Вячеслав Морочко

Хотел бы я знать

* * *

Предвидеть катастрофу не удалось. Когда несущиеся во мраке титанические обломки погибшего мира прошили систему Голубой звезды, жаркая планета Рубин сместилась с орбиты и через несколько дней стала ледяной пустыней. Только в горах, накрытых завесой пурги, блуждали два огонька. Это были фары сбившегося с пути транспортера. Выбравшись из-под обвала, машина уже много дней нащупывала выход из лабиринта скал. Глыбами, сорвавшимися в момент катастрофы, был разбит кормовой отсек, где помещалась радиоаппаратура. Вышел из строя гироскопический компас. Он стал давать ложные показания раньше, чем это обнаружилось – три человека в кабине оказались без связи с базой, без данных о местонахождении. Легкий транспортер с негерметичной кабиной, набор тонизирующих средств из бортовой аптечки и подогретый питательный бульон – таковы были их козыри. Внутри кабины – минус двадцать градусов по Цельсию, снаружи – вдвое больше, плюс шквальный ветер со снегом. Не надо объяснять, как мало пригодно тропическое снаряжение в условиях полярной зимы: шорты, безрукавки, летние комбинезоны, походные одеяла и спальные мешки, предназначенные скорее для защиты от насекомых – вот все, чем люди располагали. Объезжая препятствия, транспортер упрямо шел сквозь пургу. И пока машина еще могла двигаться, три человека не теряли надежды.

Имант был старшим тройки биологов, исследовавших тропическую флору планеты. На нем лежала ответственность за судьбы товарищей. Сжимая руль транспортера, он до боли в глазах всматривался в освещенное фарами пространство, чтобы вовремя разглядеть впереди пасть расщелины.

Когда наступало время передавать управление Петеру, Имант откидывался на сидении; кристаллики инея, поднятые движениями людей, медленно оседали, кружились в воздухе, и также неторопливо мысли человека возвращались в привычное русло. В который уж раз он думал о СОД. Всю жизнь биолога манили к себе далекие звезды, но ради СОД, ради осуществления этой последней своей идеи, он возвратился на Землю и целый год проторчал в биоцентре.

Из очередной экспедиции Имант привез споры быстрорастущих водорослей ХИУ и занялся целевой коррекцией их свойств. Все, над чем эти месяцы бился он со своими ассистентами, умещалось в маленьком тюбике со споромазью. Стоило каплю этого вещества нанести на поверхность человеческой кожи, как все тело покрывалось тончайшей пленкой, состоящей из живых волокон. Еще минут через тридцать образовавшийся волокнистый покров отделялся от кожи и обретал замечательную термореактивность: при нагревании становился тонким и проницаемым, при охлаждении расширяясь, уподоблялся пуху и сам начинал выделять тепло. Именно эта парадоксальная реакция на температуру привлекла внимание биолога к водорослям ХИУ. Однако по мере того, как работа подходила к концу, он все больше к ней остывал, представляя себе, как убого будет выглядеть споромазь «на общем фоне грандиозных человеческих свершений».

Когда руководство выделило Иманту двух ассистентов, он в первый же день учинил им экзамен: сверля глазами, в лоб спрашивал «элементарные вещи». Молодые люди или вовсе ничего не могли ответить, или же лепетали вздор. Поражаясь, какой невероятный сумбур царит у них в головах, Имант устроил скандал на ученом совете: по тому, каких ассистентов он получил, уже можно было судить, как в биоцентре относятся к теме его разработки. Услышав ссылку на общие трудности с кадрами, он заявил: «Нет кадров и эти „два друга“ тоже – не кадры! Обойдусь кибер-ассистентами!» Когда завели разговор о том, что «лишенные творческого начала» киберы – только слепые исполнители человеческой воли, Имант ушел, хлопнув дверью: кощунственной показалась ему сама мысль о том, что «творческое начало» может иметь что-то общее с «этими ленивыми друзьями». Ассистентов пришлось оставить в лаборатории, но каждый раз один вид их напоминал Иманту как низко его здесь ценят.

Сокращенное название СОД – «спороодежда», которое он дал изобретению, комиссия биоцентра расшифровала иначе: «спасательная одежда». Было высказано сомнение, что в нормальных условиях кто-то захочет выращивать на своем теле колонию водорослей. Для Иманта, и без того потерявшего интерес к своему детищу, сдержанный отзыв экспертов явился последней каплей, и поступившее предложение отправиться с биологической экспедицией на планету Рубин было принято им без колебаний.

За дни блужданий у Петера отросла борода. Посеребренная инеем, она делала напарника Иманта за рулем транспортера похожим на рождественского деда Мороза. Ни холод, ни усталость, казалось, не брали его. Объезжая покрытые льдом скалы, он лишь тихонько посвистывал. Но, вглядываясь в лицо товарища, Имант понимал, что и Петер сейчас втайне задает себе тот же вопрос: «Смогу ли я еще когда-нибудь хоть немного согреться?»

Все, что нужно, они давно обсудили. Остальное было понятно без слов. Такого полного взаимопонимания людей, связанных одной судьбой, биолог не мог найти на Земле в «хрустальном муравейнике» биоцентра. Однако не удивляло и то, что грезы Иманта о тепле неизменно возвращали его к мыслям о СОД: малой капельки споромази было бы достаточно, чтобы спасти их от стужи. Перед отлетом на знойный Рубин у биолога не возникало и мысли, что тюбик может пригодиться; предстоящие дела обычно захватывали его целиком, а свершенные быстро забывались. Забывались и люди, с которыми Имант работал. Впрочем, он еще помнил, что одного из его ассистентов звали Карлом, другого – Степаном, что оба были похожи на сонных мух, думали неизвестно о чем, только не о работе и по невежеству или распущенности то и дело «запарывали» испытания, приводя в отчаяние даже опытных кибер-ассистентов. Испепеляя сарказмом, Имант как мог учил «друзей» уму-разуму. Но в головах Степана и Карла царили танцульки. Затыкая уши музыкальными шариками, они и во время работы подергивались в такт развеселым ритмам, не слыша или тут же забывая все, чему он их учил. Временами, подбрасывая ассистентам идейки, Имант поражался их детской наивности: парням и в голову не приходило, что эти «экспромты» рождались в тяжелых муках бессонных ночей. Ясно было одно: участие «друзей» в работе над СОД только мешало делу, и нередко его подмывало плюнуть на все и просить молодых людей, продолжая формально числиться в лаборатории, больше в ней не показываться.

Уже не одну неделю транспортер блуждал в снежной мгле. Никто из троих биологов не сомневался, что их давно ищут. С орбитальных станций наверняка уже прочесывают поверхность Рубина. Но непрекращающаяся пурга делает ее оптически непроницаемой, а радиолокационные зондирования в этом нагромождении скал способно выделить только движущиеся объекты. Поэтому транспортер все время должен был двигаться.

И все же на полчаса пришлось встать: не просыпался Роберт. По возрасту он был старший. Начало сдавать сердце. Введя лекарство, Имант и Петер энергичными растираниями вернули товарища к жизни, а затем, не сговариваясь, сняли с себя одеяла и, закутав Роберта, снова тронулись в путь.

Постепенное непрерывное коченение, отнимая силы, притупляло чувствительность. Труднее всего было заставить себя не смежать слипающиеся веки. Даже применение средств, нейтрализующих токсины продуктов жизнедеятельности, почти уже не помогало. Без длительного сна не удавалось восстановить силы. Но уснуть сейчас – значило больше не проснуться.

Когда Имант не сидел за рулем, он невольно возвращался мыслями к СОД. «Спороодежда» стала его навязчивой идеей. Биолог знал, что, замерзая, люди порой теряют рассудок, но он думал о СОД, потому что эти мысли согревали его. «Почему, собственно, комиссия назвала эту одежду спасательной? – рассуждал он. – Если нас найдут, не понадобится и тюбик со „споромазью“, ведь мы окажемся в теплом помещении. А если, как теперь, никто не знает, где мы находимся, – какая польза от того, что где-то на свете есть „спасательная одежда“? Мое название вернее: „спороодежда“ и „споромазь“… Мазь связывает споры, ее удобно хранить, удобно наносить на кожу. И потом…»

– Я не сплю, – ответил Имант на толчок в бок и открыл глаза. Впереди – пятно освещенное фарами. Слева и справа мгла. «О чем я думал? – вспоминал Имант. – Ах, да, споромазь! В одной ее капле – около ста тысяч спор. И каждая может дать начало процессу образования спороодежды. Не слишком ли расточительно? А впрочем, не все ли равно? Ведь даже, если отделить эти споры одну от другой и развеять по ветру, вероятность того, что их занесет туда, где они нужны, практически ничтожна… Это, конечно, так, если учитывать содержимое одного тюбика. Но если рассеять в воздухе такое количество спор, чтобы в километровом слое на каждый кубический сантиметр приходилось в среднем хотя бы по одной споре, то даже с учетом споропотерь, мы были бы уже спасены».

Вскоре несложный расчет показал Иманту, что на Рубине для этой цели понадобилось бы около сорока миллиардов тонн спор. В другое время и в другой обстановке Имант сам первый назвал бы такую идею пустым прожектерством, однако сейчас даже эта грандиозная цифра не сдержала его рассуждений. Он подсчитал, что если уже существующий регенерационный стол площадью в два квадратных метра обеспечивает производительность в один килограмм споромассы в час, то для выращивания четырехсот миллиардов тонн спор за такое же время понадобится регенерационная площадь вдвое большая поверхности планеты. Но и этот результат не смутил биолога. Он задался недельным сроком, приняв, что фабрика споромассы имеет сто этажей. Теперь предприятие должно было занимать на местности пятьдесят тысяч квадратных километров. Такой результат его опять не устраивал. Тогда Имант увеличил предполагаемый срок производства до года и, учтя возможность спорообразования на вертикальных стенках, получил площадь основания равную всего ста квадратным километрам. Это уже было приемлемым: на проектирование и сооружение такой фабрики в современных условиях потребовалось бы не больше трех месяцев. Биолог учел, что споры не боятся перегрузок и поэтому транспортировка их не займет много времени: они отправлялись бы не по линии света, а напрямик, через пространственные переходы, тем путем, каким обычно перебрасывают контейнеры с почтой. Впрочем, здесь были возможны другие варианты: например, выращивание спор на непригодной для жизни планете или же размещение фабрики прямо в открытом космосе… Не существовало лишь такого варианта, который уже сегодня мог выручить из беды трех исследователей планеты Рубин. Имант отдавал себе отчет в том, что эти выкладки не имели отношения к его собственной судьбе. Однако уверенный, что рано или поздно, независимо от того, останутся они живы или нет, транспортер будет найден, он включил запись и продиктовал в бортовой фоножурнал стержневую мысль: «Чтобы обезопасить себя от последствий непредвиденных катастроф, связанных с резкой трансформацией климата, человечество должно иметь наготове необходимое количество споромассы СОД для переброски в любой район обитаемой зоны.

Выключив запись, биолог с чувством выполненного долга откинулся на сиденье.

И снова на память пришли ассистенты. Иманта поражало, как мало они похожи на него самого, на людей его поколения. Окажись он сейчас на их месте, ни за что бы не усидел на старой обжитой планете в скучных комфортабельных лабораториях. Еще будучи молодым, он любил говорить: „Настоящий мужчина должен тянуться к подвигу, как трава к солнцу“. И, дожив до седин, биолог не изменил своему девизу. Он звал ассистентов „друзьями“ только ради „словца“. Ему и в голову не пришло бы серьезно причислять их к друзьям». Однажды воспитательные меры Иманта вызвали маленький бунт: «друзья» обвинили его в «деспотизме», в том, что, подавляя авторитетом, он использует их, как бездушных роботов. Биолог не стал выслушивать до конца этот лепет, без лишних слов подписал заявление об уходе. Однако «друзей» не манили, как Иманта, «дали неведомые», их вполне устраивала тепличная жизнь… Они в этот же день забрали свои заявления, но не только из трусости и малодушия: у них был верный расчет, что биолог первый не выдержит и распрощается с биоцентром.

Покончив с мыслями о СОД, Имант почувствовал облегчение, словно что-то определилось. С самого начала ему было ясно, что в лабиринте горных хребтов транспортер движется слишком медленно и его нельзя обнаружить, так как массы снежных зарядов над ним перемещаются много быстрее. Надо было как можно скорее выбраться из хаоса скал, но, ослепленные пургой, они двигались почти на ощупь. Силы их подходили к концу.

Имант грустно улыбался: он-то знал, для чего ему вдруг понадобились все эти выкладки – нужно было убедить себя, что даже и сам, продолжай он сейчас работать на Земле в биоцентре, не был бы в состоянии помочь застрявшим на Рубине исследователям.

Еще несколько раз пришлось останавливаться из-за Роберта, и с каждым разом все тяжелее было приводить его в чувство: у самих почти не осталось сил. Никакие тонизирующие средства больше не помогали. Даже горячий бульон с трудом лез в горло. Меняя друг друга за рулем, водители потеряли счет времени. Они двигались автоматически, порой утрачивая ощущение реальности. Когда после очередной смены Имант без сил упал на сиденье, то не заметил, как подкралась к нему коварная дрема.

Пробудился он от толчка. «Я не сплю», – по привычке отозвался биолог и открыл глаза. Петер спал, положив голову на руки, сжимавшие руль. Транспортер стоял. Фары слепо глядели в ночь… Под самым носом машины зияла пропасть. Казалось, уже никакая сила не могла заставить Иманта пошевелиться. Не смыкая глаз, он долго смотрел в темноту, мысленно перенесясь в то грядущее время, когда предупрежденное им человечество уже будет знать, как действовать при таких обстоятельствах.

Блеск инея внутри кабины становился все нестерпимее. снежинки путанными нитями перечеркивали мрак и разбивались о лобовое стекло; вместе с ними бились о корпус машины стремительные потоки… Согласно замыслам Иманта, они должны были нести над планетой миллиарды тонн спор. Биолог вглядывался в пространство, освещенное фарами, точно надеясь увидеть там эти крошечные частицы. Ему казалось, он уже слышит, как они тревожно барабанят в стекло, не в силах пробиться к людям, медленно умерщвляемым холодом заиндевевшего «склепа кабины».

Собрав последние силы, Имант потянулся к панели, нажал клавишу. Створки двери раздвинулись и ворвавшийся ветер перехватил дыхание. Прижатый к сидению, оглушенный Имант провалился в беспамятство, но и в бредовых видениях его не покинули эти упрямые споры. Они проникали всюду: лезли в глаза, забивались за ворот одежды и, оживая, вызывали бешеный зуд. Спасаясь от них, Имант скользил по гладкому льду, приближаясь к краю, за которым лежала бездна. Он скатывался к ней не в силах остановиться… Только в последний момент струя горячего воздуха подхватила и понесла его над стремниной. Но и теперь ему некуда было деться от спор. Кожу будто стянуло пленкой. Кто-то попытался впихнуть ему споры в рот. Имант яростно отбивался, теряя силы и даже в бреду ощущая неодолимое желание спать. И он засыпал, и просыпался в бреду с ощущением, что его хотят задушить. Не хватало воздуха; он метался, будто разрывая волокна, опутывающие лицо, и опять засыпал, погружаясь в новый слой забытья. Потом наступило блаженное состояние, когда в одурманенной голове замелькали идеи, ни одна из которых не смогла бы пробиться через фильтр здравого смысла. Сейчас он ухитрялся одновременно смеяться над собой и восхищаться собственной гениальностью. «Фактор времени – вот, где таятся возможности! – рассуждал он торжественно. – Прошло полгода с тех пор, как я улетел на Рубин. Генетика не стоит на месте. Возможно, процесс размножения спор уже научились снимать с тормозов, подчиняя нужной программе», – Имант назвал эту мысль «блестящей». Но даже в бреду, гордясь своей способностью перешагивать через немыслимое, он подсмеивался и над этой гордостью и над этой уже бесполезной, хотя и «блестящей» мыслью, и над последними жалкими попытками сопротивляться неумолимому холоду…, а потом еще больше гордился тем, что в такой «героический» час может подсмеиваться над собой, гордился и печалился от того, что с уходом «беспокойного поколения», к которому себя причислял, на Земле и в Галактике не останется больше «подлинных энтузиастов науки», и поэтому человечеству угрожает «застой, последствия которого даже трудно вообразить». Имант презирал обленившихся избалованных удобствами мальчиков и девочек, наводнивших сегодня проектные и научные центры. Он видел их всех насквозь, не имеющих ни таланта, ни опыта, ни знаний, ни желаний приобрести знания и опыт. Усматривая здесь печальный симптом грядущего оскудения разума, он погружался в глубокую скорбь… Но сил уже не хватало даже на то, чтобы тихо скорбеть.

Когда биолог выплыл из сна, еще не открыв глаза, он почувствовал, что транспортер снова движется. Понадобились усилия, чтобы размежить веки. Имант увидел, что машина, управляемая Петером, мчится по снежному полю, и тихо спросил: «Давно проскочили в долину?»

– Только что, – отозвался Петер и, кинув на Иманта быстрый взгляд, улыбнулся. – Ну как, все в порядке? Жив!

За спиной послышался шорох. Биолог взглянул через плечо: на заднем сидении шевелился Роберт. Он был в сознании и даже сидел. Иманту захотелось подмигнуть, мол, «живем»! Но Роберт успел это сделать первый и даже сказал: «Поздравляю с новым рождением!» Только тогда, наконец, биолог сообразил, что случилось. Он откинулся в кресле и долго смотрел в одну точку. Машина неслась по бескрайнему плато, и длинные руки фар разрывали впереди мрак. Быстрая езда должна была успокаивать, но Иманту было худо: он не любил, когда ему преподносили сюрпризы, однако и лгать себе не привык.

– Ну «друзья»! Ну «друзья»! – повторял он, не находя других слов, все ниже склоняя голову, пряча горящие уши в пуховый ворот «спороодежды». – Вот черти! – восхищенно бормотал он себе под нос. – Хотел бы я знать, как это им удалось!

1971

Content

Вячеслав Морочко
Хотел бы я знать

* * *