь по чести. Секретная комплексная проверка антитеррористической готовности и пожарной безопасности. Попахивает немножко лажей, конечно. Но не больше, чем тайные учения работников ФСБ, закладывавших в Рязани некие мешки в подвал жилого дома и застигнутых на этом местной милицией.

Человеческий силуэт возник на размытой границе света и тьмы в виде смутного темного пятна. Слава невольно напрягся и поставил ногу на винтовку, лежащую на полу. Силуэт медленно приближался, и уже можно было понять, что это женщина. Молодая и спортивная, судя по осанке и фигуре, женщина. Она еще немного продвинулась к нему, и Слава уже смог разглядеть черты ее лица. Это… Это же… объект.

«Как? Как она нашла меня? Она вообще не может знать о моем существовании… Тем лучше. На ловца и зверь бежит». – Слава припал на одно колено и схватил в руки винтовку. Затвор пошел легко и гладко, выбросив наружу заклинивший патрон. До объекта было меньше десяти метров, и ребенок попадет. Слава, не останавливаясь, расстрелял весь магазин, до железки. А объекту хоть бы хны. Она тихонечко рассмеялась каким-то странным переливчатым смехом, как будто кто-то прошелся палочкой по клавишам детского ксилофона, и шагнула вперед.

Голуби, потревоженные человеческой возней, вспорхнули с балки и спланировали куда-то в темноту. Слава готов был поклясться чем угодно, что один из голубей пролетел сквозь нее!

Она снова рассмеялась своим странным смехом.

Меня нельзя убить, Слава.

Почему? – тупо спросил он.

Я призрак. Так люди называют это.

«Как во сне… У меня снова галлюцинации, значит, я все-таки схожу с ума. Но если я это понимаю, я еще не до конца сумасшедший? Я же всадил ей в грудь всю обойму… А у нее ни кровиночки… И голубь… Голубь! – Только теперь Слава заметил, что объект не стоит обеими ногами твердо на полу, а как бы парит в воздухе. Зазор между ее ступнями и полом был небольшой, но был. – Привидение… Как у гугнивого Миньки… – Минька был его соседом по палате те несколько месяцев, которые Славе пришлось провести в дурдоме. Гугнивый зарубил топором собственную мать, когда та, стараясь припрятать последнюю сотню, отказалась дать ему на водку. После этого Минька небезуспешно пытался уверить всех, что его преследует привидение матери. Врачи ему охотно верили, хотя Слава считал, что тот мастерски ломает комедию.

Так вот, оказывается, почему у меня ничего не получается! – Всю свою жизнь Слава был убежденным материалистом, но сейчас он обрадовался неожиданно нашедшемуся объяснению, охотно поверив и в призраков, и в привидения (да, хоть, в самого черта), ибо в противном случае все странности, творящиеся с ним в последнее время, объяснялись только одним – собственным безумием. – А эти фокусы с этажами в гостинице, в Самаре? Твоих рук дело? – Она утвердительно кивнула. – А лифт-убийца, как в кино, тоже? – Она снова подтвердила его догадку. Он с облегчением рассмеялся. – А я то думал… что у меня крыша едет. – Он спохватился. – А сегодня ночью? Всякие фокусы… Тоже ты?

Ты болен, Слава. Давно болен.

Нет! Не говори так! Я не сумасшедший!

Но посуди сам, разве может здоровый человек пытаться с помощью убийств исправить общество, человека, сделать их лучше, порядочнее, чище? Мир можно исправить только одним – любовью.

Ага… Слышал я эти басни. Ты мне еще про бога расскажи… Про его мудрость, человеколюбие… Про то, что неисповедимы пути господни… Нет никакого бога! Даже если он когда-то и был… Он умер, понимаешь? Бог мертв! А если он жив, то как же он допускает такое? Молодые мамаши, выбрасывающие своих младенцев в помойку, командиры, продающие в рабство своих солдат, отцы, торгующие телом своих дочерей, правители, уничтожающие свой народ… Грязь! Лицемерие! Подлость! – С каждым словом его выкрики становились все более бессвязными.

Злом не исправить Зла, – пыталась увещевать его она.

А я и не собираюсь ничего исправлять, я его искореняю. И создаю свой, новый мир. Милосердный и человечный! Я… Я…

Кто дал тебе право судить других, Слава?

Я… Я не сумасшедший! – По его телу пробежала судорога, лицо исказилось чудовищной гримасой, глаза закатились под верхние веки, и он рухнул на пол.

Нюточка присела на корточки рядом с хрипящим, бьющимся в конвульсиях Славиным телом. Она положила свою ладошку на его горячий, потный лоб, и он затих, расслабился, задышал мерно и ровно.

Несчастный Слава… Здешний климат неподходящ для тебя. Здесь слишком жарко для твоей бедной больной головушки. Тебе нужен покой и прохлада… Прохлада и покой.

Эпизод 21. Эдя, Вадя. Москва. 2006

Да, да, Оленька. Услышимся. Пока. – Чуть помедлив, Эдя аккуратно положил трубку на телефонный аппарат.

«И почему так всегда получается? – с тоской подумал он. – Как ни встретишь достойную женщину, так она обязательно несвободна».

Ольга пробыла в Москве неделю. И всю эту неделю они были вместе. По утрам Эдя каждый раз, пытаясь оберечь сон Ольги, старался производить как можно меньше шума, собираясь на работу. Но, выходя из ванной и осторожно, на цыпочках ступая по полу, он все равно заставал Ольгу на кухне – готовящей ему завтрак. С работы он сбегал пораньше, часа в четыре. Она уже ждала его, и они отправлялись обедать. А потом шли куда-нибудь в театр или просто бродили по улицам. Впервые Эдя познал удовольствие – одаривать любимую женщину. Пару раз ненадолго заскакивали в дансинг, но, в основном, старались пораньше вернуться к Ольге домой, чтобы подольше побыть наедине.

И все бы было просто замечательно, если бы не четкое осознание того факта, что Ольга – законная супруга человека, от которого в данный момент зависит исполнение всех его, Эдиных, жизненных планов и мечтаний. В самые чудесные, самые романтические моменты их с Ольгой близости подлое подсознание постоянно подсовывало Эде какую-нибудь скверную мыслишку, вроде: «А что если он нанял детективов, и они повсюду таскаются за Ольгой, а квартира напичкана аппаратурой, и через какое-то время Курт увидит интересное кино с моим и Ольгиным участием?» Подобные мыслишки то и дело приходили ему в голову, обкусывая его счастье, уворовывая его не то что крохами, а целыми огромными кусищами.

В последний день он не выдержал и решился заговорить с Ольгой на эту тему. Но только он раскрыл рот, собираясь сказать ей, что впредь им следует быть осторожнее, как услышал Ольгины слова: «Лапочка (так она называла его), лапочка, нам, наверное, не скоро удастся свидеться. Я хотела бы просить тебя проявлять благоразумие и не искать встреч. Мы будем иногда созваниваться, но и здесь следует быть предусмотрительными. Я буду сама звонить тебе. Хорошо? – хотя она говорила то же, что Эдя хотел сказать ей, он надул губы, как пятилетний мальчуган, у которого отобрали любимую игрушку. – Конечно, при всех прочих равных, выбирая между тобой и Куртом, я, безусловно, выбрала бы тебя. Но… Мы сейчас не имеем права на выбор. Тебе необходимо делать бизнес (не забывай, что теперь в нем и мои деньги), а я совершенно не готова жить в Москве дольше десяти дней. Так что давай будем благоразумными и осторожными до тех пор, пока не разбогатеем настолько, что сможем себе позволить и неосторожность, и неблагоразумие».

Ольга улетела во Франкфурт, к своему Курту, а Эдя вновь нырнул в любимую работу. Сегодня она впервые побаловала его телефонным звонком, разбередив успокоившуюся было душевную рану.

Эдя отпихнул от себя стопку документов, над которыми собирался сегодня поработать и повернулся к компьютеру. Пальцы забегали по клавиатуре, вызвав на экран простенький пасьянс – самое верное средство успокоиться, вновь обрести душевное равновесие.

Эдвард! – В дверях появился Вадя. – День-то какой! Что-то ни черта не работается. А почему бы нам не выехать сейчас на природу? – Он прошел к Эдиному столу.

Ты что, сдурел? Одиннадцать утра. – Нажатием клавиши Эдя убрал пасьянс с монитора, но Вадя уже успел одним глазом подглядеть, чем занимается шеф.

Грязный лицемер! – с притворным возмущением загремел он. – Да ладно, Эдь, пятница летом все равно нерабочий день. С двух часов Москва уже будет пуста. Народ двинет на дачи. Спешного вроде ничего нет…

Ну, давай хоть до двух… – не очень уверенно попробовал уговорить его Эдя.

Ага, а после двух на Рязанке, знаешь, какие пробки будут? От кольца до Бронниц – сплошной затор.

А почему Рязанка? – удивился Эдя. – Поехали ко мне…

Ты подумал, я тебя на даче сидеть агитирую? Да нет же… Поехали к Миронычу – попрыгаем, полетаем. Сегодня – прыжки, полеты, вечером посидим чуть-чуть, а в субботу, в середине дня – в Москву. А там, хоть на дачу, хоть куда угодно… Идет?

Ну, ладно, – нехотя согласился Эдя, состроив недовольную гримасу, хотя в душе обрадовался предложению сбежать из города.

Мироныч был отставным пилотом ВВС, которому каким-то образом удалось приватизировать бывший межсовхозный аэродром и технику, базирующуюся на нем; два АН-2 и вертолет МИ-2. Со временем Мироныч притащил туда еще пару списанных, разукомплектованных ЯК-18 и довел-таки их до ума.

Под громким названием «аэродром» скрывалась большая ровная поляна, окаймленная березовым лесочком, по дальней от дороги стороне которой, рядком выстроилась авиатехника, а по ближней – несколько одноэтажных строений, среди которых почти небоскребом торчала импровизированная вышка руководителя полетов. В неполетные дни на поляне паслись овцы соседа-фермера. Вначале сосед радовался нежданно-негаданно свалившейся на него халяве, но потом добрые люди ему растолковали, что неизвестно кто кому нужнее: аэродром овцам или овцы аэродрому. Овцы не только стригут траву, но и своими копытцами уплотняют грунт. Узнав об этом, сосед затребовал с Мироныча плату за обслуживание поляны, чем довел его до предынфарктного состояния.

С этой байки, рассказанной Миронычем случайным знакомым, началась их дружба. Они волею судеб столкнулись несколько лет назад на МАКСе, разговорились и быстро нашли взаимный интерес. У Мироныча можно было попрыгать без лишних формальностей, а ему самому требовалось расширять круг своей клиентуры. К тому же Мироныч брался обучить Вадю и Эдю управлять вертолетом и самолетом.

Миронычев аэродром находился километрах в двадцати к югу от Бронниц, и, следовательно, большую часть пути к нему приходилось проделывать по Рязанскому шоссе.

Так чего ты стоишь? – Эдя пихнул компаньона в бок. – Давно в пробках не торчал? Пошевеливайся!

Гогоча и пихаясь локтями, как школьники, удравшие с уроков, счастливые от неожиданно устроенного самими себе выходного, от предчувствия бездонного кайфа свободного падения, они вывалились в приемную, натолкнувшись на изумленный взгляд недоумевающей Ниночки.

Нина, – спохватившись, строго сказал генеральный, – мы, – тут он кивнул головой в Вадину сторону, – уезжаем в мэрию. По срочному делу. Часа в три вернемся, может быть, немного задержимся.

Понятно, Эдуард Яковлевич, – коротко ответила секретарша.

«Может быть, и не выгонять ее? – подумалось Эде. – Может быть, еще пообтешется?»

Эдька, только поедем на моей машине, – принялся договариваться Вадя, когда они вышли из офиса. – А то меня с души воротит от того, как ты ползаешь.

А я с тобой просто боюсь ездить, – отпарировал Эдя. – Тоже мне… Шумахер.

Ну и отлично. Значит, каждый едет на своей. – Немного обиделся Вадя. – Встречаемся у Мироныча.

Когда Эдя подъехал к аэродрому, Вадя, уже переодетый в ярко-оранжевый полетный комбинезон, вместе с Миронычем ждал его у въездного шлагбаума.

Ну, что я тебе говорил?! – заорал Вадя, обращаясь к Миронычу. – Час ноль восемь! А ты – меньше часа, меньше часа…

Здорово, Эдя. – Мироныч протянул руку для рукопожатия. – Мы тут на тебя ставки делали. – Пояснил он, тут же перекинувшись на другую тему. – У меня все готово. Парашют будешь сам укладывать?

Да ты что, Мироныч…

Тогда беги переодевайся, а то Вадька уже заждался, а я – к «Аннушке».

Эдя шагнул в пустоту, отсчитал требуемое количество секунд и рванул кольцо. С громким хлопком парашют развернулся в крыло, и Эдя заскользил по плавной, пологой спирали. Он слегка подправил траекторию скольжения, чтобы не выходить за пределы аэродромной поляны и огляделся по сторонам. Вадя улетел куда-то далеко вправо, чертя в воздухе круто изломанную траекторию. «Восходящий поток ищет, – усмехнулся Эдя. – Ему всегда всего мало…» Вадя закладывал такие лихие виражи, каждый раз рискуя завалить свой П-42 в штопор, что у Эди от предчувствия беды даже похолодело в животе. Но тут Вадя поймал восходящий поток и резко взмыл ввысь.

Эдя вышел на завершающую прямую, стараясь приземлиться поближе к постройкам, чтобы не тащиться потом пешкодралом. Он приземлился, отстегнул парашют и, поднявшись на ноги, тут же глянул вверх, ища глазами Вадю. Он был еще высоко, где-то над лесом.

Лихой парень, а? – Подошедший Мироныч тоже глядел на Вадю.

Это уж точно, – буркнул Эдя, сгребая парашют в охапку.

Вот из таких лихих парней и получаются либо герои… либо покойники, – последнюю часть фразы Мироныч произнес совсем тихо, почти шепотом, но Эдя уловил ее, прочитал по губам.

Вадя вбежал в парашютную, весело топоча башмаками по фанерному полу.

Ну, ты видал, Эдь? Как я его поймал, а? Прикольно, да?

Прикольно, прикольно… – проворчал Эдя, укладывая парашют. – Пару раз чуть в штопор не сорвался…

Вадя свалил свою ношу на пол. «Классный он парень. Друг. А я скотина… – Вадя почесал в затылке, – заказал его. – Он молча принялся готовить парашют к следующему прыжку. – Какая же я скотина… Ведь мы же дружим с четырех лет. Эдя – больше, чем часть моей жизни. Это вся моя жизнь. И из-за чего? Из-за бабы друга предал, скотина. И что я нашел в этой Ольге? Ничего в ней и нет особенного. Ну, похожа она на маму. Ну и что? Так это только внешне. Совсем она не такая, как мама. Вон ко мне с каким пренебрежением отнеслась. А Эдька? Как я могу винить Эдьку? В том, что эта потаскушка его выбрала, он не виноват. Главное – он не старался перебежать мне дорогу, просто так вышло. Он – сосунок в этих делах. А она – хищница. Подгребла его под себя. А со мной, она почувствовала, такой фокус не пройдет. Да, не пройдет. Дрянь. А Эдя – друг. Настоящий. А я – скотина. Хорошо, что завтра суббота. На ипподроме бега. Сразу же отсюда поеду и сниму заказ на Эдю. Ох… Деньги опять пропали… Прав, прав Эдька. Не умею я с деньгами обращаться… Да черт с ними, с деньгами. Будем живы, и деньги у нас будут. Не имей сто рублей, а имей настоящего друга – Эдю. С понедельника…»

Сквозь открытое окно до них долетел звук работающего автомобильного двигателя и шуршание шин по щебенке. Подъехавшая машина остановилась, смолк выключенный двигатель, и в наступившей тишине отчетливо стали слышны девичьи голоса:

Нет, девчонки, здесь его нет.

Может быть, он на том конце поля?

А давайте покричим. Николай Миронович!

Эдя высунулся по пояс в окно, но отсюда Миронычевой конторки, перед которой, судя по всему, и стояли девицы, не было видно.

Пойдем, Эдька, поглядим, что за кадры такие приехали. – Хлопнув своей лапищей друга по спине, Вадя вышел за дверь.

Эдя слез с подоконника, окинул комнату взглядом. Несмотря на то, что Вадька начал складываться гораздо позже него, его парашют уже лежал готовый. Эдя вернулся на место и неспешно продолжил работу.

Девчонки, а вы что, заблудились? – Донеслось до него снаружи.

Нет, мы к Николаю Мироновичу – прыгать.

Это вы удачно попали. Сейчас он подаст свой воздушный кабриолет, и полетим прыгать.

Ой, а нам еще переодеться надо…

Эдя снова бросил взгляд на подготовленный к прыжку Вадькин парашют. «А ведь достаточно… И все мои проблемы решены. И денег никому платить не нужно. Несчастный случай. Не подкопаешься. И Мироныч подтвердит. Да, парашют складывал сам. Да, никто не проверял. Да, был склонен к разгильдяйству и неоправданному риску. Но у Мироныча возникнут проблемы… У него наверняка нет всех необходимых бумажек. Причем здесь Мироныч? К черту Мироныча! Я должен решить свою проблему, чтобы никто не стоял между мной и моей мечтой. Нет Вадьки и ни с кем не надо делиться…. – Эдя закончил складываться и, замерев на месте, как истукан, лишь покусывал нижнюю губу. Он сделал шаг по направлению к Вадиному парашюту и остановился. – Да что это со мной? Я чуть не убил собственными руками своего лучшего друга. Ведь мы же в детский сад вместе ходили… А как он защищал меня в школе… А институт, а совместный бизнес… Да, да, совместный бизнес. Он не нарабатывает на те деньги, что я вынужден ему отдавать. А Ольга? Он хотел отнять у меня мою Ольгу! – Эдя сделал еще шаг вперед. – Ни черта он не хотел. Он просто пьяный дурак и фат. Но он мне завидует! На кой дьявол ему мне завидовать? Да у него полторы сотни баб было, лучших, чем Ольга. А моя мечта? А завод? Ведь он не даст осуществить мою мечту! Ерунда, как-нибудь договоримся…» – Эдя сделал два шага назад, подхватил парашют на плечо и вышел наружу.

Девчонок оказалось четверо. Все очень молоденькие, не старше двадцати. Восхищенными взорами они откровенно и вызывающе утюжили красавца-Вадю, лишь мазнув взглядом по невзрачной фигуре подошедшего Эди. Несмотря на молодость, девчонки оказались достаточно опытными парашютистками, как понял Эдя из их разговора с Вадей. Эдя послушал с минуту эту пустопорожнюю, игривую болтовню и, не выдержав, предложил: «Вы бы не теряли зря времени, вон, Мироныч уже на старт выруливает».

Сначала прыгнули девчонки. За ними Эдя. Он поднял голову – убедиться, что парашют раскрылся штатно, и тут мимо него вниз просвистел камнем Вадя. «Что это? Почему? Ведь я же ничего не делал! – Испугался Эдя, мгновенно покрывшись холодным потом, и только, когда там, далеко внизу забелело крыло Вадькиного парашюта, у него отлегло от сердца. – Пижон, это он так перед этими сыкушками выквандывается».

Мироныч предложил еще и полетать сегодня, но у Вади, оказывается, уже пропало желание.

Да будет тебе, Мироныч. Хватит уже. Вот и девушки тоже меня поддерживают. Верно, девушки?

Да, да, поддерживаем, – дружно загалдели они.

Давай, Мироныч, плавно перейдем к банкету, – предложил Вадя.

Это вы как хотите, а мне еще рановато, – отказался тот. – Может быть, еще кто-нибудь подъедет. Я уж к вам присоединюсь, когда темнеть начнет.

Эдю разбудило яркое солнце, накрывшее мягкой, горячей лапой его лицо. Он сел в постели, крепко зажмурился, ладонью прикрыв глаза (от солнца в глазах плавали яркие, разноцветные круги). Покрутил головой из стороны в сторону. Похмелья вроде бы нет. Да и с чего ему быть? Выпил он вчера не так уж много. Эдя открыл глаза, огляделся по сторонам. Один. С дальнего конца поля донесся рев запущенного двигателя. «Мироныч… Который же час? – Эдя потянулся, взял со столика наручные часы. – Ого… Первый час. А где же остальные?»

Он оделся и вышел наружу. Прошелся по остальным домикам-бытовкам, заглядывая в окна и стуча в двери, заглянул на стоянку. Там сиротливо стояла только его «Тойота». Шум авиационного двигателя смолк, оборвавшись на полутоне.

«Странно, – подумал Эдя, отправившись умываться, – уехали и…»

Доброе утро.

Эдя отнял полотенце от лица и повесил его на гвоздь, вбитый в наружную стену бытовки рядом с допотопным умывальником.

Доброе утро, – приветствовал он подходившего Мироныча. – Слушай, Мироныч, а где все? Купаться уехали?

Да нет, по домам.

По домам? Странно… И никто меня не разбудил.

Они не так давно уехали. Вадька посадил с собой одну и повез в Москву. А вторая жутко обиделась.

Вторая? – не понял Эдя.

Ну да. Он же вчера с двумя был, – пояснил Мироныч. – А… Ты ведь раньше всех ушел с этой, как ее… Светланкой. Да, с двумя. А забрал с собой одну. Так у девчонок чуть до разборки не дошло. Ну, оставшиеся сели в свой «Москвич» и тоже отправились домой. Они из Бронниц. Студентки. А я решил движок чуть погонять. Мне позвонили, скоро подъедут…

Странно… Вчера вроде договаривались у тебя и субботу, и воскресенье провести… Ну, ладно.

Ты оставайся, Эдь, – радушно предложил Мироныч. – Сейчас компания подъедет, они помногу прыгают. Ребята веселые. Заезжают обычно с ночевкой… А пока съезди искупайся.

Нет, спасибо, – отверг предложение Эдя. – Поеду-ка я тоже домой. Вадька заплатил?

Да, все нормально, Эдь, не беспокойся.

Спасибо тебе, Мироныч. До встречи.

Будь здоров.

«Странно все-таки… – думал Эдя, глядя задумчивым взором на набегавшую ленту дороги. – С Вадькой-то все понятно. Нагадить, обидеть, рассорить… Он в своем репертуаре. Но Светка… Могла бы телефон оставить, мой спросить. Хотя бы «пока» буркнуть на прощанье… – Он вдруг обозлился сам на себя. – Значит, так ты ей понравился, дружок. Нужен ей твой телефон… У нее таких, как ты, наверное, с полсотни. Это все твоя дурацкая привычка привносить в человеческие взаимоотношения какие-то эмоции, чувства… Слюнтяй несчастный! – Обругал он себя и от этого расстроился еще больше. Его так дразнили в детстве из-за вечно мокрых губ, и сейчас это слово выскочило как-то случайно, неосознанно, само собой. – А если бы тебе с ней довелось одной зубной щеткой воспользоваться? Ты бы тоже ожидал каких-то чувств? А Вадька – сволочь. Смалодушничал я вчера… Трус несчастный».

По направлению к Москве шоссе было свободно, лишь изредка кто-то обгонял спокойно едущего Эдю и быстро пропадал впереди, скрывшись за очередным пригорком. Вскоре перестали попадаться и встречные машины. «Странно…» – в который уже раз за сегодня подумалось Эде.

Машины впереди показались, когда он уже подъезжал к Люберцам. «Пробка», – досадливо поморщившись, сообразил он. Эдя пристроился в хвост к веренице машин и выглянул в окно. Метрах в двадцати группа мужчин, стоя прямо посередине дороги, оживленно беседовала, то и дело указывая руками куда-то в сторону Москвы. Вдруг откуда-то спереди, громко урча двигателями, в воздух взмыли один за другим с небольшими интервалом два вертолета. На их белых бортах отчетливо были видны толстые красные кресты.

Не зная, зачем он это делает, Эдя переставил машину на обочину, запер ее и направился к группе беседующих мужчин.

Что такое, что случилось? – поинтересовался он, подойдя поближе.

Авария… Кошмар…

Машин двадцать…

Не задерживаясь возле них, Эдя зашагал вдоль вереницы стоящих в очереди автомобилей. Метров через двести, взойдя на небольшой пригорок, он увидел перед собой последствия произошедшей катастрофы. Больше десятка машин самым причудливым образом были раскиданы по шоссе и рядом с ним. Вокруг них суетились люди в белом и в эмчеэсовской униформе. Мигали огнями «скорые» и оперативные машины.

Эдя ускорил шаг и почти бегом двинулся вперед. Он уткнулся в толпу, теснящуюся вдоль ленты, перегораживающей шоссе.

Что, что здесь произошло? – спрашивал он, тыкаясь в спины, но никто как будто не слышал его.

Он ввинтился в толпу, отчаянно помогая себе локтями, и остановился лишь у красно-белой полосатой ленты, споткнувшись взглядом о страшную картину, открывшуюся ему.

…лоб в лоб с грузовичком, – донеслось до Эди. Он перестал дергаться из стороны в сторону и прислушался, стараясь не пропустить ни одного слова. – Тот стал уходить вправо, вильнул на обочину, перевернулся на бок и в таком виде заскользил по дороге. В него – друг за другом две машины. Удар, видимо, в бак пришелся. Начался пожар. А две встречные пытались уйти от него, так улетели с дороги. Но там вроде ничего… Трупов нету.

А остальные ж тогда откуда?

Так это еще не все. Тот, который «Газели» в лоб зашел… «Газель» это? Нет? «Хюндай»? Ну, может быть. Так обгорела, не поймешь… Он по касательной с ним разошелся, и его бросило вправо. Вот на тот вон джип. Ага, что на крыше лежит. Джип – в кювет. Перевернулся несколько раз. А того снова бросило влево. А там КАМАЗ. Вот он под него и залетел. Машинка-то низенькая. Удар такой был, что у КАМАЗа переднее колесо оторвало. Ну… Остальные сзади в КАМАЗ, друг в друга.

А тот, с которого все началось? Он как? Который у КАМАЗа колесо сшиб…

Ой, не спрашивай… Мало того, с камазовским бампером встретился, так у него еще и двигатель сзади оказался. Там такое… Я видел, как эмчеэсовцы ее резали. Прям, как банку с тушенкой. По кускам их доставали. Вроде мужик с бабой.

Не видя рассказчика, Эдя заорал куда-то вверх:

Марка? Марка машины какая?

Да хрен ее знает, – услышал он. – Там не разобрать было. Спортивная какая-то. Да во-он она, впереди. На обочине лежит.

Поднырнув под ленточку, Эдя что есть силы, рванул вперед.

Стой, стой, туда нельзя! – Бросились за ним два милиционера.

Эдя уже видел ее, ее искореженный синий кузов. Малютка «Порше». Любимая игрушка. Единственной неповрежденной деталью был задний номер. Эдя добежал до этой груды изуродованного металла и рухнул перед ней на колени. Милиционеры уже почти настигли его, но, видя его реакцию, остановились и не стали трогать.

Мышцы его задрожали, ослабли и совсем перестали держать это толстое, неуклюжее тело. Мягким, безвольным кулем он осел в придорожную пыль и прижался щекой к знакомому номеру.

Вадя, Вадечка, – шептал он, и слезы лились из его глаз, моча бесчувственное, мертвое железо.

Эпизод 22. Анна. Волгоград. 2006

Поиски затягивались. Обращаться к Екатерине Константиновне вновь Анне совершенно не хотелось, уж слишком живо запечатлелась в памяти картинка с подмигивающим ей усатым истуканом. Да и вряд ли чокнутая старуха могла сказать ей что-то новое. Конечно, принимать за рабочую версию росказни больного человека – это самая настоящая авантюра, но у Анны не было никакой другой зацепки. Весь этот рассказ о затопленном пароходе, Сталине, Джуровиче, об археологической экспедиции и подводных поисках запросто мог оказаться выдумкой чистейшей воды, как и предупреждал Леймон. Здесь, пожалуй что, австралийский физик был прав. Он, кстати, за прошедшую неделю попался Анне на глаза лишь единожды, да и то, быстренько ретировался. О проведенной с ним ночи Анна вспоминала с омерзением: «Ф-фу, какая гадость… Права мама, напоминая каждый раз, что с малознакомыми людьми надо быть чрезвычайно осторожной и недоверчивой. Если б помнила об этой простой истине, не вляпалась бы в эту пакость…» У нее остались изумруды, подаренные им. Ей очень хотелось от них избавиться, но как это сделать, она не представляла. Стучаться к нему в номер и общаться с ним ей не хотелось. Пару раз она вешала ожерелье на ручку его двери, но самым невероятным образом оно вновь оказывалось среди вещей Анны. Она оставляла его в номере на самом видном месте в надежде на то, что нечистая на руку прислуга соблазнится дорогущим украшением, но не тут-то было. В отеле, получается, работали честнейшие люди. Она пробовала даже передать ожерелье через портье и через горничную, но каждый раз ей возвращали его обратно, передавая слова Леймона, что здесь какая-то ошибка.

Анна вновь побывала в музее, пытаясь уточнить там – была ли Екатерина Константиновна замужем за неким Джуровичем, но ей никто не смог сказать ничего определенного, лишь Амалия Карловна дала вполне разумный совет: «А выспросите у нее самой». Джурович, по словам Екатерины Константиновны, работал в местном университете, и Анна направила свои стопы в этот храм образования и науки. И о, миг счастья! Ей удалось ухватить самый кончик заветной ниточки. Добросовестные сотрудники отдела кадров, слегка простимулированные Анной, сообщили, что профессор Джурович действительно работал в университете на кафедре истории КПСС с марта 1952 по январь 1983 года.

Она засела в университетской библиотеке и добросовестно перешерстила отчеты по всем научным работам и экспедициям, предпринятым кафедрой с середины шестидесятых до самого последнего дня пребывания профессора Джуровича в стенах университета. Нигде ни одного упоминания о поисках «Св. Анны». Ни одного слова. Это было странно. Ведь если работы производились, деньги, отпущенные на это, тратились, то кафедра как-то должна была за них отчитаться. Даже если результат археологической экспедиции оказался отрицательным. Но… ни одного, самого малюсенького словечка. Странно. Хотя, может быть, и не странно, учитывая, что рассказ Екатерины Константиновны, мягко говоря, мог быть не совсем правдивым.

Но недаром все; и друзья-соратники, и деловые партнеры, и даже конкуренты считали Анну человеком настойчивым, хватким и предприимчивым. Так просто сдаваться она не привыкла. «Хорошо, – решила она, – предположим, не осталось бумаг. Но должны же остаться люди!» И она приступила к поиску участников экспедиции. Дело осложнялось тем, что кафедры истории КПСС уже давно не существовало. В конце девяносто первого ее слили с кафедрами научного коммунизма, научного атеизма и марксистско-ленинской философии в одну-единственную кафедру политологии. И теперь Анне предстояло отделить от новоявленных господ политологов, как зерна от плевел, бывших капээсесовцев. И это-то летом, в период отпусков! Труд адский. Это могло бы остановить кого угодно, но только не ее.

Бывшие историки партии, которых ей удалось отловить и пообщаться с ними, все, как один, отличались, на удивление, короткой памятью. Никто не смог вспомнить не только об экспедиции, разыскивавшей «Св. Анну», но и о самом профессоре Джуровиче. Признаться, было от чего прийти в отчаяние.

Как часто бывает, помог случай. Последним в списке Анны значился заведующий кафедрой политологии. Но и от него она не добилась ничего путного.

Видимо, на лице у нее, когда она покинула кабинет, было написано столь глубокое разочарование, граничащее с отчаянием, что немолодая секретарша не выдержала, задала вопрос:

Что у вас стряслось, милочка? Отчисляют?

Анна, погруженная в тяжкие раздумья, с трудом сфокусировала на ней взгляд.

А? Что? Нет, нет… Дело совсем в другом…

Секретарша выбралась из-за своего стола, поставила рядом с ним стул и, взяв Анну за локоть, чуть ли не насильно ее усадила.

Вот что, милая. Вам в таком виде никуда идти нельзя. Еще, чего доброго, под машину угодите.

Я прекрасно себя чувствую, просто немножко задумалась… – вяло попробовала протестовать Анна.

Лето было в самом разгаре, работы у секретарши было немного, посетители редки, и отказать себе в удовольствии убить какое-то время в беседе с живым (а может быть, и интересным) человеком она никак не могла.

Давайте, поступим следующим образом: я сейчас сварю кофе, а вы мне расскажите о своих проблемах, – предложила она, доставая из шкафчика плитку, банку с кофе, турку, чашечки и бутыль с водой.

Видно было, что кофе здесь любят и умеют готовить. Не долго думая, Анна решила не ломаться и приняла предложение гостеприимной хозяйки.

Скажите, вы давно работаете на кафедре?

С момента основания, – охотно ответила секретарша.

А до того вы, случаем, не на кафедре истории КПСС работали?

Нет, я, вообще-то, экономист. А на кафедре политологии оказалась… Ну, знаете, как бывает… Во-первых, я была знакома… – она указала пальцем на дверь заведующего кафедрой. – Смотрю, новая кафедра организовывается. Название весьма расплывчатое – политология. Кто там чем будет заниматься – никому не понятно. Ясно только, что не научным коммунизмом. А я у себя занималась мировой финансовой системой. Штука эта тогда была для большинства малопонятная и… чуть ли не реакционная. Короче говоря, меня затирали. Все мои аспирантские сроки давным-давно прошли, а защититься мне не давали. А тут перестройка, демократизация, изменения всякие начались… Кафедра новая образовывается… Вот я и рванула сюда в надежде, что здесь мне не будут мешать. – Она поставила перед Анной чашечку с кофе. – Я варю не очень сладкий, так что если вам еще сахару – вот, пожалуйста…

Спасибо, – поблагодарила Анна. – Ну и как, защитились?

Да, в девяноста втором. Но тут начались такие времена… Шеф вот предложил в секретари, я и пошла… Мне бы куда-нибудь в коммерческий банк… Тогда ведь в этом деле больше меня вряд ли кто понимал, но увы… Так с тех пор и секретарствую.

Понятно… Стало быть, кафедру истории КПСС в семидесятые – в начале восьмидесятых вы не застали.

В начале семидесятых я студенткой была. Отличницей. – Секретарша мечтательно улыбнулась. – После окончания мне предложили остаться работать на кафедре политэкономии. Да… А кафедра истории… Почему ж не застала? Кое-кого оттуда я знала.

А профессора Джуровича вы случайно не знали? – с надеждой спросила Анна.

Как же не знала? Он мне лекции читал еще на первом курсе.

Неужели? – От такой нежданной удачи у Анны аж дыхание перехватило.

Да. Старый был такой… Вредный, жуть. Длиннющий, метра два ростом. А потом, когда я уже аспиранткой была, у него работал… мой возлюбленный. Мы собирались пожениться, но он… У него обнаружилась лейкемия, и он сгорел за полгода.

О, простите…

Дела давно минувших дней… – секретарша махнула рукой. – А зачем вы к нам приходили?

Видите ли, я аспирантка, историк, – вдохновившись предчувствием успеха, принялась врать Анна. – Работаю над периодом гражданской войны, в частности, над обороной Царицына. Есть основания считать, что особую роль в ней, в обороне, сыграл некий пароход. По моим данным над этой проблемой работал в свое время профессор Джурович. Он даже поиски предпринимал на дне Волги. Но в библиотеках, общедоступных архивах я не смогла найти ничего. Вот… Надеялась разыскать кого-нибудь из участников этой экспедиции и побеседовать лично.

Так я знаю, о какой экспедиции вы говорите. Это был… постойте, постойте… семьдесят седьмой год. Точно. Год шестидесятилетия Великого Октября. Да. Мой… Ребята рассказывали, что Джуровичу удалось тогда пробить тему… Их даже отправляли на две месяца в Севастополь – учиться нырять с аквалангом. Их семеро было. Группа Джуровича. Он у них был научным руководителем. Да… Целых три месяца они тогда ныряли, почти до самого октября. Но, помнится, так ничего тогда и не нашли. А потом… Мой Павлуша заболел и… Не знаю. Может быть, что-то нашли следующим летом? А может…

Простите, – перебила ее Анна, – а остальных членов группы вы тоже знали?

Конечно. Я частенько у них бывала.

Ой, а вы не могли бы помочь мне найти их?

Секретарша ненадолго задумалась.

Удивительно… Я никогда о них не вспоминала. По идее, они все должны были после объединения попасть на нашу кафедру. Но… в девяносто первом никого из них на кафедре политологии не оказалось. Удивительно… Знаете что? Вот мой номер. – Она протянула Анне визитную карточку. – Позвоните завтра, часа в два. Я к этому времени постараюсь что-нибудь выяснить.

На радостях от такой удачи Анна устроила себе день отдыха. На следующий день она позвонила, как и договаривались, в два.

А-а, это вы… – услышала она в трубке голос секретарши. – К сожалению, ничем не могу вам помочь.

Вам не удалось разыскать этих людей? – с разочарованием спросила Анна.

Д-да. И никому уже не удастся. Дело в том, что все они давно умерли. Все по-разному: кто от болезней, кто от несчастного случая. Последним умер сам Джурович, в восемьдесят четвертом. Но он-то был глубоким стариком, а всем ребятам из его группы было около тридцати… Вот такая вот история.

Анна поблагодарила за беспокойство, попрощалась и положила трубку. «Мистика какая-то. Права была старуха, – подумала она, имея в виду Екатерину Константиновну. – Но теперь я знаю, она мне не соврала в главном. Был такой профессор Джурович, и он действительно пробовал найти «Святую Анну». Удачно или нет, теперь мне никто не скажет. Из участников поисков в живых никого не осталось. И никаких документальных свидетельств… Но… «Святая Анна» здесь. Там, где ее утопил Джурович. Улететь она никуда не могла, иначе остается только поверить в бредни сумасшедшей старухи про всяких там Гермесов и Аресов. Надо лучше искать. С тех пор прошло тридцать лет. Появилось, наверное, какое-нибудь новое оборудование, новые методы… Я практически знаю место, где находится судно. Значит… Значит, мне остается только организовать водолазные работы и найти его. – Сделала она окончательный вывод. – Но где же Нюточка? Почему она оставила меня одну в самый решающий момент?»

Не откладывая в долгий ящик, она приступила к поискам, и уже через час у нее на руках был не очень обширный список организаций, занимающихся водолазными работами. Как назло, все они были либо государственными конторами, либо принадлежали крупным компаниям, что почти то же самое, что государственные. «С этими каши не сваришь», – решила она и принялась пополнять свой список любителями-аквалангистами. На весь город ей удалось обнаружить всего-навсего три дайвцентра.

Два из них имели вполне симпатичные сайты, забитые изображениями коралловых зарослей, рыб фантастической красоты и отважных ныряльщиков на их фоне.

Попробовав позвонить по указанным на сайтах контактным телефонам, она лишь выслушала скучные голоса автоответчиков, предлагавших оставить информацию после гудка. «Лето, самый сезон. На месте они не сидят, – сообразила Анна. – Попробуй, вылови их». Но на всякий случай и тем, и другим направила по почте свое предложение – понырять не где-нибудь в экзотических тропиках, а в родной Волге, к тому же за деньги.

Третий дайвцентр даже сайта своего толком не имел, а так – какое-то сплошное безобразие. Кто-то, то ли слишком занятой, то ли слишком ленивый, что-то эдакое наколбасил, наколбасил… Взялся за одно – наломал, бросил… За второе – то же самое. Несерьезные люди какие-то скрывались под вывеской этого клуба. Да если разобраться, на всем сайте только вывеска толком и была: «Дайвцентр «Судоверфь».

Прочитав такое, Анна только хмыкнула и головой покрутила. Ни фантазии у людей, ни чувства прекрасного… А о чувстве юмора и говорить нечего. Прямо под названием центра был указан номер мобильного телефона. «Ну, – усмехнулась она, – уж этого-то я отловлю в любом случае. Пусть он даже сейчас где-нибудь на Таити обретается».

Она набрала номер и долго ждала, пока ей ответят.

Слушаю вас, – раздался в трубке слабый голос, с трудом прорывающийся сквозь свист и завывания ветра. Да что там ветра, самого настоящего урагана.

«Накликала, – подумала Анна. – Похоже, он действительно на другом конце света». Непроизвольно она повысила голос, стараясь перекричать шум этого ужасного ветра:

Здравствуйте! Это дайвцентр?!

Да не орите вы так! Оглохнуть можно. Я прекрасно вас слышу, – недовольно ответил слабый голос, и тут же в телефоне раздался такой грохот, как будто рядом с Анной обвалился многоэтажный дом. – Я вам перезвоню. Ваш номер у меня определился.

Ответный звонок раздался минут через десять. На этот раз телефон уже не свистел и не грохотал, а вполне вежливо разговаривал с ней приятным баритоном:

Здравствуйте. Вы мне только что звонили…

Да, да, здравствуйте, – обрадовалась Анна. – Я звонила в дайвцентр. Вы имеете к нему какое-то отношение?

Я президент клуба.

Отлично. У меня есть для вас деловое предложение, но я не хотела бы обсуждать его детали по телефону. Мы могли бы с вами встретиться лично?

Почему нет? – Анне показалось, что ее собеседник приятно удивлен. – Я заканчиваю работать в пять… Подъезжайте к пяти часам. – Он назвал ей адрес. – Там еще вывеска – «Библиотека». Вот у входа в библиотеку и встретимся.

Ехать пришлось на другой конец города. Поездочка получилась та еще. Все равно, что смотаться из родного Измайлова на родительскую дачу, в Павловопосадский район. Благо еще, что здесь не бывает московских пробок.

Обладатель красивого баритона уже ждал ее у входа в библиотеку, переминаясь с ноги на ногу. Выглядел он весьма молодо и как-то… очень несерьезно. Светлые шорты по колено, белая маечка и сандалии на босу ногу, конечно же, легко объяснялись африканской жарой, но президент, пусть даже клуба любителей дайвинга, по мнению Анны, должен был выглядеть посолиднее. Давно нестриженые, выгоревшие на солнце добела волосы также не способствовали созданию образа человека, которому можно доверить важное, ответственное дело.

Анна расплатилась с таксистом и, выйдя из машины, направилась к молодому человеку.

Это вам я звонила по поводу дайвинга?

Митя, – представился молодой человек.

Анна. – Она была разочарована. «Ми-и-тя! Совсем дитя, честное слово. Конечно, Эдю я тоже зову Эдей, но при одном взгляде на него понятно, что он – Эдуард Яковлевич, несмотря на небольшой рост. А этот…»

Он был худ той мальчишеской худобой, которая свойственна скорее четырнадцатилетним подросткам, чем мужчинам на третьем десятке лет. Носик его, при одном взгляде на который Анне сразу же пришло в голову дурацкое словцо «пимпочка», покраснел и облез, брови выгорели, и лишь ресницы, черные и по-девичьи длинные и пушистые никак, видимо, не реагировали на переизбыток солнечной радиации.

Пойдемте внутрь, чтоб на солнце не торчать, – предложил он, открывая дверь и пропуская ее вперед. И пояснил: – Сам-то клуб находится на территории завода, но вас туда не пустят без пропуска. А здесь у нас нечто вроде комнаты для переговоров.

Они устроились за столом, друг напротив друга, в небольшом читальном зале, где кроме них скучала очкастая библиотекарша, да какой-то пенсионер перелистывал подшивку «Советской России».

Эх, – посетовал Митя, – народу-то сегодня, народу… Не дадут с человеком побеседовать спокойно… – И пригладил рукой волосы, непокорным хохолком торчащие на затылке. Не удержавшись, Анна прыснула со смеху. – А собственно, чего нам особенно-то разговаривать? Мне и так все понятно. Небось, в Хургаду собрались, а перед поездкой хотите потренироваться. Да? Так нет вопросов. – Ответил он сам себе. – Прямо сейчас и приступим. Пойдем… – Он поднялся на ноги и протянул Анне руку.

Нет… – сквозь смех ответила она.

Что нет? – удивился он.

Митя, а кто это название такое, «Судоверфь», для вашего клуба придумал? Ты?

А… Это руководство завода. Они же нас спонсируют. Дурацкое название, согласен. Но… я не понял. Так ты не собираешься учиться нырять? – На его лице было написано недоумение.

Вообще, как отметила для себя Анна, физиономия у него была, как открытая книга. Стоило ему только о чем-то подумать, как это тут же проявлялось на его бесхитростном лице.

С удовольствием научусь. Но я, вообще-то, звонила не из-за этого.

А из-за чего?

Мне надо найти кое-что на дне Волги.

Что?

Клад, – неожиданно даже для себя призналась Анна. Почему-то ей не захотелось врать ему, ведь это было бы почти то же самое, что угостить ребенка пустой конфетной оберткой вместо конфеты.

О-фи-геть, – только и сумел вымолвить Митя и снова потянулся пятерней к затылку – приглаживать вихор.

Понимаешь, – она легла грудью на стол и, подавшись к Мите, зашептала: – У моего прадеда был пароход, он на нем спрятал клад. В 1918 году пароход затонул здесь, в Царицыне. Это случилось где-то в районе старой пристани. Я сверила старую и новую карту города. Получается, что это случилось несколько выше по течению нынешнего речного вокзала. Координаты можно уточнить. Старая карта у меня имеется. В семьдесят седьмом один профессор из университета пытался его найти. Но, кажется, ничего не нашел. Но у него работали непрофессионалы. Его же аспиранты и научные сотрудники. Во всяком случае, мне не удалось найти ни одного упоминания о том, что их поиски увенчались успехом. – Говорить ему правду было легко и естественно, так же естественно, как говорить ему «ты».

Он тоже лег на стол, приблизив свое лицо к ее лицу, нос к носу, и прошептал:

А ты меня не разыгрываешь?

Очень мне надо… Разыгрывать тебя… – Она дернула плечиком. Анна никогда не была в детстве «девчонкой-сорванцом» и «своим парнем» для мальчишек из своего двора, но рядом с этим Митей она ощутила себя именно в этой роли. В роли атаманши и предводительницы целой своры дворовых мальчишек. Она как бы разом помолодела на пятнадцать лет, вновь вернувшись в детство. – Говорю клад, значит, так оно и есть. Слушай, а что это свистело, как ураган, когда я тебе звонила?

А, это… Сжатый воздух. Шланг сорвало, а я рядом стоял. Но… Погоди. Ты предлагаешь мне поучаствовать в поисках клада?

Вот именно. Организовать эти самые поиски.

Митя вновь почесал в затылке; то ли приглаживая, то ли наоборот – взъерошивая непокорный хохолок.

Всегда завидовал людям, которые ныряют не просто для развлечения, а ищут что-нибудь важное. Особенно сокровища… Галеоны испанские… И представить не мог, что у нас возможно что-то подобное. Но… Для организации поисков нужны деньги.

Деньги есть, – уверенно сказала Анна. – Кстати, твоя доля, как руководителя, десять процентов. Это, не считая оплаты дайверской работы. Согласен?

Еще бы… – Митя даже не пробовал торговаться. Меркантильность, кажется, совершенно не была ему свойственна. – Но… Ты пойми меня правильно… Ты больше никому про клад не говори. Мало ли что… Люди разные, я за всех поручиться не могу.

В каком это смысле?

Ну… Для поисков придется привлечь профессионалов. Из наших, заводских, один, нет, два человека. Да и то, если отпуск дадут. Пожалуй, один. Мне еще самому надо будет отпуск выбивать. Так что, придется нанимать людей на стороне. Я с ними знаком, но шапочно. Поэтому официальная версия – ищем пароход и никаких кладов. Согласна?

Не возражаю. Это ж я только тебе доверилась. Я что, на дуру похожа? – Совсем по-детски обиделась Анна.

Да что ты, Ань… Совсем непохожа, – Неуклюже попытался загладить свою промашку Митя. – Ты на актрису похожа, на американскую, как ее… Вупи Голдберг.

Ну, спасибо тебе, – поблагодарила она за сомнительный комплимент. – Тебе сколько лет, вообще-то?

Мне? Двадцать пять. Будет.

А-а… Я думала пятнадцать. Будет.

На этот раз настал Митин черед обижаться. Ни на сантиметр не отодвинувшись от Анны, он шмыгнул своим облезшим носиком и, презрительно скривив губы, все так же шепотом отпарировал ее хамский выпад.

А самой-то сколько? Лет десять, не больше… Это ж надо догадаться – взять и ляпнуть первому встречному про клад.

Видимо, возраст – больное место у Мити. Похоже, он был из тех, кто в детстве каждый день бегает мерить свой рост – не вырос ли, кто стремится заглянуть в свой завтрашний день, не довольствуясь настоящим, и в то же время умудряется сохранить детскую непосредственность до глубокой старости. Анна, как истинная атаманша, почувствовав, что перегнула палку, тут же плеснула в разгорающийся костерок обиды и недовольства целое ведро воды.

Во-первых, непристойно спрашивать у женщины о ее возрасте. Во-вторых, благодарю за комплимент. Я рада, что столь молодо выгляжу. В-третьих, приношу свои извинения. Я вовсе не хотела тебя обидеть. В-четвертых, ты – не первый встречный. Я чувствую, кому можно доверять, а кому – нет. В-пятых, мне двадцать семь, если тебе интересно.

Ладно. – Он взял ее за руку. – Ну, мы так и будем сидеть или пойдем учиться нырять?

Что прямо сейчас? – искренне изумилась Анна.

А чего тянуть?

Ну… Мы же ничего еще не обсудили, ни о чем не договорились. Ведь нужен же нам какой-то план действий…

Чего зря воду в ступе толочь, – легкомысленно отмел ее доводы Митя. – Завтра я с завода смоюсь и поедем договоримся с людьми, заберем оборудование… Ты только деньги с собой не забудь взять.

Но… у меня даже нет с собой купальника.

Подумаешь… Что-то на тебе, наверное, все-таки есть, а я тебе подберу гидрокостюм. – Это было сказано таким естественным тоном, без малейшей тени двусмысленности, как мог бы сказать либо наивный ребенок, либо умудренный опытом ловелас.

Анна секунду помедлила и согласилась.

Они ныряли до тех пор, пока у нее перед глазами не поплыли разноцветные круги, а тело не налилось свинцом усталости.

Ну что? Отдохнула? Давай быстренько смотаемся на базу за новыми баллонами и еще разок занырнем. А? – Митя, кажется, не знал меры ни в чем, во всяком случае, во всем, что касалось его любимого дайвинга.

Нет, Митя, хватит. Я устала безумно. Хочу спать и… есть, между прочим, тоже.

За чем дело стало? – Митя, расстроившийся было из-за ее отказа, мгновенно вдохновился новой идеей. – Моя машина рядом с проходной стоит, мотнемся в центр, поужинаем где-нибудь, а потом я тебя к гостинице подброшу.

Настоящая предводительница, конечно же, должна улавливать настроения и пожелания своих подданных и умело направлять их в нужное ей русло, но иногда ей необходимо уметь говорить и элементарно-безапелляционное «нет».

Нет, Митя, – слегка капризничая, возразила Анна. – Никаких задержек. Хочу в гостиницу.

Хорошо, – подозрительно легко согласился он и запустил двигатель катера, с которого они ныряли. Прежде, чем Анна успела сообразить, что движутся они не в сторону базы, мощный катер уже успел набрать скорость и несся против течения Волги. Встречный ветер трепал ее мокрые волосы, обдавая фонтаном мелких брызг, поднятых катером. – Я тебя доброшу на катере. Там до «Европейской» недалеко будет. Пешком минут десять-пятнадцать. – Нагнувшись, прокричал он ей на ухо, перекрикивая рев мотора, свист ветра и шипение водяных брызг.

«Черт, ну что за дурацкая выходка, – на полусогнутых ногах, держась за поручень, пущенный по борту, она пробралась на корму и плюхнулась на сиденье. – Хорошо, что каким-то чудом догадалась взять с собой одежду и сумочку. А то так бы и пришлось шлепать в отель в гидрокостюме. И ластах. – Анна извлекла из пакета безнадежно измятое платье. Оно годилось, чтобы добежать в нем от гостиничной лестницы до своего номера, а теперь придется топать в нем по городу. Что делать, – постаралась утешить себя Анна, – терпи, раз уж взялась быть предводительницей малолетних разбойников. – Не обращая внимания на Митю, сидевшего к ней спиной, она стянула с себя гидрокостюм и, наскоро обтершись полотенцем, облачилась в свою одежду. – Ничего. – Попробовала успокоить она себя. – Пока доберемся, почти стемнеет. Сойду для сельской местности».

Солнце уже давно провалилось за правый берег, оставив над ним, как напоминание о себе, лишь багрово-желтую полоску вечерней зари. В городе, наверняка, было еще светло, но над рекой серые сумерки уже сгустились, причудливо переплетясь с длинными седыми космами невесть откуда взявшегося тумана. На барже, маячившей впереди, зажглись сигнальные огни, и Митя тоже включил огни на своем катере. Баржа стремительно приближалась, вырастая на глазах до размеров огромной скалы. Казалось, еще пара секунд, и они расшибутся в лепешку о покатую скулу скалообразного монстра. Анна зажмурилась и завизжала. Завизжала самым постыдным, самым первобытным образом. Завизжала так, как никогда в жизни.

Митя повернул к ней лицо и, радостно осклабившись, что-то прокричал, сверкая белыми зубами. Катер и баржа расходились правыми бортами. Митя что-то весело орал ей, но она не слышала его. Она не слышала даже собственного визга. Митя беззвучно хохотал, а она совсем по-девчоночьи подумала: «Дурак!» – И покрутила пальцем у виска.

Не успели они миновать длиннющую баржу, как впереди по курсу показался весь залитый электрическим светом, что твоя кремлевская новогодняя ель, пассажирский теплоход. «Это не река, а прям—таки шоссе Энтузиастов», – возмутилась Анна. Не дожидаясь, пока глупый мальчишка вновь подвергнет ее унизительному испытанию страхом, она подлетела к нему и забарабанила кулаком по спине.

Удивленный, он обернулся к ней. Она погрозила ему кулачком и прокричала:

Еще раз выкинешь такой фортель, и я тебя уволю.

Он согласно закивал головой, то ли расслышав, что она сказала, то ли почувствовав ее недовольство и раздражение.

До нужной пристани они добрались уже без всяких приключений. Опершись о его плечо, она выбралась из катера и, буркнув на прощание: «Пока», – направилась в город.

Я позвоню тебе завтра! – крикнул он ей в спину, но она даже не обернулась.

Почти бегом добравшись до своего номера, она скинула с себя одежду и отправилась в душ. Есть ей уже не хотелось, только спать.

Уже забравшись в постель и натянув на себя простыню, она только и успела, что подумать: «Ми-и-тя… Чудик… Смешной… Что же мне удастся с ним найти?» – И провалилась в глубокий сон без сновидений.

Проснувшись поутру, Анна почувствовала, что беспричинно улыбается, а настроение такое, как будто есть у нее нечто хорошее, только она забыла, что именно. Приглушенный сигнал телефона заставил ее соскочить с кровати и поспешным взглядом окинуть комнату. «Сумка… Я его вчера так и не вытащила из сумки», – сообразила она.

Привет, это я. Ты еще спишь? – раздался в трубке Митин голос.

С чего ты взял? – спешно отряхивая с себя остатки сна, притворно возмутилась Анна.

Отлично. Я уже приехал и стою у входа в твою гостиницу. Синий «Гольф». Спускайся, поедем дела делать.

Атаманшам и предводительницам не годится, нежась, вылеживаться в постели по утрам.

Через десять минут спущусь. Только зайди внутрь и жди меня в холле. Выпьем по чашке кофе. – Она отключила мобильник и стремительно принялась собираться.

Полностью входя в свою новую роль, Анна и оделась соответственно. Джинсы и маечка. Никакой косметики. Волосы стянуты в хвост. Никакой сумочки. Бумажник, документы, телефон распиханы по карманам. Митя же сегодня выглядел почти как официальное лицо на дипломатическом приеме. Начищенные до блеска остроносые туфли, черные брюки, белая рубашка с короткими рукавчиками и… галстук. «Если б не несусветная жара, он бы еще и пиджак надел», – внутренне расхохоталась Анна, завидев его долговязую фигуру.

Привет. Что это ты сегодня так вырядился? – ехидно поинтересовалась она. – На свадьбу собрался?

Он смутился, но быстро нашелся, что ответить:

Мы же сегодня по делам поедем. Несколько солидных контор придется посетить… С серьезными людьми беседовать… – Даже в этой одежде он все равно выглядел мальчишкой-переростком.

Наскоро выпив кофе, они вышли на улицу и, усевшись в старенький, но ухоженный Митин «Гольф», отправились «по делам». Этот день запечатлелся в памяти Анны, как бесконечная череда утомительных переездов и бесед с различными людьми. К ее удивлению Митю все собеседники воспринимали вполне серьезно. Со многими из них он был знаком ранее и на его предложение люди реагировали вполне адекватно, как на предложение опытного профессионала, а не мальчишки-авантюриста. Кто-то соглашался, кто-то отказывался, сославшись на срочную работу или семейные проблемы. В одной фирме они взяли в аренду портативный эхолот, в другой – еще какое—то оборудование, свезя все это на базу. К концу дня они завербовали в свою команду десять человек. Правда, не все были готовы приступить к работе немедленно. Большинству для этого требовалось несколько дней. Во всяком случае, двое опытных дайверов, кроме них с Митей, послезавтра уже начинали поиски.

Ну что, ты довольна тем, как я веду дела? – поинтересовался чрезвычайно довольный собой Митя.

Дождемся результатов. – Вернула его с небес на землю Анна.

Ой, ой, ладно. Воображала. Да если б не я, они знаешь, сколько с тебя слупили бы… Я тебе сэкономил… – Он принялся считать про себя, шевеля губами и загибая пальцы.

Прекрати считать, – тоном атаманши приказала Анна. – Одно дело делаем.

Хорошо, – охотно согласился он и тут же с деланно—равнодушным видом предложил: – Давай сходим в кино.

Куда-а? В кино-о? – Последний раз молодые люди приглашали ее в кино еще в студенческие годы. – На места для поцелуев? – Попыталась съязвить она.

Чего? – не понял Митя.

В очередной раз у Анны возникло подозрение, что он вообще не смотрит телевизор.

Не обращай внимания. Это так… Присказка такая. Что ж… В кино, так в кино.

Только… – Митя несколько замялся. – Ты есть хочешь?

Еще бы! За последние сутки все мое питание – это чашка кофе.

Митя почесал затылок, приглаживая непокорный вихор.

У меня тогда есть предложение. Давай заедем к моему деду… – Увидев ее удивленные глаза, он заторопился, не давая ей вставить ни слова. – Он здесь неподалеку живет. Он хоть и один, но готовит всегда много. На всякий случай, понимаешь? То я к нему заскочу, то кто-нибудь еще из внуков. Или тетки мои. Он классно готовит, вот увидишь. У него всегда есть что-нибудь вкусненькое.

Он что, повар?

Почему повар? Инженер, как я. Просто он на пенсии, а готовить – его хобби. Ну что, поедем?

Поехали… – Анна пожала плечами.

Они свернули с шоссе в боковую улочку и оказались среди утопающих в зелени садов частных домов, потом свернули еще раз и остановились перед небольшим одноэтажным домом, выкрашенным голубой краской. В палисаднике перед домом, отгороженном от улицы невысоким штакетником, росло несколько вишневых и абрикосовых деревьев, засыпавших своими плодами землю.

Улица Корпусная, – прочла Анна надпись на табличке, прибитой к дому. – Почему Корпусная, Мить? И что такое Корпусная?

Корпусная от слова корпус. В смысле, корпус корабля. Это же поселок судоверфи. Он и строился вместе с ней, в тридцатые.

Митя открыл калитку и, шагнув во двор, поманил за собой Анну. Она вошла вслед за ним и тут заметила, как к ним несется по бетонной дорожке лохматое белое чудовище, похожее на гигантскую болонку. Пес подлетел к Мите, визжа и ласкаясь, как щенок, потом обнюхал Анну.

Свои, – скомандовал ему Митя.

На крыльцо вышел худой, высокий, слегка ссутулившийся старик.

Привет, дед, – крикнул Митя. – Покормишь нас?

Привет, – старик спустился с крыльца. – Покормлю, конечно. А кто это с тобой? Твоя подружка?

Это – Анна, у нас с ней общее дело.

Здравствуйте, – подала она голос. – Я – Анна.

А-а, дело… Здравствуйте, здравствуйте. А я – Чухлинцев Семен Герасимович.

Обед оказался на удивление вкусным. Кажется, старик был способен сотворить с овощами любое чудо, лучше всякого профессионала. После такого сытного и вкусного обеда в кинотеатре на нее навалилась тягучая дремота, в неравной борьбе с которой Анна провела три часа. «Еще не хватало заснуть и свалиться с кресла. Позор какой! – Внутренне усмехнувшись, она вспомнила свою неудавшуюся шутку про места для поцелуев. – Какие тебе еще места для поцелуев! Скоро уж о доме престарелых пора будет думать!»

Из кинотеатра они вышли в роскошную теплую ночь, и Митя как-то неуверенно предложил:

Может, погуляем еще?

Нет, Митя. Тебе завтра к восьми на работу, да и я уже устала. Сегодня был сумасшедший день. Отвези меня в гостиницу, пожалуйста.

По ночному случаю до гостиницы они докатили достаточно быстро. Митя подрулил к парадной лестнице «Европейской».

Ну, пока. Завтра созвонимся. – Он протянул для прощания дощечку ладони. – А послезавтра начинаем нырять.

Пока. – Она чмокнула его в щеку и выпорхнула из машины.

Взяв на стойке ключ от номера, Анна заметила открытые двери лифта и, ускорив шаг, в последний момент успела заскочить в него. Аккуратненько протиснувшись к задней стенке, чтобы не мешать тем, кто выходит раньше, она вдруг уперлась взглядом в вызывающе-наглые глаза соседа-австралийца. Он тут же склонился в почтительном поклоне.

О-о, королева Анна…

Ей хотелось сказать ему что-то дерзкое, обидное, но она не видела его лица, одну лишь блестящую лысину, отражающую свет не хуже окружающих их зеркал. Она смотрелась в эту покорно склоненную перед ней голову, как завороженная, и чувствовала, что ей хочется опять, как тогда, бежать по льняной, пружинящей под ее ногами дорожке, взбирающейся к звездам, и лететь, лететь… И прыгать со звезды на звезду… И этих чудесных, волшебных превращений тоже хочется…

«Черт возьми, я не знаю, чем этот ублюдок меня прошлый раз напичкал, психотропами, нейролептиками или еще какой-нибудь гадостью, но… Но я опять хочу этого. И… и еще… я хочу опять стать свиньей…» – Поняла Анна, облизнув шершавым, высохшим языком почему-то растрескавшиеся губы.

Мелодично тренькнув, лифт остановился и раскрыл двери. Анна повернула голову. В лифте уже никого не было, кроме них с Леймоном. Царственной походкой, горделиво вздернув подбородок, она вышла из лифта и, слегка повернув голову назад, небрежно бросила через плечо австралийскому физику, так и стоящему в лифте в позе смирения и раскаяния:

Я совершенно не хочу есть. Но от чашки хорошего чаю не отказалась бы.

Поутру Леймон оказался самым настоящим воплощением нежности, почтительности и заботливой предупредительности, граничащей с фанатизмом. Едва проснувшуюся Анну уже ждала чашка дымящегося, раскаленного кофе и бокал холодного свежевыжатого сока. Он даже вызвался проводить ее до машины, узнав, что ей придется уехать сейчас по делам. «А он неплохой парень, – подумала Анна, – зря я его так в прошлый раз».

Прошу вас, моя королева… – Леймон вознамерился было раскрыть перед нею тяжелую стеклянную дверь, но его опередил швейцар.

Анна едва сдержалась, чтоб не расхохотаться. Физиономия у бородатого стража ворот стала сердитой и обиженной. Простую учтивость галантного кавалера он воспринял как покушение на свои права.

Кинув:

До вечера, Леймон. – Она выпорхнула на площадку перед входом и уже ступила на верхнюю ступеньку лестницы, когда он окликнул ее.

О, королева Анна! Одну минуточку.

Замерев на месте, она повернулась к нему:

Да?

Одну минуточку, моя королева. – Подойдя к ней, он положил одну руку на плечо и слегка развернул Анну в сторону, а второй указал в этом направлении. – Обратите внимание, моя королева, какое замечательно красивое здание.

Анна упорно вглядывалась туда, куда указывала рука Леймона, но ничего замечательного там не видела. Коробки, как коробки.

Где же? – раздражаясь, спросила она.

Неожиданный звонкий грохот бьющегося стекла заставил ее, дернувшись от испуга, обернуться назад. Огромная стеклянная дверь, только что распахивавшаяся перед нею, грудой мелкого крошева лежала на полу. А рядом, раскрыв от удивления обволосатевший красный рот, стоял ничего не понимающий швейцар. Она посмотрела внутрь холла и увидела, что к ним бегут люди в гостиничной униформе. Один из них как будто споткнулся метрах в пяти от стеклянной груды, остановился и присел на корточки, вглядываясь в мраморный пол. Не обращая внимания на галдящую вокруг толпу, Анна перебралась через груду битого стекла и подошла к сидящему на корточках человеку, ковыряющему пальцем мраморную плиту. В середине плиты красовалось маленькое круглое отверстие, от которого во все стороны разбегались лучи трещин.

Человек поднял голову, внимательно поглядел на Анну и, непонятно чему улыбаясь, произнес:

Пуля…

Это в меня стреляли, – сцепив челюсти, чтобы не стучать зубами от страха, выдавила из себя она. – У вас есть черный ход?

Человек подал ей руку, и они побежали. Юркнули в зал ресторана, проскочили на кухню, поплутали по каким-то коридорам, переходам, складским помещениям и выскочили на улицу. Взмахом руки человек остановил машину, распахнул перед Анной дверь и пожелал ей:

Удачи тебе, сестренка!

Анна успокоилась, когда они уже миновали центр и выехали на шоссе, ведущее с севера на юг, основную и, по сути, единственную магистраль в городе. Она набрала Митин номер.

Привет! – весело ответил ей «малолетний разбойник».

В трубке что-то стучало и гремело, как и в первый их телефонный разговор.

Привет, Митя. Ты еще на заводе?

Да, заканчиваю с оформлением отпуска.

Я еду к тебе. Минут через пятнадцать-двадцать буду у проходной. Встреть меня, пожалуйста.

Сомнений у Анны не было – стреляли именно в нее. А этот мерзавец Леймон явно был в сговоре со стрелявшим. Он специально удерживал ее в статичном положении, чтобы стрелок имел возможность получше прицелиться. «Как бы то ни было, в отель мне возвращаться нельзя и попадаться на глаза этому ублюдку Леймону – тоже, – решила для себя она. – А я-то наивная… Чуть не влюбилась в этого проходимца. Правильно говорит мама…»

Встревоженный ее звонком, Митя уже ждал у проходной.

У тебя что-нибудь произошло?

Почему ты так решил?

Показалось… – Митя пожал острыми плечами. – Так у тебя все нормально?

Не совсем. Митя, мне нельзя возвращаться в отель. Похоже, меня пытались там убить.

Что-о?! Подожди меня здесь, я скоро. Нет… Я отвезу тебя к деду, а потом ненадолго вернусь на завод.

Вариант с дедом был, по сути, единственным. Анна подумала о нем еще по дороге. Конечно, ее могли выследить сейчас или раньше, но она предпочитала об этом не думать, а иначе с ума можно сойти со страху.

Семен Герасимович, Митин дед, не только не возражал против появления в своем доме неожиданной постоялицы, но и оказался чрезвычайно рад этому обстоятельству. Все-таки одиночество достаточно неоднозначная штука. Есть в нем и положительные моменты, но отрицательных – куда больше. А благодаря новой жиличке и внук, глядишь, чаще появляться будет.

Так оно и оказалось. Митя заезжал к деду утром, забирал Анну, а вечером они опять появлялись вместе и подолгу ужинали, слушая дедовы байки. Так прошло восемь дней. Восемь дней безрезультатных поисков. Нет, совсем уж безрезультатными их назвать было нельзя. Каждый день их команда находила и осматривала на дне Волги какое-нибудь судно или суденышко. Или же какой-то фрагмент судна. (Нельзя было исключать, что во время войны в «Св. Анну», лежащую на дне, могла попасть шальная авиационная бомба или артиллерийский снаряд и разрушить затонувший пароход).

Анна даже представить себе не могла, сколько всякого корабельного железа хранит в себе Волга. Одним словом, за эти восемь дней была сделана большая работа, а предстояло сделать еще больше. Самое главное, что временные неудачи не убили энтузиазм участников экспедиции, а наоборот – лишь раззадорили их.

Они сидели во дворе под густой, раскидистой яблоней и пили чай. С ветки, как странный экзотический плод, свисала двухсотсвечовая лампочка, отгоняя от стола густую, плотную темноту. Пес по кличке Рекс забрался под стол и лег у ног Анны (за эти несколько дней они основательно подружились), время от времени высовывая из-под стола свою здоровую мохнатую башку и клянча у нее лакомый кусочек. Ей было здесь хорошо. Так хорошо, как дома, у мамы с папой. А может быть, даже лучше.

А дайвинг… Ее так увлек сам процесс поисков, что достигни сейчас они своей цели, Анне было бы жаль расставаться с этим увлекательным занятием.

Мить, а ты знаешь, кого я сегодня встретил на рынке? – Дед, намолчавшийся за день, вечером, когда у него появлялись собеседники в лице Мити и Анны, становился чрезвычайно словоохотливым.

Кого?

Иньку, одноклассника твоего. Он же был круглым двоечником, да?

Угу, – подтвердил Митя, засовывая в рот ложку с вареньем.

Так вот, он теперь милиционер. Старший лейтенант. Щеки разожрал – во! – Дед показал руками размер Инькиных щек.

Ну и что?

Как что? Он же двоечник. Я ему говорю: «Думал ты, Иннокентий, дворником где-нибудь или грузчиком, а ты – вон…» А он смеется: «Мне, – говорит, – исключительно умственная работа подходит». Но для умственной работы ум надо иметь. А откуда он у Иньки?

То, что человек в школе плохо учился, ни о чем не говорит, – возразил деду Митя.

Но тот все продолжал ворчать:

Правильно. Ничего не имеет значения. Я вот в этой вашей новой жизни ничего не понимаю. Вот сейчас у нас частных охранников – четыре миллиона. Милиции – два с половиной. ФСБ – миллион. А еще ФАПСИ, СВР, наркоконтроль, прокуратура, минюст, спецназы там всякие, и прочая, и прочая, и прочая. Это не считая армии. Миллионы и миллионы здоровых мужиков во цвете лет. И все охраняют. А кто ж работать-то будет? Кто будет производить? А?

А и не надо ничего производить, дед. Глобализация, понимаешь? – улыбнулся Митя. – Пусть производят китайцы. У них это дешевле получается. А у нас есть нефть и газ. Поэтому нам ничего производить и не нужно.

Слушай, Митечка, дружочек, коли кругом такая глобализация… Может, ты поговоришь с ней, с глобализацией этой, и она мне газ проведет, а заодно и канализацию. А то у меня до сих пор, как в тридцать пятом году, когда твой прадед этот дом поставил, отхожее место во дворе, и топить дровами приходится. А?

Ну, ты все утрируешь дед…

Да, – продолжал сокрушаться дед, – ничего я не понимаю в нынешней жизни. Ты, Митя, уже в четвертом поколении инженер. А сколько поколений корабелов в нашем роду – не счесть. Для Ивана Грозного еще наши предки суда строили. Да… И всегда были нужны государству. Твой прадед, а мой отец, Герасим Чухлинцев приехал сюда из Сормова и строил этот завод с первого камня, с первой траншеи. Потомственный рабочий, еще с дореволюционным стажем. Потом получил высшее образование…

Дед, ну ладно, – взмолился Митя, – я все это миллион раз слышал. Давай сменим пластинку.

Раздраженный тем, что его, как птицу, сбили на самом взлете красноречия, Семен Герасимович какое-то время молчал, нарочито шумно прихлебывая чай и звеня ложкой о розетку с вареньем.

Что-то сегодня молчит наша прелестная Аннушка, – начал он новый заход. – Устала, наверное? Загонял тебя, небось, Митька со своим дурацким дайвингом?

Да нет, почему же… Просто вас внимательно слушаю, вот и молчу, – ответила Анна.

А я вот вас все хочу спросить… С чего это вы целыми днями ныряете? И день за днем, день за днем. Как на работу ходите. Наверное, ищете чего?

С чего ты взял? – Постарался сделать невинное лицо Митя.

Да, ищем, – подтвердила Анна. – Пароход. «Святая Анна» называется. Затонул в одна тысяча девятьсот восемнадцатом году.

И где ж вы его ищете? – Дед почему-то захихикал мелким ехидным смешком.

Где, где… – буркнул Митя. – В Волге, конечно.

В центре. Недалеко от речного вокзала, – добавила Анна.

А его там нет, – уверенно сказал Семен Герасимович.

Как нет?! – в один голос вскричали Анна и Митя. – А где же он?

Вдохновленный нежданной торжественностью момента, Семен Герасимович, в лучших мхатовских традициях, длил и длил паузу, наслаждаясь лицезрением смены чувств и эмоций, отражающихся на лицах молодых людей.

Дед, да не тяни же… Рассказывай, – взмолился наконец Митя.

Пожалуйста, Семен Герасимович, – поддержала его Анна.

Сощурившись, он еще раз оглядел наэлектризованную публику (Митю с Анной) и, убедившись, что напряжение достигло апогея, начал рассказывать:

Это было в сорок девятом году. Летом. Да… В начале лета. В сорок шестом я демобилизовался и в том же году, как фронтовик, поступил в институт. На кораблестроительный. В городе Горьком, так тогда Нижний Новгород назывался. Значит, сдал я сессию и приехал сюда, к родителям. Практика здесь у меня была, на судоверфи. Да. Это был конец июня. Я первый день, как приехал, на завод еще не ходил. Ну, понятно, как водится, выпили с отцом за встречу по маленькой, легли спать. Ночью просыпаюсь, кто-то в стекло стучит. А жарко… Окна-то открыты. Я – к окну. Гляжу, Рубинчик, директор завода, собственной персоной. «Отца позови», – говорит. Я отца разбудил, слышу, Рубинчик ему говорит: «Одевайся, Герасим. Ты мне нужен. Это сын твой? Бери его с собой». Оделись мы, вышли на улицу – стоит у нашего забора директорская «Победа». Сели, поехали. Никакого шофера. Директор лично за рулем. Ну, думаю, что за таинственность такая? На завод заезжать не стали. Выезжаем на берег сарептского затона, выходим, спускаемся к воде. А ночь лунная была… Ну, не как днем видно, но все-таки. Гляжу, посреди затона какая-то черная глыба возвышается. Рубинчик говорит отцу: «Герасим, его надо утопить. Прямо сейчас, пока темно». Отец аж присел от удивления. «Как же так, Иван Абрамыч, ведь только сегодня его прибуксировали?» А он в ответ строго так: «Не обсуждается». И начали они советоваться, как сподручнее этот корабль на дно пустить. А я из их беседы понимаю, что у корабля в днище дыра, и сам он на плаву держаться не может. Справа и слева у него понтоны, между которыми натянуты троса. И на этих-то тросах и висит корабль. В таком положении его сюда и транспортировали. И единственная идея, созревшая у отца с Рубинчиком – обрезать эти троса. А как их обрежешь? Вручную, ножовкой? Смешно. Автогеном? Значит, надо тащить баллоны с завода. Хлопотно. А у меня, как на смех, в этом семестре курсовая была, как раз по устройству таких вот понтонов. Я и говорю им: «Простите, можно мне высказать свое мнение?» Они молчат, смотрят на меня. Я продолжаю: «У каждого такого понтона сверху есть заглушка с клапаном. Если их вывернуть, давление стравится, и понтон пойдет на дно. Следовательно, и корабль тоже». Рубинчик обрадовался, говорит: «Давай, действуй. Инструмент в машине, в багажнике возьми». Я набрал ключей, лодка весельная – тут же, заранее приготовлена, и – на понтоны. Заглушки свернул и обратно, на берег. А корабль с понтонами потихоньку на дно пошли. Дома уже спрашиваю у отца: «Это что за корабль мы затопили?» «Товарищ, – отвечает. – Имя ему дал лично товарищ Сталин. А раньше он назывался «Святая Анна». Я его строил». «Зачем же мы его утопили?» – спрашиваю. «Молчи, – говорит отец. – Дольше проживешь». Вот я и молчал до сих пор.

П-подожди, дед, – невольно заикаясь, перебил его Митя. – Ты хочешь сказать, что «Святая Анна» лежит у нас, в сарептском затоне?

Да, именно это я и хочу сказать, – ответил Семен Герасимович.

Эпизод 23. Сосо. Москва.1953

Он открыл глаза и в кромешной темноте долго пытался сообразить какое сейчас время суток: день или ночь? Голова была как-то непривычно тяжела, руки и ноги же, наоборот, были какими-то легкими, невесомыми. Он лег спать в пятом часу, а в девять – уже совсем светло. Несмотря на плотные, тщательно задернутые шторы, свет все равно просачивался бы в комнату. Раньше девяти он проснуться никак не мог (на восьмом десятке жизни привычки не меняются). Неужели он проспал остаток ночи и все светлое время следующего за ночью дня? «Нет, этого не может быть, – подумал Сосо. – Надо подняться и посмотреть на часы».

Он попробовал сесть, но его руки и ноги были настолько легки, что почти не слушались его, двигаясь по каким-то непонятным, независящим от него траекториям. Сосо сделал усилие и, заставив их подчиниться себе, наконец-то сел в постели. В голове почему-то началось какое-то непонятное кружение, а к горлу подкатил легкий приступ тошноты. Он посидел пару минут, сосредоточившись на собственных ощущениях и, дождавшись, когда головокружение и тошнота прошли, решительным рывком встал на ноги.

Прислушался к себе. Вроде бы, все было в норме. Сделал пару осторожных шагов, нащупал в темноте свой китель и достал из кармана часы-луковицу. Тут он вдруг почувствовал, что мучительно, до дрожи, хочет пить. Его пересохшее, сведенное от жажды горло требовало влаги, как растрескавшийся кызыл-кумский такыр. Открытую, чтобы выходил газ, бутылку нарзана он всегда оставлял на столе, в соседней со спальней комнате. Не зажигая света, он открыл дверь и шагнул через порог. Сквозь неплотно задернутые шторы проглядывали мглисто-серые московские сумерки. Неожиданная картина из детских воспоминаний ностальгически-остро царапнула в самое сердце. Он, мальчишкой лет десяти-двенадцати, стоит на берегу веселой, быстрой горной реки, все вокруг зелено-зелено, за спиной – Большой Кавказ со снежными шапками на могучих вершинах, и солнце… Высокое, щедрое грузинское солнце, по-царски одаривающее всех без разбору: и промотавшегося гуляку-князя, и хитрого горийского купца-ловчилу, и старуху-нищенку, и его, мальчишку-полусироту. «Никогда не поймешь в этой России, что сейчас на дворе: день, ночь, утро или вечер. Солнце раз в году бывает», – мысленно проворчал Сосо.

Привычным жестом подняв руку, он нащупал выключатель и зажег свет. Часы показывали половину седьмого. «Наверное, все-таки утро, – решил Сосо, захлопывая крышку часов. – Выпью воды и лягу опять. Посплю часа три-четыре».

Он шагнул по направлению к столу, на котором стояла бутылка с нарзаном, но пол вдруг под его ногами покосился, и он, пытаясь удержать равновесие, судорожно взмахнул руками. Цепочка часов вырвалась из его одеревеневших пальцев, и часы отлетели в сторону, ударившись о стену. Он шагнул еще пару раз, пытаясь быстрее добраться до стола и в нем обрести надежную опору в этой ирреальной, неожиданно зыбкой действительности. «Стол… Быстрее… Стол…» – с надеждой подумал Сосо. Он хотел закричать, позвать хоть кого-нибудь на помощь, но из горла его вырвался только тихий, неразборчивый сип. Глаза заволокло багрово-красной пеленой, и он потерял из виду свою последнюю цель – письменный стол с открытой (чтобы выходил газ) бутылкой нарзана на нем.

Уже почти лишившись сознания, Сосо попытался продолжить движение вперед, но немеющие ноги заплелись одна за другую и, покачнувшись, он рухнул наземь.

Пативцемуло Сосо! Пативцемуло Сосо! – Кто-то бесцеремонно тряс его за плечо, громким противным голосом выкрикивая его имя.

Ему очень хотелось спать, тягучая дремотная одурь уже сковала все его тело, но обладатель противного голоса был на удивление настойчив в своем стремлении пообщаться с Сосо.

Сосо нехотя открыл глаза.

А, Пантелеймон… Это ты… Приходи завтра. Сейчас я хочу спать.

Уважаемый, это не сон.

А что же? – снова закрыв глаза и сладко зевнув, спросил Сосо.

Это не сон, – повторил Пантелеймон. – Просто… Просто вы умираете, уважаемый Сосо.

Как это умираю? – мгновенно проснувшись, возмутился Сосо. – Ты что, черт, совсем сдурел? Мне осталось полшага до намеченной цели, а ты говоришь – умираю? Еще чуть-чуть и я стану последним и самым главным избранником из всех, являвшихся на земле. Избранником, окончательно утвердившим власть Зла над всем миром. Так что ты брось городить чепуху и давай-ка шевелись – спасай меня.

К сожалению, глубокоуважаемый Сосо, ничего уже нельзя сделать. – Как бы сокрушаясь от собственного бессилия, Пантелеймон развел руки в стороны. – Чем-то вы очень сильно обидели ваших друзей. Очень сильное средство. Ничем остановить нельзя. – Пояснил он. – Вам осталось два-три часа, не больше.

Какие еще друзья? У избранника не может быть друзей, – отчитал зарвавшегося черта Сосо. – Кто это сделал? Нет… Это невозможно. Никто бы не осмелился.

Но вы же сами сказали: иди помогай Лаврентию, – с грустной улыбкой ответил ему Пантелеймон.

Ты-ы?! Ты помог Лаврентию это сделать? Но зачем? – Удивление было самым сильным из чувств, которые в этот момент испытывал Сосо.

Глубокоуважаемый Сосо, меня лично, – Пантелеймон картинно прижал обе руки к груди, – вполне устраивает и Россия. Так замечательно у нас получилось с этим контрактом… – Тут он, сладко причмокнув губами, мечтательно воздел глаза горе. – Вы, действительно, самый лучший, самый замечательный из всех избранников. Так вы все здорово устроили… А весь мир… Ох, уважаемый Сосо… Как-то я к этому еще не готов. И так мотаюсь целыми сутками. Весь в запарке… Наверное, время еще не пришло.

Я всегда знал, что ты лентяй и бездарь, – с горечью в голосе сказал Сосо. – Жаль, не было у меня возможности с твоим руководством пообщаться.

А я и есть руководство. Вернее, часть руководства. Вы же знаете, у нас коллективное руководство. Да пообщаетесь еще, – добродушно улыбаясь, заверил его Пантелеймон.

Коллективное, говоришь? Проходили мы и коллективное… – нехорошо улыбнулся ему в ответ Сосо. – Посмотрим, что там у вас за коллектив.

Да, – охотно поддержал его Пантелеймон, – еще пару часиков помучаете ваше бренное старое тело, и айда со мной на волю.

А вот это ты врешь, приятель, – уверенно возразил Сосо. – Парой часиков ты не обойдешься. Я еще поборюсь за жизнь. Мне дела свои охота закончить. – Он прикрыл глаза, не желая больше дискутировать с глупым, ленивым чертом, оказавшимся на поверку еще и предателем.

Он, видимо, заснул, потому что снилась ему мать. И приснилась она не старухой, а молодой, тридцатилетней женщиной. Она пришла и встала в противоположном от Пантелеймона углу, вся в черном, неподвижная, как изваяние. И только губы ее шевелились, когда роняла она скупые, горькие слова. Она говорила с Сосо по-русски, хотя никогда не была в нем сильна:

Зачем ты не послушал меня, сынок?

Я большой человек, мама, меня все боятся.

Зачем человеку, чтобы его боялись? Человеку надо, чтобы его любили.

Меня любят, мама. Сотни миллионов, миллиарды, мама.

Человеку не надо, чтобы его любили эти твои мили… мирили… Человеку надо, чтобы его любили жена и дети, внуки и родственники, чтобы уважали соседи и друзья. Посмотри, ты умираешь, и никто не пришел к тебе, кроме этого рыжего черта. Никто не позвал к тебе врача, никто не заплакал у твоей постели… А сам ты лежишь на холодном полу… Зачем ты не послушал меня, Сосело?

Я избранник, мама. Я должен был исполнить миссию.

Лучше бы ты стал священником…

За дверью раздался топот сапог охранника, и Сосо тут же проснулся. Мать исчезла так же внезапно, как и появилась. Сосо из последних сил поднял руку, призывая к себе, и хотел громко крикнуть: «Эй, на помощь! Скорее вызови врача! Я умираю!», – но у него из горла вырвалось только сдавленное:

Э-э-э…

Охранник, увидев его лежащим на полу босого, в одном нижнем белье, испуганно завопил:

А-а… Това-а-а… Ох, черт… – Он метнулся к Сосо, склонился над ним, пытаясь разобрать не сказанные им слова, но тут же сорвался с места и, громко топая сапогами, умчался по коридору.

Через пару минут он вернулся в сопровождении еще двух охранников. Они подняли Сосо с пола, уложили на диван, укрыв одеялом, и снова выбежали из комнаты.

Болваны! Чего бегают?! Чего суетятся?! – в сердцах воскликнул Сосо, обращаясь к Пантелеймону. – Врача надо звать, а не бегать…

Они побежали звонить начальству. Вы сами отучили их проявлять инициативу, – усмехнулся Пантелеймон. – А начальство торопиться не будет. Не в его интересах…

Негодяи! – возмутился Сосо. – Жаль, не передушил их раньше.

Это вы зря, – заступился Пантелеймон. – Они ребята неплохие. Потом сами убедитесь. Конечно, не избранники, как вы или Лева, или Старик, но тоже наши парни.

Не смей при мне поминать имя этого ублюдка! И этих предателей не смей нахваливать! – не на шутку расходился Сосо. – Да ты и сам… Дурак, лентяй и … предатель!

Обиженный Пантелеймон надулся и отвернулся от Сосо, оборвав разговор. «Не хочет говорить – не надо! Еще успею с этим рыжим наговориться. А сейчас надо выкарабкиваться, – решил Сосо. – Так где же все-таки врач?»

Бежали минуты, часы, люди приезжали, уезжали, а врача все не было. «Сволочи!» – негодовал Сосо. Пантелеймон так и сидел отвернувшись, демонстрируя свою обиду. Сосо чувствовал, что рыжему черту страсть как хочется поболтать, но он вынужден выказывать свою характерность. «Ну и сиди, как сыч. Я тоже первый не начну», – подумал Сосо.

Наконец-то приехали врачи, засуетились, забегали вокруг него. Сосо приободрился и победно глянул на Пантелеймона.

Не-а, не поможет, – лениво протянул тот, делая вид, что ему совсем не хочется разговаривать с Сосо. – Вы бы лучше перестали сопротивляться и отправились со мной.

Сосо сделал вид, что он ничего не услышал.

Прошли сутки. Врачи перестали суетиться и только изображали, что работают, не забывая делать при этом чрезвычайно умные лица. «А раньше у них на лицах был только страх. Перестали бояться… Значит, действительно, конец мне пришел», – понял Сосо. Но он не привык сдаваться. Теперь он лежал и думал, как оно все будет, когда не станет его.

«Эти предатели—наследнички, мать их, поначалу, конечно, перегрызутся. Может быть, сгоряча даже шлепнут кого-нибудь. Но потом сообразят, что это не в их интересах. Нет среди них того, кто, как ишак, был бы способен самозабвенно тащить на своем хребте тяжеленный груз власти. Власть – это самоотречение, власть – это самоограничение. Во всем. А они все слишком любят сладко и красиво пожить. Устроят себе… коллективное руководство. Вон, как у этих… – Сосо кинул косой взгляд на заскучавшего Пантелеймона. – Меня… – Здесь он слегка задумался. – Меня осудят. Грязью обольют. Не сразу. Годика через три-четыре. Когда страх выветрится, когда сообразят, что надо им друг с другом мирно жить. Вот за этот страх, за то, что работать их заставлял, подлецов, вот за это и обольют. Незаконные репрессии… Когда, значит, они сажают, они расстреливают – это законные репрессии, а когда я их – это незаконные…» – От негодования Сосо насупил брови и, широко раздувая ноздри большого, мясистого носа, возмущенно засопел.

Но тут он вдруг вспомнил, как его соратнички собственноручно отвозили своих жен за решетку, и ему стало хорошо. Очень хорошо. Он тихонечко захихикал. Услышав этот тихий, шелестящий, как высушенная солнцем старая газета, старческий смешок, Пантелеймон, уставший изображать обиженного, тут же повернулся к Сосо.

Да будет тебе дуться, дружище Пантелеймон. Давай лучше поболтаем, – великодушно предложил умирающий. – Все быстрее время пройдет.

Пантелеймон с радостью ухватился за это предложение, позволяющее ему сохранить лицо.

О чем изволите побеседовать-с, уважаемый Сосо? – осведомился он.

Да вот, думаю, как без меня здесь будет?

Отлично-с. Все замечательно будет-с. Души косяками к нам повалят-с.

Вах, бестолковый какой… – пробормотал Сосо себе под нос, не желая больше обижать Пантелеймона. – Я не о том… Что думать будут? Что говорить будут? Что писать будут?

Пантелеймон пожал плечами.

Ерунда это все. Какое это имеет значение для избранника-с?

Да, точно. Ерунда… – согласился Сосо.

«Разве могут они меня понять? Если сейчас не поняли, потом как поймут? Один Мишка понял. Почти до конца понял. Враг, убежденный белогвардеец, а понял. Какую книжку написал… Самую суть схватил. Не то что эти жополизы… Сейчас орут: «Незаходящее Солнце!», а потом что будут? Деспот? Кровавый маньяк? Продажные писаки! Маму-папу продадут за три копейки и себя оговорят из страха. Ни одного практического дела за свою жизнь не сделали, только бумагу марать умеют. Интеллигенция… Про них Старик хорошо сказал. Он их изнутри знал, сам такой был. Разве это интеллигенция?.. Интеллигенция у меня на шарашках сидит. Тех хлебом не корми – дай дело делать… – Сосо криво ухмыльнулся. – Дураки. Они думают, я кровь люблю, бессмысленные убийства люблю. А я контракт выполнял, систему выстраивал… Систему, которая и без меня будет работать… Если бы было можно, как в Мишкиной книжке – оторвал голову, показал человеку, что ты можешь с ним сделать, а потом приставил обратно. Но в жизни так не бывает. Хотя… Вон, Пантелеймон, наверное, мастер на такие штуки. Все равно. Это какая потеря времени – всем башки приставлять обратно. А у меня никогда не было лишнего времени. Я – избранник. Мне надо было торопиться – служить избравшему меня». – Сосо покосился на Пантелеймона.

Что задумались, уважаемый Сосо? – ответил тот приветливой улыбкой на взгляд собеседника. – Может быть, пора?

Постой… Скажи-ка мне, Пантелеймон… Ты же можешь заглянуть в будущее… Что обо мне…

А-а, вы все об этом, уважаемый Сосо. Ну… Русский народ любить вас будет, а некоторые русские писатели, так прямо, обожать. За то, что вы их русскую империю восстановили якобы.

Да, да. Эти русские хороший народ: спокойный, терпеливый, бессловесный. Лепи из него, что тебе надо. А если им покажется, что тебе их империя нужна, что ты ее поднять и возвеличить собираешься, то, вообще, в зад тебя целовать станут. А зачем мне их дурацкая империя? Что у меня своих дел нету? Но народ… Народ хороший. На что хочешь его употребить можно.

Но… – Пантелеймон почесал рыжий затылок, как бы сомневаясь, а стоит ли ему это говорить: – Найдутся и отщепенцы. Станут про вас всякие гадости сочинять. Что вы сотрудничали с охранкой…

Ну и что? Профессиональный революционер, как профессиональный шпион. Тот, если на две-три разведки работать не будет, долго не проживет. Так и настоящий революционер. И на революцию работает и на правительство. А кто сильнее окажется – время покажет. Все так делали. Стыдного в этом ничего нет.

Что памятников себе понаставили-с…

А-а… Это я здорово придумал. Скажи, Пантелеймон? Мои памятники снесут, на их место новые поставят… Так и будут до скончания века ложным кумирам поклоняться.

Да, – согласился с ним Пантелеймон. – Идея была великолепная, а осуществление ее – еще лучше. А они, эти людишки, думают, что это ненормальное проявление вашей любви к самому себе… В чрезмерном властолюбии станут вас обвинять, в желании стать императором всей земли… Да, много в чем.

Сосо расхохотался.

Император Земли? Ох, не могу… Зачем мне Земля? Мне нужна вся Вселенная. Я – избранник. Избранник, который стремился стать Последним Избранником. И если бы не ты… – Он с укоризной глянул на Пантелеймона.

Не надо так расстраиваться, – попытался успокоить его Пантелеймон. – Вы – самый великий, величайший из всех избранников. Просто мы… Мы оказались не готовы сделать последний шаг. Но мы бесконечно признательны вам за вашу беспрецедентную, выдающуюся деятельность. Ваши успехи… Здесь, в России… Ведь жизнь всего человечества – это, как могучая, полноводная река. Мощно катит она свои воды по руслу, сметая на своем пути все преграды и препятствия. И ничем ты ее не остановишь, а тем более не обратишь вспять. Но можно зачерпнуть из нее плошку и делать с этой водой все, что угодно. Так мы и действуем. Не в силах остановить реку, мы пытаемся разобрать ее на капли. Пока не слишком успешно… А вам удалось создать… Это, как большой затон, отделенный от основного течения реки узкой песчаной косой. Вроде бы и вода в нем та же самая, речная, и сама река – вот она, совсем рядом, необоримо и весело несется она вперед, ан нет-с… Тишина и покой в затоне. Стабильность. Зона вечного Зла. – Последние слова он произнес как-то по-особому прочувствованно, и даже украдкой, отвернувшись, смахнул с ресниц слезу. – Не поверили мы до конца в ваши способности, пативцемуло Сосо.

Э-эх, вы… – только и смог сказать Сосо, с досадой махнув рукой.

Маленький усатый старичок, имя которого в тот момент было на устах у всего человечества, вдруг захрипел, пытаясь что-то сказать окружавшим его людям, в отчаянии взмахнул рукой и… упокоился навеки.

Ну что, уважаемый Сосо? В путь?

Погоди, погоди… Дай осмотреться. Так вот ты, оказывается, какой, Пантелеймон. И не рыжий вовсе… Что ж… В путь – так в путь, я не против.

Эпизод 24. Слава. Москва. 2006

Слава шагнул внутрь и аккуратно, стараясь не производить лишнего шума, захлопнул за собой дверь. С семнадцати лет живя вне стен родного дома, он привык относиться к своим временным пристанищам с равнодушием. Тем большим было его удивление, когда он почувствовал нечто вроде радости, вернувшись в квартиру, из которой уезжал в командировку. Думал на день-два, а получилось больше, чем на месяц.

Дорога из Волгограда была утомительной, почти все время Славу мучила головная боль, отвязавшаяся от него окончательно лишь километров за сто от Москвы, и теперь, наконец, оказавшись дома, он хотел одного – спать. Слава сбросил с себя одежду и встал под душ. «Сейчас – спать, а что делать с невыполненным заказом и как, вообще, жить дальше – буду думать завтра», – решил он, блаженствуя под холодными струями. Решение не выполнять этот заказ созрело мгновенно. Слава то ли проснулся, то ли очнулся от забытья на чердаке жилого дома, откуда он вел огонь по объекту, с мыслью, засевшей в голове, словно гвоздь: «Заказ этот я выполнять не буду. Сейчас же сажусь в машину и уезжаю домой». Глянув на часы, он понял, что проспал или был без сознания несколько часов, хотя у него было ощущение, что это продлилось лишь несколько мгновений. Он помнил, как промазал из-за голубя, заслонившего ему обзор, как во время второго выстрела у него случилась осечка, как заклинил патрон, как он швырнул винтовку, поминая недобрым словом прапора, подсунувшего ему ее, как на чердак влетела пара голубей… А потом – только неясное чувство тревоги… и все. Как он потерял сознание, что с ним произошло – полный провал. Он вспомнил свои ночные видения, связал их с потерей сознания, и на душе у него стало совсем нехорошо. «Неужели я… – но тут в мозгу у него как будто что-то щелкнуло, и неизвестно откуда выскочила спасительная мысль: Просто здесь очень жарко. Дьявольская жара. Этот климат мне противопоказан. Он плохо влияет на мою голову. Заказ этот я выполнять не буду. Сейчас же сажусь в машину и уезжаю домой».

Выйдя из ванной, Слава быстренько расстелил свою постель и совсем уж было улегся, как подумал о том, что неплохо бы поставить ноутбук на зарядку. Уезжая в командировку, он оставил его дома, о чем неоднократно потом пожалел.

Слава поднялся и прошлепал на кухню. Подключил компьютер к сети и, соблазнившись, не удержался и залез в почту.

Увязнув в работе над последним заказом, он предупредил всех своих поставщиков, что заказов, до особого уведомления, принимать не будет. Не предупрежден был только Лошадник, поскольку именно над его заказом Слава сейчас и работал. В почте лежал новый заказ от Лошадника и сообщение об отмене предыдущего из-за срыва сроков.

Молодой человек, чуть помладше Славы, москвич. Фамилия ни о чем не говорит. Вспомнив о своих неудачах с нынешним объектом, Слава решил пробить нового клиента по всем базам. Ничего особо интересного ему накопать не удалось, если не считать пары фактиков. Молодой человек являлся генеральным директором и совладельцем ЗАО «Новые технологии». А в партнерах у него значились: Славина головная боль – Анна и еще один тип. И второй факт. ЗАО «Новые технологии» является владельцем недурственной квартирки на проспекте Жукова. Она выставлялась на продажу одним риэлторским агентством, а через несколько дней была снята, несмотря, на большое количество заявок на нее. «Квартирный вопрос…» – усмехнулся Слава. Он погасил компьютер. «Нет, право слово, так нельзя. Уже почти три. Которую ночь без нормального сна… Так, у кого хочешь, крыша поедет. – Слава улегся на свое немудрящее ложе. – С этой суетой толком не отдохнешь. Надо бы уехать куда-нибудь в глушь. Мне нужен покой и прохлада. Прохлада и покой».

В семь утра Слава уже был на посту, ведя наблюдение за одним из подъездов невзрачной «хрущевки», спрятавшейся во дворах Авиационного переулка. Признаться, Слава был несколько смущен тем, что его новый объект обитает в таком убогом доме. Еще больше его поразил сам факт наличия такого убожества в одном из самых дорогих мест Москвы.

Объект вышел во двор в половине девятого. У него был такой расхристанный, такой потерянный вид, он настолько не походил на свою собственную фотографию, что Слава ни за что бы его не узнал, если бы не «Тойота». Это была машина объекта. Ее номер Слава выловил в гаишной базе.

Слава тронулся за объектом, соблюдая привычную дистанцию, но тот так нервно и дергано вел машину, пару раз проскочив перекрестки на красный, что Слава почел за лучшее сесть ему чуть ли не на бампер. К его вящему удовлетворению такая сумасшедшая езда вскоре завершилась. Объект приткнул свою машину у какого-то забора, а сам направился к проходной. «Больница», – прочитал Слава и двинулся вслед за объектом.

«Эдя! Эдечка! – крупный мужчина лет шестидесяти, завидев в аллее Славин объект, отделился от толпы, стоящей у входа в какое-то одноэтажное строение, и быстрыми шагами направился к нему. Они крепко обнялись, и мужчина, уронив голову на плечо объекта, заплакал, негромко причитая: «Как же так, Эдя, а? За что же это, Эдя, а?» Слава прошел мимо них.

Толпа оказалась неоднородной. Она состояла из нескольких групп, держащихся особняком друг от друга. У всех напряженные, сумрачные лица. У женщин в руках цветы, мужчины нервно, взатяг, курят. Кто-то молчит, кто-то негромко переговаривается друг с другом. «Морг», – сообразил Слава. Не задерживаясь у входа, он прошел внутрь. В траурном зале шла прощальная церемония. Спокойно, как будто имеет на это полное право, он толкнул дверь с надписью «Только для персонала». В большом, светлом помещении, от пола до потолка облицованном кафельной плиткой, выстроилась очередь из трех гробов на каталках. Первый в очереди – с заколоченной крышкой. «Ваде от друга Эди», «Дорогому сыночку Вадечке от папы», – прочел Слава на лентах, обвивавших траурные венки. «Этот, похоже, наш», – мысленно прикинул он.

Мужчина, вы что-то хотели? – спросил появившийся в помещении человек.

А-а… Хотел уточнить, когда наша очередь? – Слава ткнул пальцем в заколоченный гроб.

Ваш следующий.

Слава вышел наружу, потерся среди людей, и, убедившись, что объект находится здесь и никуда не собирается уходить, направился к своей машине.

Сначала из ворот выехал автобус-катафалк, за ним стали пристраиваться другие машины. Встроился в колонну и объект. Слава в этой колонне был замыкающим. На этот раз, объект вел себя благоразумно, не стараясь выскочить из общего строя, чем доставил Славе немало удовольствия.

Процессия выгрузилась у кладбищенских ворот и далее проследовала пешком. «Опять жара, опять духота… – мысленно сетовал Слава, устроившийся на полу «Тойоты» объекта. – Хоть бы догадался машину в тенек поставить… Охламон. Жарься теперь из-за него».

Объект появился не скоро. Он забрался в машину, захлопнул дверь и, запустив двигатель, откинулся назад, безвольно свесив руки. Славиного терпения хватило всего лишь на пару минут.

Трогай! – Он вдавил ствол пистолета в Эдину шею. Тот от неожиданности дернулся, оборотившись назад. – Спокойно! Будешь дергаться, получишь пулю. Трогай!

Кто ты такой? Чего тебе надо? – упавшим голосом спросил Эдя, когда, сделав круг по кладбищенской площади, они выехали на дорогу.

Останови на обочине! – скомандовал Слава. Эдя выполнил команду и украдкой глянул в зеркало, пытаясь разглядеть своего похитителя. – Меня наняли убить тебя. Я киллер. – Пояснил Слава. Он уже убрал пистолет от Эдиной шеи и вальяжно сидел на заднем сидении, забросив ногу на ногу. – Это ты кого сейчас похоронил? Я, так понимаю, своего компаньона. Нет?

Да, – подтвердил Эдя, снова глянув в зеркало.

Та-ак… Интересные дела. Сначала одна, потом другой… Это мне понятно. Но тогда кто же заказал тебя?

Эдя резко обернулся назад.

Ты думаешь, что их… Анну и Вадю я заказал?

Только без глупостей, а то мне придется стрелять, – предупредил его Слава. – А кто же? Разве не ты?

Нет, нет, – заторопился Эдя. – Вадька сам разбился. В автокатастрофе. А…

Это еще ни о чем не говорит, – перебил его Слава. – Бывают и автокатастрофы заказные.

Нет, Вадька точно сам. Там такое было… Мясорубка… Столько жертв… А Анна… Ее Вадька заказал… Они вместе жили. Она его застукала. Ну, с бабой… Пообещала убить. Вот он и принял меры… самообороны. А я… Я ни при чем, – Эдя снова зачастил. – Послушай, я знаю, сколько стоят твои услуги. Я дам тебе в два раза больше. В три… Только откажись выполнять заказ. В четыре…

Молниеносным движением руки Слава оборвал Эдину реплику.

Как же, не ты… – пробурчал он себе под нос, выбираясь из машины наружу. – Откуда же тогда тебе знать цену моим услугам?

Он вытащил из машины бесчувственное тело и, загрузив его в багажное отделение, спеленал скотчем, затем запер машину и, неторопясь, направился пешком к кладбищу. Через десять минут он припарковал свою машину рядом с Эдиной и перегрузил связанного по рукам и ногам Эдю к себе. «Порядок, – с удовлетворением констатировал Слава. – Теперь на Беговую.

Трибуна сегодня была почти пуста. Лишь кое-где торчали до боли знакомые рожи завсегдатаев. Эти играли обычно по маленькой и всегда наверняка. Большинство из них так или иначе были связаны с внутренним миром ипподрома. Постоянно отираясь среди владельцев лошадей, тренеров, жокеев, технических работников, они по крупицам собирали информацию, что давало им возможность вести беспроигрышную игру. С такими связываться – себе дороже. Останешься без штанов. Большинство игроков, настоящих, азартных игроков сейчас не на трибуне штаны протирают, а толпятся в кассовом зале, глядя на собачьи бега, которые напрямую транслируются из Англии. Но там все несут в кассу.

Долгий приступ зевоты разодрал рот, сведя скулы и заставив отвернуться в сторону беговой дорожки. «Ничего, – обнадежил себя букмекер, вытирая проступившие слезы, – день только начинается. Глядишь, и поднавалит народишко-то. Конечно, будний день…»

Кто-то взял его за локоть, как будто щипцами сжал. Обернувшись, он так и застыл с открытым ртом, собираясь обругать неучтивца.

Те-ень? – только и сумел выдохнуть он.

Тс-с…

До того букмекеру довелось всего лишь раз встречаться с этим человеком лично. Но эти темные глаза, просвечивающие тебя насквозь, что твои рентгеновские лучи, он запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Что случилось?

Разговор есть. Пойдем.

Так давай здесь и сядем. Народу, видишь, сегодня нету. – Бук повел рукой, указывая на трибуну.

В том-то и дело, что нету. Пойдем внутрь, в толпе удобнее.

Они прошли в кассовый зал и заняли место у высокого столика, откуда бук с помощью буфетчика согнал четверых юнцов.

Два кофе, – заказал бук, и буфетчик тут же метнул им на стол два пластиковых стаканчика с молочно-коричневой бурдой и две тарелки с шашлыком.

От меня лично – дарагому гостю. Па-адарак. – Осклабившись, буфетчик прижал к груди обе руки, что, наверное, должно было означать высшую степень благорасположенности.

Спасибо. – Барственно кивнул головой бук. – Потом подойдешь ко мне.

Весь ипподромный мир жестко делится на две неравные части: на посвященных и тех, кто пытается поймать за хвост птицу удачи, опираясь лишь на свой опыт, меткий глаз или везение. Букмекер по кличке Лошадник был из первых.

Слушай, ну так дела не делаются, – обратился он к Славе, вдохновившись полученной от буфетчика порцией почитания. – Целых два заказа у тебя зависло. Проблемы?

Толпа вокруг них зашевелилась, шумно вздохнув. Собачки на телеэкране добежали до финиша. Народ загалдел, пробиваясь к кассам – делать ставки на новый забег. Слава отхлебнул из пластикового стаканчика и пожал плечами.

Никаких проблем. Второй заказ у меня в багажнике лежит. Посмотришь?

Да что ты… – Испугался бук.

А с девчонкой… У нее такая защита оказалась…

У простой девчонки? – ахнул от удивления бук.

Не такая уж она и простая… Пришлось таскаться за ней по всей стране. Но ты не беспокойся, я правила помню. – Постарался успокоить разволновавшегося собеседника Слава. – Вот. В двойном размере. – Он вытащил из кармана руку и, не разжимая кулака, положил ее на стол перед буком. Тот, метнув мгновенный взгляд в сторону буфетчика (не смотрит ли), накрыл Славин кулак своей ладонью и, ощутив в ней некий плотный цилиндрик, тут же отправил его во внутренний карман ветровки. – Ну, пока. – Слава легонечко дотронулся до его локтя. – Связь – обычным способом. Теперь я в Москве. Любой заказ выполню качественно и в срок. – Он сделал движение, собираясь уходить. – Да… Ты случаем не помнишь, кто там последний заказ делал?

И последний, и предпоследний один и тот же парень делал. Здоровый такой, симпатичный. – Вопрос, заданный Славой, вообще-то нарушал все писаные и неписаные правила, но бук так торопился остаться один на один с только что полученным от Славы цилиндриком, что лишь рассеянно поинтересовался: – А зачем тебе?

Да так… Просто… – вяло обронил Слава и растворился в толпе.

Отпихнув от себя недопитый кофе и бросив на тарелку недогрызенный кусок шашлыка, Лошадник заспешил из кассового зала. Он зашел в туалет и заперся в кабинке. Усевшись на унитаз, он достал из внутреннего кармана ветровки заветный цилиндрик и дрожащими от волнения пальцами принялся сдирать с него бумагу и скотч. Под упаковкой приятно зазеленел тугой долларовый рулон. Верхней была тысячедолларовая банкнота. Лошадник скрутил с рулона плотно обхватывающую его резинку и попробовал посчитать деньги, но купюры были новые, хрустящие, скользкие, сладостно пахнущие типографской краской, и ему все никак не удавалось отогнуть больше одной купюры. Тогда он лизнул пальцы и повторил попытку. Она оказалась успешнее, но ненамного. «Да что это я? – подумалось ему. – Тени не доверяю? А чего это я должен ему доверять? – Он снова надел на рулончик резинку и прикинул его на глаз. – Вроде все правильно. – От удовольствия под ложечкой у него возникло сладостное, щемящее чувство. – Не угадаешь; где найдешь, где потеряешь. Я на этих двух заказах наварил столько, сколько…»

Очередной рабочий день, так тоскливо начинавшийся, в мгновение ока превратился в далекое волшебное новогоднее утро, когда Лошадник (тогда просто маленький Вовочка), проснувшись, первым делом бросался к елке и, обнаружив там целую гору подарков от Деда Мороза, с наслаждением принимался распаковывать их. «На сегодня хватит работать, – решил он. – Поеду домой». Он сунул рулончик во внутренний карман и тщательно застегнул «молнию». Никуда не заходя, спорым деловым шагом он вышел с ипподрома и направился к своей машине.

Выехав на Ленинградку, он вдруг ощутил, что чувство сладкой боли, угнездившееся в его животе, растекается по всему его телу, наполняя его ощущением подлинного счастья. Но постепенно где-то за грудиной щемящая боль стала усиливаться, обжигая огнем его сердце, а к горлу подкатил тяжелый ком дурноты. Вцепившись левой рукой в руль, правой он принялся шарить по карманам, пытаясь выудить пузырек с нитроглицерином. Ему не хватало воздуха – возникший спазм мешал дышать, а заветный пузырек все никак не хотел находиться. «Надо остановиться», – понял он и, затормозив, крутнул руль вправо. Он прижал машину к бордюру, но, не сумев до конца погасить скорость, легонечко стукнул стоящий впереди автомобиль.

Его хозяин выскочил наружу и, заорав: «Ты че делаешь, козел?!» – бросился осматривать зад своей машины. От удара на пластиковом бампере образовалась небольшая трещина, и возмущенный владелец, так и не дождавшись виновника аварии, бросился к водительской двери. Нарушитель сидел, откинувшись назад, прижатый к спинке сиденья подушкой безопасности. Обиженный им господин схватил его за плечо и потряс, от чего голова водителя безжизненно свесилась на плечо. «Жмурик…» – возникла догадка у господина. Он приложил три пальца к шее нарушителя, пытаясь нащупать пульс, и, не найдя признаков жизни, заорал: «Жмурик! – обращаясь к жиденькой группке любопытствующих граждан, уже собравшихся вокруг столкнувшихся автомобилей. – Господи! Ну за что мне такое наказание? Кто же мне теперь заплатит за ущерб?»

Безуспешно гоняясь за Анной в течение длительного времени, Слава не то что привык к неудачам, но, планируя очередное мероприятие, подсознательно начал допускать возможность неуспеха. Сегодняшний день вновь вернул уверенность в себе. «Это же так просто, – думал Слава, мысленно перебирая события последнего времени. – Задумано – сделано. Ведь люди – они такие уязвимые… Просто с этим дурацким заказом я сам выработал у себя комплекс неполноценности. Я стал думать и вести себя как типичный неудачник. – Ему вспомнились галлюцинации и глубокие обмороки, преследовавшие его последнее время. – Это ж надо было довести себя до такого состояния, чтобы начать подозревать самого себя в сумасшествии! Я по-прежнему в норме. Я по-прежнему то неизбежное зло, которое в итоге порождает добро. Я очищаю общество от скверны. Я – чистильщик! – Славе настолько понравилось это определение, что он даже замурлыкал себе под нос какой-то бравурный марш. Но тут из темного, самого дальнего угла сознания вдруг выползла подлая мыслишка: – Зачем же ты тогда убрал Лошадника? Потому что он и есть скверна. – Уверенно ответствовал Слава. – Но если ты уберешь всех своих поставщиков, как же ты будешь выполнять свою миссию? И вправду, зачем же я это сделал? – Мысли в голове у Славы смешались, как шахматные фигуры, сброшенные с доски неосторожным движением. – А куда я еду?»

Впереди загорелся красный свет и Слава, автоматически выполнив необходимые манипуляции, пристроился в хвост стоящей перед ним машине. Из глубокого раздумья его вывел голос за окном, жалостливо выводящий:

Подайте на пропитание ветерану чеченской войны! Уважаемый, пожалейте инвалида.

Нашарив в нагрудном кармашке монету, Слава выудил ее двумя пальцами и опустил в протянутую ладонь. Снизу вверх, выпучив красные, налитые алкоголем глаза, на него смотрел Женька.

Богатые – самые жадные, – глядя в упор на Славу тупым, неузнающим взглядом, отчетливо выговорил он, пряча монету в карман. – А еще на такой машине… – Из-за отворота рукава камуфлированной рубахи он достал пачку «Данхилла» и, закурив, указательным пальцем левой руки нажал рычажок управления. Самоходное кресло, повинуясь хозяину, покатилось дальше вдоль ряда машин.

Это итальянское автоматическое кресло Слава покупал для Женьки лично, когда были еще не готовы швейцарские суперпротезы. То были не протезы, а чудо, истинное чудо техники. Ждать, правда, пришлось долго – шесть месяцев. Но ничего… Все это время Женька на наших рассекал, на отечественных. Поначалу Слава пристроил его курьером, а параллельно заставил закончить бухгалтерские курсы. Но мало ли их таких, закончивших бухгалтерские курсы? Главное – место хорошее найти. И Слава расстарался. Заплатил, кому надо, в кадровом агентстве, и получил Женька высокооплачиваемую работу в крупной торговой компании. Женькой он гордился. Он был у него, как бы, выставочный экземпляр.

Он высунулся в окно и заорал: «Же-енька!»

Но тот не слышал его или сделал вид, что не слышал и, знай, собирал милостыню в длинном ряду выстроившихся у светофора машин. А тут загорелся зеленый, и позади Славы яростно загудели клаксоны, заставляя двигаться вперед. Он проехал перекресток и собирался остановиться – бежать к Женьке, узнать, что же у того случилось за те два месяца, что они не виделись, но вдруг осознал, что ему этого не хочется делать. Ему не хочется разбираться с Женькой, ему не хочется видеться ни с кем из своих подопечных… Ему ничего не хочется…

Слава миновал МКАД, проехал еще километров тридцать и лишь тогда остановился. Он вышел из машины и открыл багажник. Уже очнувшийся пленник что-то яростно замычал, выпучив глаза. Одним резким движением Слава содрал наклейку с его рта.

Эй, слушай, выпусти меня. Мне надо. Срочно! Выпусти, а то я прям в машине…

Слава достал из кармана нож, разрезал липкую ленту, опутавшую руки и ноги пленника, и помог тому выбраться из машины.

Не вздумай бежать, пристрелю!

Но угроза была излишней, Эдя никуда и не собирался бежать. Сделав шаг за машину и обернувшись спиной к похитителю, он долго и громко выливал скопившуюся в организме жидкость, а закончив, еще пару минут переживал состояние охватившего его блаженства.

Ну что, все? – поинтересовался Слава. – Садись в машину. За руль давай.

Ты везешь меня убивать? – спросил хриплым голосом Эдя, когда они уселись в машину и тронулись с места. – Куда ехать-то?

Прямо. Все время прямо. Держись главной дороги. – Слава достал пистолет, покрутил его в руках и спрятал в «бардачок». – Убивать? Посмотрим… В зависимости от того, будешь ли ты говорить мне правду. Итак… Рассказывай свою историю с самого начала, как вы дошли до жизни такой, что начали заказывать друг друга.

Эдя бросил взгляд на странного киллера, пытаясь быстро просчитать в уме верную линию поведения. Убить его тот мог уже давно, но не убил. Хочет денег?.. Эдя ему предлагал, но он не прореагировал… Так чего же он хочет, в конце концов?

Слушай, давай познакомимся, что ли. Меня Эдуардом зовут. Можно просто – Эдя или Эдик. А тебя? – Попытался потянуть время Эдя.

Не важно, – довольно жестко оборвал его собеседник. – Рассказывай.

Ну, хорошо, – с видом оскорбленной добродетели согласился Эдя. – Нас трое компаньонов. Вадя, Анна и я. Я тебе уже говорил, Анна с Вадей жили вместе…

Не ври! Откуда ты знаешь, сколько стоят мои услуги по ликвидации? – снова оборвал его Слава.

Да не вру я! С чего ты взял? – Эдя почувствовал, что собеседник его почему-то злится и нервничает, и постарался говорить как можно убедительнее и спокойнее. – Мне Вадька все рассказал. Мы с ним друзья с четырех лет. Вместе в детский сад, в школу, в институт, на работу… Все вместе. У нас не было тайн друг от друга. Когда он заказ делал, я с ним ездил. На ипподром. Там букмекер один есть… Вот к нему. И когда они договаривались, и когда Вадька деньги ему отдавал… Я все видел. Да, собственно говоря, Вадька у меня на это дело денег и занял.

Ладно, предположим, здесь я тебе поверил, – согласился Слава. – Из-за ревности это у них все…

Да, да, – охотно закивал Эдя.

Но почему же тогда Вадя, друг детства, заказал тебя? – хитро прищурившись, поинтересовался Слава.

Что-о? – искренне удивился Эдя. – Ва-адя? Не может быть.

Однако, это так. Против фактов не попрешь. Что, тоже, скажешь, из-за ревности? – с кривой ухмылкой поинтересовался Слава.

Эдя был в полной растерянности. Он искренне считал, что их дружба является для Вади истинной ценностью. В отличие от него, Эди. Ему всегда казалось, что Вадя отдает больше и охотнее, чем он. Его же их дружба в последнее время начала тяготить. Ему припомнилось даже, какое несколько дней назад у него было искушение отправить друга на тот свет. Но чтобы Вадя по отношению к нему, Эде, такое… Невероятно. «Неужели из-за Ольги? – Острым камушком стукнула в висок догадка. – Боже, какой идиот…»

Э-э-э… – замялся он, – а ты точно знаешь, что это он?

Абсолютно, – уверенно кивнул Слава. – Что, опять ревность?

Ну да. Собственно говоря… Больше не из-за чего.

Слава расхохотался.

Ну-ну.

У нас заказчик есть, немец. А у него жена…

Тоже немка, – с ехидцей вставил Слава.

Нет, она наша. Ольга ее зовут. – От услышанной новости Эдя все еще пребывал в растерянности и никак не мог взять себя в руки. – Она приехала сюда. В Москву. Ну… Мы оба принялись за ней ухаживать. Она предпочла меня. Вот и все. – Эдя поскреб пятерней щеку. – Но, черт возьми, я и подумать не мог, что он…

Понятно. – Остановил Эдин рассказ Слава. – Ревность. Он заказал тебя, а ты – его.

Да не заказывал я его! – Взорвался от возмущения Эдя, невольно дернув руль, от чего машина рыскнула влево.

Спокойнее, не надо бурных эмоций, – предупредил Слава. – Ревность, стало быть. В вашем маленьком коллективе кипят прямо-таки шекспировские страсти… А деньги здесь ни причем. А как же тогда квартира?

Какая квартира? – Эдя расслабился, решив, что самый опасный момент разговора уже позади и действительно не понял вопроса.

Та самая. Которая на Жукова, – уточнил Слава. – Правду только говори.

«Черт, откуда он знает про квартиру? Что еще он знает? Чего ему вообще нужно? – терялся в догадках Эдя. – Куда мы едем? Он меня до сих пор не убил, значит, хочет получить какие-то сведения. Какие? Выходит, что это он выполнял заказ на Анну… Может быть, он и из нее выудил какие-то сведения? Но зачем ему это? Боже, зачем? Но Вадька… Вадька-то мертв. Значит, можно не выполнять заказ. Вот он и старается выколотить из меня побольше денег. Щупает, гад, сколько с меня реально взять можно…»

Квартира… А что квартира? – Найдя, как ему показалось, мотив поведения киллера, Эдя почувствовал себя гораздо увереннее. – Квартира принадлежит нашей фирме. Теперь, как я понимаю, я стал ее единоличным владельцем. Если ты и меня убьешь, то возникнут… э-э… сложнейшие юридические коллизии. Навряд ли ты сумеешь ее заполучить. Я тебе нужен живой.

Останови машину, – потребовал киллер. – Съезжай с дороги. – Приказал он, когда Эдя выполнил его первую команду. – Вот здесь. – Он указал пальцем. Вновь вынув из «бардачка» пистолет, он принялся разглядывать его самым внимательнейшим образом, как будто видел в первый раз. Не поворачиваясь к Эде, тихо и спокойно промолвил: – Я не об этом. Мне не нужна твоя квартира. Расскажи, какую роль она сыграла в ваших взаимоотношениях.

«Мутный тип какой-то». – Испугался Эдя, совершенно перестав понимать собеседника.

Ну… В ней жили Вадя и Анна. Когда они поссорились, Анна ушла, Вадя остался там один. Она, чтобы отомстить ему, решила продать квартиру. А потом… Не знаю. Видимо, передумала.

Опять Вадя и Анна, – все так же тихо сказал Слава. – А ты, как всегда, ни при чем. Ой, что-то мне в это мало верится. Поподробнее о своей роли, пожалуйста.

А какая моя роль? Не было у меня никакой роли… – закудахтал Эдя, почуяв в этих словах скрытую угрозу. – Я лишь попытался убедить Анну, чтобы она не продавала сейчас квартиру, и она, наверное, вняла моим доводам. Дело в том, что мне сейчас нужны деньги… – Эдя осекся, почувствовав, что сболтнул лишнее.

Наконец-то ты сказал правду. – Слава щелкнул затвором. – Выходи. – Эдя нехотя приоткрыл дверцу, мучительно соображая, что сейчас предпринять, что сделать, что сказать, и тут услышал слова, пренебрежительно брошенные киллером: – Какие же все-таки вы, торгаши, мерзкие…

Услышанное подняло в душе волну гнева, мгновенно смывшую и страх, и сомнения.

Мы, значит, мерзкие, – прошипел Эдя. – А ты – не мерзкий? Ты – не торгаш?

Я – торгаш? – искренне изумился киллер, от неожиданности даже опустивший пистолет.

Конечно. Ты – торгаш! – зло выкрикнул ему в лицо Эдя. – Только я торгую новыми технологиями, а ты торгуешь смертью.

Я… я… – Растерявшийся Слава только хватал воздух раскрытым ртом, не находясь, что ответить.

Я инженер! – с пафосом заявил Эдя, со всей силы шмякнув себя кулаком в грудь. – А ты кто такой? Ну? Кем ты был до того, как стать наемным убийцей? – Слава растерянно молчал. – Простым бандитом? Ментом? Фээсбэшником? Спортсменом?

Военным, – ответил Слава, сам не зная, почему он это делает вместо того, чтобы отвести этого наглого буржуя в лесочек и там преспокойненько шлепнуть. В правом виске назойливой мухой вдруг забилась старая знакомая – головная боль. Слава переложил оружие в левую руку и, поморщившись, правой принялся тереть висок.

Вот, вот… – подхватил Эдя. – Армия, милиция, спецслужбы, таможня, бандиты… Одним словом, силовые структуры. Миллионы здоровых мужиков, а работать никто не хочет. Все только пограбить норовите. А страну кормим мы, те самые торгаши, которых вы ненавидите. Я и сейчас кормлю несколько десятков человек! А построю завод… Да, мне нужны сейчас деньги. Я хочу иметь свой завод. Ты знаешь, что такое завод? Ни черта ты не знаешь! Это десять-пятнадцать тысяч человек. И у этих тысяч будет работа благодаря мне! А с членами семей – это уже сорок-шестьдесят тысяч. Это же целый город! Вот для чего мне нужны эти деньги. А Анна хотела отобрать их у меня. Да, это я подговорил Вадьку заказать ее. Но я был обязан… был должен…

Никого вы не кормите, – продолжая массировать висок, сказал Слава. – Страну кормит нефть. И газ. А вы…

Пропади она пропадом, эта нефть! – в сердцах воскликнул Эдя. – Лучше б ее совсем не было. Это из-за нее у нас все, не как у людей. Я, лично, от нее ничего не имею, кроме проблем. Я, по сути своей, творец, организатор. И деньги мне нужны как строительный материал для созидания. А для чего тебе деньги? Ты ведь дорого берешь… Сейчас сидишь, морализируешь с пушкой в руках… Какие вы там все нехорошие! Да из-за чего там у вас все произошло: из-за денег или из-за ревности? – Эдя брезгливо выпятил полные губы. – Тоже мне, морализатор… Сам-то, небось, свои гробовые бабки тратишь на сладкую, разгульную жизнь? Машина-то у тебя нехилая… – Эдя похлопал рукой по рулю.

Нет, – спокойно ответил Слава. – Деньги я трачу на помощь бедным, попавшим в беду людям. Я решаю двуединую задачу. Я помогаю тем, кто в этом нуждается, а заодно избавляю общество от вас, мерзавцев, тем самым исправляя его. Такая вот дихотомия.

А как ты определяешь, – осторожно поинтересовался Эдя, слегка обалдевший от таких признаний, – кто достоин твоей помощи, а кто нет?

Я чувствую. Сердцем.

Хренов ублюдок! – вызверился Эдя на собеседника. Глаза его налились кровью, с губ во все стороны летела слюна. – Ты кого из себя возомнил? Робин Гуда? Господа Бога? Этого хочу – казню, а хочу – милую; того награждаю, а этот пусть подождет? Да ты сумасшедший, братец!

Нет, я не сумасшедший! – в ответ заорал Слава.

Сумасшедший, сумасшедший! Ты Аньку убил, а какой из Аньки мерзавец? То есть, мерзавка? Да она за свою жизнь мухи не обидела. Родители у нее остались: отец – университетский преподаватель, да мать – библиотекарша. То-то миллионеры… Одна она у них… Спасибо тебе, дорогой. Исправил общество. Уж так исправил…

Я ее не убил. Несколько раз пробовал, но неудачно. Она жива.

И не будешь убивать?

Нет, не буду.

Ф-фу, – с облегчением вздохнул Эдя, как будто сбросил с плеч непосильный груз. – Слава Богу. Одним грехом на душе меньше.

Слава широко распахнул дверь и, не размахиваясь, резким движением зашвырнул пистолет в кусты.

Убирайся!

Что? – не понял Эдя.

Иди на все четыре стороны. Свободен. – Слава говорил, глядя в сторону, не оборачиваясь к Эде.

Какое-то время они сидели молча, смотря каждый в свою сторону, подперев раскрытые двери машины носками своих ботинок, пока Эдя не нарушил молчания:

А я друга сегодня похоронил… И остался один… и мне даже некому рассказать об этом. Последнее время они меня так раздражали… Я все собираю, собираю, а они все тратят, тратят… Казалось, из-за них я никогда не достигну своей мечты. Но вот Анна исчезла, Вадя погиб, а я совершенно не чувствую радости от того, что между мной и моей мечтой уже никто не стоит. Да мне, признаться, и не хочется уже ничего. Оказалось, что все мечты и желания имеют ценность и смысл, когда рядом с тобой кто-то есть.

Каким он был? – спросил Слава.

Кто? Вадька? Он был моим другом, – просто ответил Эдя.

Но он же заказал тебя…

По глупости, наверное, – предположил Эдя. – Я уверен, что он жалел об этом.

Наемный убийца повернулся к своей несостоявшейся жертве и протянул руку.

Слава. – Они обменялись рукопожатиями, потом снова отвернулись каждый в свою сторону и снова долго молчали.

А ты в Бога веришь? – неожиданно спросил Слава.

Н-наверное… Верю… В церковь хожу… Иногда.

Помогает?

Эдя слегка задумался.

Н-не очень.

Слава закрыл глаза и осторожно повращал головой сначала слева направо, потом наоборот, пробуя, действительно ли ушла головная боль или только притаилась и ждет удобного случая, чтобы снова наброситься на свою жертву.

Ты куда едешь? – поинтересовался Эдя.

На север.

Зачем?

Не знаю. Найду тихое место, поживу там, может быть, пойму что-нибудь. До встречи с вами у меня в башке было какое-никакое представление о мире, в котором я живу. Он был скверный, несправедливый, но я понимал его. А теперь ни черта не понимаю. Я не знаю чего желать, к чему стремиться. Не знаю.

А можно мне поехать с тобой? – робко поинтересовался Эдя.

Что ж… – Слава пожал плечами. – В машине места много.

В окнах деревенских изб, мимо которых они проносились, уже зажегся свет, густые лилово-синие сумерки со всех сторон облепили серую ленту дороги, оседая на обочинах белыми клочьями тумана.

Эдя щелкнул пальцем по приборной доске.

Заправиться надо. Бензин почти на нуле. Следующая заправка – наша.

Надо – так надо, – охотно согласился Слава.

Заправочная станция, сияя огнями, как сказочный чертог, возникла справа, прямо посреди поля, покрытого белым туманом, как взбитыми сливками. Эдя остановился у колонки и вышел из машины. Он покрутил головой в поисках заправщика и, никого не обнаружив, сам вставил заправочный пистолет в бак.

Стеклянные двери бесшумно разъехались перед ним, пропустив в просторный торговый зал, залитый ярким белым светом. Он вспомнил, что сегодня ничего не ел и пошел вдоль полок с продуктами. Подойдя к кассе, Эдя выложил на прилавок четыре пакета с круассанами и большую бутылку колы, но тут, хлопнув себя по лбу, как будто вспомнив что-то важное, вернулся к полкам и притащил оттуда бутылку виски и пару пакетов чипсов.

«Э-эй! – за кассой никого не было, и Эдя заглянул вниз, за прилавок. Пусто. Он подождал еще немного, но в зале по-прежнему было пусто. Оставив покупки, он еще раз прошелся по залу, открыл дверь туалета и, крикнув: Э-эй! У вас покупатели! – вернулся к кассе. Никого. – Ну и черт с вами. Не хотите и не надо», – решил он и, зайдя за прилавок, помороковал с компьютером, включая нужную ему колонку. Потом сложил покупки в пакет и, оставив деньги рядом с кассой, вернулся к машине.

Держи. – Сунул он пакет Славе, а сам взялся за заправочный пистолет.

Что так долго? Там что – очередь? – поинтересовался Слава, высунувшись из машины.

Да нет. Никого. То есть, вообще никого. Понимаешь? – Эдя улыбнулся. – Мне даже колонку пришлось самому включать. Странно, да?

Да… – согласился Слава. – В последнее время со мной много странного происходит.

Эдя закончил заправку и, повесив пистолет на место, уселся за руль.

Мне тут мысль в голову пришла. – Эдя залез в пакет, который Слава по-прежнему держал на коленях, и достал виски. – За это надо выпить. – Он отвинтил крышку и сделал глоток. – Я знаю, куда мы едем. Мы едем на Соловки. – Он протянул бутылку Славе.

Я не пью, – отказался тот. – Почему на Соловки?

Ну, тогда и я не буду. – Эдя швырнул бутылку в окно, и она, хлопнув, как бомба, разлетелась на тысячу хрустально-золотистых искр. – Почему Соловки? Там место хорошее. Монастырь.

Там был концлагерь, – буркнул Слава. – Впрочем, мне все равно. – Согласился он и тут же предложил: – Давай-ка я за руль сяду.

Они поменялись местами и снова двинулись в путь. Стало совсем темно. Дорога пошла вниз, и теперь туман, уже не довольствуясь обочинами, наползал на дорогу, скрывая ее из виду. Слава сбросил скорость и полз, как черепаха, напряженно всматриваясь вперед. Эдя уминал круассаны, запивая их колой.

Ты чего не ешь? – Он подсунул пакет Славе.

Погоди. Не видно ни черта.

Красные огни стоп-сигналов вдруг возникли перед самым носом, выскочив из тумана.

Тормози! – заорал Эдя, едва не подавившись круассаном.

Они остановились в нескольких сантиметрах от стоящей впереди машины и вышли на дорогу – узнать, что же там приключилось.

Э-эй! Что там произошло?! Кто-нибудь знает?! – Эдя постучал в стекло одной машины, потом следующей, и так, передвигаясь от машины к машине, он пытался достучаться до их владельцев, но никто не опустил стекло, не открыл дверь, не высунул наружу носа. – Да что вы здесь… Все вымерли, что ли! – В сердцах воскликнул Эдя.

Возвращайся! – Приглушенный, прошедший сквозь плотный туман, как через вату, донесся до него Славин голос. – Эдя! Никто не откроет! Боятся!

Туман был такой осязаемый, что казалось, можно отщипывать от него клочья и глотать их, как сахарную вату.

Трусы, – ворчал Эдя, вернувшись обратно и усаживаясь в машину. – Дожили… Сами себя боимся.

Слушай, – предложил Слава, – давай съедем с дороги, пока в нас никто не впилился.

Эдя открыл дверь и высунулся наружу, напряженно всматриваясь в обочину.

Давай, давай, смелее, – командовал он Славе, сдающему назад. – Стоп. Вот здесь.

Они сползли с дорожной насыпи и остановились. Здесь туман уже не стелился по земле, а клубился примерно в метре над нею.

Смотри, грунтовка. – Обрадовался Эдя.

В свете мощных фар действительно виднелась колея, накатанная среди густой травы.

Заночуем? – предложил Слава.

Брось… Если есть колея, значит, местные частенько объезжают этот участок, – энтузиазм первооткрывателя охватил Эдю. – Здесь, наверное, каждый день такие туманы. Ты что, боишься?

Ничего я не боюсь. – Слава надавил на педаль акселератора.

Давай! Давай, вперед! – Весело подхлестывал его Эдя, и Слава все увереннее давил на педаль.

Мощный мотор вдруг взвыл на предельных оборотах, и Слава почувствовал, что они летят… летят куда-то вниз. Громкий всплеск, удар… И темнота.

В груди было больно. Слава почувствовал, что он висит на ремне почему-то головой вниз.

Эдя… – шепотом позвал он.

Молчание… И темнота. Слава пошарил руками и включил свет в салоне. Умирающего аккумулятора хватило на пару секунд горения лампы вполнакала, и снова воцарилась темнота. Но этих мгновений ему было достаточно.

Неестественно вывернув голову, Эдя повис на ремне, перехлестнувшем его горло. Смертельная гримаса удушья исказила его лицо. «Сломал шею», – подумал Слава после неудачной попытки нащупать пульс и, изогнувшись, поглядел назад. Заднее стекло в отличие от остальных белело молоком тумана. «Мы упали в реку и воткнулись в дно носом», – сообразил он.

Опираясь на сиденья, он вскарабкался наверх и ударил рукоятью ножа в стекло. Осколки посыпались на него вместе с льющейся сверху водой. Слава подтянулся на руках и выглянул наружу. Задняя дверь его джипа была почти вровень с водой. Он перевалился через борт и поплыл. Хотя течение было быстрым, берега он достиг достаточно легко и, попробовав встать на ноги, тут же ушел с головой под воду. Оттолкнувшись ногами от дна, он всплыл на поверхность и, отфыркиваясь, попытался уцепиться руками за почву, но высокий обрывистый берег никак не давался ему, и тогда он оттолкнулся и поплыл вниз по течению. Вскоре берег стал более пологим, и Слава нащупал ногами дно. Тяжело дыша, он выполз на берег.

Где-то недалеко залаяла собака, ей ответила другая противным кашляющим лаем, перешедшим в длинный тоскливый, вытягивающий душу вой. Слава поднялся на ноги, сразу же погрузившись в плотную пелену тумана, и пошел туда, где лаяли собаки, туда, где человеческое жилье. Он чувствовал, что поднимается в гору, и уже шагов через сто уперся во что-то упругоподатливое. Оно окружило его со всех сторон, спеленало по рукам и ногам, повалив на землю. Слава, охваченный безотчетным первобытным ужасом, резанул ножом, выпростал руку и, полосуя налево и направо, освободился от охвативших его пут. Он встал и ощупал молочно-белую пустоту. Веревка. Бельевая веревка и на ней что-то большое, изрезанное в клочья. Славе стало смешно, и он тихонечко, словно боясь вспугнуть кого-то, засмеялся. Торговец смертью испугался простыни. Он вспомнил, как орал на него Эдя, выпучив глаза: «А ты – не мерзкий? Ты – не торгаш?» Ухватив веревку, он подтянул ее к себе и резанул по ней ножом. Перебирая ее руками, он двинулся вперед. «Русская Ариадна, – подумалось ему, – куда же ведет твоя нить?»

Через десяток шагов какой-то предмет попался ему под ноги, и, споткнувшись, он полетел наземь, больно ударившись боком обо что-то твердое. Как слепой, на ощупь, он определил, что споткнулся о небольшой табурет и теперь лежит под большим деревом.

Слава поставил табурет рядом с деревом, взобрался на него и потянул к себе веревку, методично отцепляя от нее белье. Прошелся рукой по шершавому стволу и уперся в сук. Перебросив веревку через сук, он завязал ее двойным узлом и, подергав, попробовал на прочность. Отрезав от веревки лишнее, он завязал петлю и, вдев в нее голову, шагнул с табурета.

Туман вдруг начал редеть, рассеиваться, и сквозь прореху завиднелось бархатно-черное небо с серебряной россыпью звезд. «Я ни черта не понимаю…» – мелькнула последняя мысль в гаснущем мозгу.

Эпизод 25. Анна. Волгоград. 2006

Погода была самая, что ни на есть, подходящая – разбойничья. Еще с утра задул свежий северный ветер, наконец-то принесший долгожданную прохладу, а с обеда небо заволокло серыми, косматыми тучами, и пошел мелкий, как из лейки, совсем нелетний дождик. Он то прекращался, то принимался вновь, напоминая людям, что ничто не вечно. Что лето пройдет так же, как до него прошли и весна, и зима, и осень, что новая осень уж почти стоит на пороге, а за ней новая зима… и так до конца времен.

Ночь укутала кварталы, улицы и переулки черным мокрым покрывалом, спрятав от глаз людских луну и звезды, и лишь уличные фонари, поярче и побогаче в центре и победнее на окраинах, бесполезно тщились разогнать кромешную тьму, обрушившуюся на город.

– Подожди, не дергай, я сам распутаю, – Митя говорил возбужденным шепотом, хотя услышать его, кроме Анны, вряд ли мог кто-нибудь еще.

Он остановил машину почти на самом краю высокого, обрывистого берега, и теперь, нервничая, пыхтя и чертыхаясь, распутывал намокшую веревку, которой была приторочена к верхнему багажнику небольшая алюминиевая лодка и два легких, алюминиевых же, весла.

Большой, мощный Митин катер для сегодняшней ночной вылазки не годился (не хотелось лишнего шума), поэтому-то и возник вариант с этой утлой лодчонкой, которую Митя позаимствовал у кого-то из приятелей.

Совершенно не реагируя на излишне эмоциональное замечание партнера, не торопясь, Анна распустила последний узел со своей стороны.

– У меня готово. Тяни теперь.

Митя вытравил веревочный конец, смотал веревку и, забросив ее в лодку, скомандовал:

– Снимаем. – А когда они опустили лодку на землю, рядом с машиной, предложил: – Я возьму лодку и пойду вперед, а ты с веслами – за мной. И поосторожнее, тропинка-то мокрая.

Хотя дождь и прекратился час назад, но крутая, зигзагообразная тропинка, ведущая с двадцатиметровой высоты вниз, к воде, навряд ли успела просохнуть. Они несколько раз спускались и поднимались по ней в сухую погоду без каких-либо проблем, но сегодня… Идти по намокшей глине, да еще с громоздким грузом… Они ни за что не признались бы в этом, но предстоящего спуска побаивались оба. Кому охота свернуть себе шею, сломать руку или ногу, да еще в такой ответственный момент?

– Нет, – безапелляционным тоном возразила Анна. – Лодку понесем вдвоем. Перевернем ее, поднимем над головой и понесем. Ты спереди, я сзади. Если кто-то из нас поскользнется – тут же отпускает лодку, чтобы не утянуть за собой второго. А весла пусть наверху полежат, рядом с машиной. Потом за ними сходим.

Может быть, Митя и хотел бы ей возразить, но за время их знакомства настолько привык к тому, что последнее слово остается за «предводительницей», что и тут не посмел перечить. Но выбранный Анной способ оказался вполне эффективным. Осторожно, не спеша, они благополучно спустились к воде.

– Испугался? – спросила Анна, и по характерным ноткам в ее голосе Митя понял, что она улыбается.

На такой вызов он не мог не ответить:

– Ой, ой… А сама-то… Ладно. Сиди здесь – сторожи лодку, а я пошел наверх за веслами и инструментом.

Темень стояла, хоть глаз выколи, только в паре сотен метров от них редкие фонари выхватывали из тьмы забор судоверфи. Анна посмотрела вперед, на затон, туда, где уже должен был подняться из воды пароход, и ничего не увидела. Даже Митю, стоящего рядом, она скорее чувствовала, чем видела.

– Нет уж, сам сторожи, а я схожу за инструментами, – заявила она.

Митя рассмеялся.

– Ага, значит, все-таки боишься…

– Дурак, – беззлобно обругала его Анна. – Ключи от машины давай.

– Ты что, серьезно? Инструменты же тяжелые…

– Ничего, схожу два раза. Давай ключи.

Звякнула связка ключей, передаваемая из рук в руки, захрустела речная галька под кроссовками уходящей Анны.

– Упрямая баба, – пробормотал себе под нос Митя и, перевернув лодку вверх дном, уселся на нее. Комплект инструментов, подготовленный им и лежащий теперь в машине, действительно весил немало. Кроме элементарных пассатижей, отверток, монтировки и пары разводных ключей в него входили купленные у эмчеэсовцев гидравлические ножницы и инструмент, называемый «консервным ножом». Он действительно походил на консервный нож, только был во много раз больше. Обладая такой незаменимой вещью, Митя был уверен, что вскроет любую переборку.

«Св. Анну» они обнаружили в том самом месте, на которое указал им дед, метрах в двухстах-трехстах от того места, где забор судоверфи спускался к воде. Сарептский затон длинный, он намного протяженнее территории судоверфи, стоящей на нем, и Мите с Анной пришлось бы понырять не один день, если бы не точная подсказка Семена Герасимовича.

Митя снял с пояса привязанный к нему фонарь и, включив его, направил световой луч параллельно поверхности воды. Фонарик был не очень мощный, и метров через двадцать столб света, посылаемый им, упирался в непроницаемую стену чернильно-черной темноты. Митя разочарованно вздохнул и выключил его. Следовало беречь батарейки, да и выдавать свое присутствие на берегу в столь позднее время было совершенно ни к чему.

Мите вспомнилась их с Анной реакция на дедов рассказ, и он улыбнулся.

Минут пять они сидели, как пришибленные; раздавленные и обездвиженные услышанным, как будто с небес на них, по меньшей мере, рухнула луна, а потом одновременно вскочили на ноги и бросились вон со двора.

– Куда же вы?! – крикнул им в спину удивленный дед.

– К затону, – уже от калитки ответил Митя.

– Так ночь же…

– Семен Герасимович прав, мы ведем себя, как ненормальные. Надо дождаться утра. – Анна взяла Митю за руку и потянула обратно к столу под яблоней. – И обзвони всех ребят, предупреди, что нам они завтра не понадобятся.

В тот вечер Митя не пошел домой, а остался ночевать у деда. Едва дождавшись шести часов (раньше бы просто охрана не пустила), они ринулись на завод – забрать с базы катер со снаряжением.

Они нырнули и через пару часов лихорадочных поисков наткнулись на пароход. Он лежал на дне, ничуть не накренившись, подпертый с обеих сторон прямоугольными чурками понтонов.

Обследовав пароход со всех сторон, они собирались уже всплывать, когда заметивший что-то интересное Митя, поманив за собой Анну, вновь опустился на первую палубу. Это был судовой колокол. Митя потер рукой по его округлому боку. «Св. Анна. 1913», – прочли они надпись на колоколе, сделанную полууставом.

Анна подала знак – «поднимаемся». Вернувшись в катер, они перегнали его поближе к затопленному пароходу, встав прямо над ним. Развернув схему верхней палубы, Анна расстелила ее на сидении.

– Вот, видишь? Крестиком помечено. Раз, два, три… четвертое окно по правому борту. Это каюта второго помощника капитана. Нам надо туда. – Она повернула голову и вопросительно поглядела на Митю.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

– Ну, а там где искать?

Анна пожала плечами.

– Где-то за панелями. Точнее не знаю.

– Ладно. Сейчас занырнем, оценим обстановку. Только давай так; я проникаю внутрь и осматриваюсь, а ты ждешь меня снаружи. Идет?

– Хорошо, – легко согласилась Анна.

Они вновь нырнули и без всяких проблем нашли требуемое окно. Стоило Мите скрыться за оконным проемом, как оттуда метнулась большущая (не меньше метра длиной) рыба и до смерти перепугала Анну. Она было успокоила себя мыслью, что Волга все-таки не Карибское море, и акулы здесь, к счастью, не водятся, но тут же ей вспомнились байки бывалых водолазов, то ли подшучивавших над нею, то ли говоривших всерьез, о гигантских сомах, откусивших какому-то Петьке правую руку, а бедолаге Ваньке – левую ногу. Но вот из оконного проема показался луч Митиного фонаря, а затем и сам Митя. Он показал ей большим пальцем «наверх», а когда она начала подъем, Митя вместо того, чтобы последовать за ней, нырнул на глубину.

– В чем дело? Почему ты отправил меня? – с легким раздражением, сквозящим в голосе, осведомилась Анна, когда Митя забрался в катер.

– Мне в голову пришла одна мысль. Хотел проверить. Понимаешь, каюта довольно-таки большая… Стены обиты деревянными панелями. Это дуб, наверное. За годы, проведенные в воде, он стал, как железо. А за панелями, наверняка, стальные переборки. Где именно находится клад, мы не знаем. Может быть, за одной из панелей, а может быть, и за переборкой. Хорошо, если там просто крышка, винтами прикрученная. И то… Они приржавели намертво. Все одно – резать придется. А если там сейф? Представляешь? Придется его вырезать и поднимать наверх. Вот… Я прикинул объем работ… Нам с тобой это не под силу, а привлекать кого-то еще очень бы не хотелось.

– Что же делать?

– Так вот… У меня появилась идейка, и я сплавал ее проверить. Мы поднимем пароход. Тогда поиски клада мы сможем провести достаточно быстро. Часа за три-четыре. Мы…

– Митя, о чем ты говоришь? Я, конечно, не специалист, но… Это же сложнейшее мероприятие. Тогда уж точно придется привлекать не только лишних людей, но и целые организации.

Митя хитро ухмыльнулся.

– Здесь есть одна тонкость. Помнишь, дед говорил, что пароход висел на канатах, натянутых между понтонами? А когда дед выпустил воздух из понтонов, пароход утянул их за собой на дно. Сейчас понтоны лежат рядом с пароходом, они никуда не делись, и канаты, я тебя уверяю, там же. Нам только необходимо подать давление и наполнить понтоны сжатым воздухом. И они всплывут вместе с пароходом. Согласен, подъем – операция технически сложная, а вся эта конструкция пролежала под водой уже почти шестьдесят лет. И что то может пойти не так. Но нам ведь, по большому счету, и нужно его выдернуть на поверхность лишь на несколько часов. К тому же, нас интересует самая верхняя палуба… Понимаешь?

– Положим… И ты считаешь, что мы сумеем все сделать сами? А каким образом мы будем накачивать эти понтоны?

– No problem. Я протяну шланги от заводской пневматической сети высокого давления и подсоединю их к понтонам.

– И сумеешь это сделать незаметно? Сомневаюсь…

– Обижаешь… Да я вырос на этом заводе. Что там вырос, можно даже сказать, родился. Я там все закоулки знаю. Так что, подключиться к сети, чтобы никто не сообразил для чего – это самое простое.

– А что же тогда непростое?

– Ну… – Митя почесал затылок. – Нам ведь не нужны свидетели… Следовательно, необходимо, чтобы корабль вплыл ночью. А для этого необходимо рассчитать, сколько потребуется времени для накачки понтонов. Сами емкости—то мы с тобой обмерим, но… Вес корабля… Короче, не буду забивать тебе голову лишней информацией, но должен заранее предупредить, что с временем всплытия мы можем и промахнуться. Плюс еще надо покумекать, как нашу пневмосеть к понтонам подсоединить, но это – ерунда. Рабочий момент.

Анна ненадолго задумалась.

– Получается, что мы рискуем быть замеченными, но… Знаешь, я как-то об этом аспекте поисков и не задумывалась раньше. А что бы мы делали, если бы нашли пароход раньше? Ну, когда кроме нас в поисках участвовало еще десять человек, а? Что бы мы им говорили?

Митя пожал плечами.

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Поэтому давай не заморачиваться этой проблемой. Увидят, не увидят… Давай найдем клад, а потом уж будем разбираться со всякого рода привходящими обстоятельствами. Делай свои расчеты, исходя из того, что время всплытия – двенадцать ночи. Тогда у нас будет в запасе часов шесть темноты. А там видно будет.

«Что-то Анны долго нет. Не надо было ее одну отпускать. И чего ради я взялся эту лодку охранять? Кругом ни души…» – Митя резко вскочил на ноги и решительно направился в сторону тропинки, ведущей наверх.

– Осторожнее! С ног собьешь. – Анна едва увернулась от спешащего ей на помощь Мити. – Уф… – Глухо брякнули брошенные на землю инструменты. – Дальше неси сам.

– Я сбегаю за остальными… – дернулся наверх Митя.

– Я все принесла. – Остановила она его. – Не будем терять времени.

Тишина. И только легонечко постукивают хорошо смазанные уключины и негромко хлюпают весла, входя в воду. Анна, сидя на носу и обернувшись вполоборота вперед, время от времени включает фонарик, ощупывая его лучом водную гладь перед лодкой.

– Ну что там? – Митя сидел на веслах и не имел возможности взглянуть вперед. – Ничего?

– Ничего, – ответила Анна, выключив фонарик. – Ты греби, рано еще.

– Слушай, Ань… А есть в этом нечто символическое, а?

– В чем? – Не поняла его Анна.

– Ну… Мой прадед принимал участие в постройке этого парохода, а твой был его владельцем. А теперь мы вместе разыскали и, можно даже сказать, подняли «Святую Анну».

– Не говори «гоп»…

– Ерунда. Не сегодня, так завтра, все равно поднимем. Лучше скажи, Ань, что ты думаешь насчет символизма? Может быть, все, что было до нас с тобой, это – специально… чтобы мы встретились? Ну… предопределение судьбы, что ли…

– Чепуха. Не существует никакого предопределения. Свою судьбу мы делаем сами. Можешь мне поверить, Митя. Это мне сказал человек… Одним словом, большой специалист в этом вопросе. – Анна снова ненадолго включила фонарик и осветила пространство перед лодкой.

– Как скажешь… – Митя молча сделал несколько осторожных гребков, а потом не в силах, видимо, молчать, продолжил приставать к Анне с расспросами. – Ань, а ты что со своей долей клада делать будешь? – И, не дождавшись от нее ответа, принялся строить воздушные замки. – Я думаю, клад должен быть приличный. Ведь он, прадед твой, был судовладельцем, хозяином нескольких заводов, сама рассказывала. Если по-современному, то почти олигарх. Предположим, там миллионов на сто долларов. А может, на все двести. Значит, моя доля от десяти до двадцати миллионов. Хорошие деньги. Да… Я снаряжу экспедицию и отправлюсь на Карибы – искать испанское золото. Знаешь, сколько там затонувших кораблей? Тьма тьмущая. Найдешь один такой галеончик… Виллу себе куплю на Антигуа… или на Барбадосе.

– Виллу? – Дотоле напряженно вглядывавшаяся в темноту Анна обернулась к Мите. – А ты там бывал? На Барбадосе-то?

– Нет, пока не был. Деньги копил. И путеводители для туристов изучал. А ты?

– На Барбадосе и Антигуа не была, а в Санто – Доминго приходилось.

– И как там? – Митя вытащил весла из воды, и в наступившей тишине стало слышно, как с них стекает струйками вода.

– Здорово. Пальмы, песок, музыка. И шум прибоя. И яркие звезды величиной с тарелку на черном небе… Пожалуй, над твоей идеей стоит подумать. Может быть, я тоже поеду с тобой на Барбадос. – Анна снова обернулась вполоборота вперед и включила фонарик.

– Правда? – Обрадовался Митя.

Он опустил весла в воду и сделал мощный гребок, за ним еще и еще. Молодая кровь, вспененная изрядной дозой адреналина, побежала по сосудам вдвое быстрее, требуя для застоявшихся мышц физической нагрузки.

– Тише! Стой! – почти крикнула Анна. – Труба…

Повинуясь команде, Митя энергично принялся табанить, погасив скорость почти до нуля. Он оставил весла и осторожно, стараясь не раскачивать лодку, развернулся на скамье и включил свой фонарь.

Встретившись на трубе с лучом ее фонарика, его луч опустился чуть ниже, выхватывая из темноты корабельную надстройку, достиг поверхности воды и заметался вправо-влево. Корпус парохода еще был под водой, да и большая часть надстройки тоже. Из воды выглядывала только та часть, которая была выше самой верхней палубы.

– Это он. – От волнения голос Анны сел и стал глухим и низким.

Пароход был совсем рядом, метрах в двадцати, не дальше. Митя снова взялся за весла и аккуратно подвел свой челнок к ограждению палубы. От близости цели, от ощущения собственной удачливости ими овладело чувство радостного, эйфорического возбуждения, заставлявшее их делать необдуманные, суетливые, избыточные движения. Едва нос лодки коснулся парохода, Анна, бросив фонарик, перебралась через перила и кинулась к заветному окну, Митя – за ней, но, сообразив, что непривязанную лодку обязательно унесет, вернулся обратно. Анна, оказавшись в полной темноте, тоже поняла, что делает что-то не то.

– Аня, иди сюда, – позвал ее Митя, привязывая лодку к перилам. – Возьми фонарь, я вытащу инструмент.

Они перенесли инструмент к окну каюты второго помощника, Митя влез внутрь, принял инструменты у Анны и помог ей забраться в каюту.

Оглядываясь, она обвела фонарем по периметру. Прямо у окна стоял стол, на который она опиралась, забираясь в каюту. Вокруг стола – три стула. И стол, и стулья стояли прочно, не двигались и не качались. Видимо, были намертво прикреплены к полу. Напротив окна, в противоположной стене – дверь с вентиляционной решеткой в самом низу. Анна шагнула к ней, намереваясь открыть ее и выглянуть в коридор, но задела ногой за что-то тяжелое, лежащее на полу, и едва не упала. Она посветила себе под ноги. Это был старинный телефонный аппарат, лежащий в жидкой грязи, покрывающей пол каюты. То ли от ее толчка, то ли раньше, аппарат свалился на бок, а трубка, слетев с причудливо изогнутых рожек, отлетела от него на длину соединявшего их шнура. Анна нагнулась, подняла аппарат и поставила его на стол, потом вернулась к двери, попробовала ее открыть. Бесполезно. Защелку прихватило намертво. Рядом с дверью, торцом к ней, стоит диван. Вернее то, что от него осталось. Его обшивка сгнила полностью, и теперь он был похож на некую постмодернистскую инсталляцию, ощетинившуюся разнокалиберными пружинами.

– Анна, чем ты там занимаешься? – Раздраженный Митин голос напомнил ей, что явились они сюда не на экскурсию, а по вполне конкретному делу. – Посвети мне.

Она повернулась на голос. Пока она осматривалась, Митя зря времени не терял. Он уже отодрал от стены две дубовые панели и теперь возился с третьей. За снятыми панелями виднелось углубление в стене.

– Ого, ты молодец, – похвалила Анна. – Две панели уже снял. А что это там за ниша?

– Это шкаф. Обычный встроенный шкаф. А панели – его дверцы.

– Так, может быть, в шкафу сразу и посмотрим? – предложила она.

– Там ничего нет. Скорее всего. На металлической переборке должна быть крышка. Ведь как-то же клад засовывали за переборку. Уф… – Митя сорвал со стены очередную панель. – Если только клад не заложили во время постройки корабля. Но это вряд ли. Слишком много свидетелей. В любом случае, сначала сорвем деревянную обшивку – будем искать накладку на переборке. Если ее нет, простукаем все стены. И только если ничего не обнаружим – будем вскрывать все переборки подряд.

– А времени хватит?

– Над-деюсь, – пыхтя от усилий, ответил Митя. Он поддел монтировкой очередную панель и, упершись коленом в стену, усердно тянул ее на себя. Что-то хрустнуло, и панель отлетела от стены. – Посвети. Черт! – Выругался он. – И здесь нет лючка!

Следующая панель почему-то была разделена на три неравные части. Две маленькие панельки – вверху и внизу и центральная – для чего-то окаймленная резной массивной рамой.

– Ой! – воскликнул от неожиданности Митя, дотронувшись до панели рукой. – Она скользкая.

Анна направила луч фонаря на то место, где только что была Митина рука, и свет вернулся к ней, ударив в глаза.

– Ой! – зажмурившись, ойкнула она так же, как за мгновение до нее Митя. – Это зеркало. – Митя уже загнал свою монтировку под почерневшую, но, несмотря на это, сохранившую изящество раму. – Пожалуйста, осторожнее, я не хотела бы, чтобы оно раскололось. Не к добру.

– Что за… чушь, – возмутился Митя, но орудовать монтировкой все-таки стал поаккуратнее.

Зеркало было снято со стены без какого-либо для него ущерба и поставлено на пол. Митя принялся за следующую панель, а Анна, держа в одной руке фонарик и освещая ему рабочую зону, другой вытащила из кармана джинсов носовой платок и, не глядя, на ощупь принялась протирать прислоненное к стене зеркало. Еще одна панель полетела на пол, и снова – вздох разочарования. Каждая последующая неудача только добавляла Мите азарта, заставляя работать еще энергичнее и злее. Он уже освободил от дубовой обшивки две стены и начал отдирать панели над диваном.

Анну так и подмывало глянуться в очищенное ею зеркало. Улучив момент, когда Митя, по ее разумению, вполне мог обойтись и без света, она повернулась и осветила фонариком зеркало. Секундное замешательство и…

– Нюточка? Это ты? Как же давно тебя не было…

– Да, Аннушка, да, милая. Это я. И теперь я с тобой.

– Какого дьявола! Где свет?! – взревел от противоположной стены Митя. – Ты что не можешь не отвлекаться?

Хотя ей очень хотелось поболтать с Нюточкой, оставить без последствий подобную хамскую выходку Анна никак не могла.

– Вы, господин инженер, со своими подчиненными так же вежливо разговариваете, как только что со мной? – ехидно спросила она, осветив Митю фонариком.

– Если они к работе относятся подобным образом, то и покруче, – в запале крикнул Митя, но, сообразив, что хватил через край, заговорил извиняющимся тоном: – Нет, ну серьезно, Ань, я ж не могу без света работать… Ты свети, пожалуйста, не отвлекайся. – Митя вновь принялся за работу.

– Хорошо, больше не буду. – Постаралась успокоить его Анна и, обернувшись к зеркалу, шепотом спросила: – Нюточка, ты здесь?

– Да, Аннушка, – послышался шепот со стороны зеркала. – Какая ты умница, что нашла пароход. Ты даже не представляешь, как это важно.

– Нюточка, так подскажи же, где находится тайник.

– Я не знаю точного места, Аннушка, но это здесь, в этой каюте. В этом я уверена. Ищите…

– Есть! – раздался торжествующий Митин вопль. – Есть люк!

Анна поглядела туда, где возился Митя. На ровной металлической стене действительно красовалась большая прямоугольная заплатка. Он попробовал поддеть ее монтировкой, но не тут-то было.

– Резать надо, – уверенно изрек он.

Зажужжала дрель. В просверленное отверстие Митя вставил кончик «консервного ножа» и, нажав на его рукоять, сделал первый надрез. Продвинул инструмент вперед и еще раз нажал, удлиняя сделанный разрез. Анна следила за его ладными, ритмичными движениями, не отрываясь, как завороженная. Она даже на время позабыла о присутствии Нюточки. Шло время, и разрез становился все длиннее. И вот он уже опоясывает три стороны заплатки из четырех. Митя вставил в образовавшуюся щель монтировку и в несколько приемов отогнул в сторону надрезанную часть переборки вместе с заплаткой, как отгибают крышку вскрытой консервной банки.

Он запустил в образовавшееся отверстие руку, пошарил там, за переборкой и радостно заорал:

– Ящик! Металлический ящик! Тяжелый… – Митя натужно закряхтел, видимо, пытаясь вытянуть наружу свою находку. – Нет, одной рукой не получается. Ухватиться не за что. – Вынырнув из отверстия, он, сияя счастливой улыбкой, заверил Анну: – Сейчас достанем.

Громкий, протяжный металлический скрип заставил их замереть на месте. Потом раздался звонкий хлопок, как будто оборвалась струна, и тяжелый удар по корпусу, отозвавшийся многократным вибрирующим эхом, сотряс корабль. Пол у них под ногами заходил ходуном и накренился.

– Канат лопнул, – внезапно охрипшим голосом произнес Митя.

Даже в неярком свете фонаря Анна заметила, как побледнело его лицо. Еще не сообразив, что же все—таки произошло, она почувствовала, что случилось нечто ужасное, угрожающее их жизни.

– Уходим, Митя, уходим, – закричала она, рванувшись к окну.

– Нет! – услышала она протестующий возглас Нюточки.

– Нет! – хриплым голосом возразил Митя. – Один канат – это ерунда. Остальные-то держат. Ты лучше посвети мне. – И нырнул обеими руками в отверстие в переборке.

Поневоле преодолев свой страх, Анне пришлось вернуться на место и вновь направить фонарик на отверстие в переборке, в котором копошился Митя.

– Аннушка, скажи своему приятелю, что там кроме ящика еще должен быть золотой портсигар с драгоценными камнями на крышке. Его обязательно надо достать. – Донесся до нее шепот Нюточки.

Анна ничего не успела ей ответить, потому что в следующую секунду раздался Митин победный клич:

– У-у-а-а! – В руках он держал небольшой черный ящик.

– Митя, там еще лежит портсигар. Достань его, – попросила Анна.

Поставив ящик на пол, Митя вновь запустил руку за переборку. Не опуская фонарик, она подошла к ящику, присела перед ним на корточки и ощупала его. Ломая ногти, открыла два замочка—«клипсы» и, откинув крышку, положила ладонь на содержимое ящика. Тактильные ощущения, испытанные ею, настолько отличались от чаемых, что она, рискуя вызвать новый взрыв Митиного недовольства, опустила фонарик и направила его на ящик.

Бумага! Бумажные рубли с портретом государя императора! Клад, который не стоит ничего, ни одной копейки!

– Аня, почему ты перестала светить? – На этот раз Митя реагировал достаточно спокойно. – Я нашел. Нащупал этот портсигар. Он слишком далеко лежит. Одним пальцем дотягиваюсь, а ухватить не могу. Сейчас…

Не обращая внимания на Митины слова, Анна метнулась к зеркалу.

– Нюточка, как же так, ты же обещала…

– Анна, достань портсигар! – Никогда еще Нюточка не говорила с ней таким властным и жестким тоном.

Противный (мороз по коже!) скрежет возник где-то внизу, в самой утробе парохода и, разрастаясь и усиливаясь, докатился сюда, до самой верхней палубы. Анна почувствовала, как весь пароход завибрировал, содрогнулся всем своим телом и… Резкий толчок. Она всплеснула руками, инстинктивно пытаясь удержать равновесие, и шлепнулась на пол, подняв целый фонтан брызг.

Тонкий слой грязно-илистой жижи, удержанной в каюте дверным порогом, покрывал пол и тогда, когда они только забрались внутрь. Но теперь воды было больше! Гораздо больше. И она быстро прибывала.

– Я схватил его! – Раздался от противоположной стены Митин голос. – Но… Руку достать не могу. Зажало. Похоже, переборка деформировалась. Аня, ты где?

– Здесь, – отозвалась она, понимаясь на ноги. – Я упала в воду. Здесь полно воды. Что это было, Митя? Я фонарик утопила. – Осторожно, с трудом сохраняя равновесие, она двинулась в Митину сторону по скользкому, залитому водой, теперь приобретшему заметный уклон полу.

– Ничего, мой у меня на поясе. Надо только его отстегнуть.

– Так что это был за скрежет? Мы что, тонем?

– Трещина, наверное… Не обращай внимания. Помоги мне вытащить руку и смываемся. – Анна уже добралась до Мити и схватилась за его плечо. – Возьми монтировку. – Скомандовал он. – Она внизу, у меня под ногами.

Она отстегнула его фонарик и включила его. Воды уже было по колено, и лишь самый кончик вертикально стоящей у стены монтировки выглядывал из нее. Анна схватила инструмент и подала его Мите. Орудуя монтировкой, как рычагом, он попытался отжать переборку, но усилий одной его левой руки явно не хватало, и тогда, засунув фонарик в карман, Анна, упершись коленями в стену, тоже уцепилась за инструмент обеими руками, и что есть силы, до ломоты в спине, потянула его на себя. Ей показалось, что еще чуть—чуть и Мите удастся выдернуть руку.

– Митя, миленький, – взмолилась она, – ну поднажми же еще чуток.

– Н-не получается, – пыхтя и задыхаясь от сверхусилий, выдавил он.

– О, королева Анна, – донеслось от окна, – здесь становится опасно!

От неожиданности она выпустила из рук монтировку и повернулась к окну. На фоне серых предрассветных сумерек контрастным дагерротипом чернел чей-то силуэт. Луч света выхватил из темноты мужественное лицо, покрытое многодневной рыжей щетиной.

– Леймон! – Обрадовалась Анна, нисколько не задумываясь над тем, каким образом здесь оказался льстивый австралиец. – Скорее! Помоги нам!

– Боюсь, что это уже невозможно, моя королева. Вода прибывает слишком быстро. Еще несколько минут, и корабль уйдет под воду.

Воды действительно было уже по пояс. «Мерзавец, – подумала она и вновь ухватилась за монтировку. – Хитрый, сладкоречивый негодяй».

Вода поднималась все выше, а их с Митей попытки освободить его руку оставались безуспешными.

– Уходи, – шепнул ей на ухо Митя. – Я сам. Ты мне только мешаешь.

– Леймон, чертов негодяй! Помоги же! – заорала она, плача от бессилия. – Я тебе приказываю!

– Моя королева, если вы сейчас же не покинете корабль, вы погибните вместе с вашим другом, – совершенно спокойно ответствовал он, не обратив внимания ни на крики, ни на слезы.

– Уходи, – снова шепнул ей на ухо Митя.

– Аннушка. – Раздался печальный голос из того угла, где стояло зеркало. Анна направила туда фонарь. Нюточка сегодня выглядела как-то странно, не так, как обычно. Вместо привычного строгого костюма и кокетливой шляпки на ней был белый передник и белая же косынка, скрывающая волосы. Не поймешь; то ли сестра милосердия, то ли повариха… – Не бросай Митю. Ты должна, понимаешь… Ты сильная, я знаю. Ты сможешь. Напрягись, постарайся еще.

– Да не слушайте вы эту умалишенную, моя королева! – в сердцах воскликнул раздосадованный Леймон. – Она из-за своего дурацкого парохода на дно морское готова вас затолкать. Вы сделали все, что могли. Ваша совесть чиста.

– Уходи, – шепнул Митя и легонечко оттолкнул ее.

Анна, как во сне, сделала три шага и оказалась у стола.

– Прошу вас, моя королева. – Протянул ей руку Леймон. Она приняла ее, опершись коленом о стол, взобралась на него и с помощью Леймона выбралась наружу. – Пожалуйте в лодку-с. – Он помог ей забраться в их с Митей челнок. – Я сейчас, один момент. – И исчез в глубине каюты. – Вот-с. – Горделиво напыжившись, Леймон продемонстрировал ей черный ящик.

– Зачем? – равнодушно спросила Анна. – Там бумага.

– Нам надо торопиться, моя королева, – отвязывая лодку, сказал он. – Тонущие корабли представляют большую опасность.

Леймон был явно встревожен и, похоже, не врал ей, как обычно, говоря об опасности. Не мешкая, он сел на весла и мощными энергичными гребками направил лодку к берегу. А Анна, не отрываясь, глядела на «Св. Анну» быстро уходящую под воду. Там остался Митя, осталась Нюточка… а почему и для чего она позволила инстинкту самосохранения спасти себя, Анна сейчас не знала.

Пароход уже исчез из виду, погрузившись в воду, только черная труба еще возвышалась над поверхностью, когда дотоле спокойные воды сарептского затона, взъерошенные лишь мелкой рябью, поднятой северным ветром, вдруг закрутились и вспенились вкруг нее, свиваясь в крутую воронку. По мере того, как труба опускалась вниз, воронка ширилась, катастрофически быстро приближаясь к лодке, а круговое течение в ней все ускорялось.

Леймон уже даже и не греб, а, можно сказать, совершал подвиг. Его мощные руки работали, как паровозные шатуны, а весла мелькали, как крылья бабочки. Лицо его покраснело от чрезвычайного напряжения, а на лбу выступили крупные капли пота. С затаенным злорадством («это тебе не квантовой механикой заниматься») Анна следила за безуспешной, несмотря на титанические усилия, борьбой австралийского физика со слепыми силами природы. Течение подхватило их утлый челн и медленно, но верно влекло к центру воронки.

– Ну что, дружок, это тебе не девчонок колесами кормить, а? – ехидно поинтересовалась Анна.

Она уже видела бесконечно длинный, свернутый из тугих, стремительных струй, полый хвост воронки, когда он внезапно схлопнулся, съежившись в одну точку. Их лодку по инерции еще продолжало нести по кругу, но теперь это было уже не опасно. Леймон бросил весла и, облегченно вздохнув, принялся вытирать мокрое от пота лицо подолом своей рубахи, расстегнувшейся и выбившейся из брюк во время бешеной гонки.

– Леймон, а ты, вообще-то, откуда здесь взялся? – с подозрением спросила Анна.

Он отнял мокрую рубаху от раскрасневшегося лица и открыл уже рот, чтобы попотчевать Анну очередной порцией привычного для него вранья, как на том самом месте, где только что кружился в смертельном танце вихрящийся хвост воронки, всплыл и лопнул на поверхности, обдав Анну мелким дождичком, воздушный пузырек. Он был невелик, но не так уж, чтобы и мал. Следом за ним поднялся и лопнул еще один, уже побольше.

– Упс-с, – выдохнул Леймон и вновь схватился за весла.

Анна не очень-то понимала, чего так испугался австралиец, да и признаться, ей это было безразлично. Она сидела на корме и, обернувшись назад, молча смотрела на то самое место, где ушла под воду «Св. Анна», а теперь один за другим поднимались и лопались воздушные пузыри. Вокруг них кольцом возникала волна, разбегающаяся кудрявым буруном во все стороны. С каждым новым пузырем волна становилась выше, бурливее и быстрее. Последний выбулькнувший на поверхность затона пузырь был, поистине, исполинского размера и вздыбил ввысь такую волну, которая устрашила бы и самого бесстрашного из всех маринистов. Она обрушилась на лодку, сминая и комкая ее, как жалкий листок бумаги. «А может быть, это правильно?» – еще успела подумать Анна, прежде чем разбушевавшаяся затхлая вода затона хлынула ей в легкие.

Уютный домашний мотивчик доброй детской песенки повторялся раз за разом, с трудом пробираясь сквозь засеки и завалы обморочной бессознательности, нагроможденные на хитро переплетенных тропинках человеческого разума, будя и тревожа дремлющее сознание.

Молодая женщина, лежащая ничком на песке, уткнувшись в сложенные перед собой руки, вдруг, негромко простонав, пошевелилась и, как бы нехотя, оторвала от рук голову.

«… прилетит вдруг волшебник в голубом вертолете…»

Женщина перевернулась на спину и села, подтянув к себе лежавшие в воде ступни. Она еще не до конца пришла в себя, но все-таки сообразила, что детская песенка – это сигнал мобильного телефона. Встав на ноги, она принялась шарить по карманам джинсов в поисках мобильника.

Бумажник, ключи от машины, ага – телефон. Но он молчит.

«… нам в подарок пятьсот эскимо…» – Это пел какой-то другой телефон.

Женщина огляделась. В десятке метров от нее, на песке лежала вытащенная из воды больше, чем наполовину, небольшая алюминиевая лодка. Звук шел из нее.

Она подошла к лодке и, нагнувшись, взяла в руки телефон.

«… день рожденья только раз в году…» – Этот миленький аппаратик, по идее, должен был сгореть вместе с ее сумкой, документами, покупками и машиной во время аварии на московской кольцевой дороге.

А он каким-то чудом оказался здесь, в этой лодке. В том, что это был именно ее мобильник, а не просто идентичный аппарат той же самой модели, не могло быть никаких сомнений. Это была ее любимая «Эриксонька». И об этом свидетельствовала гламурненькая ромашка, нарисованная розовым лаком на черной крышке телефона хулиганкой-Иркой в тот самый день, когда и случилась авария.

Женщина откинула крышку телефона, номер звонящего почему-то не определился.

– Слушаю вас.

– Ой, Анна Андреевна, Анна Андреевна, какое счастье, что я вас поймала… – затараторил девичий голосок.

– А зачем меня ловить? Я не рыба.

– Ой, простите, Анна Андреевна, я не то хотела сказать. Ой, у меня голова кругом… У нас такое творится, такое творится… И все на меня… Немцы звонят – ругаются, Нефедов ругается, турок этот… господин Хикмет требует свои водонагреватели, говорит: «Хоть срок скажи, когда будут», – а что я могу сказать? Я Ивана дергаю, а он говорит, что нагреватели готовы, но завод не отдает, ждет пока мы деньги перечислим. А как мы их перечислим? Эдуарда Яковлевича нет, печати нет…

– Подождите, Ниночка, не тараторьте. Давайте по порядку. Куда подевался Эдуард Яковлевич?

– Никто не знает. – Ниночка захлюпала носом. – Пропал, уже вторую неделю как. В милицию заявили. Ищут его, но… – На том конце послышались всхлипывания.

– Ну, хорошо. Эдуард Яковлевич пропал. А Вадя? Он что, не может платежки подписать?

– А вы разве не знаете? Погиб он, разбился в автокатастрофе. Вот Эдуарда Яковлевича последний раз и видели у него на похоронах, а потом пропа-а-ал… – На этот раз Ниночка заревела в голос.

– Ну, будет, будет вам, Ниночка. Успокойтесь. – На то время, пока аппарат издавал сопение, плач, всхлипывания и прочие невразумительные звуки, женщина несколько отстранила его от уха и, дабы не терять зря времени, принялась осматривать лодку.

«Так, под скамью что-то запихнуто. – Она извлекла на свет большую, прочную кожаную сумку с плечевыми лямками, скорее даже не сумку, а удобный, вместительный рюкзак. – Точно. Именно в этой сумке я несла инструменты. – Она подняла голову и, окинув взглядом высокий обрыв, нашла зигзагообразную тропинку, по которой спускалась к воде сегодняшней ночью. Потом, бросив сумку на песок, прошла к корме, где стоял небольшой черный ящик. Она откинула его крышку и взяла двумя пальцами один из грязно-серых кругляшей, которыми тот был доверху наполнен. Женщина легонечко потерла кругляш подушечками пальцев, и он засиял праздничным золотым блеском, суля блаженство и негу. Она рассмеялась и, набрав полную горсть этих замечательных кругляшей с тиснеными орлами, пропустила их звенящими струями сквозь свои изящные пальцы. Захлопнув крышку, она попробовала поднять ящик. – Тяжело. Килограмм двадцать, не меньше. Можно, конечно, и в два захода… – Прищурившись, она внимательно оглядела тропинку. – Ничего, своя ноша не тянет. Дотащу».

Всхлипывания и рев прекратились, и трубка снова заговорила Ниночкиным голосом:

– Вы уж меня простите, Анна Андреевна, что я так рано звоню… Я понимаю, вы в отпуске…

Женщина подняла левую руку и глянула на часы: «Да уж… Всего лишь десять минут восьмого. Черт… Кольца нет… Моего фамильного кольца… Вернее, Нюточкиного кольца… – Она опустила руку и вновь посмотрела на ящик с замечательными кругляшами. – Что ж, неплохая замена».

– Ничего страшного, я уже давно встала. Так что у вас с немцами, Нина?

– Срок представления отчета по первому этапу истек два дня назад. У Нефедова все готово, но мы не можем отправить отчет заказчику. У нас печати нету. И подписать за директора некому-у… – Ниночка явно вознамерилась опять разреветься.

– Полноте, полноте, Ниночка. С турком мне все понятно, что еще?

– Из какой-то риэлторской конторы звонят, чего-то требуют, а чего – непонятно.

– Хорошо, Нина. Пригласите Нефедова завтра на десять, юриста на одиннадцать. С завтрашнего дня я выхожу на работу. До свидания. – Анна засунула телефон в карман мокрых джинсов и, умостив сумку рядом с ящиком, горстями принялась пересыпать в нее грязно-серые кругляши.

Content

Алексей Фомин
Затон

Эпизод 1. Анна. Москва. 2006

Эпизод 2. Слава. Северный Кавказ. 2003

Эпизод 3. Эдя. Москва. 2006

Эпизод 4. Анна. Нижний Новгород. 1913

Эпизод 5. Эдя, Вадя. Москва. 2006

Эпизод 6. Анна. Москва. 2006

Эпизод 7. Слава. Москва. 2006

Эпизод 8. Сосо. Батум. 1902

Эпизод 9. Анна. Москва. 2006

Эпизод 10. Вадя. Москва. 2006

Эпизод 11. Анна. Москва. 2006

Эпизод 12. Сосо. Петроград. 1917

Эпизод 13. Анна. Нижний Новгород. 2006

Эпизод 14. Вадя, Эдя. Москва. 2006

Эпизод 15. Анна. Самара. 1918

Эпизод 16. Анна. Самара. 2006

Эпизод 17. Сосо. Царицын. 1918

Эпизод 18. Анна. Волгоград. 2006

Эпизод 19. Сосо. Москва. 1949

Эпизод 20. Слава. Волгоград.2006

Эпизод 21. Эдя, Вадя. Москва. 2006

Эпизод 22. Анна. Волгоград. 2006

Эпизод 23. Сосо. Москва.1953

Эпизод 24. Слава. Москва. 2006

Эпизод 25. Анна. Волгоград. 2006