Вячеслав Морочко

Под крылом мотылька

1.

КТО-ТО любил всех, чьи сны походили на жизнь. Он звал себя «Мотыльком» и видел, что спавшие неизменно тянулись к истокам – к прозрачной стене, за которой таилась великая «Краеугольная тайна»… «Ничто не берется из ничего». Измочаленные угарными снами они ударялись об Это, как бабочки о стекло, за которым благоухает роскошный исполненный радости мир, и откуда невесть для чего занесло их сюда – в этот сумрачный Угол. Но час пробуждения был уже близок.

Серый пушистый, с чуть рыжеватым отливом, комочек на каждом шагу ждал подсказки природы: его слишком рано взяли у матери. Слизывая безвкусную жидкость с теплого пальца, он плакал по материнским соскам. Ему выпала редкая участь – на время очнуться от вечного сна без видений, чтобы вкусить «иной сон». Ниспосланный во искупление зла, он был шокирован пошлостью сонного мира. В новом доме, куда его принесли, полы закрывала ворсистая ткань. Касания рук вызывали у малыша содрогание: казалось дом населяет множество чудищ, нацелившихся его проглотить. Одуревший от прикосновений котенок искал укромное место, чтобы впасть в полудрему-полупрострацию.

Люди взяли его на большую кровать, которую называли «коровою». Занимая две трети крошечной спальни, она была мысленно поделена пополам. На условной границе легло одеяло, на которое был помещен Леопольд: так сразу же окрестили котенка.

Когда погас свет, одно из чудовищ стало жутко рычать, а лапа другого – крадучись начала подбираться к котенку. «Теперь непременно съедят!» – решил он и вцепился с отчаяния коготками и зубками в человеческий палец… А минут через двадцать утомленный борьбою котенок свернулся калачиком и, прильнув к «побежденной» руке, в первый раз, усыпляя себя, замурлыкал.

Еще не проснувшись, малыш ощутил, что какая-то сила давит его изнутри. Не зная, что происходит, он хотел закричать, но не смог даже пискнуть: новый враг лез из глотки. обжигая и выворачивая внутренности. Люди проснулись, и байковое одеяльце вместе с котенком поплыло по воздуху через темные комнаты в помещение, где пол вместо ворса был устлан прохладными плитами. Лежа на гладком полу, малыш продолжал содрогаться от болезненных спазм. А вокруг стоял «лес» голых лап, засунутых в шлепанцы. Наверху перекатывались голоса. Продолжая выкашливать из себя невыкашливаемое, чуя пугливым сердечком, что решают его судьбу, котенок пробрался из яркого света в закуток между ванной и стиральной машиной и еще долго дрожал там от слабости и пережитого ужаса. А люди, потоптавшись немного, ушли, «унеся с собой» свет.

В комнате с ванной, стиральной машиной и унитазом пахло так же, как в доме, где малыш появился на свет… Только рядом не было мамы. Из крана привычно падали капли, словно семенил кто-то лапками. И котенок заплакал, вспомнив мягкие ушки и полные неги глаза своей мамы, а потом, успокоившись, – свернулся калачиком и задремал.

Когда он проснулся, все еще спали. Было тихо, не считая далекого храпа и детского бормотания. Чувствуя внутри жжение, малыш вылез в прихожую, обнюхал обувь в голошнице, приплелся на кухню, но тут, вероятно от запахов, жечь стало больше. Тогда он направился в комнату и, присев на ковровый ворс, подоткнул себя снизу хвостиком. Голова шла от слабости кругом. А внутренний голос настойчиво требовал облизаться после всего, что случилось. Работая крошечным язычком, котик вспомнил горячий приятно-шершавый язык кошки-мамы, которым еще так недавно она его мыла. От боли, тоски и потерянности он горько заплакал и начал звать маму, без которой не мыслил себе продолжения жизни. А минуту спустя, возле крошки снова вырос «лес» голых ног. Но теперь, подняв голову, он констатировал, что чудовищ – всего лишь три штуки: хозяин – медлительный губошлеп, напоминавший пузырь, – того и гляди наплывет и раздавит, хозяйка – небольшая, звонкоголосая, быстрая, несущая заряд нежности и усталости, их угловатая дочка – пугающая готовностью к взрыву. Никакой иной живности, не считая усатого таракана, сбежавшего в щель под окном, в доме: он не заметил. Малыш рыдал в окружении шлепанцев. Когда поставили молочко, он только на миг замолчал, чтобы ткнуться носиком в блюдечко, облизнуться и вновь зарыдать. Среди малышей, которых забрали у кошки, он был самым тщедушным. Вспоминая подушечки маминых лап и вздымающиеся в материнской тревоге бока, котенок был безутешен: затерявшийся во Вселенной родительский дом казался единственным местом, приспособленным к жизни. Девочка наклонилась над ним. «Оставь котенка в покое! – сказала хозяйка. – Видишь, он нас боится.» Осторожно двумя ладонями она оторвала малышку от пола и приказала: «Идите все спать! Еще рано.» Неожиданно из ее губ зажурчал ручеек таких ласковых звуков, что детенышу сделалось приторно, и он сладко зевнул. Вернувшись в постель, она положила теплый комочек под одеяло. Хозяин улегся напротив и, накрыв себя с головой, молча глядел из «норы». Согревшись, малыш успокоился, а хозяйка прильнула к нему, нежно чмокнула в розовый носик, и зверек замурлыкал, как будто внутри у него заработал моторчик.

Спустя три часа, котенок вылакал из розеточки столько коровьего молока, сколько влезло в живот. К вечеру он обнюхал почти всю квартиру, в темных, теплых местах подремал, мимоходом выел желток из вареного всмятку яичка. А на ночь хозяева снова взяли его на «корову».

2.

Малыш проснулся чуть свет, побродил по кровати. Хозяйка включила лампу как раз в тот момент, когда он неловко спрыгнул на коврик и, наскоро облизавшись, куда-то потопал.

– Погулять захотел? Погуляй, мой хороший! – разрешила добрая женщина, даже не подозревая, что с этой минуты обитатели дома вступают в полосу неприятностей, связанных с новым жильцом. Теперь изнутри малыша распирала ужасная сила: он должен был «сделать кошачьи дела», но мешало Табу. А совета спросить было некого. Запрещалось прудить, там, где спишь. Ковер был «живою спиной». В ванной комнате «семенила родная капель» – он не мог оскорбить ее непристойными запахами. Терпеть больше не было сил, и котенок «пристроился» там, где стояла сырая хозяйская обувь. Облегчившись, – вернулся к «корове», но запрыгнуть не смог и разлегся на шлепанцах. Он не слышал, как встали хозяева. Учуяв подозрительный запах в прихожей, они разбудили малышку, ткнули носиком в мокрое место и посадили возле стиральной машины на газетный листок, прикрывающий синюю плошку. При этом они так шумели, что котенок, зажмурившись, ждал, что его вот-вот слопают.

Но его не тронули ни на этот раз, ни потом, и малышка решил, что теперь так будет всегда: как только он напрудит, его ткнут носом и посадят на синюю плошку – не очень приятно, все же терпимо. Но скоро жизнь сделалась просто невыносимой: хозяева взяли за моду шлепать котенка. От криков их побои казались больнее, поэтому, «сделав дела», малыш забивался в какой-нибудь угол. Однако его все равно находили и, выуживая из укрытия, приговаривали: «Леопольд, подлый трус, выходи'» В доме было много укромных местечек. Его выманивали извивающимся пояском, а потом им же и наказывали, приговаривая: «Вот тебе, Леопольд! Что б не пакостил!».

Теперь, когда его брали на руки, он мелко дрожал. Вечером, как и раньше, малыша приносили в постель и укладывали на одеяльце, но стоило выключить свет, он крался в ноги: чтобы спать, ему надо было прислониться к чему-то живому и теплому. А утром все повторялось: крики, выманивание, наказание и синяя плошка с газетным листочком. Он уже чувствовал, эти чудовища с ним на пределе, но не мог взять в толк, чего от него добиваются. Одна бывалая женщина объяснила хозяйке, что у кошечек, как у людей есть дебилы: «Их учи не учи, бей не бей – все без разницы» Советовала «обработать» места, где котенок прудил… И скоро квартира наполнилась запахом уксуса. А потом обнаружили настоящий тайник. Он надеялся, что его сокровенное место, в углу за огромным диваном, никогда не найдут. В самом деле, хозяева удивлялись, как, получая уже и вареное мясо и рыбу, он по прежнему только «прудит». Если девочка жаловалась, что пахнет «кошатиной», мать говорила: «Сама просила котенка – вот теперь нюхай!» Но когда отодвинули мебель, то ахнули: столько здесь было какашек. Плинтус и пол выскребали ножами. А Леопольд был отхлестан за милую душу.

– Теперь уже точно сожрут! – думал он, сидя в плошке на сложенном вдвое листке. Решил никуда не ходить, а сидеть и выслушивать жалобы труб, проходивших сквозь ванную комнату. Он дремал целый день, пока не услышал хозяйскую дочку: «Лепка, ты здесь? Безобразник такой, попробуй мне только напакостить!» И содрогнулся, когда она вдруг закричала: «Мамуля, скорее! Иди, погляди!» Должно быть с отчаяния Леопольд изменил своему табу, напрудив там, где дремал, но не в плошку, как хотели хозяева, а позади нее. Оставаясь на сухом листе, он даже не понял, как это вышло.

Котенка взяли на кухню, где его ждало яичко и молоко. Под плошкою вытерли, но не особенно тщательно, чтобы оставшийся запах напоминал. То, что в этот раз не побили, казалось случайностью: то ли забыли, то ли делают вид, что забыли побить. Выбрав желток и с отчаяния вылакав блюдце белого пойла, Леопольд возвратился в ванную комнату и заснул возле теплой трубы.

Проснулся он в панике: очень уж не хотелось быть снова битому. Принюхиваясь, заметался по гладкому полу. На этот раз запах привел к синей плошке, накрытой бумагой, где часто сидел в наказание… И он опростался, едва взгромоздившись на место с полным брюшком, а затем, подчиняясь «инстинкту захоронения», начал топтать и терзать коготками бумагу. На шум прибежала хозяйка, и, вместо того, чтобы бить и браниться, вдруг принялась осыпать его ласками, называя: «Лепушкой», «Лапушкой», «умницей», потом вымыла плошку и накрыла свежим листком.

– Опять притворяются, – недоверчиво думал котенок. На кухне в розеточке он обнаружил вареную рыбу, и, хотя еще не был голодным, на всякий случай умял – «кто знает, что ждет впереди» – и вернулся к поющей трубе.

В этот день еще раза два мыли плошку. Оставшись небитым, котенок повеселел, не догадываясь, что ему уготовано вечером.

Хозяин, вернувшись из института, выслушал новость, спрятал еще не проснувшегося малыша под пальто и вышел из дома. Котенок учуя мороз, – задрожал, запищал и, цепляясь когтями, обезумев от снежного блеска и ледяного дыхания улицы, стал карабкаться на человека, словно на дерево.

– Им надоело возиться со мной! – решил он. – Я пропал!

3.

– Знаешь, мама, – сказала однажды Ирина Кошко – сегодня какой-то нахал в электричке решил ко мне приставать: «Можно, девушка, мне вас спросить?» Отвечаю: «Валяй».

– У вас есть телефон?

– Ну допустим.

– Дайте его записать.

– Для чего?

– Позвонил бы.

– А, может, сразу зайдешь?

– Я б зашел.

– Так в чем дело? Просись ночевать.

– А что, можно? – таращится. Я ему басом: «Сопли утри, да катись, пока ухи целы'» – Отвалил!

– Глупая ты, Ирина, – вздохнула мать. – Вечно кого-то из себя корчишь.

– А чего с ними чикаться – с мужиками-то? Кончилось их времячко!

– Кто тебе это сказал?

– Ты сама так думаешь!

– С чего ты взяла?

– Не слепая – вижу!

– Ничего ты не видишь…

– Вижу! Не хуже других!

– А ну тебя! Хватит! – отмахнулась Ольга Сергеевна.

Ей было не до дискуссий. Как всегда в конце дня ныло сердце. Из зеркала на нее смотрела невысокая женщина, лет пятидесяти с притушенным усталостью взглядом и злыми морщинками над верхней губой. Разувшись, повесив пальто, она проходила мимо дочери в спальню и, скинув одежду, плюхалась на «корову», уставившись в потолок. Перед глазами еще мелькали осточертевшие за день строительные площадки, раскрашенные казарменной краской стены залов и закутков, где между столами и досками суетились бледнолицые люди, с которыми она разбиралась в бесчисленных ляпах, допущенных в судороге, выдаваемой за деловитость – люди с которыми она пробовала договориться, от которых домогалась ясности и которые, в свою очередь, требовали от нее каких-то гарантий, согласований и подписей. Ольгу Сергеевну мутил один вид «проектных контор», называемых «институтами», по которым она таскалась с «возом» бумаг. Внутренности мастерских напоминали грязные стойла. Чтобы творчество зодчих не отрывалось от «почвы», их заставляли творить в удручающей тесноте и грязи, среди облупившихся стен и осыпавшейся штукатурки…

Будучи инженером Управления капитального строительства, Ольга Сергеевна посредничала между строительными, проектными и эксплуатирующими организациями, участвовала в переговорах, похожих на кухонные свары. Все были заняты «выше головы»…. Главным делом было найти виноватого. Когда страсти грозили сорвать совещание, Ольга Сергеевна пыталась разрядить обстановку: «У вас – кролики, – говорила она, улыбаясь, – у меня – капуста. Давайте ладить!» И, как не странно, это ей иногда удавалось.

4.

Вечером Ирина встречала отца словами: «Папа, тебя котяшка заждался». Когда Игорь Борисович ставил портфель, котенок сигал на галошницу, а оттуда – на воротник хозяина, который месяц назад примирил его с улицей тем, что не стал суетиться, хватать и запихивать малыша под пальто. Леопольд успокоился сам, а потом научился не только лежать, вцепившись в искусственный мех, но и, стоя, джигитовать, задрав свечой хвост, успевший из серой морковки превратиться в роскошное опахало, переходить с одного плеча на другое, поочередно касаясь лица человека хвостом и усами. Если шел снег или было морозно, он прижимался к кроличьей шапке хозяина. Постепенно «котяшка» запоминал свой подъезд, дом, двор, квартал, а Игорь Борисович с каждым разом уходил с ним все дальше. Страшнее всего была улица, по которой со звоном и грохотом бегали многоглазые чудища. Вначале, когда, сверкая очами, они приближались, котенок, прячась за шапку, дрожал, но вскоре привык и к машинам, и к людям, и к длинноухому кобельку, выводившему погулять пожилую хозяйку. Песик облаивал громыхавшие как посуда на кухне трамваи, а затем поворачивался к старушке и будто спрашивал: «Видишь, какой я герой!»

Иногда им попадалась странная женщина. При виде котенка она причетала: «Ах, славно устроился мальчик! Лежишь себе, как воротник, и тепло и не страшно!» Игорь Борисович не любил разговоров со встречными и торопился уйти.

Уютно светились огни, под ногами покрякивал снег, бежали машины, шли люди, а Кошко, обо всем забывая, говорил, говорил, убежденный, что так Леопольду спокойнее. Развалившись на воротнике, свесив лапки на грудь и на спину хозяина или же стоя у него на закорках, малыш норовил заглянуть человеку в глаза.

– Не бойся, мой маленький, – говорил человек. – Пока я с тобой, никто тебя не посмеет обидеть.

– Вижу, ты добрый, – соглашался беззвучно малыш. – Я привык к тебе. Мне с тобой славно.

– Есть много вещей, знакомство с которыми тебе еще предстоит… – обращался Игорь Борисович к Леопольду, как если бы говорил с молодым человеком, «обдумывающим свой жизненный путь», – но еще большего, к счастью, ты никогда не узнаешь. Например, тебе в голову не придет, что есть такая фиговина, как «Гармоничная личность», на которую сам я однажды попался, как пескарь на крючок.

И действительно, в эту «фиговину» была вбухана лучшая часть его научной потенции. Начиналось, правда, неплохо: тема дала материал для дипломной работы, двух-трех статеек и даже брошюрки. Молодость жаждала простоты, и он научился выуживать упрощенные формулы из заумных сентенций. Это напоминало поварское искусство: общеизвестное мнение о гармонии, как о «стройности и соразмерности» замешивалось на мыслях Платона о гармонической личности, как «совокупности качеств человека-гражданина, проявляющихся в его физическом облике, поступках, речах и произведениях», сдабривалось суждениями Леонардо да Винчи о «гармоничности, – в идеальной организации тела и во взаимопроникновении внешнего и внутреннего», разбавлялось идеями англичанина Шефтебери – «Что прекрасно, то гармонично и пропорционально. Что гармонично и пропорционально, – то истинно», а также достойного Иммануила Канта: «Гармония – согласованность между рассудком и чувствами „во внутреннем нравственном законе“.» К этому добавлялись «пряности» основателя Йоги – Патанджали о «гармонии в самопознании через сосредоточение» и «сладости» почти безымянных современных Учителей, настаивающих, что «гармония – это сочетание личного и общественного, развитая творческая активность, чувство социальной и моральной ответственности, формирующие Цельную личность». В ту пору Кошко добросовестно верил, что нет ничего на свете достойнее «гармонической личности». Но то ли не хватило «поварского» таланта, то ли исходный «продукт» оказался не первого сорта, – блюдо вышло с горчинкой. Было не ясно, как его следует употреблять… и, вообще, следует ли это делать. «Гармоничная личность», как нечто само собой разумеющееся, требовала, к примеру, отменных задатков, что наводило на мысль о наследственной элитарности, а это не отвечало ни убеждениям, ни далекой от идеалов гармонии внешности Игоря Борисовича. Он долго маялся выискивая обходные пути. В конце концов, помогли товарищи «сверху», решительно указав на «преждевременность темы», порожденной злокозненными умами, чуждыми «почвенному ладу масс».

Избавившись от затянувшегося наваждения, Кошко убедился, что большинство однокашников давно обогнало его на «лестнице званий и должностей». Может быть, он и сломался бы…, но в тот год как раз появилось создание с мандариновыми дольками губ и уморительной дырочкой между ними в середке, а, появившись, стало расти, заполняя жизнь утомленных родителей смыслом. Когда Ирина впервые надела сережки, мать сказала: «Они тебе не к лицу. Для чего ты их носишь?» Ответ был коротким, но убедительным: «Чтобы уши болели».

5.

Вернувшись с прогулки, малыш торопился в спальню, запрыгивал на «корову», бочком, приближался к Ольге Сергеевне и, немного смущенно, тыкался ей в лицо, убежденный, что весь этот теплый мирок в значительной степени был ее миром и что остальных обитателей дома, как когда-то его, она принесла сюда в свое время в хозяйственной сумке. Ольга Сергеевна целовала котенка, уложив, нежно гладила, наслаждаясь его доброй «песенкой». А котенок то расслаблялся и жмурился, то вздрагивал и напряженно пялил глаза на хозяйку. Она тоже с ним разговаривала, и с ним, и одновременно с собой, не в слух, как свойственно слабым натурам, – беззвучно. Взгляд ее то отчуждался, удаляясь в неведомое, то упирался в глаза собеседнику, точно желая проникнуть в его сокровенное.

Леопольду было неловко: казалось, его принимают за кого-то другого, но котенок боялся пошевелиться: не желая разрушить иллюзию. Ольга Сергеевна «приползала» с работы еле живая с ноющей болью в груди. В ушах – продолжал звучать голос начальника, в глотке которого словно соударялись стеклянные шарики, вызывая у окружающих нервные судороги. «Есть натуры, для которых такая работа – как раз то, что надо… – рассуждала Кошко, – но только не для меня.»

«Отогревшись» возле котенка, она надевала халат: начиналась «вторая работа».

6.

Однажды Игорь Борисович с малышом на плече, оказавшись поблизости от жилой двадцатичетырехэтажки, услышал немыслимый вой прерываемый истерическим лаем. А котенку вдруг показалось, что над ним прозвучал голос рока. Он вскочил, зашипел и прогнулся в спине одногорбым «верблюдом». Остромордая вислоухая псина с налитыми кровью глазами явилась из мрака. Лай ее казался смертельным уже сам по себе. Следом за бешеной тварью змейкою вился по снегу упущенный повод.

– Птусик, назад! Ко мне! – доносился из темноты грудной женский голос. Игорь Борисович сунул котенка за пазуху и почувствовал боль: коготки перепуганного существа достали до самого тела. Издавая истошные звуки, «псина» подпрыгивала, становилась на задние лапы, норовила передними упереться в живот и достать малыша. Пахло из пасти как из помойки. Игорь Борисович едва успевал уворачиваться, прижимая к груди потерявшего голову Леопольда.

Наконец, поводок был подобран. Высокая дама в норковой шубе, сдерживая злую собаку, точно вторила ей.

– Безобразие! – шумела она. – А еще в очках! Постыдился бы! С кошкой ходить – все равно что лягушку выгуливать!

Возвратившись на воротник, Леопольд долго не мог успокоиться, вымяукивая свое возмущение.

После этого случая у него испортился сон. За ночь котенок по несколько раз просыпался и, выгнув спину, шипел. А чтобы уснуть, поплотней прижимался к хозяевам. В душу малышке запало предчувствие. Если раньше на улице, речи хозяина принимались им за «мурлыкание», то теперь он подозревал, что хозяин сам жутко трусит и «мурлычет», чтобы только подбодрить себя. Во время прогулок им не раз попадались бездомные кошки, перебегавшие людям дорогу и с воплями прыскавшие во все стороны из контейнеров с мусором. Было время, когда котенок завидовал романтической жизни этого племени. Но после встречи с «вислоухим бандитом», он понял, что жизнь бездомных бродяг – непрерывное повторение таких встреч. Леопольд стал бояться снов, куда теперь частенько наведывалась зубастая пасть, алчущая впиться в живое, с хрустом перемалывать косточки, разрывая волокна и вызывая у жертвы такую безумную боль, что только при мысли о ней, кровавая пелена застилала глаза, и малыш, просыпаясь, с криком метался по дому, забираясь все выше и где-нибудь, под потолком, на шкафу, садился обдумывать, как дальше жить?

7.

– Ты не болен? – спросила хозяйка хозяина.

– А что такое?

– Соседка интересовалась: «Что с вашим мужем? Идет по улице с кошкой, а сам про себя – Бу-бу-бу, бу-бу-бу… – не случилось ли, не дай бог, с ним чего?»

– Понимаешь… кошки – это особая цивилизация… Вроде инопланетян. И они любят общаться.

– Сам ты инопланетянин! Пожалуйста, не позорь меня перед соседями.

Она помнила, что в молодости Игорь Борисович трогательно поджимал губы, видимо, полагая, что они выдают «мягкотелость». Он был тогда одержим «гармонической личностью» и этим отличался от всех. Несмотря на поджатые губы, вместе с обычным мужским эгоизмом, она разглядела в нем редкое свойство… – «порядочность». Он был, как любил говарить, «чернорабочим преподавательского цеха» – без званий, блеска и перспектив. Единственным талантом его была доброта, а главной чертой – отвращение к суете, которое многими воспринималось как лень. Подвизался он в захудалом ВУЗе на кафедре «Социально-экономического цикла». Предметы на кафедре мало имели общего с настоящей наукой, но, как «основополагающие», значили даже более, чем – специальные.

Ирина была настоящим чертенком: могла подойти и «влепить» поцелуй, неожиданно шлепнуть, наговорить кучу нежностей и обнять с такой страстью, что глаза вылезали на лоб. Но малыш понимал: она в доме – самая слабая и нуждается в его дружбе. Если девочка долго засиживалась за учебниками, он забирался на стол, тыкался носиком девочке в щеку, укладывался под настольною лампою на тетради и книги, дескать, теперь моя очередь тут заниматься, и затягивал свой «Псалом Мира».

Малыш чувствовал, Ольга Сергеевна с радостью встречала Кошко после работы. И он отвечал ей тем же… Но затем власть над людьми забирала «враждебная сила», делая их глухими и нетерпимыми. У малыша было сильно развито чувство опасности: люди чересчур мало спали, и от этого в каждом из них поселялись «собаки усталости», которые только и ждали удобного случая, всех «растерзать».

Когда Леопольду однажды достался кусочек мышонка, он понял, что это – безумно вкусно, не сравнимо вкуснее того, что бросали от мясорубки. Он долго облизывался, мечтая о новом кусочке. Однако с тех пор, как в его мозгу поселилась «свирепая пасть», котенок стал сам представлять себя этим кусочком. То было настоящим безумием.

По-своему он уважал человечество, но не мог отрешиться от опасений. Давно, еще будучи просто младенцем, он думал, что люди ему только снятся. Теперь с каждым днем росло убеждение, что в жизни своей он еще не встречал совершенно проснувшегося существа…

То были не очень серьезные мысли. Но думать так все-таки было спокойней, чем помнить только о страшном.

Больше других он боялся за Ольгу Сергеевну. Временами на нее находило такое «спокойствие», что всем становилось понятно: сейчас будет взрыв. В этих случаях чаще всего доставалось Ирине. Взрослые дети меньше нуждаются в ласке, и нерастраченная материнская нежность, как «не сдоенное молочко», портит характер. Девочка отвечала на крики родительницы визгом «человеческого котенка» и за это малыш прощал ее страстные выходки и жалел, когда она плакала от боли в висках. Было что-то общее в нежности, с которой взрослые относились к обоим «детенышам».

– И дома, и в школе, и на работе, все учат! – возмущалась Ирина. – Для чего у нас эти собрания? Чтобы воспитывать? Да?

– Чтобы воздействовать на нарушителей и поощрять добросовестных. объясняла Ольга Сергеевна.

– Только при бестолковых условиях возникает желание врать, воровать и трудиться спустя рукава!

– Ты тут ошибаешься, – включался Кошко. – Человек жив не хлебом единым, а собрания, митинги суть ритуалы, касающиеся чести, престижа и уважения человека… Иное дело, что некоторые ритуалы столь закоснели, что оказывают обратное действие, умножая сонмища циников и пошляков.

– Умница, папочка! – не то в шутку не то серьезно хвалила Ирина.

8.

В первой комнате, кроме большого окна во двор, было еще одно – небольшое, «выходившее в стену». Чаще всего за ним была ночь. Но время от времени там что-то щелкало, начинало тихонько жужжать. Появлялись размытые тени и звуки, и люди садились послушать и посмотреть этот «сон» за неровным стеклом. Хозяйка, сложив на коленях руки, присаживалась на тахте. Она уставала, но боялась расслабиться. Муж садился, откинувшись в кресле: он мог позволить себе свободную позу. Если Ирина располагала временем, то устраивалась на подушках тахты и лежала почти неподвижно, изредка моргая глазами. В часы, когда собирались все обитатели дома, малыш сначала любил полежать на коленях хозяйки, затем шел к хозяину, который не отвечал на его поцелуи, но и не мял в сумасшедших объятиях, а гладил как раз те местечки, которыми Леопольд сам хотел потереться о руку. В эти минуты Кошко, испытывал странное чувство, как будто он сам был котенком у себя на коленях: они не «менялись ролями» – они обращались в одно, и Игорь Борисович не понимал, что творится. Знания, в переводе Учителей и Титанов, «спущенные» для просвещения масс, тут увы не годились. Все было как с изучением языков, которое по мудрому замыслу у нормальных людей не должно оставлять никаких следов кроме, разве что, отвращения.

Воздав каждому по справедливости и разлегшись на груди у Ирины, малыш засыпал. Если кто-нибудь в эти мгновения ласково трогал его, – он вяло брыкался, точно сгонял надоевшую муху. Это был не обыденный сон…, но сон-крест, который он нес за людей, поверивших в заблуждение, что их жизнь и есть явь.

9.

Возвращения Ольги Сергеевны после работы Леопольд дожидался на подоконнике. Если хозяйка задерживалась, – нервничал, выгибал спину, потягивался, зевал, а потом тихо плакал от неуверенности в завтрашнем дне. Завидев хозяйку в окне, – поднимался на задние лапки, передними бил по стеклу, привлекая внимание. Когда она только входила в подъезд, он уже переминался в прихожей. Встречая, – терся о ноги или пытался с галошницы прыгнуть на грудь.

– Соскучился? – спрашивала она, раздеваясь. Стоило ей на минутку присесть, он запрыгивал на колени, упирался передними лапками в кофточку и начинал «целовать», тыкаясь носиком в губы, щеки, нос, подбородок.

– Ой, Лепушка, – растроганно причитала Ольга Сергеевна, – что же ты со мной делаешь! – Потом не выдерживала, брала его на руки и так целовала, так сжимала в объятиях, что котенок только попискивал.

К ночи, перед тем, как тушили свет, малыш любил полежать у каждого на груди и каждому потыкаться в щеку. Делал он это без приглашения. Длился придуманный им самим ритуал ровно столько, сколько требовалось, чтобы прогнать от людей «страшных духов усталости». Уже в темноте находил он местечко для сна: под боком или в ногах у хозяев. А если было прохладно, то забирался и под одеяло.

Порой ему доставалось от спящих; то прижмут, то заденут ногой. Тогда он садился с обиженной миной, и на фоне окна, освещенного с улицы, можно было видеть его «смаргивающие» время от времени ушки. Иногда, рассердившись, он шарил лапкой в постели, легонько царапая.

– Лепушка! – умолял провинившийся. – Ну прости… Дай поспать: мы же спим втрое меньше тебя!

– Спи, пожалуйста, кто тебе не дает… – «говорили» из темноты изумрудные черточки его глаз. – Только потише брыкайся!

Присутствие малыша стесняло людей даже на царской «корове»: не знаешь заранее, где он пристроится. Но какая же роскошь была засыпать в «живительно поле» этого чуда!

10.

И сейчас еще, глядя на мужа, Ольга Сергеевна находила, что он интереснее большинства мужиков, мельтешащих перед ней на работе. Но часто, возвращаясь домой, она плакала: «Мамочка, больше так не могу»! От усталости и перемены погоды ныло сердце. Хотелоь оставить домашнюю каторгу, мужа и дочь, уйти куда-нибудь только, чтобы забыть обо всем.

В выходные, справляя дела по хозяйству, Ольга Сергеевна морщила лоб и вздыхала. Чувствуя, как сгущаются тучи, Кошко всякий жест ее принимал, за упрек. Командуя мужем во время уборки, гоняя его по делам, она, чуть не плача, вслух поражалась: «Но главное, что меня бесит – так это насилие с твоей стороны»! Что она имела в виду, он не знал… Но не спорил, полагая, что «Ольге виднее».

Котенок уже через месяц все понимает без слов. Человек всю жизнь свою учиться складно «травить»… ничегошеньки не понимая. В кошачьих инстинктах – мудрость веков. Почему наша мудрость не передается с инстинктами? Не потому ли, что она – суемудрие.

Когда спящую кошку называют по имени, она прядет ушками. Сон – отрыжка какого-то бодрствования. Чем больше спящие учатся, тем сильнее желание поучать: во сне ведь не учат, а поучают, то есть делают так, чтобы поучаемый «зарубил» себе на носу, что он просто ничтожество, по сравнению с тем, кто его поучает.

11.

В прошлое лето они пережили Иринин провал. Девочка поступала в «Полиграфический» на факультет художественного оформления. Мечтала стать графиком. Работала над «рисунком» как одержимая. Учителя в один голос признавали талант. В школе занималась отлично. Но на экзаменах в институт, получила за сочинение «тройку», «нужного бала» набрать не смогла, и пришлось идти на «вечерний». Игорь Борисович приехал на «апелляционный разбор». Ему показали ее работу, Грамматика была безупречной. «Не достаточно полно раскрыта тема». – значилось в приговоре. Он попробовал не согласиться. Молодой русовед – член комиссии – глядя поверх очков, решил подсластить пилюлю: «Положа руку на сердце, мне сочинение вашей девочки нравится: юмор, крепкая аргументация, известная лихость в слоге…, но что поделаешь… „Тема раскрыта не полно“ – это общее мнение. Мы „полиграфы“ – делаем книги. Здесь более строгие требования. Да вы за нее не волнуйтесь. Девочка сильная, – не пропадет. Подготовится, – через годик поступит на очный» К этому времени Игорь Борисович дочитал сочинение.

– Извините, мне кажется, тема раскрыта достаточно полно… даже может быть слишком…

– Вот, вот! Вы и сами заметили…

– Что заметил?

– Как бы это сказать… У вас умная девочка…

– Так в чем же беда?

– Вы не поняли?!

Игорь Борисович отрицательно покачал головой.

– А если подумать! – советовал преподаватель. – Ну? Ну? – глаза его за тонкой оправой излучали доброжелательность, а жидкие брови лезли на потный лоб. – Ну? Ну же! – понукал он. – Не понимаете?! Тогда нам не о чем разговаривать!

– Вы же сами сказали про строгие требования…

– Сказал. Что – из этого?

– Разве умные вам не нужны!?

– Не цепляйтесь к словам!

Когда Ирина вернулась из института, мать старалась ее успокоить, а дочь твердила одно: «Мама, миленькая, я успокоюсь… Только вы покажите мне правду… хоть в щелочку!» Игорь Борисович даже не знал, что сказать, он подумал, если развитие мира, и в самом деле, «идет по спирали», то сам он, должно быть, где-то ошибся витком.

Леопольду не мешали спать даже крики, пока в них не слышалось завывание «псов усталости». Чаще всего это было в субботу, когда сказывались все случившиеся за неделю напасти. Чуя неладное, еще не проснувшись, малыш начинал действовать. Cначала, привлекая внимание, он грациозно потягивался, а если «собаки» не замолкали, уморительно свешивал лапы с тахты: картинкой просто нельзя было не залюбоваться. Но если не помогало и это, котенок вставал и, щурясь на свет, начинал восхождение: с подушки тахты – на полку серванта, оттуда – на спинку тахты и дальше – на крышку серванта. Изящный и ловкий, он проходил сквозь шпалеры флаконов и вазочек, не задев ничего, и там, наверху, расправлял белоснежный свой воротник. Чуть склонив на бок голову с изображением буквы «М» выше глаз, подоткнув себя пышным хвостом, он устраивался Верховным Арбитром, вопрошая беззвучно: «Ну что, мои милые, не накричались еще?» И, «поджимая хвосты», «злые псы» отступали. Ольга Сергеевна брала Леопольда на руки и причитала целуя: «Лепушка, ты у нас самый умный, самый красивый' Ты один меня понимаешь!» – сердиться она уже не могла, и лица домашних светлели. В растроганных объятиях хозяйки было не слишком уютно, но он говорил себе: «Ладно, потерпим… Только бы наша взяла.»

12.

Как-то вечером, когда старшие вернулись с работы, в дверь позвонили. На пороге стояла высокая женщина в норковой шубке, – ликом яркая, голосом зычная. Осведомилась: «Здесь проживает Ирина Кошко»?

– Здесь… Но она еще в институте… – ответила Ольга Сергеевна, не отрывая взгляда от норки.

– Тем лучше, – сказала гостья втискиваясь в щель прихожей и, обводя взглядом видимые оттуда пределы квартиры. – А вы, как я понимаю, Кошко-родители! – произнесла она слитно, как, например, произносят слово «листопрокатный» – А мы вот – Ничипуренки!

– В школе у Иры была подружка – Ничипуренко, – вслух вспомнила Ольга Сергеевна.

– То моя дочка, – ответила гостья, – но дело – не в ней. Недоумение этих Кошко, видимо, доставляло ей удовольствие: они еще не догадывались, «какое счастье им подвалило». Прямо в мокрых унтайках шляясь по комнатам, она признавалась: «Мне у вас нравится… Чисто. Мебель, правда, убогонькая. Ну ничего. С этим Платон Петрович что-нибудь придумает».

– Извините, Платон Петрович… он кто? – робко поинтересовалась хозяйка.

– Мой муж, а стало быть, – папа Володи.

– Так… а Володя, выходит, – сынок? – догадалась Кошко.

– А меня называйте «Прасковья Филипповна», – разрешила «норка». Игорь Борисович, ошибочно истолковавший интерес, с каким гостья заглядывала в совмещенный санузел, кладовку и спаленку, невпопад сказал: «Прасковья Филипповна, извините, вы, верно, к нам по обмену? Так мы не меняемся».

– Фу ты! Господи! – возмутилась Ничипуренко, в, свою очередь, ошибочно увязав чужие слова с тем, что держала в уме. – Уж больно вы скорые! Дайте срок – будет им и обмен!

– Простите, кому это им? – не понял Кошко.

– Вашей доченьке с нашим Володенькой! А кому же еще!? – подивилась его недогадливостью Прасковья Филипповна.

– Батюшки! Так вы к нам – вроде как свататься! – всплеснула руками Ольга Сергеевна.

– Сразу – и «свататься»! Какие, ей богу, нетерпеливые!? В этом деле нельзя торопиться… Я и подумала, раз Ирина Володеньке нравится, – схожу-ка, взгляну на родителей: что за народ и что там у них за квартирка… На личико ваша девочка вроде бы миленькая, а вот телесами не вышла: росточком мала и уж больно худая.

– Мы тоже не великаны, – развел руками хозяин.

– Не слепая, заметила, – подтвердила Ничипуренко. – Мне сказали, днем Ирина работает, вечером учится в ВУЗе…

– Девочка так устает! Так устает! – пожаловалась Ольга Сергеевна!

– Положитесь, милочка на меня! Уж мы перетащим ее на дневной факультет.

– Это как «перетащите»?! – удивился хозяин.

– Что «как»?

– Как это можно устроить?

– Шутить изволим? – не поверила гостья.

– Помилуйте, я не шучу!

– Ну знаете… Вам действительно невдомек, почему ваша дочка-отличница не прошла на дневной факультет?

– Невдомек.

Ну а если подумать? Ну? Ну! – понукала она точно так же, как тот потливый словесник из приемной комиссии… – Ладно, позже поймете, товарищ Кошко. – успокоила Ничипуренко и подмигнула Ольге Сергеевне, в которой сразу же углядела «главу».

И тут его осенило: он должен был сообразить, что девочка не получила нужного бала потому, что имела папашей кретина, забывшего за философскими мудростями, что родители как-то сменили фамилию «Кац» на «Кошко». Смысл слова, вроде бы не изменился, а лицом по прежнему – Кац.

– А отчего бы Володе к нам не зайти? – осмелела хозяйка. – Нам тоже хотелось бы на него посмотреть.

– Резонно. Он обязательно вам понравится.

– Главное, – что бы Ирине понравился, – вставил слово Кошко.

– Правильно рассуждаете, – поощрила Ничипуренко. – Володенька уже несколько раз встречал у сестры вашу дочку… И как только мальчик признался, что хочет с ней познакомиться, я тут же к вам и примчалась: нельзя же позволить ребенку встречаться с кем приведется.

– Это как же!? Выходит они не знакомы! – поразился хозяин. – Он что у вас еще школьник?

Бог с вами! – всплеснула руками «норка». – Володя уже – аспирант!

Должно быть, она не могла взять в толк, чем приворожила к себе ее мальчика «эта пигалица – Кошко».

Ольга Сергеевна наклонила голову и стиснула зубы: ее душил смех. Она не хотела обидеть Ничипуренко и, отвернувшись, сказала: «Конечно, кому же, как не родителям думать о детях».

– Вот и я то же самое говорю! – с удовольствием подхватила гостья и, в знак особого расположения, дала понять, что у нее пересохло в горле, и хозяевам – в самый раз предложить ей хлеб-соль. Но для Ольги Сергеевны это было бы слишком, и, боясь, что не сдержится, она солгала: «Извините, Прасковья Филипповна, мы торопимся в гости». Ее уши и щеки стали пунцовыми.

– В таком случае не буду задерживать, – гостья уже направилась к выходу, когда на глаза ей попался выглянувший из-за шторы малыш.

– Господи! – воскликнула женщина. – Вы держите Кошку'?

– Котяшку, – уточнил хозяин.

– Выкиньте эту пакость! – потребовала «норка» – В доме от них одна грязь! Купите щеночка: собака существо одухотворенное, не то, что это бесовское племя! Мы, например, держим песика. Небольшой такой, очень серьезный – вылитый Платон Петрович. Попадись ему кошка – не успеет мяукнуть – задушит! Не переносит усатых! Щенком я его называла «Птичкой». Муж зовет теперь: «Птус-негодник», а мы с Володею – «Птусиком». Прелесть что за создание: морда длинная, черная и сам из себя – тоже черный, лохматый и уши – почти до земли. Да вы, наверняка, его видели: мы тут рядом живем!

Изобразив «одногорбого верблюда», Леопольд зашипел, уставившись на Прасковью Филипповну. Игорь Борисович, наконец, узнал эту женщину, сообразив, что котенок учуял насквозь пропитавший ее запах бешеной твари, однажды обрызгавшей их обоих слюной.

– Действительно, мы как-то видели «Птичку». – признался хозяин. – Имели, так сказать, удовольствие…

– Правда, он милый?

– На редкость… – Игорь Борисович подмигнул Леопольду. Ольга Сергеевна тоже поддакивала и кивала Прасковье Филипповне в знак согласия: лишь бы та поскорее выговорилась. Уже стоя в дверях, Ничипуренко предупредила: «Так значит Володя позвонит Ирине. А вы, милочка, по-матерински втолкуйте, как крупно ей подвезло: очень многие домогаются нашей дружбы»!

13.

Когда поздно вечером, возвратившись из института, Ирина услышала о визите Парасковьи Филипповны, она так смеялась, так давилась от смеха, что, казалось, вот-вот… разрыдается.

– Ну что здесь смешного!? – спрашивала Ольга Сергеевна.

– Мамуля, милая, – смеясь, отвечала девочка, – я же Володьку-то ихнего знаю… Он ведь дурак дураком! Понимаешь? Просто чурбан! Без оттенков!

– Ври, да не завирайся! – сердилась мать. – Ишь ты, умница выискалась! Да он не чета тебе – уже аспирант!

– Мамочка, разве среди аспирантов не бывает тупиц? Сколько хочешь!

Дня через три, в воскресенье, Ольге Сергеевне показали молодого Ничипуренко с собакой. Володя был мужественно красив. Кошко подумалось, что, ради такого «принца», любая мать разобьется в лепешку. Кто-то рядом завистливо процедил сквозь зубы: «Пацан! Еще на губах не обсохло, а уж на „Жигуленке“ раскатывает!» На работе Ольга Сергеевна выяснила, что фамилия Ничипуренко – не безызвестная. И, хотя в точности положения Платона Петровича никто ей определить не сумел, все сходились на том, что Визиту Прасковьи Филипповны удивляться не следует: скорее всего они занимают одну из тех ниш, где семьи живут «своим кругом».

14.

Пришла весна. Зелень пробилась за каких-нибудь несколько дней, и Леопольда потянуло во двор. Он с тоскою глядел на разгуливающих за окном голубков и голубок. И хозяева начали его понемногу выпускать на крыльцо. В первое время котенок сидел у подъезда, трусливо озираясь по сторонам. Взрослые кошки презрительно фыркали на него, пробегая мимо. Голуби не давали к себе приблизиться, и, гоняясь за ними, малыш иногда забегал далеко от подъезда, но опомнившись, стремглав возвращался. Набираясь уверенности, – шаг за шагом исследовал двор. Прежде всего он увидел кота-патриарха, возлежащего на металлической крышке от «подземного мира» и глядевшего осоловело на все сквозь курившийся по ободу люка туман.

Потом была встреча со старым калекой. Одна нога его росла коленкою вспять, как у самого Леопольда. Он шел, весь извиваясь, опираясь на палку, и пьяно ругался. Увидев котенка, старик замахнулся. Малыш отскочил и присел. Калека брызгал слюною, топал здоровой ногой, а затем, вдруг, стал плакаться и рассказывать про свою бедную «бабу», которую «схватил паралич». «Она целых три года – все под себя, под себя! Уже сил моих нету! Зашился совсем!»

Леопольд по привычке смотрел с таким видом, точно и впрямь понимал. Он чувствовал: этому деду – так худо, так худо, – «просто беда»!

В майские праздники Леопольд пережил во дворе чрезвычайное потрясение. Перекатываясь с боку на бок в свежей траве, он вскочил на четыре лапы, услышав знакомый лай с леденящими душу взвывами. Наперерез ему, взмахивая ушами как крыльями, мчался, безумный от ярости хищник из «Зимних кошмаров». Сначала котенок оцепенел, потом рванулся бежать, и уж не помнил, как очутился на дереве. Цепляясь когтями, он забирался все выше, пока не увидел, что лезть дальше некуда. Малыш распластался на тоненькой веточке возле макушки и горько заплакал.

Даже когда прибежал молодой человек в бурой кожанке и, подобрав поводок, увел за собой исходившего яростью «Птусика», Леопольд, продолжая дрожать, мысленно снова и снова переживая случившееся. Привыкший видеть двор с подоконника, – тосковал по земле. Попытавшись слезать головою вперед, он едва не сорвался и, судорожно цепляясь когтями, попятился.

Соседи позвали хозяйку. Ольга Сергеевна прибежала, ахнула, стала звать: «Лепушка! Лепушка! Я здесь! Ну, спускайся! Иди ко мне маленький' Никто тебя больше не тронет!» Но тут заявилась нетрезвая баба с крикливой собачкой и пристала к хозяйке: «Знаю я этих усатых: влезут на дерево, а потом их оттуда ничем не достать. Вцепятся намертво, мявкают, пока воронье им глаза не повыклюет. Так и сдохнут на ветке – весь двор обвоняют!» Песик тявкал кидаясь на дерево, и Леопольд снова плакал, вспоминая страшную пасть.

– Гражданочка, – попросила Ольга Сергеевна, – увели бы вы что ли собаку. Котенок боится?

– Тоже мне, цаца нашлась! – закричала «гражданочка». – Это кошка твоя маво Бимчика сердит! Нашла кого заводить! Они же повсюду шатаются! – продолжая кричать, она, тем не менее, пса увела. Леопольд замолчал и печально глядел на хозяйку.

– Лепушка, миленький, ну спускайся! – просила Ольга Сергеевна, и манила руками. – Ну иди. Тебя больше никто не обидит.

Котенок подался на зов. Стал спускаться вниз головою и снова чуть не сорвался, но успел зацепиться, перевернувшись ушками вверх: только так коготки не соскальзывали. Ольга Сергеевна успокаивала, когда от отчаяния и усталости малыш всплакивал, а каждый удачный шаг поощряла словами: «Молодец, Лепушка! Умненький мальчик! А теперь отдохни». Спускаясь по гладкому месту, он пятился, ближе к развилке двигался вниз головой, срывался и плюхался в разветвление, где можно было перевести дух. До следующей развилки Леопольд снова пятился. Постепенно в нем просыпался инстинкт древолаза. Хозяйка ждала внизу, и, когда оставалось немного, котенок прыгнул ей на плечо, не успев убрать когти. Не чувствуя боли, осыпая ласковыми словами, Ольга Сергеевна взяла его на руки и еще не дошла до подъезда, как малыш перестал дрожать.

Всего за несколько дней котенок освоил лазание по деревьям. Высота уже не пугала. Замечая его, лежащим на ветке, Ирина грозила пальчиком: «Лепка-негодник, смотри, чебурахнешься!»

Но главным убежищем от собак и мальчишек был удивительный мир, таившийся под домами и связанный с улицей дырами окон-отдушин. Здесь было сколько угодно теплых и темных углов, чтобы сладко дремать. Трубы напоминали поваленные деревья. Внутри них происходило что-то загадочное, возбуждающее воображение. А вокруг в темноте обитали посвистывающие, постукивающие и нашептывающие звуковые фантомы. В обширных пространствах удобно было устраивать «свадьбы», конгрессы, кошачьи концерты, выводить молодняк, выбегая на улицу только за тем, чтобы «запастись провиантом».

Леопольд больше не ходил в плошку: для этого было много местечек вне дома. Утром, когда только-только начинало светать, он бежал по ногам хозяев к окну. Ольга Сергеевна отворяла раму, и малыш сигал с подоконника в травку, и сразу – в ближайшую щель подвала. Зевать было некогда: в это время как раз выводили собак. Переждав «комендантский час», Леопольд вылезал порезвиться, а затем появлялся перед окном, чтобы люди заметили и впустили.

На кухне его ожидала еда, но он не спешил к ней, даже если был голоден. Малыш торопился узнать, как там – люди, и не случилось ли с ними чего, пока он отсутствовал? Возвращаясь домой, первым делом он «утолял беспокойство души» – спешил обежать всех, потыкаться каждому в щеку, о каждого потереться бочком и лишь после этого позволял себе прикоснуться к еде.

Леопольд боялся собак… и одновременно завидовал: они были не только страшны, но и счастливы. Безграничная преданность Господину превращала их жизнь в «вечный праздник». Тогда как «свободомыслие» кошек обрекало их на тревожную жизнь.

15.

Сколько воды утекло с той поры, как Создатель дал спящим «Священную книгу», в которой записано: «И сказал Господь, сотворим человека по образу Нашему и подобию, и да владычествует он над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле»[1]. С той поры человек в своих снах много в чем преуспел. Начав с колеса и огня, научился летать шибче птицы по поднебесью, видеть и слышать на расстоянии «тысячи снов», проникать в глубь небес, изгонять из подлунного мира другие, спящие рядом, народы и племена… Скоро выяснилось, он не способен учиться на собственном опыте. Да и что можно требовать от «эмбриона» во время утробного сна?

Общество кошек предпочитало «подземное царство» соседнего корпуса, примыкавшего к зарослям, где обычно играл молодняк. Взрослые дамы почти все уже были «полны неприступности». А любимица общая, грациозная кошечка с яркими рыжими пятнами на иссиня-черной шубейке, была еще так молода, что большие коты, подчиняясь инстинкту, довольствовались одним созерцанием. Леопольд отличался от сверстников пышным хвостом, который не волочил по земле, а держал, как и надо, – «трубой». Садился малыш, точно в теплое гнездышко, подоткнув себя снизу мехом. Белоснежный воротничок и аккуратные ушки придавали изысканности. Он глядел на мир, чуть прищурясь, и кошки, впрочем, так же как люди, видели в этом загадку. Большие коты, гонявшие молодых забияк, прощали ему фривольное обращение с «кошечкой». Он мог, например, как свирепый разбойник, кинуться на нее с диким криком… но, не добегая шажок, прыгнуть в сторону. Старичье снисходительно шевелило ушами, а «принцесса» даже не поднимала глаз, давая понять, что «младенческие забавы» – не для нее. Сверстники Леопольда устраивали борьбу, догонялки, шипелки, оралки. Малышу это нравилось но, обладатель роскошного хвостика, вынужден был соблюдать осторожность.

«Грозой» подвалов был большой полосатый кот. Резкий с рыкающим придыханием боевой клич матерого зверя обращал в бегство самых отчаянных. «Полосатик» врывался как ураган, и кошки, боясь попасться ему на глаза «прыскали» в стороны и, либо прятались по закоулкам, либо сопровождали покорным взором. Однажды, пытаясь растормошить «любимицу», Леопольд, не заметив «Тирана», был тут же наказан: мощным ударом тот зашвырнул его в грязь. «Полосатик» с презрением осмотрел пышный хвост и беленькую манишку подростка. Таких «пижонов» в своей «епархии» он еще не встречал: хозяева не выпускали подобных франтов за дверь, а чтобы они не просились, их оскопляли.

В каждом дворе у Большого кота был сатрап. В обществе, которое посещал Леопольд, эту должность справлял пожилой грязно-черный кот с облезлым хвостом и выпученными глазами. Сатрап имел круг своих приближенных, занимавших лучшие трубы и взиравших оттуда с презрением на всю прочую публику.

Когда начинался «Смотр», всех недоростков гнали вон из подвала, чтобы не путались под ногами. Разрешалось только глазеть сквозь отдушины, «чтобы знали, кто здесь – хозяин».

Боевые коты, из круга сатрапа, сначала теснили толпу к широкой стене, а когда теснимые успокаивались, их гнали к стене напротив. Повторялось так до тех пор, пока в толпе не возникало роптания. Цель «Смотра» и состояла в том, чтобы выявить непокорных, да так «позабавиться» с ними, чтобы впредь не повадно было другим. «Полосатик» и черный сатрап, не спеша обходили припертый к стенке «народ». Большинство робко жмурилось. Если же находилась личность, способная выдержать взгляд «Полосатика», подавался сигнал, и вся свора наваливалась на гордеца. Срабатывал изощреннейший способ отбора: невозможно было тысячелетиями существовать рядом с людьми и ничего от них не перенять. Котенок слышал душераздирающие вопли, и сердечко его трепетало от ужаса. Однажды он видел выскочившую из подвала знакомую кошку. Она носилась по улице, обезумев от боли: глаз ее, путаясь между лап, болтался на красном жгуте. В дальнем углу подвала, куда любопытная молодежь проникала тайком, стоял сладковатый дух. Там лежали коты и кошки. Шерсть на них торчала рваными клочьями, а по чернеющим ранам ползали мухи.

Таковым было «дно» жизни кошек. Хозяева знали маршруты котенка и вечерами приходили к зарослям у соседнего корпуса, чтобы вызвать и загнать Леопольда домой. Игорь Борисович звал не напрягая голоса: «Лепа, Лепа. Кис-кис», а Ольга Сергеевна – «Лепушка! Лепушка!» – так протяжно и нежно, что слышалось: «Лапушка»! «Любушка»! При посторонних котенок стеснялся сюсюканий, но не показывал вида. Он не мог обижаться всерьез и прощал даже экзекуцию с купанием в мыльной воде, которую люди придумали, не замечая, что он сам уже первоклассно вылизывается и больше не носит в дом клейкие почки и мусор.

А по утрам Леопольд провожал хозяйку на службу. Боясь, что он поплетется за ней через улицу, Ольга Сергеевна, умоляла котенка остаться. Но упрямец не слушался, – приходилось брать его на руки и относить на площадку возле подвала: тут обычно сидели «приятели» и, боясь их насмешек, малыш уже не решался «увязываться».

Вечером, когда Ольга Сергеевна и Игорь Борисович зазывали его домой, выбравшись из приподвальных дебрей и стесняясь покорности людям, он нехотя плелся за ними, однако, пройдя половину пути, стремглав обгонял их и усаживался на крылечке. Первой входила Ольга. Сергеевна. Игорь Борисович чаще всего отставал. Хозяйка придерживала дверь, чтобы впустить малыша, но котенок смотрел на хозяина и входил уже после него: для комфорта души Леопольду требовалось, чтобы «все свои» были дома.

– Только котяшке я еще нужен, – тешил себя Игорь Борисович. Кошачий инстинкт требовал неусыпной заботы о благополучии тыла. Зимой, дожидаясь Ольгу Сергеевну, малыш изнывал от тревоги: казалось, она позабыла о нем и уже никогда не придет. А в летние будни котенок порой дожидался хозяйки с работы за двести шагов от крыльца: «подвальное царство» в течение дня утомляло. Хотелось скорее домой под «надежную сень». – Только Лепушке я еще и нужна, – тешила себя Ольга Сергеевна.

Налаженный сон часто кажется вечным. Когда приближается «Армагеддон пробуждения», мы на первых порах даже радуемся: до того все обрыдло.

Видились разные сны: деловые, голодные, сны-унижения, пытки, возвышенные, философские сны, сокровенные, вещие сны, сны потешки, пустышки, попойки, сны-города, континенты, галактики, сны-анекдоты… И все там кишело, хрипело, рыдало, переходило друг в друга. Спящие, надрываясь, кричали, стонали, совершали поступки, писали романы, картины, симфонии, изобретали, ломали и строили, лгали и убивали, любили, страдали, летали в «неведомый космос»… умещавшийся в капле Чьей-то слезы, рождались и умирали во сне… А КТО-ТО, кто звал себя «Мотыльком», парил над всем этим – незримый, неслышимый. ОН дирижировал калейдоскопом сюжетов, ужимая мучительное пространство «несна», но думая все же… о пробуждении.

16.

Так продолжалось до дня, когда в подвал заявился худой пришлый кот с облезлой, слежавшейся шерстью. По виду он был не стар, но бока его тяжко вздымались, а в зрачках тлело сонное безразличие к жизни. Молодые коты-сорванцы, носясь друг за другом, ныряя из палисадника в «дебри» под домом, едва обратили внимание на чужака. Но взрослые всполошились – все как один соскочили с «лежанок», прижались друг к другу. Глаза их горели тревогой и злобой. А «гость», растянувшись на пыльной трубе и бессмысленно глядя в пространство, затих. Коты из круга сатрапа шипением, криками и тумаками погнали котят из подвала. Их гнали в одни отдушины, а они возвращались в другие. Кто-то сбегал за Полосатиком. Он ворвался, всклокоченный, изогнулся дугой, да так посмотрел, что все общество оторопело от ужаса. Переминаясь с лапы на лапу, диктатор надвигался бочком на пришельца. За ним осторожно шли «боевые коты». Шерсть на них встала дыбом… Потом неожиданно все разом вскрикнули. Шум разбудил задремавшего гостя. Он встал и, тоже переминаясь, уставился на Полосатика, который стремительно приближался к нему. Казалось, он сходу расплющит врага мощной грудью. Чужак начал пятиться. Но нападавший вскочил «на дыбки» и отпрыгнул. За Полосатиком ложный наскок повторил его черный сатрап, за сатрапом – все его «воинство». Однако пришелец не убегал, только пятился. И Леопольд, наблюдавший через отдушину эту игру, не похожую на обычные «взрослые игры», решил, что сегодня когти в ход не пойдут: «смельчаки» бросались на «гостя», но ни один не посмел его даже коснуться. Возле «приблудного» шла «карусель»… И котенок не выдержал: эта «забава» околдовала его и втянула в свой круг. Он прыгнул в подвал и, пискнув, набросился на «чужака». Забыв, что, в последний момент полагается отскочить, разбежавшись, малыш с такой силой ударился в грудь незнакомца, что от слабости и неожиданности тот сорвался с трубы. Но Леопольд не успел ощутить себя победителем: сзади раздался такой ужасающий рев, что вместе с опомнившимся приблудным котом сорванца будто вымело прочь из подвала. Они ухитрились протиснуться разом через отдушину, пропускавшую лишь одного. Уже в палисаднике страх раскидал их в разные стороны.

С этой минуты жизнь котенка переменилась. Полосатик, и без того недолюбливавший Леопольда, теперь прохода ему не давал и, вместе с черным сатрапом не подпускал малыша к подвалу. Даже приятели, едва завидя его, уносили ноги. Только древний кот, лежащий на теплой крышке, по прежнему не обращал на него внимания: их разделяла не дымка, курящаяся по ободу люка…, а «историческая эпоха».

Лужи покрывали «сугробы» тополиного «снега». Леопольд бродил по двору, иногда просто так, без азарта, гонялся за голубями. Он все реже покидал дом и, растянувшись на подоконнике, целыми днями грезил о маленькой кошечке с рыжими пятнами, о бывшей своей компании и вообще обо всем, что утратил. Выходя по нужде на улицу, малыш отдыхал у подъезда, как восемнадцатилетний старик. Ел и двигался вяло. Ему казалось, что это обида лишила его интереса к пище и жизни. Трудно стало запрыгивать на подоконник. Морда осунулась. Шерсть на хвосте и боках слежалась. Глаза и носик сделались влажными. Только во сне приходила «сила»: «сила слабости» – легкость. Все чаще он видел один и тот же томительно-сладостный сон, незаметно переходящий в кошмар. В этом сне он сначала без крыльев парил. Достаточно было только слегка оттолкнуться, и он уплывал в тишину над заснеженной улицей и летел, незаметно отталкиваясь от спящих деревьев, от белых карнизов, балконных решеток и плеч проходящих людей. Под ним в абсолютном молчании пробегали, мигая глазами, машины, трамваи. Котенок совсем не испытывал холода. Нужно было только не очень спешить, чтобы не покидать теплового пространства, наконец, отыскавшейся, мамы. Он был счастлив: огромная и мягколапая, она опять была с ним. Злые коты и собаки выглядели больше него. Но мама была, как живая гора с могучим пушистым хвостом. Даже тепла от нее хватало, чтобы согреть половину улицы сразу. Легкой трусцой она бежала по снегу за Леопольдом и ее гордые любящие глаза, наблюдавшие за парением сына, горели, как две огромных зеленых луны. Боясь заснуть во сне, чтобы снова не потерять маму, он старался побольше двигаться и парить, кувыркаясь в воздухе, а потом опускался к знакомой отдушине и прыгал в подвал, ощущая и здесь тепловое мамино поле. Светила таинственно грязная лампочка. Трубы привычно посвистывали и гудели. Навстречу котенку шли Кот-Полосатик и Черный сатрап. Приближаясь, они пожирали его глазами, а он, не сворачивая и не чувствуя страха, надвигаются на них… И, не выдержав, оба врага уступали и, пряча глаза, поджимали хвосты.

– То-то же! – думал малыш. Он знал, что так будет, потому что за ним шла живая гора тепла, доброй силы и нежности. Он больше не думал о всей этой шайке, присвоившей себе право распоряжаться чужими судьбами, а бродил по подвалу, выискивая глазами «принцессу» – единственное существо, которое еще хотел видеть. Уверенный, что она где-то здесь, он искал ее и… находил. Поймав его взгляд, «принцесса» ныряла в щель между труб. Малыш устремлялся во тьму – за ее дыханием, шорохом лап, огоньками зрачков… А потом, вдруг, все замолкало и гасло. Он в отчаянии опускался на пол, чувствуя, что желанной уже не догнать, что нет больше силы бороться со сном внутри сна и что, в сущности, он уже спит, и… мамочка снова его потеряла. А из темноты – из пахнущей разложением ночи раздавалось внезапное грозное: «Ррв-ав! Рррва-ууу! У-у-у-у…» Впереди алым пламенем вспыхивала беспощадная пасть вислоухой собаки, казалось, готовой от ярости впиться в «губку» своего языка. В немыслимом ужасе Леопольд пытался бежать, но натыкался на стену. Так повторялось несколько раз. Наконец, впереди открывалась отдушина. Приближаясь, страшные звуки рвали на части маленький мозг. Последним усилием Леопольд выбирался в сверкающий «росными бусами» «утренний мир»… И здесь всякий раз длиннозубая пасть настигала его. Погружаясь в кошмар страшной боли, суча лапками, малыш успевал только вскрикивать: «Мама!» «Мамочка»… и, просыпаясь от крика, покачиваясь, отправлялся к домашним, тыкался носиком в щеки, ища по-сиротски защиты. И люди жалели его, ласкали, расчесывали. Наконец, поразмыслив, – решили: «У Лепушки, вероятно, – глисты».

МОТЫЛЕК вновь и вновь возвращался к истокам к изначальному повороту событий – к порогу «вселенского сна». И хотя то, что есть, всем обрыдло, никто не хотел перемен. Все жаждали определённости, несмотря ни на что сейчас же и навсегда.

17.

В регистратуре ветеринарной лечебницы, одноэтажном кирпичном домике возле железной дороги, записали больного: «Кот Леопольд /восемь месяцев/». В очереди к ветеринару были только мужчины с собаками. Леопольд нервничал, и хозяйку с котенком по-джентельменски пропустили вперед.

Ветврач Сергей Иванович (пожилой человек с суровым лицом солдата) как коврик «расстелил» малыша на столе и принялся ощупывать, говоря ничего не значащие слова, от которых тело вдруг сделалось «тряпочным». Леопольд впал в прострацию, а очнулся, когда из него уже извлекли иглу шприца.

– У вашего котика – чумка – болезнь «усатых бродяг». Он у вас молодой, – я надеюсь, все обойдется.

Голос Сергея Ивановича не соответствовал грозной внешности. Он так говорил, что весь мир казался добрее. Пока малыш зализывал место, где побывала игла, врач оформил рецепт, объяснил, как часто ходить на инъекции, чем кормить и поить больного.

Домой хозяйка несла малыша на руках. Весь путь он тихо лежал, только около зарослей стал вырываться. Но стоило Ольге Сергеевне положить котенка в траву, как неизвестно откуда возник полосатый котище – облезлый худой и свирепый. Шипя, он как будто пытался напасть и красноречиво, как это умеют лишь кошки, смотрел в глаза женщине, точно внушая: «Брось его! Гони прочь! Все равно он уже не жилец!»

Ольга Сергеевна вскрикнула, замахнулась на «облезлое чудище», взяла Леопольда на руки и заплакала. Он притих, изумленный метаморфозой, произошедшей с самым сильным котом: «Полосатик» сам стал похож на бродягу, с приходом которого и начались все несчастья.

На работе сказали, что чумка – неизлечима. У женщины закололо сердце… А дома – узнала, что котенок впервые за эту неделю вылакал блюдечко сливок и валялся на подоконнике, поджидая ее. На другой день, когда принесла кота на укол, – первым делом спросила, правда ли, что чумка не лечится?

– Поменьше слушайте бабьи сказок! – посоветовал врач. – Котик у вас молодой – справится. А мы поможем. Да вы сами смотрите, как уже глазки повеселели!

В последний визит во время инъекции обломилась игла. Ольга Сергеевна снова расстроилась: от знакомой медицинской сестры она слышала, это плохая примета. Малышу было больно. Он впервые за время болезни всплакнул, по дороге домой не вырывался из рук, с кислой миной лежал целый день на боку… Но к вечеру ожил: потрапезничал и как ни в чем не бывало, полез целоваться.

Надо сказать, что котенок болел не один. Среди лета, правда холодного и дождливого, у Иры открылась ангина. Хозяйская дочка бродила по дому с завязанным горлом. На столике шелестели бумажки с лекарствами. Здесь пахло так же, как в ветеринарной лечебнице. Девочка молча часами глядела в окно, и малыш, набирающий силы, сочувствовал ей, хотя понимал, что и это был сон, что ей снились тревожные сны «подрастающей кошечки».

18.

Однажды, возвращаясь с работы, хозяйка столкнулась в дверях с высоким, похожим на общипанного цыпленка юношей. В прихожей спросила у дочери: «Кто это был?»

– Будущий Остроумова-Лебедева, – рассмеялась Ирина.

– Кто? Кто? – не поняла мать.

– Гений графики – Остроумова-Лебедева.

– Смеешься над парнем?

– Он не обидчивый – умный.

– Если умный, почему – такие короткие брюки, что сверкают носки?

– Мамуля, что делать: растет человек, – не может остановиться?

– Странный мальчик.

– Нисколечко! Он называл котяшку Котангенсом… И они целовались.

– А ты? – в упор спросила Ольга Сергеевна.

– Господь с тобой, мамочка! – всплеснула руками Ирина. – Я же вирусная!

А на другой день Леопольд, еще не совсем оправившись от болезни, попал в историю, даже не выходя из квартиры. Часов в одиннадцать, когда никого, кроме двух больных, дома не было, в дверь позвонили. Ирина пошла открывать, а котенок, дремавший в кресле, приоткрыл один глаз. Шелестя бумагами, вошел участковый милиционер – «очкастенький» лейтенант, выверявший списки жильцов… Леопольду из комнаты вдруг показалось, что в прихожую влезло чудовище угрожающе пестрой расцветки с округлыми злыми глазами. Зная, что в доме нет никого, кто бы мог заступиться, котенок перепугался до судорог. Инстинкт сработал мгновенно: «Бежать! Укрыться как можно скорее в надежном углу за „коровой“, пока не схватили!»

Будучи по природе пугливым, малыш соскочил на ковер и уже было кинулся прочь, когда с ним случилось нечто такое, что позже Кошко не устанет описывать в институте коллегам, которые, удивляясь восторгу рассказчика, отнесут это к отголоскам еще не изжитого до конца «феномена гармонии». Каждому, кто бывал в доме, Игорь Борисович теперь заново представлял Леопольда. Чувствуя, что о нем говорят, малыш в смущении жмурился или склонял морду набок, дескать, «не надоело еще»? Он решил, что каким-то образом оконфузился. «Но в конце концов, с кем не бывает. А вспоминать об этом бестактно». Но тогда никто не поверил бы, что такое может случиться: какая-то непостижимая сила внезапно швырнула котенка на грудь обалдевшего участкового. В один упоительный миг малыш пережил унижение страхом, потрясение собственной низостью и дикую ярость при мысли, что кроме него больше некому взять под защиту больную Ирину. Разинув пасть и сверкая глазенками, он орал благим матом и, вероятно, казался себе страшным зверем. Опомнился Леопольд уже на девичьих руках, с трудом оторвавших его от милицейского кителя.

– С таким котиком не нужна и собака, – говорил молодой человек.

19.

«Мотылек» ощущал приближение «Конца сна». Количество «спальных мест» имело предел, и спавшие пробуждались, чтобы дать спать другим. Этот сон напоминал ветхий дом, где гнилые стропила и балки трещат, потолок протекает, осыпаются стены, двери визжат, а в полу – безобразные дыры. В доме – дрожь и сквозняк… И чтобы та «дрожь», тот «сквозняк» раньше времени не будоражили «спящих», «Мотылек», простирал свои крылья, заслоняя ими прогалы «Вселенского сна».

У Кошко оставалось от прошлого благоговение перед чудом «звукогармонии». Он давно уже не ходил на концерты, но иногда позволял себе дома послушать пластинки с музыкой Моцарта, Людвига Вана Бетховена, Грига, Шопена, Рахманинова, а порой даже Шнитке.

Как-то, в одну из суббот, уж после того, как Ирина поправилась и уехала к бабушке, Игорь Борисович, слушая в спальне великую музыку, гладя дремавшего у него на коленях «котяшку», позволил себе не вполне серьезные мысли.

– Музыка – это больше чем жизнь вокруг нас, – рассудил он – это вершина всего! Но до чего же эта «вершина» хрупка, как зависима, как ненадежна! Достаточно оторвать от пластинки иглу, убрать звук, нажать выключатель – все оборвется. Есть тысяча способов уничтожить гармонию, в то время, как дать ей дивную жизнь мог лишь случай, граничащий с совершеннейшим чудом. Но если Гений – великое чудо Природы, тогда почему же она не заботится о надежности гениев и наследия их, как заботится, например, о «котяшках», которых любовно снабдила когтями для добывания пищи, шерсткой, чтобы не мерзнуть зимой, очами, способными видеть даже в ночи, усами, которые слышат не хуже ушей. Не зря говорят: «Живучий, как кошка».

В эту минуту хлопнула дверь. Малыш неожиданно выпустил когти, насторожился, вскочил и, стоя на хозяйских коленях, «сделал верблюда». Игорь Борисович выключил музыку и тот час же узнал зычный глас, доносившийся из прихожей.

– Я поражена! Милочка, что происходит? – вопрошала супруга влиятельного Ничипуренко. – Почему ваша дочь не желает встретиться с Вовиком?

– Лучше спросите об этом ее.

– Господи! Какой спрос с ребенка!? Вы мать ей или не мать?

– Если Вовик еще ребенок, – возразила Ольга Сергеевна, – то наша Ирина – взрослая девушка… Разве нельзя допустить, что он ей не нравится?

– Что вы такое несете!? – взвизгнула гостья. – Скажите пожалуйста! «Он ей не нравится»! Господи, цаца нашлась – ни кожи, ни рожи! По крайней мере, мне теперь ясно, «откуда ветер дует»! Это вы ее подучили недотрогу разыгрывать – цену себе набавлять! Чтоб опутать покрепче! Только с нами это у вас не пройдет! Не на тех напали, голубушка!

– Опомнитесь, Прасковья Филипповна! Что вы такое тут говорите!? – лепетала Ольга Сергеевна. Когда Игорь Борисович появился в прихожей, жена стояла, грея сердце ладонью, прислонившись к стене. А на тонких губах Прасковьи Филипповны играла улыбка: ее поражало не противление, а люди, от которых оно исходило. Ей хотелось взглянуть на хозяев, прищурившись, из-под ладошки, дескать, «Это кто там попискивает?»

– Я вас прощаю: – она неожиданно смилостивилась и, глядя из-под приспущенных век, уже адресовалась к обоим, – вы могли и не знать, как мой Ничипуренко расправляется с хамами. В проеме мелькнул пышный хвост Леопольда.

– Вы еще держите эту пакость? – поразилась женщина… и рассмеялась. – Ах да, я забыла: вы все тут – Кошко!

– Знаете… – начал было Игорь Борисович, но его перебили: «Мы все про вас знаем»!

– Ну вот что… – Игорь Борисович распахнул наружную дверь. – Попрошу нас оставить!

– Это вы мне!? – изумилась Прасковья Филипповна. Вообще-то она уважала силу, но тут выступала не сила, а, можно сказать «черте что» – «курям на смех».

– Будьте любезны, оставьте наш дом. – Игорь Борисович исходил вежливостью, как самоубийцы исходят кровью.

– Хорошо, я уйду… – согласилась Ничипуренко. – Только учтите, так просто это вам с рук не сойдет!

А на улице она с сожалением покачивала головой, признавая, что этих ничтожеств трудно казнить: «Комара или муху можно размазать о стенку… но попробуй прихлопнуть бациллу».

Отведя Ольгу Сергеевну на «корову», взяв ее за руку, наблюдая, как медленно сходит бледность с родного лица, Игорь Борисович думал об удивительном «парадоксе профессий»: он вот, здоровый мужик, занимается гуманитарной наукой, а Ольга, хрупкая женщина, тащит на слабых плечах своих воз многомудрой и склочной инженерской работы. Разве по нынешним временам кормилец семейства может польстится на инженерский оклад?!

Когда боль отошла, Ольга Сергеевна тихо сказала: «Страдаешь? Первый раз в жизни позволил себе непочтительность к даме… Не мучься: ты ее просто вежливо выпроводил…. Удивляюсь, как духу хватило… – Она погладила мужа по бритой щеке, усмехнулась. – Растешь, червяк… Ну расти… Теперь будем ждать, что они против нас там придумают».

– Мы им – не по зубам, – хорохорился Игорь Борисович.

– Ишь ты, храбрый выискался!

– Ольга, ты помнишь, как сказано в физике, чем центр тяжести ниже, тем больше устойчивость тела.

– Имеешь в виду наш первый этаж?

– При чем здесь этаж!? В самой жизни мы занимаем устойчивый «полуподвал».

– Философствуем? – улыбнулась Ольга Сергеевна.

А тем временем «Конец сна» приближался. «Мотылек» относился к спавшим, как мать относится к детям, с которыми придется расстаться. Он был хозяином снов, и спавшие, как малые дети, обращались к нему, называя придуманными именами. Фантазии их были лишь искаженными бликами Истины. Они умоляли помиловать, благословить, пожалеть, пощадить что-то дать или что-нибудь не допустить. И он «миловал», «благословлял» и «давал» или не «допускал», помогая лишь тем, кто просил за других: таково условие СНА. Помогал он и тем, кто его не просил, а надеялся лишь на себя: такие, как неназойливые и достойные люди больше других заслуживали ЕГО помощи… Только скоро все равно все это кончится.

20.

После отъезда Ирины, малыш остался единственным утешением в доме. Приятно было смотреть, как к нему возвращаются силы. Одно наслаждение было гладить котенка, трогать нежные ушки, пропускать через пальцы веер хвоста. Это маленькое, по природе своей, независимое создание, исполненное доверия к людям, целиком полагалось на них. Любо было видеть, как оно носится, задрав хвост, или, гоняясь за белыми бабочками на пустыре, выпрыгивает из некошенных трав.

В подвале встретили малыша, как новое молодое лицо. Котенок и сам ощущал себя заново рожденным. А память хранила столько разных событий, что казалось, в единственной жизни им просто не уместиться. Зимой он боялся злых «псов усталости». Теперь, когда вечерами Кошко отправлялись гулять, малыш притворялся, что незаметно крадется за ними, на самом же деле – только чуть-чуть провожал, довольный, что видит их вместе. Хозяева прятались от Леопольда в кустах и прыскали со смеху, точно дети, не зная причины. А он забирался под зачехленный «Москвич», откуда, как из-под кресла, были видны только ноги людей, и радовался, что пока еще – все хорошо.

В подвале многое переменилось: не было больше ни миленькой кошечки, ни Полосатика, ни злого сатрапа. Избранный круг распался. Боевые коты разбрелись кто куда. Чумка произвела настоющую революцию, и кошки привыкали к свободе.

Общительный по натуре малыш тянулся к подобным себе, и хозяева уже несколько раз отпускали котенка на ночь. А утром он садился напротив окна, и, чуть-чуть склонив голову на бок, без слов говорил: «Я тут. Все в порядке!»

– Иди скорей, маленький, я открою тебе! – причетала Ольга Сергеевна.

Началась пора жизни, исполненная предчувствий неизъяснимого счастья. Леопольд не задумывался, что с ним творится, полагая, что только такою и может быть жизнь, что только для этого и существуют на свете кошки и люди.

– Не плохо устроились. – Игорь Борисович полушутя упрекал Леопольда, как представителя всего животного царства. – Вы можете целиком положиться на отлаженные бездною лет инстинкты, в то время, как человек должен мучаться от осознания недолговечности бытия, не понимая, что ему делать с полученным впопыхах «историческим взглядом на жизнь».

Действительно, малышу было легче: теперь он увидел мир сквозь «незамутненную призму» неизбежного счастья, а возрождение после болезни было похоже на непрерывное восхождение к свету.

21.

Одним вечерком Кошко отдыхали перед домом на лавочке, а Леопольд то устраивался между ними, то спрыгивал, затевая игру с такими же, как он сорванцами. Прислушиваясь к доносившимся из палисадника звукам, Игорь Борисович отмечал про себя, что в кошачьих воплях, даже если это крики любви, игры и азарта, неизменно присутствует что-то трагическое. На горизонте ворочалась обошедшая город гроза. Начинали сгущаться сумерки. Было тепло, даже душно.

– Как ты думаешь, – спросила Ольга Сергеевна, – Лепушка помнит, что маленьким мы его часто наказывали?

– А как ты думаешь, – ответил вопросом Кошко, – помнит Ирина, что мы ее маленькой шлепали?

– Помнит, а как же! Поэтому злая такая.

– И вовсе она не злая. Она умная девочка. Просто ей трудно.

– Ты всегда ее защищаешь! – упрекнула Ольга Сергеевна.

Над белыми башнями плыла голубиная стая. Круг за кругом поднималась она все выше, парила и трепетала живым лоскутиком неба.

– Свободный полет – мечта юности, – думал Игорь Борисович. – Душа тянется к счастью, а уж коль не выпало личного – хоть прикоснуться к чужому, выпустив стаю, сопережить окрыленность свободой. Голуби развернулись, вытянулись тоненькой ниточкой и… растаяли в золоте уходящего дня.

В сумерках, окутавших заросли, вспыхивали зеленые черточки, и, малыш не выдерживал – то и дело срывался с места, летел стремглав в палисадник, а потом прибегал и усаживался между людьми, чтобы они могли прикоснуться к нему. Затихающий шум, гаснущий свет, почти неподвижный сгустившийся воздух – все казалось приготовлением к близкому чуду. Котенок не находил себе места. Его бросало то в дрожь, то в истому и он признавался в этом хозяину. Они уж давно привыкли беседовать, сами не замечая того.

– Люблю добрых, – беззвучно говорил Леопольд.

– Я тоже, – соглашался Кошко. – Но терпеть не могу наглых типов, которые пользуются добротою других.

– К сожалению, «эти типы» правы, – вздохнул Леопольд, – ибо добрым здесь… нечего делать. – Устремив глаза в небо, он с печалью добавил, – Но это уже… не имеет значения.

Он видел над головами людей бархат тени, похожей на гигантскую бабочку. Он углядел эту «бабочку» очень давно и давно перестал удивляться, что люди ее почему-то не замечают. Однако тень еще никогда не висела так низко. Леопольд глядел вверх, а хозяева думали, что он смотрит на них.

– Почему «не имеет значения»? – удивлялся Кошко.

– Да так… – уклончиво бросал котик и сигал в темноту… и опять прибегал.

– «Я и ты, мы с тобой – одной крови», – мямлил хозяин что-то из Киплинга.

– И «кровь» не имеет значения…

– У нас с тобой родственные души… – угадывал Игорь Борисович.

– Скорее, одна душа… на двоих, – подсказывал Леопольд.

– Возможно… – Хозяин давно отбросил менторский тон – с тех пор, как признал молчаливую тонкость кошачьей иронии, уловив в пушистом комочке свое новое, может быть, более совершенное «Я».

Наконец, Кошко встали. Леопольд подбежал, лег на землю и начал валяться в пыли. Этим он говорил, что ему хорошо, что не может вернуться домой, потому что «пришел его час».

– Лепушка, мы идем, – сказала хозяйка. Возле подъезда они оглянулись. Котенок, прощаясь, смотрел им в глаза, говоря: «Вы же видите, как мне тут славно»!

– Умница! – простонала Ольга Сергеевна. Он успел еще раз потереться о ноги хозяев, и, склонив на бок голову, молча просил: «Ну пожалуйста, вы уж… не обижайте друг друга»!

22.

МОТЫЛЕК возвращался к младенческим снам – к «изначалью», терял «пыльцу снов», ударяясь в незримую стену, рвал «крылья», бился в «окно» в исступленной надежде, что с «той стороны», наконец-то, заметят, откроют какую-то дверцу, впустив благодатную свежесть в «подвал сновидений». Ему было жалко всех спавших: блаженство обещано каждому, кто появился на свет… Но, однажды заснув, они не сумели проснуться: здесь в «воздухе» не хватало чего-то… А СЧАСТЬЕ струилось вокруг, в глубочайшие сны проникая толчками, аккордами, всплесками света, наплывом томлений, отчаянием… МОТЫЛЕК был бессилен помочь… Только изредка, самым чутким и добрым, он показывал вещие сны – мучительные очищающие, независимые от религий и «нерелигий», – покаянные сны искупления.

Эта ночь была душной. Прислушиваясь к дыханию Ольги Сергеевны, к ее стонам и вздохам, Игорь Борисович долго ворочался с боку на бок… а потом словно ухнул в иную разбитую жизнь, наспех склеенную из случайных осколков…

Снилась ВЕСНА ПЕРЕМЕН – «интересное время». Как будто в молчании возвели Вавилонскую Башню до неба и, вдруг… отказались молчать: говорили не слушая, не понимая друг друга, все разом, – на улицах, площадях городов, стульчаках туалетов, в парламентах… Шли словесные оргии. А от «чувства законной гордости» за особое неумение жить люди просто пьянели.

Кафедру, где работал Кошко, ликвидировали, а сам он не мог надивиться: «Какой ерундой занимался всю жизнь». Лишившись работы, Ольга Сергеевна убеждалась теперь, что ее Управление только мешало строительству. Всех кормила Ирина и, хотя говорила, что трудится в мастерской над панно, измочаленная кожа рук судомойки не могла никого обмануть.

То был сказочный СОН, открывавший «невиданные перспективы»… Но не каждому «было дано». А от «вкуса истинной правды» многих тошнило.

Жизнь вздорожала. Даже минтай превратился в роскошь. В отличии от людей Леопольд не умел обходиться надеждами и, предчувствуя близкий конец, стал дела свои делать там, где приспичит.

Игорь Борисович спал, грея сердце ладонью. Мозжило колено. Душили кошмары; бухали танки, горели дома, кто-то дико кричал, а Кошко зарывался в подушки и вздрагивал.

Как-то возле подъезда остановился пикап. «Вызывал, командир? – просипел мужичок, в грязно-сером халате, с лицом сифилитика. – Ну? Тащи! Что уставился!»

Пошатываясь, Кошко вошел в дом, взял кота и вернулся в сопровождении Ольги Сергеевны. Из машины даже не выглянули. Игорь Борисович протянул Леопольда внутрь. «Ты у меня – не один, командир! Держи сам!» – командовал ветеренарный убийца. У Кошко затряслись подбородок и губы.

– Дай мне… – сказала жена. Она приняла Леопольда. В руках еще были мягкость и сила. Как будто прощаясь, котик прижался к плечу, замурлыкал… потом на мгновение замер и, коротко пискнув, обмяк.

Отложив ржавый шприц, сифилитик подставил Ольге Сергеевне склизкую полость. Она опустила в «клеенчатый зев» еще теплый комочек и медленно распрямилась… во сне.

За машиною потянулась ватага собак, обездоленных «Вавилонским столпотворением». Грозный Птусик сделался в одночасье собачьим пророком. Донюхавшись до «сокровенного смысла», он увязался за «колымагой», унесшей котенка. И следом, «единственно верным путем», затрусила вся стая.

А КТО-ТО невидимый, черпая сны из бесчисленных складок плаща —сны-мотрешки: один сон в другом… без конца, – напускал их на спящих.

Снилось Кошко, что он плачет, слыша, как над вечерними зарослями плывет, отдаваясь эхом в раскрытых парадных, нечеловечески нежный СОН-ЗОВ: «Ле-е-е-пушка!» «Ле-е-е-пушка!» «Где ты наш, Ле-е-е-пушка?» «Иди скорей, Ле-е-е-пушка!» – плачет от боли, которая завелась не в груди, не в коленном суставе, а в сокровенном ядре, из которого сам он произошел в невысокого рыхлого начинающего лысеть книжного человека. Он видел себя совсем маленьким, нежно любимым. Горячие волны несли его вниз. А навстречу струились волшебные звуки. Великая музыка эта жила в нём всегда, сколько он себя помнил. Мелодии зарождались в сиянии у фантастических врат. И Кошко, устремляясь на свет, улыбался в предощущении счастья, пока не касался невидимой эластичной стены, от которой как мячик отскакивал, уносясь в темноту.

В доме спали. То был уже даже не сон…, а, скорее, «агония сна». Обнюхав прихожую, Игорь Борисович вдруг обнаружил себя у кровати на «шкуре ковра» за вылизыванием «интимного места». Слюна омывала бальзамом. Язык открывал «окна» пор. И, работая им, Кошко точно клал головою поклоны Божественной Кошке-праматери, от которой наследовал ДУХ «ритуала».

Когда, отлизавшись, он, щурясь и подоткнув себя хвостиком, вдруг замурлыкал, раздался нежнейший ЗОВ-ЗВОН, струящийся из того ДАЛЕКА, которое принадлежало реальности, не постижимой для спящих. Дыхание стало блаженством. Звук так ликующе звал, что хотелось скорее увидеть, откуда он льется…

А перед рассветом в открытые окна потянуло прохладой, и пришел освежающий ласковый сон.

Разбудил отвратительный лай с торжествующим лютым дыхание дикой погони. Проснувшись, они содрогнулись от жуткой догадки: вот она – КАЗНЬ, которую ждали совсем с другой стороны. Хозяйка спросонья заголосила: «Уй-юй-юй-юй!» – и бросилась к выходу. Игорь Борисович в пижаме и босиком, налетая на стулья, рванулся вдогонку. Зацепившись коленом за угол галошницы, он плакал от боли, хромая вслед за женой… Оказавшись за дверью, они прижались друг к другу… Почуяв незащищенные души, слетелись все страхи на свете. Слетелись и… унеслись восвояси. Кошко стояли как вкопанные, не веря глазам.

– Милые, – говорил им беззвучно котенок, восходя на крыльцо, – что вы так всполошились?! Я – тут…

Примечания

1

Ветхий завет. Бытие. Глава 1.

Content

Вячеслав Морочко
Под крылом мотылька

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

Примечания