Вячеслав Морочко

Прикосновение

1

Еще вчера Маше казалось, она будет счастлива, когда эта проклятая диссертация, наконец, ляжет на стол редактору. Защита прошла блестяще. Но радости не было. Вечная история: готовясь к очередному испытанию, Маша невольно включалась в изматывающую гонку. Она не умела соразмерять силы, чувствовала, что снова преодолеет барьер с превеликим запасом, а потом, измочаленная, будет не в состоянии радоваться победе.

– Я неисправимая трусиха, – признавалась она. Ее поздравляли с успехом. А ей хотелось остаться одной, расслабиться, всплакнуть от тоскливой боли в груди.

Выбравшись из банкетного зала, Маша не помнила, как оказалась у ЛИФТА. Она потянулась дрожащими пальцами к клавишам, заставляя себя вспомнить число. Ей казалось, если сейчас ошибется, то набрать адрес заново не останется сил. Закончив набор, Маша тронула клавишу «Пуск»… Она не ошиблась: стены поднялись – женщина вышла там, где хотела… у самой кромки прибоя.

Крики чаек царапали воздух. То ли птицы звали друг друга, то ли просто визжали по-своему от наслаждения. Ну а волны, взбегая по гальке, заставляли «повизгивать» камушки.

Маша сняла босоножки и по зеленым от водорослей теплым и скользким, как будто намыленным, плитам спустилась к причальным мосткам. Медузы стояли в воде, не претендуя на тень, точно жирные капли в бульоне.

– Была бы медуза величиною с кита – подумалось Маше – я бы забралась в нее и оттуда смотрела на мир. Это был бы, действительно, «взгляд изнутри».

Перед глазами вдруг появилась спина. У края плиты сел на корточки человек в белых шортах, в белой рубахе, с кемельком на большой голове. Может быть человека тоже интересовали медузы. Спина и затылок его были невероятных размеров. Он встал, прошлепал босыми ногами к навесу, сутулясь, вернулся держа в руках по веслу, сложил их в ближнюю лодку, прыгающую у мостков на цепочке, не очень умело перелез через борт и долго-долго устраивался. Одно весло никак не вставало в уключину. Но человек не сердился, действовал основательно и с таким видом, точно в этом усматривал смысл всей жизни.

– Послушайте! Вы сломаете уключину! – крикнул издалека лодочник. – Вы не то весло взяли. Сидите. Я принесу.

Мужчины обменялись веслами. Пока человек в лодке возился с уключиной, лодочник – смуглый Аполлон в красных трусах – стоял, опираясь одной рукой на весло, а другой – подбоченясь.

– Орел! – подмигнула сама себе Маша, рассудив, что может быть скульптурные позы – самое привлекательное в профессии этого молодца. Вставив весла, человек в белой рубахе посмотрел на лодочника ясными глазами ребенка, как бы спрашивая: А теперь – все в порядке?

– Сейчас он отчалит! – испугалась Маша, подалась вперед и детским голоском попросила: «Дяденька, возьмите меня с собой». Человек протянул ей огромную кисть. «Дайте руку». Она ответила: «Я сама», прошмыгнув на корму.

– Далеко не заплывайте. Скоро начнет темнеть, – предупредил «Аполлон». Отвязывая цепочку, Маша слышала, как над ее головой, попискивая, перекатывались бугры мышц ожившего изваяния с веслом.

– Это невыносимо! – вздохнула она. – Как много на свете развелось красивых мужчин!

Свободное плавание началось. Весла пришли в движение, осыпав лодку осколками разбитого вдребезги «аквариума для медуз». Человек греб неловко. Но весла в ручищах его казались перышками. Он весело поглядывал на Машу, на берег, точно удивляясь, что можно перемещаться в пространстве, пользуясь такими нехитрыми приспособлениями. Уключины повизгивали. На дне лодки плескалась вода. В водяной пыли дрожала радуга. Рубаха гребца прилипла к телу. Ветер сорвал с головы шапчонку и она исчезла за бортом в пене. Слипшиеся волосы торчали рыжими клочьями. Человек фыркал, сдувая набегавшие на глаза капли и был похож на мальчишку, выросшего взаперти и нежданно почувствовавшего себя свободным и взрослым.

– Куда мы плывем? – Маша старалась перекричать шум весел.

– Махнем на тот берег! – смеялся рыжий, щурясь от солнца и брызг. – Навались! – и так «навалился», что Маше сделалось жутко. Она видела, эта работа не только не утомляла гребца, а, напротив, возбуждала желание грести и грести. Прыгая по волнам, лодка уходила в море. На дне ее уже плескалось много воды. Маша хотела было поднять деревянный черпак, но не успела. Послышался резкий, похожий на выстрел звук. Белой щепой мелькнул обломок весла. Гребец, потеряв равновесие, повалился на борт. Воздух, пронизанный брызгами ухнул, раздался. Волна ударила, обняла и сразу же виновато и кротко, точно баюкая, зажурчала в ушах. Над головой, сквозь зеленую толщу темнел силуэт перевернутой лодки. Маша вынырнула чуть в стороне. На поверхности уже торчала рыжая голова. Кончив отфыркиваться человек спросил: «Все в порядке?» Как будто они здесь с полудня плескались в свое удовольствие. Маша ничего не ответила.

– Я сейчас, – пообещал рыжий и, окружив себя пеной и брызгами, шумно и неумело поплыл.

Она оглянулась и поняла, что своими силами до берега не добраться. От вышки лодочной станции их отделял длинный мыс. Вода здесь была холодная.

– Скоро надо ждать судорог, – подумала она профессионально, как врач, точно о ком-то другом, и легла на спину. Плыть к перевернутой лодке не было смысла: перспектива судорожного цепляния за скользкое днище не привлекала. Маша умела держаться на волнах. Она лежала, слегка шевеля ногами, стараясь не думать о том, что течение уносит их в море. Неожиданно ей показалось, что она здесь совсем одна. Стало жутко. Маша рванулась и невольно глотнула воды. Откашлявшись, она убрала с лица мокрые волосы и тогда увидела рыжего. Плывя за кормой, он, будто играя, раскачивал перевернутое суденышко.

– Большой ребенок, – подумала Маша… и в испуге шарахнулась: длинное красное тело выпрыгнуло из воды и плюхнулось с шумом обратно. Мелькнула ужасная мысль: «Акула!» Но Маша засмеялась, когда поняла, что произошло. Она с удивлением наблюдала за рыжим: каким-то чудом ему удалось перевернуть суденышко днищем вниз. Теперь над поверхностью воды была видна только кромка бортов. Он яростно взмахивал над головой черпаком, которым она так и не успела воспользоваться. Похоже было, что человек намеревается вычерпать воду. Но стоило черпаку погрузиться, как погружалась и лодка. После нескольких попыток, рыжий остановился, видимо, сообразив, что моря ему не вычерпать.

– Попробуйте еще раз, – предложила Маша. Вцепившись в корму и усиленно работая ногами, она старалась удержать посудину от крена. Черпак мелькал над водой, и лодка стала заметно всплывать. Видя, что дело подвигается, рыжий работал все энергичнее и не остановился, пока не задел весло. Черпнув бортом, шлюпка осела. Маша даже удивилась себе, что не испытывает досады на этого неловкого человека, хотя уже сильно продрогла. Она предложила поменяться ролями. Так быстро вычерпывать воду, как он, она не могла. Зато рыжий надежнее удерживал лодку. На этот раз борта поднимались над поверхностью медленнее.

– Нам еще повезло, – сказал он, отфыркиваясь за кормой. – Сегодня море спокойнее. Вчера бы этот номер не вышел.

– А вы уверены, что сегодня выйдет? – Работая черпаком, Маша быстро согрелась, но почувствовала, что не может больше не только вычерпывать воду, но просто удерживать себя на поверхности.

– Кажется я готова, – отплевываясь, простонала она. Руки совсем онемели. Движения стали судорожными. Вода точно отказывалась ее держать.

– Что значит «готова»? – вдруг рассердился рыжий. Брови его сдвинулись на переносице и напоминали бурые водоросли. – Влезайте с кормы и ложитесь! – командовал он.

– Не залезть мне, – виновато призналась Маша, чувствуя, что судорога вот-вот «свяжет» ноги.

– Как это «не залезть»?! – крикнул он у самого ее уха. – Ну, живо! А то я рассержусь! – Это было непостижимо: не слова и даже не интонация голоса, а коснувшиеся ее тела руки вдруг придали ей силы, и Маша ухватилась за шлюпку.

– Мне же не подтянуться! – стонала она, отворачиваясь от бьющей в лицо волны.

– Дайте ногу. Подтягивайтесь! Не выпускайте корму! Вот так. Теперь легче?

Маша легла грудью на борт и, медленно вползая с кормы, уже там, в шлюпке, погружалась в воду.

– Теперь вычерпывйте! – приказал рыжий. – Вычерпывайте! Я ведь не машина держать.

Она хватилась, что черпак – за бортом. Попробовала дотянуться, но испугалась, что лодка зачерпнет воду, сжалась в комок, осторожно схватила деревянную ложку, когда волна подтолкнула ее к борту и принялась вычерпывать опираясь рукой и ногами о дно. Потом, догадавшись, что можно сесть, села. Работала исступленно, чувствуя что человек за бортом держится из последних сил. Это подтверждалось его молчанием.

– Дайте руку! – крикнула она.

– Ступайте вперед… Вперед, я сказал! – прохрипел рыжий, откашливаясь. Он медленно вползал на корму. Отдыхал, снова полз. Потом замер без сил. Широкое лицо его то багровело, то наливалось синевой.

– Я помогу вам, – сказала Маша, перелезая к нему.

– Не шевелитесь! – прорычал он, хватая ртом воздух. Из груди вырывался кашель. Наконец, рыжий подтянул ноги, сел. Какое-то время сидел без движения, а потом неожиданно заговорил: «Вот это встреча! Всю жизнь мечтал побывать на море! Я только вчера прилетел. Никогда раньше не видел сразу столько воды!»

– Неужели отец не возил вас на пляж?! – удивилась Маша.

– Отца мы почти не видели. Бывало появиться, прижмет, ощупает, что-нибудь спросит, убедится что у нас все на месте – ноги, руки и прочее, как у людей, и снова исчезнет… Вот что, – прервал он воспоминания, – поглядим, что имеем.

– Весло – доложила Маша, – и черпак.

– Черпак это вещь, – сказал рыжий, вынимая единственное весло из уключины. – Что бы мы делали без черпака? – Он устроился на корме и стал потихоньку грести то слева, то справа.

– До лодочной станции засветло не добраться, – подумал он вслух. – Успеть бы – до ближайшего берега.

– Не успеем: – сказала Маша, – здесь короткие сумерки.

Она сидела, скрестив на коленях усталые руки. Море совсем успокоилось. Багровое око солнца почти касалось воды. На горизонте вспыхнул маяк.

– Все-таки я везучая, – думала она. – Это чудо, что мне посчастливилось встретить его в таком человеческом муравейнике, где имя, адрес, профессия – все спрессовано в индексе – целом наборе чисел, без которого не отыщешь теперь даже близкого человека.

Она заметила, вдруг, что рыжий разглядывает ее руки. Но не спрятала их, а улыбнулась – «пусть смотрит».

Из-за мыса выскочил глиссер. Он летел, едва касаясь воды.

– Наверное за нами, – предположила Маша.

Описав дугу, глиссер заходил со стороны солнца. Человек на корме перестал грести, положил весло. В вечернем свете его рыжие волосы казались еще рыжее. Глиссер несся беззвучно. За штурвалом во весь рост стоял богатырь в красных трусах. На фоне солнца его фигура казалась вылитой из бронзы.

– Артист! – засмеялась Маша.

– Есть вещи забавнее, – отозвался рыжий. – Еще вчера мне бы и в голову не пришло, что я продержусь на поверхности больше минуты.

После душа она проторчала в салоне-гардеробе лодочной станции. Обычно Маша надевала первое, что предлагал модельер-автомат. Но сегодня выбор вечернего платья стал вдруг проблемой: ей не хотелось «выглядеть пресно». Она потратила на туалет уйму времени и осталась собой недовольна.

Рыжего Маша увидела в холле. В одежде он показался ей старше. Впрочем, после всеобщей ретемперации, о возрасте стало трудно судить. Молодость продолжалась теперь до восьмидесяти, но то, что начиналось за ней, отнюдь не было старостью, – а долгой прекрасной порою зрелости.

– Сейчас он как-будто другой, – отметила Маша. – Пожалуй, он даже красив… Что я?! Он просто чудо!

Ожидая ее, человек задремал. Подкравшись на цыпочках, Маша легонько притронулась к бритой щеке и отдернула руку. Рыжий вскочил, покраснел, почему-то стал извиняться: «Простите. Кажется, я задремал… Всю эту ночь слонялся по берегу: Спать не хотелось».

– И вы извините, – призналась она. – Ужасно хочется есть! Предлагаю поужинать в старой харчевне «У поющих фонтанов».

Минут через пять они уже выходили на площадь, которая примыкала к большой магистрали, Приморскому парку, аллее фонтанов и Городу Старых Башен. Под ногами лежала экзотика: асфальт, брусчатка и совсем древний камень. Над головами торчали архитектурные памятники второго тысячелетия. Их стены хранили гулкое эхо. Нижние этажи были одеты хрупким стеклом. В далекие времена люди приобретали здесь нужные вещи. Теперь витрины были превращены в многоцветные витражи, придававшие улицам романтический вид. Здесь высились громадные здания из стекла и бетона – символы той эпохи, когда человек делал первые шаги в небо. Большинство этих монстров пришло в ветхость. В них уже давно никто не бывал. Кое-где взамен старых, снесенных, поднялись совсем новенькие бутафорские небоскребы с несчетным количеством этажей. Их назначение – поддерживать колорит архитектурного заповедника. Рядом с площадью жила магистраль. За ее светящимся обрамлением с легким шелестом проносились едва различимые транспортеры. Мимо сказочных нагромождений она уходила туда, где в тиши садов лежал просторный сегодняшний город.

Маша уже держала рыжего под руку. Она шла и думала: «Наверно и сто и четыреста лет назад вокруг фонарей вот так же вились тучи бабочек, а между шпилями кралась луна. Сколько людей тут прошло! Но может быть все это дожидалось только его одного, а сама я со своими капризами и диссертациями жила для того лишь, чтобы сегодня он не был один».

Маша замедлила шаг, испугавшись, что ему с ней скучно.

– Вы славная, – он признался задумчиво. – С вами приятно молчать.

Не разжимая губы, она пыталась изобразить шутовскую гримаску, но не выдержала, – вспыхнула, засветилась радостью.

Возле пальмы на краю площади в ноги им бросился темный живой комочек. Маша нагнулась. Перед ней на теплом асфальте гарцевал уличный кун – веселый беспризорный щенок на тонких козлиных ножках.

– Какой милый! – залюбовалась Маша. Кун стрелял черными глазками и вертелся, вертелся, не мог ни секунды прожить без движения. Короткая бурая шерстка искрилась в лучах фонарей. Это был очень юный представитель вида, пришедшего в свое время на смену славного племени собак. Куны оказались сильнее, понятливее и жили значительно дольше. Когда-то, подобно дельфинам, их чуть было, не причислили к элите разумных. Но хотя этого не случилось, люди и куны остались друзьями.

Чувствуя, что на него обращают внимание, зверек вертел хвостиком.

– Ах ты плутишка! – сказал рыжий и присел на корточки. – Где твоя мама?

Прислушиваясь, кун шевелил ушками, видимо, что-то соображая.

– Обождите меня здесь, – попросила Маша. – Я мигом. Только сообщу домой, чтобы не волновались.

На углу площади светился «аквариум» переговорного зала. Маша спешила. Едва заняв место у пульта с экраном, вдавила первую клавишу индекса матери. Нажимая следующую – подумала: «Сейчас мама увидит мое лицо. Интересно, заметит, что со мной происходит?» Маша взглянула на площадь. Там возле пальмы стоял человек.

– Да разве он человек? – улыбнулась она. – Он – чудо! А мама, конечно, скажет: «Маша, голубка моя, когда, наконец, ты отучишься преувеличивать?»

Перед тем, как нажать последнюю клавишу, она снова глянула через витраж и застыла в недоумении: на краю площади, у магистрали, появилась процессия, напоминавшая кордебалет.

– А вот и «солист», – подумала Маша, увидев скромно одетого человека среднего роста. В нем все было скромным и средним. Ординарность, доведенная до предела, бросалась в глаза резче всякой экстравагантности и была призвана оттенять «знак ответственности», сияющий на груди «солиста». Этот символ когда-то вручали, как поощрение за успехи в администраторской деятельности. Традиция портить строгий костюм всевозможными знаками почему-то особо живучей была в управленческой сфере. На лице значкиста сияла самая доброжелательная из улыбок, какую только можно разучить перед зеркалом. Случайные прохожие, вытесненные на другую сторону площади, тянули шеи: не каждый день удается видеть фигуру облеченную высокой ответственностью. «Кордебалет» запрудил площадь. На лицах участвующих застыл оптимизм пополам с деловитостью. Процессия уже обтекала пальму, когда Маша потеряла рыжего из вида. Однако вокруг «солиста» пространство оставалось свободным, и она продолжала видеть щенка. Зверек облизывал лапки похожим на фиолетовую ленточку языком. При этом он так изогнулся, что стал похож на известный скульптурный шедевр: «Туалет маленького куна». «Солист», вытянув губы, сидел перед ним на корточках. Закончив туалет, щенок стрельнул глазками вверх. Его завораживал сверкающий «жук». Кун встал на задние лапки и, забавно сложив на груди передние, потянулся мордочкой к «знаку ответственности». «Солист», смеясь, раскачивался из стороны в сторону, и кун раскачивался вместе с ним, поворачивая нос за блестящим предметом. Все смеялись. В том числе те, кто даже не мог видеть куна. «Солист» отодвинулся, и любопытный щенок на задних лапках потопал за ним. Смех набирал силу. «Солисту» неудобно было смеяться сидя на корточках. Он встал. А кун разочарованно опустился на передние лапки и сделал изящный прыжок. Тогда человек нагнулся и поманил его пальцем. Кун приблизился, весело семеня ножками, задрав хвостик, лизнул палец и вопросительно посмотрел на «солиста». А тот поманил опять.

– Изволь, – наверно подумал щенок и, приблизив рыльце, опять собирался лизнуть, когда палец свернулся крючком, а потом, распрямившись, хлестнул его по носу. От неожиданности зверек проглотил визг. Он сел и зажмурился, прикрыв лапками голову. Смех толпы перешел в рев. «Солист» вытирал слезы, а указательный палец правой руки еще изгибался возле мордочки куна… И вдруг лицо человека перекосилось – толпа онемела, как по команде. «Солист», будто знамя, поднял над собой окровавленный палец. Зверек прижался к асфальту: он и сам не ожидал, что решится укусить этот голый отросток человеческой лапы.

Только теперь Маша заметила рыжего. Расталкивая «танцоров», он пробирался к дрожащему куну.

«Солист» поднес палец к глазам, вынул платочек и со скорбным видом смотрел, как на белой материи проступало пятно. Вид крови будил в нем какие-то мрачные чувства. Наконец, он взмахнул тряпицей, повернулся на каблуках и, захватив щенка боком ступни, точно мячик швырнул его за обрамление магистрали, где с шелестом разрывали воздух невидимые транспортеры, затем, насупившись и заложив руки за спину, решительно двинулся прочь, уводя за собой толпу. Маше вскрикнула, увидав, как рыжий метнулся за обрамление. Невидимая сила выбросила живого куна обратно на площадь. Взвыла сирена. Маша хотела вскочить. Ноги не слушались. Она рухнула в кресло, будто провалилась в яму.

Когда, наконец, придя в себя, она выбралась из аквариума, быстролет скорой помощи уже скрылся за Городом Башен. Рыжего на площади не было. До такой степени «не было», точно Маша сама от начала и до конца его выдумала. Она не знала о нем ничего: ни имени, ни рода занятий, а главное – индекса.

«Кордебалет» уже покидал площадь, и, не сознавая зачем, Маша бросилась его догонять и скоро врезалась в строй «танцоров». Ее колотила дрожь. Она стонала, отчаянно пробираясь вперед. Сначала ее пропускали. Но с каждым шагом двигаться становилось труднее. Она уже не шла, а едва протискивалась. И, наконец, оказалась перед стеной, которую не смогла пробить.

– Куда вы, девушка? – спросил симпатичный мужчина.

– Пустите! – крикнула Маша.

– Туда нельзя!

С ней были обходительны. Она сама наскакивала на этих симпатичных парней, толкала, дергала их за одежды, кричала, молила: «Пустите!». И вдруг узнала «солиста». Его отделяли от Маши спины парней, идущих сомкнутым рядом. Ей показалось, что кроме «знака ответственности» имел он еще одно украшение. Не на груди – на лице. Не знак, но что-то подобное знаку. Ей стало жутко.

– Убийца! – крикнула Маша, пытаясь прорваться.

– Тише. Зачем вы кричите? – шептали красавцы. Разве не видите, кто перед вами?

А «солист» в это время ласково ей улыбался, кивал и светился отеческой милостью. Она подумала вдруг: «Что со мной?! Я как-будто ослепла! Ведь это – не люди, а только похожие на людей больные машины!»

Процессия уходила, а Маша повернула назад.

– Боже мой! – стонала она. – Когда это кончится? Когда, наконец, автоматы уже отболеют нашими старыми хворями?

Приблизившись к пальме, она обхватила ладонями теплый и мягкий ствол, а когда опустила глаза, то увидела, что к ногам ее прижимается маленький кун – дрожащий и всхлипывающий.

2

Разговаривая с пилотом транспортника, только что доставившим Конина, Строгов хмуро поглядывал на нового координатора. Когда Конин прбовал вступить в разговор, начальник галактической станции отворачивался, и кожа на его голом черепе багровела, так что скоро Иван догадался, что с ним не желают здесь разговаривать. Потом он шел за Строговым пустынными коридорами, а рядом, будто на цыпочках, кралось эхо шагов.

– Здесь. – Сергей Анатольевич толкнул дверь, сделал вялый пригласительный жест… И удалился.

– Будем устраиваться, – сказал себе Конин. Каюта была необжитая, состояла из двух отсеков – рабочего и жилого. Задача координатора – поиск точек соприкосновения разных исследовательских направлений. Всю информацию он получает в готовом виде через станционный коллектор, установленный прямо в его кабинете.

Конин разглядывал мебель, касался ладонью зеркальной поверхности информатора, чувствуя, что с каждой минутой труднее становится ждать. Чтобы успокоиться он приблизился к иллюминатору, заложил руки за спину и попробовал представить себе эту станцию, похожую со стороны на сверкающую елочную игрушку в безветренную ночь. Небо рассечено пополам. В одной половине – звездная россыпь Галактики, в другой – черная бездна, разбавленная еле заметными проблесками невероятно далеких туманностей.

Неприязнь начальника станции нельзя было объяснить только тем, что Конин назначен вместо исчезнувшего координатора. Но Ивана тревожило и волновало другое. И чтобы как-нибудь успокоиться, он над собою посмеивался: «Ну что ты трясешься? Погляди на себя. Ты так огромен, что даже руку тебе подают с опаской, точно кладут под пресс. Ты кажешься людям здоровяком. Но это обман. Ты не совсем здоров. Ты болен настолько серьезно, что ни один эскулап на свете уже не поможет тебе!»

То, что в последнее время происходило с Иваном, действительно было похоже на нездоровье. После несчастного случая на магистрали, точнее с момента, когда он вступил на путь возвращения к жизни, странная хворь все чаще давала о себе знать. «Болезнь прикосновения», как он ее про себя называл, не столько мучила, сколько пугала. Когда предстояло рукопожатие ему становилось не по себе. Чужая ладонь обжигала на расстоянии. Он напрягался, закрывал глаза, ожидая боль. При первом, самом легком касании, Ивану казалось, что кровь закипает в сосудах, и он обретает способность просачиваться внутрь ставшего близким ему человека. Прошитый мощным зарядом, он судорожно сжимался и каменел. Это длилось мгновение… И вот уже все позади: и боль, и ожидание боли. Приступ кончился. Ивану – уже хорошо. И тому, кто протянул ему руку, – хорошо с ним. Он спокоен, хотя внутри еще продолжается скрытый процесс, тревожат захватывющие дух предчувствия.

Та давняя прогулка на шлюпке казалась невероятной, как сон. Он ведь и плавать почти не умел. Но мысль, что по вине его может погибнуть девушка, сотворила чудо и спасла их обоих. Как нелепо закончилась эта прогулка! Он помнил, какие-то лица – множество одинаковых лиц. Помнил, как сердце похолодело от жалости к куну. Помнил звенящее полотно магистрали… А дальше – провал и туман забытья вперемежку с адом реанимации.

Только полгода спустя, Конин вспомнил о незнакомке, с которой так странно расстался. Он захотел поскорее встать на ноги, чтобы начать ее поиски. Надежда вернула Ивана к жизни. Позже, чтобы расстаться с надеждой, понадобилось все его мужество. За последние триста лет человек стал как-будто счастливее. После ретемперации продолжительность жизни в среднем утроилась. Но люди по-прежнему не могли избежать утрат и разочарований.

Выйдя из клиники, Конин не раз возвращался в город у моря. Бродил по солнечной гальке на берегу, по улочкам старого центра. Он искал ее, хотя понимал, что искать человека, не зная индекса, – это безумие.

Миновало три года.

Пройдя, наконец, медкомиссии, особо придирчивые к человеку, которого чуть ли не по кусочкам пришлось собирать, Иван получил назначение на должность координатора галактической станции и был вызван на процедуру заочного представления будущих коллег. Кроме Конина в темном зале был инспектор по кадрам. Первым на экране появился начальник Галактической станции Строгов – высокий, худой, совершенно лысый. Разговаривая, он страдальчески морщился, как человек, убежденный, что все на свете идет не так, как надо.

«Сергей Анатольевич – филолог, – сообщил инспектор. – Работает над проблемами взаимопонимания внутри разноязычного коллектива».

На экране показалась очень полная женщина.

– Нора Винерт, – инспектор лишь назвал ее имя. Большего и не требовалось: Конин не ожидал, что в этой глуши работает автор «Классической теории ритмов». В последние годы шумную славу, особенно среди молодых фантазеров, снискала ее лихая гипотеза о «Вариаторе событий».

Математик Леопольд Курумба и астрофизик Эдуард Жемайтис произвели на Ивана приятное впечатление, хотя заочное знакомство могло дать лишь приблизительное представление о человеке. Зато огромный детина, появившийся на экране следом за ними, смутил и встревожил Конина. Было похоже, что этого человека он много раз видел, но не мог вспомнить где. Только голос парня был совсем не знаком.

– Его уже нет, – объяснил инспектор. – Вы назначены на его место.

Конин хотел было что-то спросить, но, увидев еще одного сотрудника, забыл обо всем. Перехватило дыхание. Лицо запылало. На глаза набежали слезы.

– Мария Николаевна Ветрова, – представил инспектор. – Врач-реаниматор, биолог. Работает по программе Винерт.

Конин стонал, узнавая чудесные руки, покрытые сетью мельчайших прожилок, мытые, тертые до молодой кожицы. Казалось, они умирали от вечной усталости. Какое-то напряжение не давало покоя этим рукам, сжимало их в кулачки, изматывало, требуя вечной готовности к действию.

– Вам нехорошо? – спросил инспектор, включая свет.

– Представить себе не можете, – отозвался Иван, – как мне хорошо!

– Почему теперь, – спрашивал он себя, стоя у иллюминатора, – когда Маша так близко, мне – очень плохо? Разумеется и меня здесь заочно представили. Она не могла не узнать. Почему же не встретила? А почему она должна была встретить? Кто ты такой для нее? Вы были знакомы не более часа. С тех пор пролетело три года. Пожалуйста, можешь связаться по внутренней связи, спросить, как живется, напомнить ей о себе. Чего же ты трусишь? Ведь неизвестность всегда так тревожит. Тревожит… но в ней же – и утешение и надежда. Вот где секрет.

Иван нажал клавишу связи. Подумал: «она уже слышит мой вызов, подходит…» Кровь застучала в висках. Раздался щелчок.

– Пожалуйста, слушаю вас, – произнес мужской голос.

– Здравствуйте. Я ваш новый координатор. Хотел связаться с Ветровой, да верно ошибся.

– Нет, не ошиблись, – ответил голос. – Разве вам не сказали, что Мария сейчас в лазарете? Она нездорова.

– Что с ней?

– Я же сказал: «Она нездорова!» – в голосе слышалось раздражение. – Я не врач. Обращайтесь к фрау Винерт!

Какое-то время еще слышно было дыхание. Потом все смолкло. Конин уже догадался, с кем только-что разговаривал.

На астровокзале перед самым отлетом подошел к нему незнакомец.

– Извините, случайно я слышал к-куда вы держите путь. Далеко вас з-забросили, – человек говорил очень быстро, чуть-чуть заикаясь, точно избавлялся от боли. – Я эту станцию з-знаю. У меня там п-приятель – Эдик Жемайтис. Ну, не то что б п-приятель… Вместе кончали. Наш Эдик был не от мира сего. Вечно грыз ногти. Главное для него – астрофизика. Не ч-человек – а звездное облако. Год назад угодил в катастрофу и едва не расстался с жизнью. К-каким-то чудом его оживили… И новое чудо: Эдик влюбился! В к-кого бы вы думали? В реаниматора! П-представляете, вбил себе в голову, что остался жить исключительно благодаря ей. Он ее так и зовет: «М-моя спасительница». А она смеется: «Т-ты думаешь, я вытащила тебя с того света за ушки?» К-кстати, ушки у него в самом деле п-приличные. М-Мария Николаевна – вы ее скоро увидите – очаровательная женщина. Она старше его и, мне к-кажется, только жалеет Эдика. П-по-матерински.

– Зачем вы все это рассказываете? – спросил Конин.

– А вам разве не интересно?

Конин так посмотрел, что незнакомец, выкатив очи, тотчас ретировался, буркнув: «Еще одним ненормальным будет на станции больше».

Лазарет начинался с просторного холла для посетителей. Тут стояла кушетка с облегающей спинкой. Компанию ей составляли несколько кресел и легких столиков. На кушетке Конин увидел фигуру донкихотовской худобы и длины. Но не успел разглядеть сидевшего, как дверь, вудущая в лазарет, отворилась и в холл вошла женщина, похожая на черное облако, заряженное молниями. Нора Винерт стояла, уперев руки в боки, так ей видимо, легче было поддерживать торс, и хмуро разглядывала нежданного гостя. Он почти физически ощущал ее неприязнь.

– Простите. Я ваш новый координатор, – представился Конин и тотчас пожалел о сказанном.

– Вы слышали? Этот человек заранее просит прощения! – женщина обращалась к сидевшему на кушетке. Ее низкий с неожиданными взлетами голос заполнил пространство холла. – Непостижимо! Кому на Земле могло прийти в голову подослать к нам этого соглядатая?! – она говорила по-немецки, точно рубила с плеча. Иван не мог бы представить Винерт, говорящей на любом другом языке.

– Нора, опять ты сгущаешь краски, – подал голос сидевший.

– Нисколько! Ты посмотри на него, Леопольд! С ума сойти!

О чем они там думают?

– Вы заболели? – теперь она обращалась к Ивану. Он отрицательно покачал головой.

– В таком случае, вам здесь нечего делать!

– Извините. Мне бы хотелось увидеться с Ветровой.

– Вас только там не хватало!

– Мы были когда-то знакомы… – попробовал он объяснить, но услышал: «Выкиньте это из головы!»

– Почему я не могу видеть Машу?

Женщина тряхнула пучком темных волос, подняла подбородок.

– Исключено! Слышите? И потом для Вас она не Маша! Это вы можете уразуметь?

– Объясните, пожалуйста, что происходит?

– Я вижу, вам страшно! – невысокая плотная, Винерт стояла к нему в пол-оборота. Лицо казалось надменным. – Что? Вас пугает судьба человека, на место которого прибыли? О, вы бы многое дали, чтобы узнать, как все было!

– Действительно – согласился Иван, – здесь много неясного. Я как-нибудь этим займусь.

– Ну, вот что – Винерт смотрела ему в глаза, – хватит поясничать! Вы успокоитесь, если узнаете, что это я заманила координатора в блок расщепления? Его уже нет! Понимаете? Что ж вы стоите? Идите, сообщайте, куда считаете нужным! И больше не приставайте к людям! – Винерт стояла величественная, уничтожающе сдержанная. – Мой вам совет Возвращайтесь на Землю! И чем скорее, тем лучше.

Иван отступил: нельзя идти напролом, если не видишь, против чего ты идешь. Спустя три минуты услышал сзади шаги: догонял высокий темнокожий человек, которого он только что видел в холле. Это был Леопольд Курумба. Шоколадное лицо математика освещали большие добрые глаза. Толстые губы-подушечки улыбались.

– Постойте. Куда вы несетесь? – задыхаясь, причитал он. – Что за бес в вас сидит? Откуда вы взялись?

Конин остановился.

– Не обижайтесь на Нору. Она хотя и ворчунья, но, поверьте, в душе – сама доброта. Господи, я еще никогда не видал ее в таком гневе. Чем вы доняли ее?

– А разве вас я еще не донял?

– Меня нет.

– Значит вы исключение.

– Нет, в самом деле, вы не должны обижаться, – энергично жестикулируя, говорил математик. Его подвижные руки, торчавшие из ослепительно белого свитера, напоминали известный шедевр: «Уголь на снегу». Протяжная музыка речи то переходила в шелестящее бормотание, то сотрясала воздух напряженными звуками. В коридоре галактической станции звучала поэзия заклинаний. Иван узнал суахили – древний язык «черного» континента.

– Вы не должны обижаться, – настаивал математик. – Они тут никак не придут в себя после исчезновения координатора. Я могу их понять, хотя видел этого человека всего только раз, да и то мельком, за день до того, как это случилось.

– А все-таки, что же случилось?

– Спросите что-нибудь легче, – Курумба развел руками. – Человека хватились после того, как он не ответил на вызов. Стали искать. Прибывшие на станцию эксперты нашли следы его рук на крышке люка, ведущего в камеру расщепителя. Однако за люком в приемном бункере следов не было, и нет никаких доказательств, что координатор покинул станцию. Экспертам пришлось ограничиться заключением, что никто из сотрудников к исчезновению координатора не причастен.

Конин не останавливал математика, хотя результаты обследования знал еще на Земле. Он не рассчитывал узнать что-то новое, а ждал терпеливо, когда будет уместно спросить о том, что сейчас его больше всего волновало.

– Я сам здесь случайно, – продолжал математик. – По недомыслию взвалил на себя непосильную ношу. Знаете, есть такие проблемы, за которые сразу не знаешь как взяться. И вот мечешься, ищешь места, где бы бедному теоретику всласть поработать. С Норой мы знакомы давно. Это она меня убедила, что лучшей «пещеры», чем эта станция не найти. Но рассчитывая обрести здесь благословенную тишь и глушь, я оказался в водовороте скандала… Не успели оставить в покое нас визитеры и эксперты – заболела Мария Николаевна…

– Что с ней? – невольно вырвалось у Ивана.

Но Курумба вдруг стушевался. Конин услышал шорох и повернул голову. Опустив руки по швам за спиной стоял начальник галактической станции.

– Прекратите допросы, – сдержанно приказал Строгов. – Пожалуйста, идите в каюту.

Когда уже по дороге к себе, Конин услышал музыку, он вспомнил о музыкальном салоне и прошел в дверь, за которой, по его мнению, кто-то не очень удачно импровизировал. В зале стоял полумрак. Видны были только кресла импровизации, обращенные спинками к выходу. Иван постоял, дав привыкнуть глазам. Над спинкой дальнего кресла шевельнулся протуберанец русых волос.

– Это Жемайтис – самый близкий ей человек, – догадался Конин, сел в ближайшее кресло и, не включая свой пульт, прислушался.

Обрывки мелодий пролетали, как птицы в тумане. Большая часть их была Ивану знакома. Время от времени музыка удаляясь, стихала, а вблизи раздавались какие-то скрипы, шорохи и постукивания. Словно кто-то притопывал ногами, хрустел, разминая суставы. Затем стайки мелодий опять поднимались над горизонтом. Казалось, импровизатор не имеет понятия о гармонии. Все шло в унисон. Дилетант за пультом импровизации сразу себя выдает. Но здесь было полное пренебрежение к музыке – жалкая какафония с приливами и отливами, с неожиданными взрывами и паузами и просто бездумное скольжение в одной звуковой плоскости, как в хаосе сновидений. Единственной реальностью было трепетанье русого хохолка и кончиков ушей над спинкой кресла. Решив для себя, что это – не музыка, Иван перестал обращать на нее внимание, но не слышать совсем – не мог. В импровизации главное начать. Каждый звук имеет родство с предыдущим, повторяя, дополняя, развивая или отрицая его.

Музыкальная канитель опять отодвинулась. А вблизи что-то хрустнуло, просвистело негромко, простучало, осыпалось. И вдруг… появились следы птичьих лапок. Слышалось далеко. Холодный воздух трещал от вороньих споров. Темными кляксами выделялись птицы на чистом снегу. Кто-то скрипел по дорожке. Клубился морозный пар. Раз-другой свистнула на ветру голая липа. Осыпался нежнорозовый иней. В пол-неба горела заря. Алые перья облаков лежали еще среди звезд. С той стороны, откуда вставало солнце, как вступление к чему-то очень серьезному, пульсируя, приближалась захватывающая напряженная музыкальная тема. Так манящая и пугающая жизнь представляется в детстве великим шумом и светом. То было какое-то волшебство. Конин знал, что на самом деле кроме русых вихров и антеннок ушей ничего увидеть не может. И все же он видел, как бледнела заря и появлялся малиновый краешек солнца. Тогда хаос звуков как-будто сорвался, не выдержал, выпустил томившийся в нем чистый голос, несущий в себе нечто словами невыразимое. Конин вдруг понял, что такой музыки вообще быть не может и, узнавая, весь подался вперед. То были ее голос, ее манера смеяться, дышать, смотреть. Вернее не покажешь. С большей любовью не отразишь. Маша оживала перед ним, как чудесное наваждение. Теперь он догадался: все, что звучало до этого было лишь капризом импровизатора, страусиное прятание головы под крыло. Но вот притворство отброшено, и словно ощетинился зверь – все перекрыл, нарастая, истошный вопль. Тревожный, колючий, он впивался в мозг, и в груди на него отзывалась острая боль.

Конин включил встроенный пульт импровизации.

– Остановись! – зарокотал под потолком мощный басовый аккорд. Конин не ожидал, что может создать столько шума. – Возьми себя в руки! – ревело органное многоголосье. И сразу же стало легче дышать.

– Вот чего не хватало, – подумал Иван. – Воздуха.

После короткой приводящей в чувство фуги, в такт с ударами сердца застучала токатта. Она была, как «искусственное дыхание для души». От напряжения стало жарко. И тут русая шапка волос над спинкой кресла исчезла, и музыка оборвалась.

– Хватит! – раздался крик, звонкий, будто настроившийся перекричать только что отгремевшие звуки.

Конин поднялся. У центрального пульта, нажимая кнопки выключения аппаратуры, стоял взлохмаченный человек и стонал: «Довольно! Прошу вас. Не могу больше слушать!» Узнав Конина, он выпрямился и дернул головой, как-будто желая стряхнуть наваждение. На лице его отразился ужас.

– Что с Марией Николаевной? – закричал Конин. Он не мог ни о чем больше думать.

Эдуард опустил голову, но губы его шевелились. Это был стон, означавший: «Ей очень плохо…». Иван с трудом понимал его речь.

– Умоляю! Что у нее?

– Этого нельзя объяснить. Ей постоянно кажется… Нет! Я не могу вам сказать. Фрау Винерт боится, что у Маши не выдержит сердце.

Язык Жемайтиса отличался обилием санскритских фонем. Такой островок – заповедник индоевропейского праязыка сохранился на юге Прибалтики. На нем говорило племя высоких спокойных людей. У Эдуарда все было наоборот: небольшого роста, подвижный, он принадлежал к исключениям, которые лишь подтверждают правила.

– Я хочу ее видеть! – заявил Конин.

– Это ее убьет!

– Неужели я такой страшный?!

– Не в это дело. Простите, я не могу объяснить.

– Но кто же мне объяснит?

Щелкнул динамик внутренней связи.

– Эдуард, если вы еще в музыкальном салоне – это был голос Винерт, – подойдите скорее к нам.

– Иду! – крикнул Жемайтис, срываясь с места. Конин посторонился.

– Что же получается – думал он, – человек развил в себе музыкальное чувство слова, обрел дар поэтической дешифровки, позволяющей понимать любой незнакомый язык, не заглушая его природного аромата сухим переводом. Кажется сделано все, чтобы превратить общение людей в праздник… Почему же здесь оно доставляет мне только страдания?

3

Вернувшись в каюту, Конин взглянул на себя в зеркало.

– Что происходит? Кажется, я такой же смешной, как всегда. Почему от меня шарахаются? – он прикрыл глаза и опустился в кресло, вспомнив, как уже однажды не сумел понять человека и потом не мог себе этого простить.

Это случилось незадолго до выпуска из академии. Утром стало известно распределение, а после обеда он сидел в полупустом кафе, предаваясь мечтам. Назначение было желанным, но, не умея гибко перестраиваться, Конин всякий раз мучительно расставался со всем, к чему привыкал.

Обед подошел к концу, но вставать не хотелось.

На душе было чуточку грустно.

– Каждый стремится к счастью, – рассуждал Конин. – Но чтобы ценили его, жизнь предлагает нам колебания от радости к мукам. Эти качели изматывают, наводят порой на мысль, что человек сам не знает, чего добивается.

Кто-то спросил: «Тут свободно?» Иван кивнул. В кресло напротив, как бычок, пригнув голову, сел молодой человек с большим лбом. Не глядя, нажал кнопку выбора блюд. Сказал: «Назначение получили? Счастливчик! Завидую! Мне еще ждать целый год. Ничего, догоню!» – говорил громко резко, выкатывая глаза. На щеке наливалась кровью великолепная бородавка.

– Не догоните, – покачал головою Конин, подстраиваясь под «шутника». Тот подался вперед через стол. Глядел изподлобья.

– Могу я узнать, какая у вас программа?

Конин подумал: «Милый, до чего ты не кстати со своею „программой!“.» Ответил не очень удачно: «Простите, я не машина, чтобы меня программировали». Бородавка дернулась. А кончики губ опали, как у трагической маски.

– Но жить без программы – то же, что спать!

– Навязался на мою голову! – вздохнул про себя Иван, вслух же сказал: – Ну что вам ответить? Приеду на место, осмотрюсь, разберусь в обстановке, начну работать – вот и вся программа.

– Я не о том! – «шутник» откинулся, положил ногу на ногу. – Невероятно! Люди не понимают элементарных вещей! – бородавка поблекла. Физиономия выражала скорбь.

– Не понимаю, – признался Конин. – О чем, собственно, речь?

– Наивная душа! – шутник сморщился. – Я могу разжевать. Начнем хотя бы с того, что вы не годитесь для нашего дела. Из вас не получится стоющего координатора! – бородавка вопросительно замигала. Камешек брошен – парень ждал не простого ответа, а взрыва.

– Рано судить, – зевнул Конин. – Возможно вы и правы.

«Шутник» навалился на стол.

– Мне вас нисколько не жаль! Таких, как вы, я называю сонными мухами. Вас можно вспугнуть. Но вы улетите на новое место, чтобы и там предаваться дреме. Вы не из тех, кто будит. Вы из тех, кого следует тормошить.

– Разве это имеет значение?

– Он еще спрашивает! Тот, кто тормошит, на десять голов выше. В его руках – лидерство!

– Как вы сказали?

– Лидерство! Есть такое словечко. Теперь оно не в ходу. Но в чем, как не в лидерстве – назначение координатора? Он в курсе всех дел, хотя и не тратит время на добывание сведений. Знания узкого специалиста ему не нужны. Менее обремененному интеллектом всегда легче стать вожаком. Если там, куда вас назначили, уже есть по штату начальник, – ему не до лидерства. Это занятый по горло завхоз. А люди не терпят отсутствия вожака. В любом случае находится кто-нибудь главный. И вот тут без программы не обойтись. Надо быть дьявольски ловким, чтобы предвидеть ходы и парировать козни!

Ивана больше всего восхищала серьезность «шутника», изображавшего какого-то невероятного типа.

– Я так не умею, – подумал Конин и, стараясь не улыбаться, спросил: – «Вожак» – это что-то из времен естественного отбора? Вероятно тогда лидерство что-то давало. Но какие преимущества лидер имеет сегодня?

– Власть!

Спустился «Рог изобилия» и оставил перед «ясноглазым бычком» пакет с заказанной им едой.

– А мне почему-то – признался Конин, – власть представляется невероятной обузой.

– Обузой может быть только ответственность, но власть – никогда! – пояснил шутник, разрывая пакет. В голосе его слышалось превосходство. – Эти две вещи не следует путать! Полная власть означает свободу, а значит, и право совершать бесконтрольные глупости. Но за это надо бороться! Впрочем, вам этого не понять.

Запахло жареными пирожками с мясом. В пакете они выглядели соблазнительно, и Конин подумал, что даже сейчас, уже отобедав, не отказался бы от одного пирожка. Бородавка на щеке парня весело семафорила.

– Я тебя раскусил! – шутник неожиданно перешел на ты. – Ты расплывшееся облако без цвета и запаха. Тебя можно брать голыми руками. Ты будешь терпеть, – шутник соскользнул с кресла и, улыбаясь, приблизился к Конину. – Ну что, бегемотик, не нравится? Или прикидываешься, что не слышишь меня своими свиными ушками? – он потрогал мочку ваниного уха. – Прелесть! Петушиная бородка!

Иван не знал, как вести себя, когда шутники начинают терять чувство меры.

– Оставьте ухо в покое, – попросил он, чувствуя, как напрягаются мышцы и темнеет в глазах.

– Ну ты, «идеальный человек»! Законченный круглый добряк! Каша рассыпчатая! Ты мне еще будешь указывать?! – «шутник» растопырил пальцы и полез пятерней в лицо. Конин отпрянул. – Боишься? – спросил шутник. – А ну встань, идиот! Кому говорят! – он размахнулся и сильно ударил сзади по шее. Конин только отбросил руку непроизвольным движением. Получив удар в челюсть «шутник» опрокинул кресло и закатился под стол. Иван хотел было посмотреть, что с ним, но парень, оставаясь на четвереньках, быстро-быстро перебирая руками, петлял между столиками и вскоре исчез.

Конин ушел к себе, бросился на кровать и долго лежал неподвижно, уставившись в потолок.

– Нет – думал он с грустью, – из меня в самом деле не выйдет координатора. Я ударил человека. Не хватило ума, чувства юмора, выдержки. Я действительно – «бегемот и каша рассыпчатая!» – с этими горьким мыслями он уснул. Потом еще несколько раз Конин видел этого парня издалека – в кафе, в актовом зале, на состязаниях. Если «шутник» ловил на себе его взгляд, то обязательно начинал издеваться: изображая панический ужас, пригнувшись, пускался в бега. Затянувшаяся шутка оставила горький осадок в душе Ивана.

Стон, разбудивший Конина, выхвативший его из каюты, превратился в долгий тоскливый вопль. Иван бежал, но ему казалось, он топчется на месте. Это было похоже на мучительный сон и длилось целую вечность, пока, наконец, он не уперся в дверь, за которой происходило что-то ужасное. Вопли стали отчаяннее. Створка была заперта изнутри. Кто-то бился об нее с другой стороны.

– Эй, откройте! – закричал Конин. – Откройте сейчас же! Что происходит?

– А вы как-будто не знаете? – произнес кто-то сзади. Иван обернулся, увидел Строгова. Филолог подходил, неспеша. В руке его позвякивал крышкой блестящий цилиндр.

– Неужели этот мучительный стон имеет какое-то будничное объяснение?! – подумал Иван.

– Вы в самом деле не знаете, что происходит? – еще раз спросил Сергей Анатольевич.

Конин развел руками.

– Не могу же я видеть сквозь дверь.

– Тогда не ломайте ее. И вообще, вам тут нечего делать. Ступайте в каюту.

– Уйду, – сказал Конин. – Только сначала узнаю, что там творится.

– Не советую. Это может для вас плохо кончиться.

– А для вас?

– Вот что, вы сейчас же уйдете, если не хотите иметь неприятности!

– Извините, вы очевидно, забыли: я координатор, и от меня не может быть тайн.

– Хорошо, оставайтесь. Только не говорите потом, что вас не предупреждали.

– Договорились.

Строгов приблизился к двери.

– Все-таки отойдите подальше. И не дергайтесь! – быстрым движением он вставил, повернул в замке ключ и нажал на ручку… Дверь распахнулась. Из каюты вырвалось длинное серое тело и, сверкая огнями, бросилось на Ивана. Координатор прикрыл голову, отвернулся. Что-то ударило его в спину, сбило с ног и придавило к палубе. Мелькнули изогнутые клыки. Конин лежал, ощущая затылком горячее дыхание. Стоило отнять руку, и лица коснулась живая мягкая ткань, подобная влажной губке.

– Зевс, назад! – крикнул Строгов. Конин рванулся, вскочил на ноги и только тогда увидел громадного куна. На Земле его называют еще львособакой. Ростом с теленка, взрослый кун обладает силою льва. Он бесстрашен. А чувства свои выражает голосом очень похожим на человеческий. Теперь кун не нападал, а прижимался к ногам Ивана и всхлипывал.

– Значит тебя зовут Зевс? Странно.

– Чего тут странного? – проворчал Сергей Анатольевич.

– Странно, почему не Юпитер, – Конин провел рукой по спине куна. – Что с тобой, Зевс? На тебе – кожа, да кости!

– Он ничего не ел с того дня, как мы потеряли координатора.

– Это его кун?

– Они были друзьями, хотя пес и прилетел с Ветровой, – на этот раз филолог расщедрился на слова. – Теперь мы запираем его, чтобы не пускать в лазарет. Это каюта вашего предшественника.

– Ага, значит можно со мной разговаривать по-человечески – отметил Иван и наклонился к Зевсу.

– Бедный, Громовержец, я тебя понимаю… Но ведь жить как-то надо.

Кун задрал голову и лизнул человека в лицо. Координатор прижал к себе его обвисшую гриву.

– Постарайся быть умницей. Я помогу.

Бритая голова Строгова покрылась испариной. В волнении, доставая платок, он едва удержал цилиндр. Соскользнувшая крышка покатилась кругами, оглашая палубу кваканьем. Из раскрытой посудины шел аппетитный дух.

– Там у вас что-нибудь вкусненькое? – поинтересовался Иван. Строгов махнул рукой.

– Уже какой раз приношу! Все равно есть не будет.

– Дайте мне, – Конин сел на пол, поставил судок между колен, обхватив руками тощую гриву, притянул Зевса к себе и, ткнув мордой в еду, сказал: – Ешь, маленький. Я тебя прошу, ешь.

Кун фыркнул, замотал головой, облизнул губы и нос, а потом забрался в кастрюлю и не расстался с ней, пока не очистил до блеска.

– Молодчина! – похвалил Конин. – А теперь за мной. Тебе здесь больше нечего делать. Да и мне одному не сладко.

Только они появились в каюте, раздался голос в динамике: «Вы теперь отвечаете за животное, – предупредил Строгов. – Не смейте пускать его в лазарет!» Конин подумал: «Опять это голос с другой стороны баррикады. Спросил: Надеюсь на меня запрет не распространяется?»

– И вам там нечего делать. Не вздумайте выкинуть фокус!

– Я уже что-нибудь выкинул?

– Не задавайте лишних вопросов! Сейчас не до вас!

– Ей очень плохо? – ухватился за слово Иван.

– Да, очень плохо. Сидите в каюте. Так будет лучше для всех.

Конин не стал уточнять, почему «будет лучше», зная, что объяснений наверняка не дождется. Кун лег на ковер, не отрывая глаз от динамика, будто прислушиваясь к чему-то доступному только его утонченному слуху. Иван сел за рабочий пульт, протянул руки к клавишам. Долгие месяцы в клинике он мечтал, как усядется в это кресло, погрузится в поток новых фактов, идей и гипотез. Они обрушатся на него, готовые оглушить, довести до безумия, опустошить, убедить в бессилии выплыть, выкарабкаться из этой лавины. Сведения потекут со всех станций ближайшей зоны и от координаторов более дальних зон. Информация такой мощности способна разрушить неподготовленный мозг, в считанные секунды заполнить и сжечь клетки памяти. Только мозг координатора – мозг охотник, мозг следопыт – способен выдержать такой натиск. Его добыча – параллельные, встречные, противоречивые мысли, и результаты. Фактически координатор – это диспетчер идей. Нажатием клавиш, он направляет в копилку памяти только ту струю информации, где есть скрытые признаки связей с другими струями, чтобы использовать эти трофеи в виде формул и рефератов, координирующих поиски узких специалистов.

Иван поднялся с кресла. Кун взволнованно ходил по каюте и раскачивал головой, издавая глухие звуки. Человек наклонился к зверю, хотел сказать что-то ласковое, но слово застряло в горле.

– А кто успокоит меня? – думал Конин. – Я тоже не могу больше ждать! Ни минуты! Сил моих нет! Все! Пора!

* * *

Избегая ненужные встречи, он решил идти в лазарет напрямик через аптеку, минуя холл. В помещении, одну стену которого занимал громоздкий фармацевтический комбайн, а другая – была заставлена контейнерами с медикаментами, он отыскал глазами белую дверь, ведущую в палату. Подождав, пока стихнет сердцебиение, Конин снял висевший у двери белый халат, набросил себе на плечи, оттягивая время долго поправлял, ища застежку, и, наконец, тяжело вздохнув, тронулся с места, похожий на сонную бабочку, волокущую по земле мятые крылья. Ивану казалось, что движется он осторожно, но в углу, где высились горки склянок, запели разноголосые колокольчики.

В палате горел ночник. Пока привыкали глаза, Конин оставался у двери. Ему показалось сначала, что в комнате никого нет. Он даже вздохнул с облегчением… и вдруг увидел Ее… Она лежала на реанимационном ложе, до подбородка закрытая простыней. Коротко стриженная светлая головка немного повернута на бок. Лицо обострилось. Веки опущены. На бледных чуть приоткрытых губах – удивление.

Конин двигался, не ощущая усилий, точно плыл, оглушенный гулом в висках, затем опустился на край постели, протянул огромную руку к полусжатому кулачку, голубевшему на простыне… и вздрогнул от прикосновения, как от удара электричеством. Словно какая-то дверца внутри его застонала, вибрируя, и с треском захлопнулась на защелку. Он чувствовал, что срывается в пропасть. Тело быстро деревенело. В мозг ворвался ужас падения, беззвучным криком заклокотал в горле. От кошмара освобождаются резким движением. Но это – во сне. Конин не сознавал, что творится. Он съежился, сблизил сразу отяжелевшие плечи и, неожиданно распрямив их сильным рывком, сделал отчаянный вздох, от которого ухнуло что-то в груди. И падение прекратилось. Но все еще трудно было дышать. Маша застонала во сне и повернула головку. Конин открыл глаза. Теперь он мог вновь слышать. Кто-то со стороны холла трогал ручку двери в палату.

Он осторожно убрал ладонь, поднялся и направился к выходу, но перед дверью в аптеку замешкался, оглянулся… и рассмеялся тихонько, увидев под ночником пузатого болванчика из обожженной глины. «Да это же вылитый я!»

Войдя в палату и заметив Конина, фрау Винерт от неожиданности припала к стене. Улыбаясь чему-то, он вышел в аптеку, а Маша повернула головку и застонала. Винерт прикусила губу, чтобы не вскрикнуть от ужаса, застыла, прислушиваясь к дыханию Ветровой, к шуму, доносившемуся из аптеки. Иван долго возился с халатом, вздыхал и шаркал подошвами.

* * *

Курумба полулежал на кушетке, вытянув длинные ноги, – голова запрокинута, глаза прикрыты шоколадными веками. Эдуард сидел рядом и глядел в одну точку. Строгов, молча, мерил шагами холл.

Дверь в палату медленно отворилась. Вошла фрау Винерт с окаменевшим лицом, сделав шаг, прислонилась к двери, точно боялась упасть. Навстречу ей, обходя ноги Курумбы, спешил Сергей Анатольевич.

– Вам плохо?

– Тише, Сережа, – ответила шепотом Винерт. – Со мной все в порядке… Дай только перевести дух!

– Что еще случилось?

– Зайдем-ка в палату, – сказала она после паузы. – Сейчас все увидишь.

Когда они вышли, жиденькая бородка Курумбы вдруг затряслась. Губы шептали что-то невнятное.

– Не могу больше! – сказал Жемайтис. На почерневшее лицо его было страшно смотреть. – Леопольд, мне все время кажется: я слышу ее голос… Она кого-то зовет!

Математик вцепился Эдуарду в плечо. На морщинистой черной щеке блеснула жемчужина.

Дверь отворилась. Филолог вышел, растирая виски. Эдуард даже не повернул голову: эта суета, хождение туда и обратно его уже не касались.

– Я понимаю, они тоже измучены, – думал Жемайтис. – Но для чего теперь бегать и хлопотать? Автореаниматор зафиксировал смерть – это конец!

– Эдуард, возьми себя в руки! – приказал начальник.

– Не надо шуметь, Сергей Анатольевич. Я ведь все понимаю, – мужественно отозвался Жемайтис.

– Ничего ты не понимаешь!

– Эдик прав, – лицо Норы Винерт как-то странно светилось. – Не надо шуметь: мы ведь можем ее разбудить! Эдуард, Маша жива! Девочка просто заснула. Видел бы ты, как хорошо она спит! – фрау Винерт вдруг замолчала. Все обернулись и посмотрели в сторону входа, где в полумраке будто вздохнула стена… со смешным рыжим чубчиком.

4

Услышав в динамике звон, кун поднял голову и взглянул на Ивана. Звал Жемайтис: «Простите, наверно я вас разбудил?»

– Что же теперь делать, – ответил Конин.

– Маша зовет вас.

– Вы не ошиблись?

– Она твердит ваше имя!

– Имя еще ничего не значит. Прежнего координатора звали также, как и меня.

– Но вчера вы к ней заходили!

– Заходил. Но она спала.

– Спала?

– Что вас удивляет? Эй! Вы чего замолчали?

– Послушайте, она вас действительно ждет!

– Хорошо. Сейчас буду.

Конин остановился в холле перевести дух. В груди словно трогали соломинкой обнаженное сердце. Доносившийся звон посуды свидетельствовал, что «хозяйка» настроена решительно. В палате разговаривали.

– Я рад, что Маша опять улыбается, – сказал математик. – Время лучший целитель!

– Леопольд, ради бога, не трогай Время! – просила Винерт.

– Извини, я совсем забыл, что со Временем у тебя особые отношения.

Ты видно считаешь себя вечной?

– Моя вечность, Леопольд, кончилась страшно давно – где-то годам к десяти. Разве в детстве тебе самому не казалось, что ты жил всегда?

– Это так, – согласился Курумба. – Зато потом мои годы сжимались, будто от холода и становились короче по мере того, как мелел поток впечатлений. Я всегда говорил, что можно за тридцать лет столько всего пережить, что любому хватило бы на десять жизней. А можно проспать триста лет и, проснувшись, чувствовать себя сосунком.

– Ты прав, Леопольд. Только Время здесь не при чем: и старение звезд, и кольца на срезах деревьев, и морщины на лицах – все не от Времени, а от воздействия разных событий – целой системы событий.

– А как же иначе, Нора! – засмеялся Курумба. – Боже мой, я чуть не забыл, что разговариваю с автором сумасшедшей гипотезы о «Вариаторе событий»! Помнишь, какой был шум? Информаторы просто сходили с ума. Мелькали заглавия: «Миф о времени», «Прощай время», «Последние дни Хроноса».

– Тебе нравится вспоминать, как меня старуху выставляли на посмешище?

– Это неправда! Ты достаточно сделала для науки, чтобы чувствовать себя недосягаемой для насмешек. «Вариатор событий» – это просто шутка корифея.

– А что, если я не шутила?

– Тебе виднее. Я бы не удивился, если бы узнал, что ты всерьез занялась своим «Вариатором».

– Ну до этого еще не дошло.

– И слава богу!

– Пока не дошло, – уточнила женщина. – «Вариатор» – задачка, к которой не знаешь, с какой стороны подступиться.

Маша уже почувствовала, что Иван – рядом и потянулась к нему, чуть приподнявшись на ложе. Ее глаза говорили: «Ну входи же, входи! А то эти милые старики разболтались – не остановишь». Толкая перед собой столик на роликах, Нора Винерт «уплывала» в аптеку. Леопольд передал Ивану халат и, ослепив улыбкой, махнул от порога рукой. Жемайтис сутулился в кресле, уставившись в точку перед собой.

Маша сказала: «Ну сядь и дай руку, – он сел на край ложа у ее изголовья. Она взяла его руку. Прикосновение, как всегда, обожгло. Она тихо пожаловалась: – Мне морочили голову, будто ты не нашелся, – он не ответил. – Я знаю, сама виновата. Я им так и сказала. А они решили, что я на себя наговариваю… – Ее щеки порозовели. Голос окреп: возвращались силы. – Бывает один человек притаится в другом, – продолжала Маша. – А разнять их – все равно, что вырвать у пчелы жало… Пчела – это я. Пожужжу, покричу, забьюсь в пыльный угол… и нет меня больше. Забудет ветер, как я играла, буравила и щекотала его… Но кто-то запомнит боль, причиненную жалом… Я ведь тебя понимаю: трудно жить, если каждый шаг – ожидание боли и гибели для какой-нибудь пчелки… Не правда ли, это похоже на бред? Я просто боюсь, что тебе со мной скучно. Я держу твою руку. Готова вцепиться в нее зубами. Не оставляй меня, умоляю! – Маша перевела дыхание, – Эдик, милый, что я с тобой делаю! Но разве я виновата, что счастлива? Ты же умница. Ты меня должен понять. Посмотри, какая у него рука: каждая клеточка излучает жизнь. В этой руке я свернусь клубочком. Она сильная и легкая, словно пуховая. Ты еще не знаешь, какая она! Эдик, ну улыбнись. Ой, что я требую?! Это наверно гадко! Мальчик мой, я не хотела тебе делать больно. Но он был всегда – и до тебя, и с тобой. Он жил во мне, как лесной шум, то затихая, то нарастая. А ты прилетел, нежданно прижался пушистым зверьком. Мне кажется, пока мы были вместе, ты сам стал немного похож на него… Но одна мысль о нем все переворачивает: он – чудо! Может быть слишком сентиментальное чудо. Иначе, как же могло прийти ему в голову снова оставить меня одну? Прости, Эдик. Хочу, чтоб ты понял: без него мне не жить. Вот такая беда… Кажется, я уже все вам сказала. А теперь хочу спать… Боже мой, как я устала» – Маша прикрыла глаза.

Время от времени Эдуард поднимал голову, что-то желая сказать, но не решался, а только глотал слюну. А Конин со стороны видел себя толстым божком, торчащим над простынями. Шрам на шее наливался кровью: рядом страдал человек, молча страдал по его, Ивана, вине. Он ощутил дрожь. Холод спускался по руке к Машиной ладони. Он попробовал высвободиться. Она сжала руку, она заплакала. Иван так стиснул челюсти, что на нижней губе выступили капельки крови. Халат соскользнул с его плеч, точно опали крылья. Обожженный чужой болью, он брел, куда вели ноги, и тихо стонал. А за кристаллами иллюминаторов лежала звездная «пыль», и чтобы отделить взглядом одну звезду от другой, надо было очень сосредоточиться.

Коридор кончился. Иван стоял, прижимаясь лбом к холодной поверхности кристалла. Небо казалось ему бесцветной стеной.

– Серость – подумал Конин, – хуже мрака. Черная бездна по сравнению с ней – что-то острое впечатляющее. Серое марево – это освобождение от ориентиров, от смысла и цели – распад, равнодушие.

Иван, почувствовал спиной холодок, точно сзади лежала пропасть, и понял, что находится у люка, ведущего в расщепитель. Все, что попадало сюда, становилось элементарной основой для синтеза других материалов. Пройдя через этот отсек, можно стать чем угодно: водой для питья, кристаллом для украшений, не доступным простому глазу волоском для тончайших приборов – иными словами чем-то необходимым людям. Иван прикоснулся к ручке. Чтобы войти, нужно было ее повернуть, нажав контрольную кнопку. Вдавливая белый кружок на стене, Конин не испытывал ни страха, ни сожаления: в нем поселилась такая боль, ужиться с которой – немыслимо. Он услышал протяжный звук, как-будто в трубе гудел ветер. Палуба под ногами слегка дрожала. Конин повернул до отказа ручку, потянул на себя. Но люк открыть не успел. Яростный вой оглушил его. Что-то ударило в спину, опалило жаром, навалилось и сбило с ног. Первым, что увидел Иван, когда опомнился, был длинный, развернутый, подобно штандарту, язык львособаки. Зевс с укоризной поглядывал на человека.

– Нашел время шутить! – проворчал Конин и неожиданно вспомнил: следы пропавшего координатора были найдены именно здесь, на ручке от люка расщепителя, которую он только что повернул. Но в люк человек не входил, в приемнике следов не оставил. Иван поднялся, запустил руку в серебристую гриву куна.

– Дурашка, если б знал, как ты здесь не кстати! – он гладил пса по спине, а боль нарастала. Конин рванулся к люку, но львособака одним прыжком опередила его и уселась, прикрыв собой расщепитель. Конин застыл потрясенный. Он думал: «Что если пес находился здесь и в тот день, когда были оставлены эти следы… Впрочем, что мне до этого?» – Конин крикнул: – «Ну-ка ты, пропусти!» Кун рычал.

– Хватит изображать Цербера! Отойди! Прошу по-хорошему!

Но кун лишь плотнее придвинулся к люку. Тогда Конин прижал голову Зевса к своей груди и начал медленно отступать. Пес заскользил когтями по палубе. Иван знал свою силу. Он почти торжествовал победу, когда услышал знакомый высокий звук. Руки сами разжались. Кун глядел на Ивана сквозь слезы и плакал, как человек.

– Что же ты со мной делаешь, зверь! – сказал Конин. Он думал: – Где я снова ошибся? Может быть с первого шага на станции все и пошло? Если бы только можно было повторить! Вот так всегда: сначала наделаешь глупостей, после мечтаешь: «Ах, если б зажмуриться, вычеркнуть то, что было, начать с поворотной точки, откуда можно еще все изменить». Конин вдруг потерял опору, точно был отключен гравитатор. Но человек не поплыл, а свалился на палубу. Он лихорадочно думал: «Это конец! И прекрасно! Я совершенно спокоен. Мне хорошо… – потом как-будто очнулся. – Погоди! Так нельзя. Не хочу! Не хочу-у-у! – он перевел дыхание, старался унять злую дрожь. – Пронесло! Но что со мной было? Словно шел против страшного ветра. Отдаться потоку, забыть обо всем – вот, кажется, было бы настоящим блаженством. Но что-то заставило сопротивляться… Не страх – сумасшедшая мысль.»

– Прости меня, Зевс. Сейчас встану. В люк уже не полезу. Ты молодец, что пришел. Теперь кое-что понимаю, хотя объяснение и граничит с безумием. Мой предшественник не исчез: он был сильнее тебя, но ты не позволил ему «расщепиться». Он был твоим другом… Вы и сейчас с ним друзья. Но уберечь его от человеческих бед тебе не дано. Тут уж никто не поможет. Ладно, идем, умный зверь! Пока еще мы здесь нужны.

* * *

По пути в лазарет филолог прихватил из мастерской отремонтированный пульт ЭксД (экспрессдиагнозатор), помещавшийся в небольшом, но увесистом чемоданчике. Теперь, когда Маша начала поправляться, можно было подумать и о таких мелочах. Только что Сергей Анатольевич сообщил в центр, что Марии Николаевне лучше и дал заявку на срочную замену координатора. Из центра пожелали Маше полного выздоровления. Но заявка осталась без ответа. Строгов не знал, что делать с новым сотрудником. Мысли филолога были прерваны появлением Эдуарда. Жемайтис брел, высоко подняв плечи, ничего и никого не замечая вокруг. Губы шептали что-то невнятное. Покачиваясь, он миновал перекресток и исчез в боковом проходе. Почувстовав беду, Сергей Анатольевич ускорил шаги. Он почти бежал: присутствие Конина заставляло жить в напряжении и тревоге.

Еще издали он увидел Леопольда Курумбу. Старый ученый, сутулясь, входил в лазарет, но немного замешкался у открытой двери. Из-за спины его было плохо видно, что происходит внутри. Строгов не сразу охватил взглядом палату, но когда, наконец, это ему удалось, он понял, что торопился не зря: над контрольным пультом склонилась Винерт, а сзади, занося над ее головой предмет, похожий на булаву, подкрадывался «оборотень», назвавшийся координатором.

– Сейчас ударит! – подумал Сергей Анатольевич и рванулся вперед. Математик, торчавший в проходе, был отброшен к стене. Филолог уже поднял над собой пульт ЭксД, когда Иван обернулся. Строгов замер… и сник, наколовшись на этот взгляд, как жук на булавку. В серых глазах Конина были досада и что-то еще пронзительное и щекочущее. Точно две стальных шпаги вошли безболезненно в тело начальника станции.

* * *

После сеанса связи, филолог прихватил из мастерской отремонтированный экспресс-диагнозатор, щелкнув переключателем, настроил на себя управление первого подвернувшегося биоавтомата, и через минуту «БА», счастливый, что оказался нужным, вышагивал по коридорам, держа в захвате чемоданчик ЭксД и ловя каждое мысленное приказание вожатого.

Переговоры не очень радовали Строгова. Из центра пожелали Маше полного выздоровления, а на просьбу сменить координатора ответа не дали. По мнению Сергея Анатольевича это назначение было ошибкой. Оно создавало нервозную обстановку на станции, действуя, как молчаливое обвинение в гибели координатора. Причиной было поразительное сходство двух людей. Но самым непостижимым явилось полное совпадение индексов. В этом было что-то зловещее, нетерпимое.

Строгов остановился, чувствуя, что накален до предела. Внимание его привлекло подозрительное жужжание.

– Елки зеленые! – вскрикнул он, догадавшись, что нарушил инструкцию, запрещавшую во время работы с «БА» предаваться чрезмерным эмоциям. Биоавтомат прижимался к стене, пытаясь унять вибрацию. Над ним уже курился дымок: клокотавшая внутри робота энергия не находила выхода.

Филолог старался больше не думать о координаторе и невольно замедлил шаги, проходя через сад: ему показалось, что кроме звона ручья и птичьей разноголосицы он слышит человеческий голос. Свернув на боковую тропинку, пройдя еще шагов десять, Строгов увидел бледный овал лица и большие розовые уши Жемайтиса. Ветерок трепал светлый чубчик. Губы шевелились, роняя стоны. Несчастный вид Эдуарда был красноречивее слов. Сергей Анатольевич понял: в лазарете что-то случилось. Он знал, от кого можно ждать беды.

Вибрация «БА» усиливалась, но ускоряя движение, он послушно следовал за вожатым. Задыхаясь от бега, филолог ворвался в холл и отсюда увидел Курумбу. Скорчившись в кресле, математик трясся в конвульсиях, а над ним горой нависала фигура координатора. Пальцы «оборотня» уже сомкнулись на черной шее.

Времени на размышление не было. Строгов бросил вперед послушного «БА». Автомат взвыл, размахивая над головой пультом ЭскД. Счастливый своей нужностью людям, едва касаясь подошвами палубы, он ворвался в палату.

Иван повернулся, и Сергей Анатольевич поймал на себе его полный мольбы и досады взгляд.

– Что ж, получай по заслугам! – хотел крикнуть филолог, но мольба и досада в глазах Ивана сменились печалью. Конин смотрел уже не на Строгова, а вдаль сквозь него. Точно большая ладонь опустилась на лоб начальника станции и постепенно сползала все ниже на самые веки. Он еще мог заметить, как сбоку метнулось какое-то серое облако, и «БА» опрокинулся навзничь. Это было похоже на один из тех снов, которые уже никогда не удастся восстановить в памяти.

* * *

Из рубки связи филолог направился в лазарет. По дороге он вспомнил, что забыл прихватить пульт ЭскД, но решил, что из-за этого возвращаться не стоит.

В центре уже знали о выздоровлении Марии Николаевны. Предстояло добиться замены координатора, с прибытием которого станцию лихорадило, а самого Строгова мучили дурные предчувствия.

Проходя через сад, он услышал шаги. Хрустнула ветка.

– Это я, Сергей Анатольевич, – на аллее появился Жемайтис. Он шел сутулый, взлохмаченный. А в глазах – пустота.

– Что с тобой, Эдуард? Ты не болен?

– Все в порядке.

– Почему ты не с Машей?

– Я там больше не нужен. С ней Конин.

Филолог нахмурился.

– Как ты решился оставить ее с этим… с этим… – он не мог подобрать слова.

– Сергей Анатольевич, – это же наш Иван!

– Эдуард, я еще не сошел с ума! Конина больше нет. Слышишь? А это – актер, оборотень, присвоивший чужой индекс. Ты поддался обману!

– Сергей Анатольевич, это вы обманулись!

– Эдуард, вчера я видел своими глазами, как этот тип сошел с корабля.

– Знаю! Только все равно это он. Я чувствую.

– Обман чувств, – заключил Строгов. – Вот что, в последнее время ты почти не спал. Иди к себе, отдохни. А с координатором я разберусь.

* * *

Мария Николаевна хмурила во сне брови. Нора Винерт стояла посреди лазарета вся в белом, седая, подбоченясь и улыбаясь.

– Заходите смелее! – приглашала она, заметив Ивана. – Мы крепко спим. Нас теперь не разбудишь… Это еще что за явление?! – женщина заворчала на Куна. – Тут лазарет, а не зверинец!

Пес, нацелившийся было с разбегу облизать подбородок спавшей хозяйки, в смущении пригнул гриву и ограничился тем, что нежно потерся мордой о руку, лежавшую на простыне и улегся на коврике возле постели. Рядом стоял Жемайтис.

– Ну вот… – сказал он, не отрывая взгляда от Маши. – Теперь я могу идти.

– Куда? – спросил Конин. Жемайтис как-будто очнулся и взглянул на вошедшего.

– Пойду высплюсь и примусь за работу… Я здесь больше не нужен.

Конин молчал; только глаза еще больше сузились. Эдуард улыбнулся.

– Да успокойся ты. Все в порядке, – его неожиданное «ты» прозвучало великолепно, и Конин вздохнул с облегчением.

– Я пошел, – сказал Эдуард, еще чуть-чуть постоял и, будто всхлипнув, выбежал из лазарета.

– Хорошо, что пришли, – сказала Винерт таким тоном, как-будто они сговорились о встрече. – Мне нужен помощник проверить бактерицидный облучатель: нет ли затененных зон, где могла бы прижиться инфекция. Вы займетесь датчиком, – она протянула Конину длинный щуп, похожий на трость с утолщением на конце. – Я останусь у пульта. Вы будете перемещать датчик, куда я скажу. Все ясно?

– Все, – улыбаясь, кивнул Иван. Ему было ясно, что это «проверка» затеяна только ради него, как шаг к примирению. Должно быть и Винерт почувствовала, что ее маленькая хитрость разгадана. Какое-то время она подавала команды без слов, показывая, куда двигать датчик: вверх, вниз, влево, вправо, дальше, ближе. А потом вдруг сказала: «Ты уж прости старуху. Попортила я тебе кровушки».

– Я сам виноват, – признался Конин. – Слишком долго не мог взято в толк, что случилось.

– А теперь как? Взял?

– Начинаю догадываться.

– Ну и что?

– Жутковато.

– Еще бы! Пожалуйста датчик сюда. Еще выше.

Сзади послышался шум. Иван обернулся и поразился, встретив яростный взгляд начальника станции. Отметил: «Какая нелепость! Конечно, что еще можно подумать, видя, как я заношу эту штуку над головой фрау Винерт? Что стоило Строгову появиться минутою позже!»

На миг досада превратилась в кошмар. Потом все сразу прошло. Конин протер глаза: начальника станции в лазарете не было. Только в углу у двери выл кун.

– Пусти-ка, песик, – сказала Винерт и отстранив Зевса, склонилась над математиком. Курумба лежал неподвижно, согнувшись, будто проколотый собственными острыми коленками. – Леопольд, откуда ты взялся? Ты слышишь меня? Перенеси его в кресло, – попросила она Ивана. Когда длинное, почти невесомое тело легло на сидение, Леопольд замычал, повертел головой и открыл глаза.

– Ничего серьезного, – заключила Винерт, осмотрев математика. – Можно сказать отделался легким испугом, – она уплыла за ширму готовить шприц и уже оттуда скомандовала Ивану: – Там сбоку на свитере есть молния. Расстегни ему ворот. Пусть тело дышит.

Конин нагнулся к Курумбе, нащупал на вороте ключик.

– Мне уже лучше, – дернувшись, замычал математик. – Оставьте, пожалуйста! Я боюсь щекотки!

В коридоре что-то загрохотало. Доносились ритмичные удары о палубу. Кто-то большой и блестящий ворвался в холл… И опять перехвачен был яростный взгляд начальника станции. Как и в первый раз, Конин постиг всю нелепость присходящего. От досады и боли темнело в глазах. Но он еще видел, как Зевс распластался в прыжке, и кто-то рухнул в проходе.

Курумба уже не лежал, а сидел, сверкая белками глаз. На полу бушевал кун, терзая отключившийся биоавтомат. Подошла Винерт, подняла чемоданчик с пультом ЭксД.

«Придется нести в мастерскую».

– Нора, что происходит? – шутливо хныкал Курумба. – Это палата или комната ужасов?

– Засучи-ка рукав, старый трусишка! – скомандовала женщина. Шприц мелькнул в ее пальцах блестящей игрушкой. Математик захлопал глазами, спросил, поправляя свитер: «А где Сергей Анатольевич? Я только что видел… Он так спешил, что сбил меня с ног. По-моему, он – не в себе».

– Все мы здесь – не в себе, – отозвалась из-за ширмы фрау Винерт. Зевс поднял голову. Его острые уши вздрагивали, будто на них то и дело садилась муха. Кун ударил хвостом о палубу, когда появился Строгов.

– Вот и он, голубчик! – объявил Курумба. – Легок на помине.

Филолог вошел решительным шагом.

– Ну-ка выйдем отсюда! Слышите, это я вам говорю! – обратился он к Конину. Стало тихо… И все услышали голос.

– Оставьте его в покое. Он никуда не пойдет, – Маша поднялась на локтях. – И вы тоже не уходите. Я так давно не видела вас всех вместе!

– Проснулась, моя умница! Тебе нельзя подниматься, – запричитала Винерт, хлопоча возле Маши. – Дай-ка я сделаю выше подушки…

– Спасибо, мне совсем хорошо, – сказала Ветрова.

Строгов смерил Конина взглядом.

– Ну что ж, нам придется разговаривать здесь.

Я хотел объяснить этому самозванцу, каким был Иван.

Конин не шелохнулся.

– Мы все любили его, – продолжал филолог. – Я думаю, ему нелегко жилось. Он был слишком добр. Такие, как он, умудряются чувствовать одновременно и за себя, и за друга, и за муху на шее друга. И когда он увидел, что причиняет кому-то боль, – не смог себе этого простить, не смог с этим жить. Он нашел способ уйти. Как? Мы пока не знаем. Но он это сделал. А теперь являетесь вы со своим лицедейством и разыгрываете перед нами этот неблаговидный спектакль. Отдаю должное вашему искусству перевоплощаться. Вы ловко копировали Ивана. Даже Кун обманулся. Расчет прост: виновный в гибели координатора не выдержит столь изощренной пытки, и все раскроется. Вы не учли одного, что люди – не куны. Нас вам не удастся дурачить!

– Правильно, – отозвалась Маша. – Я, например, сразу его раскусила, – она замолчала, лукаво поглядывая в потолок.

– Я всегда говорил, что вы умница, – похвалил Сергей Анатольевич.

– Я действительно умница – согласилась Маша, – потому что ни минуты не сомневалась, что Ваня жив.

– А я не поверила… – призналась фрау Винерт, – и только сегодня поняла, что ошиблась.

– Интересно, что же вы поняли? – лицо филолога выражало досаду и жалость ко всем, кто мыслил иначе, чем он. – Надеюсь, вы не хотите сказать, что наш Иван и этот актер – одно и то же лицо? Разве вчера не его доставил сюда корабль? Послушайте, но это же сущий бред! Не может человек возвратиться туда, откуда не уходил, и начать что-то вроде нового дубля на станции! Кстати, самозванец выдал себя с головой: он не знал, где была каюта предшественника и спрашивал «кто там плачет?», потому что не слышал о куне.

– Сергей Анатольевич, разрешите вопрос, – подал голос Курумба. – За что вы меня сбили с ног и вдобавок чуть не прихлопнули этим «БА»-лбесом? – математик ткнул черным пальцем в угол, где лежал поверженный робот.

– Я вас сбил?! Не морочьте мне голову! Лучше скажите, откуда здесь «БА»?

– А это тебе знакомо? – фрау Винерт подняла разбитый экспресс-диагнозатор. Филолог задумался.

– Странно. Неужели я поручил «БА» доставить сюда пульт ЭксД и совершенно об этом забыл?!

– Доставить?! – усмехнулась женщина. – Вспомни, может быть ты поручил ему проломить этой штукой мне голову?!

– Ну это уж слишком! – запротестовал Строгов. – Вы приписываете мне злодейские намерения!

– А разве ты сам только что, не приписывал такие намерения Конину? Действительно, трудно поверить в то, чего не можешь себе объяснить. Когда мы увидели, что Ветрова снова жива, проще всего было уличить в ошибке автореаниматор, констатировавший Машину смерть. Но только что на наших глазах ты дважды бросался на штурм лазарета… и дважды пришлось тебя возвращать. Так, что, пользуясь твоими словами, это третий твой дубль появления в лазарете.

– Фрау Винерт, я отказываюсь вас понимать! – решительно заявил Строгов. – Кто это меня возвращал? И зачем?!

– Тише! – неожиданно крикнул Иван. – Что вы наделали!

Маша приподнялась, позвала: «Ваня! Ваня!» Глаза ее широко раскрылись. Она ловила ртом воздух. Хотела что-то еще сказать, но из горла вырвался стон. Нора Винерт склонилась над ней, обняла, подкладывая сзади подушки, зашептала через плечо: «Скорее, Иван, умоляю, что-нибудь сделай! Ты же можешь!» – и вдруг как-то странно обмякла, всхлипнула, повалилась вперед и на мгновение окаменела. Воздух не шелохнулся. Как-будто сменили кадр. Все осталось на месте… Только Маша, Конин и Зевс в новый кадр не вошли. Стало тихо. Казалось в палате таится кто-то невидимый и не спускает с оставшихся глаз.

Первой зашевелилась Винерт. Тяжело опираясь на ложе, она поднялась и села на одеяло, точно желая прикрыть собой опустевшее место.

– Вы что-нибудь понимает? – тихо спросил филолог. Курумба сидел прямой и безмолвный, вцепившись пальцами в подлокотники кресла.

– Вы что-нибудь понимаете?

– Обожди, Сережа, – сказала Винерт. – Никто не обязан все понимать.

– Я в ответе за вас! – настаивал Строгов. Что происходит? Куда они делись?

– Разве не видишь? Ушли.

– Бросьте шутки! На моих глазах они растворились в воздухе! Что теперь будет? Послушайте, ведь есть же какое-нибудь объяснение? Я даже готов поверить, что они переселились в другое время.

– Не говори ерунды! – остановила его фрау Винерт. – «Переселение во времени» такая же чушь, как, скажем, «переселение в любви».

– Вы меня совсем запутали!

– Сделай милость, Сережа, попробуй представить себе временной промежуток между событиями, то есть отрезок времени, в который ничего не происходит. Трудно? Невозможно! Потому что времени тут просто нечего было бы отсчитывать. А ведь такой провал мог бы длиться миллиарды лет, бесконечность!

– Если по-вашему время утратило смысл – изумился филолог, – что же тогда остается?!

– Я не сказала, что время утратило смысл. Но кроме него есть еще кое-что, – продолжая говорить женщина встала, одернула халат и поправила волосы. – Существуют праздники и катастрофы, дуновения и взрывы, раздумья и сновидения, иными словами, существуют события – множество разных событий, системы, лавины событий. Можно жить в их власти. Можно изучать их со стороны. А можно владеть событиями, научиться ими управлять!

– Так и есть! – рассмеялся Курумба. – Милая Нора, я ждал, когда, наконец, ты вспомнишь про «Вариатор событий», ибо только эта твоя гипотеза в состоянии объяснить, как Иван мог исчезнуть, проиграв заново свой прилет на станцию, как можно было дважды отменить появление Строгова в лазарете. Скорее всего «Вариатор событий» играл не последнюю роль и в спасении Маши…

– Ну, это уж слишком! – возмутился филолог. – Менять местами события, значит нарушать их причинно-следственные связи!

– Дорогой Сергей Анатольевич, – широко улыбаясь, говорил математик. – Когда вмешиваются в ход событий, возникают новые причины и следствия. Не трудитесь опровергать «Вариатор». Абсурдность его давно и фундаментально доказана. Так что вы здесь уже ничего не прибавите. Это лишь умозрительная модель: интересно, знаете ли, прикинуть, что было бы, если бы «Вариатор» существовал.

– А я бы рассуждала иначе, – сказала Винерт. – Если на глазах у меня происходят события, объяснимые только действием «Вариатора», то абсурдность надо прежде всего искать не в гипотезе, а в ее «фундаментальных» опровержениях.

– Еще бы, это же твоя гипотеза, – усмехнулся Курумба. – Однако не ты ли только сегодня призналась, что даже не знаешь, как к «Вариатору» подступиться?

– Я и теперь повторю. Но хотим мы того или нет, смеемся или опровергаем, не дождавшись нашего разрешения, «сумасшедший вариатор» уже существует и действует. Только я здесь, увы, не при чем.

– Ради бога, что происходит? – взмолился Курумба. – Нора, я вижу, ты что-то знаешь!

– Знаю?! Назвать это знанием я бы сейчас не решилась. Это скорее догадка или предчувствие… Вам когда-нибудь приходило в головы, что технические средства, которыми люди располагают, – всего лишь упрощенные модели, естественных, еще не успевших проявиться возможностей человека, по которым он учится думать и действовать, испытывается на зрелость, может быть, на человечность, – филолог хотел возразить, но Винерт не дала ему раскрыть рта. Волнение ее улеглось. Голос звучал, как обычно, твердо. – Эволюция продолжается. Не в этом ли ее магистральное направление? Не наступит ли день, когда человек, наконец, пройдет испытания, выдержит до конца все проверки, и природа взорвется неслыханной щедростью: мы откроем в себе возможности, о которых не смели мечтать… Как в любом деле и здесь кто-то будет первым – вырвется, опередив остальных, может быть на поколения и жизнью своей ответит природе, готов или нет человек принять ее дар!

– Это что ж получается?! – не выдержал Строгов. – Вы хотели сказать, что люди у госпожи природы – всего лишь промежуточный вариант, вроде обреченных на вымирание ящеров?

– Человек – такая сокровенная тайна, что даже масштабов его нераскрытых возможностей мы пока еще не в состоянии вообразить. Вот что, Сережа, я хотела сказать – отвечала Винерт.

5.

Город царапал небо шпилями. Над магистралью гудел разорванный воздух. А вокруг фонарей, как сотни лет назад, клубились ночные бабочки. На площади было много народа. Но Маше почему-то казалось, что все глядят в ее сторону. Возле пальмы под ноги ей бросился живой комочек. Маша присела: на теплом асфальте гарцевал маленький кун – веселый темнобурый щенок с козлиными ножками.

– Какой он милый! – поразилась она. Кун стрелял черными глазками и непрерывно вертелся: как всякий ребенок, он не мог ни секунды прожить без движения. Его короткая шерстка переливалась в лучах фонарей. Маша взяла щенка на руки и обратилась к спутнику: «Взяли?»

– Взяли, – подтвердил спутник, хотел погладить зверька, но тот губами поймал его палец и принялся остервенело сосать.

– Есть хочешь, маленький? – сказал рыжий. – Потерпи. Мы тоже проголодались.

Пересекая площадь, они направлялись к аллее фонтанов. Кун не выпускал изо рта аппетитный палец, а Маша улыбалась, представляя себе, что несет на руках не щенка, а маленького человечка, очень похожего на того, что шел рядом с ней.

– Что случилось? – спросил рыжий, заметив у нее слезы.

– Ты чудо! – одними губами сказала Маша. Было неловко, что ее такую неправдоподобно счастливую разглядывают прохожие. Она посмотрела вокруг и увидела, что из боковой улицы вливалась на площадь большая толпа, движение которой напоминало медленный танец. Кто-то вежливо попросил: «Будьте добры, отойдите в сторонку». Маша взглянула на спутника. Оба пожали плечами. На пути их вырос симпатичный дядя и, улыбаясь, сказал: «Извините. Не могли бы вы освободить это место?»

– Какое? – спросила Маша. – Мы ведь идем.

– Нужно, чтобы вы ушли поскорее.

– Кому это нужно? – спросил рыжий.

Проситель съежился и отстал. Конин шел осторожно, чтобы не дергать палец, который щенок ни за что не хотел отпускать. Двигаться так было ужасно неудобно. Тем более, что с каждой минутой народу вокруг прибавлялось.

– Ну ладно – наконец, попросил человек, – отдай палец. Честное слово, из него уже ничего не высосешь.

Кун выпустил отросток человеческой лапы и, раскрыв пасть, взмахнул язычком: то ли зевнул, то ли доверчиво улыбнулся.

Они были уже шагах в сорока от фонтанов, когда кто-то рядом громко скомандовал: «Ну-ка, очистите место!» – Какой-то молодчик сделал попытку врезаться между ними, но ему пришлось извиниться и юркнуть обратно в толпу: рука спутника обнимала Машу за плечи. Кто-то крикнул: «Эй вы, убирайтесь! Сейчас здесь пройдет Ответственный!»

– Что еще за «ответственный»?! – удивилась Маша.

– Человек, удостоенный «знака ответственности», – разъяснил ей улыбчивый херувим.

– Он что, заразный?

– Это вы его можете заразить. Вы находитесь у него на пути и дышите его воздухом.

– Послушайте! – сказал рыжий. – А чего вы сами тут ходите и дышите его воздухом?

– А мы не дышим, – признался херувим. – Мы только благоухаем.

– Кто вы?

– Мы – «БА».

– Ах, вот что. Наверно ваш программист большой оригинал? Хотелось бы на него посмотреть.

– Вы можете его поприветствовать, но только издалека.

– А почему не вблизи?

– Вам, с вашими крошечными заботами, этого не понять.

– Искаженная программа, – догадался Конин. – Такое иногда случается.

Они сделали еще шаг и оказались перед стеной из симпатичных благоухающих «БА». Автоматы улыбались и молча, напирали.

– Осторожнее! – попросила Маша. – Раздавите щенка! – «БА» заулыбались еще ослепительнее, но продолжали напирать. Конин вежливо взял одного из них за руку и тихонько увел себе за спину. Потом то же самое проделал с другим, остальных раздвинул в стороны, давая Маше пройти. Стало свободнее, будто вышли на лужайку из чащи. На пустом пятачке, заложив руки за спину, расхаживал человек с ярким «Знаком ответственности» на впалой груди. Заметив людей, он остановился, заулыбался, что-то сказал и вдруг уставился на Ивана. Щеку «ответственного» украшала выдающаяся бородавка, похожая на второй «знак ответственности».

– Вот это встреча! – воскликнул рыжий, как-будто увидел знакомого. «Ответственный», утратив улыбку, как-то скованно повернулся, вжал голову в плечи и неожиданно юркнул в толпу.

– Куда же вы, неисправимый шутник? – крикнул вслед ему Конин. Но человек, петляя уносил ноги, точно вдогонку направили буравящий луч. Видимо, он хотел спрятаться, но «БА» почтительно расступались. «Шутник» метался в образовавшемся коридоре, а роботы приветствовали его кивками декоративных голов и двигались вслед за вожатым.

– Вот так всегда! – смущенно сказал Иван и махнул рукой. – Ну его! Идем ужинать.

– Возьми-ка малышку, – попросила Маша. Аллея фонтанов спускалась к морю. Конин нес задремавшего куна. А сзади на площади еще куролесил «шутник». Он долго метался, не находя себе места, наконец, замер у светящегося обрамления магистрали. Здесь пахло озоном, гудел и посвистывал воздух. Мгновение «шутник» стоял неподвижно, потом бросил через плечо ошалелый взгляд, зажмурился… и прыгнул через барьер. Кроны деревьев, высокий кустарник и шепот фонтанов приглушали городской шум. Но Конин остановился.

– А что, если «знак ответственности» настоящий! – подумал он вслух. – Откуда этот ловкач раздобыл его для своей новой выходки?

Над магистралью, над площадью, над аллей фонтанов взревел быстролет скорой помощи. Маша прижалась к спутнику.

– Что это? – спросил он, прислушиваясь к тревожному звуку, и мышцы его напряглись, как-будто надвигалась опасность. Рыжий нагнулся и осторожно поставил Куна на лапки. Щенок заскулил.

– Я сейчас, – сказал человек. Маша присела успокоить зверька… и вдруг поняла, что она – одна. Стало жутко.

– Вы где? – вскочив, закричала она в темноту. – Я вас не вижу?

* * *

Оставьте мое ухо в покое, – попросил Конин, чувствуя, как напрягаются мышцы. В студенческом кафе было почти пусто и никто не смотрел в их сторону.

– Ну ты, идеальнейший человек! Законченный круглый добряк! Каша рассыпчатая! Ты мне еще будешь указывать? – «шутник» растопырил пальцы и полез пятерней в лицо. Иван отвел руку парня. Ему почему-то сделалось весело. Не поднимаясь, он взял «шутника» под мышки и усадил на стол к пирожкам. Парень наотмашь ударил, но попал запястьем в ребро ладони, подставленной Кониным, и заскрипел зубами, няньча ушибленную кисть.

– Думаешь справился? – шипел он. – Ты еще меня не знаешь!

– А ты сам себя знаешь?

– Знаю. Испытывал и с другими сравнивал!

– Ну и как?

– Плохо! – неожиданно признался «шутник». – Самое простое дается с трудом. Но от того, что обделила природа, еще больше хочется переплюнуть счастливчиков, одаренных с рождения! Понимаешь, мне удача нужна больше, чем им! Я готов на все! Мой девиз – «Вперед и только вперед!» Никто из этих умников не жаждет победы так, как я! Главное не упустить подходящий момент. Готов тысячу раз начинать сначала. Скажи, ты веришь, что я своего добьюсь?

– Верю, – успокоил Иван и потянулся к пакету. – Можно попробовать?

– К черту пирожки!

– Напрасно, – заметил Конин. Он уже взял один и похрустывал корочкой. – Можешь мне верить, они достойны внимания. А начинка – пальчики оближешь! – улыбаясь, он смотрел в глаза парню и думал: «Признается в бездарности – значит не все потеряно». – У тебя в жизни не было порядочной привязанности. Я угадал?

– Что с того? Мне это ни к чему, – «шутник» машинально взял один пирожок, сунул в рот. Бородавка на щеке заплясала.

– Правда вкусно?

– Дерьмо! – огрызок полетел в урну.

– Ловко у тебя получается, – похвалил Конин.

– Смеешься? Посмотри на себя!

– Каждый день смотрю. А что, снепрвычки жутко?

Парень расхохотался.

– Да нет… Вообще-то терпимо!

– Как? Только терпимо?! – Иван ощутил подъем.

Он вскочил с кресла, забегал возле стола. – Что ты смыслишь, младенец! Посмотри на эту роскошную шею, на этот неподражаемый чуб! Где ты еще такое мог видеть? Я создан для обожания! Я не из тех, кто сгинет бесследно! У меня есть цель – воздвигнуть себе пирамиду. Такую, чтоб и Хеопс позавидовал! Увидишь, я своего добьюсь! Такого желания иметь пирамиду ни у кого больше нет! Ради этого я готов на все! Даже могу похудеть! Не веришь? Откажусь от обеда и скоро сделаюсь неотразимым! – распаляя себя, Конин носился вокруг стола, то пряча руки за спину, то складывая их на груди. Лицо раскраснелось. В голосе – звон. В глазах – молнии. Рыжий чубчик – торчком. – Не веришь? – продолжал он. – Настанет день и обалдевшие от восторга вы будете ходить за мной табунами. Я всех вас заворожу. А когда величие мое достигнет вершины… возьму и начну тяготиться славой. Одни подумают, дескать, манерничаю. Другие решат, что это здоровое отвращение к блеску успеха. Но мало кому придет в голову, что тяготение славой – это новая стадия наслаждения ею. Ведь слава, как пальмовый плод: сначала в нем делают дырочку, чтобы утолить жажду соком, затем раскалывают и выворачивают наизнанку, чтобы полакомиться терпкой мякотью. Нет, что ни говори, приятно умирать сознавая, что ты всех обскакал и теперь, испуская дух, как червяк, извиваешься под лучами известности на виду у людей!

Икая от хохота, парень корчился на столе, дрыгал ногами, стонал, не выхвати Конин пакет, он лег бы на пирожки.

– Возрадуйся отрок! – провозгласил Иван. – Тебе оказывают высочайшую честь! Дай руку. Я посвящаю тебя в рыцари «Ордена любви!» – на мгновение он придержал в ладони холодную руку «отрока» и, когда миновала последняя фаза обычного для него мучительного «прикосновения», уверенный, что «шутник» в самом деле уже посвящен в «рыцари ордена», Иван распрощался: «До встречи у пирамиды!» – и направился к выходу. Этот спектакль и это прикосновение его совершенно опустошили.

– Постой!

Он обернулся. Парень смотрел ему вслед. В глазах – растерянность.

– Кто ты? Мне кажется, я тебя знаю всю жизнь. Побудь со мною еще. Хоть чуть-чуть!

Щенок заскулил. Маша присела успокоить зверька… и вдруг поняла, что она – одна. Стало жутко. «Вы где? – вскочив, закричала она в темноту. – Я вас не вижу!» Над деревьями пролетал быстролет скорой помощи. Звук его плыл неправдоподобно, томительно медленно.

– Кому-то сейчас очень плохо, – подумала Маша и оцепенела: еще ни разу чужая беда не действовала на нее столь сильно. Неожиданно в вышине что-то ухнуло. Стало светло. В звездном небе играли многоцветные всполохи. Все увидели висящий над парком феерверкер – постановщик веселого зрелища «Праздник света». Но Машу этот праздник не радовал. Даже мысль, что она ошиблась, приняв феерверкер за скорую помощь, не успокаивала. Сердце сжало предчувствие непоправимой беды… И тогда она снова увидела свое Чудо. Рыжий сидел на корточках перед куном, чем-то его угощая. Зверек жадно ел. Человек поднялся и протянул Маше пакет.

– Берите. Горячие пирожки…

Маша не шелохнулась. Он стоял перед ней большой и растерянный, подперев одну щеку плечом, и, казалось, спрашивал себя: «Ну когда это кончится? Я не хотел, не хочу никому делать зло! Почему же я его делаю? Не желая того, постоянно делаю зло! Почему? Почему?»

* * *

Прибрежные волны, закатываясь под плиты мостков, цокали, чмокали, точно обсасывая их снизу мокрыми губами. Иван стоял на камне и улыбался. Он видел себя мальчишкой у края бетонной пустыни на далеком астродроме детства. В те годы он завидовал всем, кто летал. С замиранием сердца следил, как из напоенной лучами синевы опускались трансатмосферные паромы, только что прибывшие с околоземных астровокзалов, как эскалаторы выносили на горячий бетон обыкновенных людей в обыкновенной одежде.

Всматриваясь в их лица, мальчик искал следы величия, отблеск счастья, которое должно было озарять каждого там, наверху. Ему казалось, что в глазах пассажиров он читает грусть от того, что приходится возвращаться на скучную Землю. Иван улыбался этим воспоминаниям: сегодня он был готов к взлету, равного которому еще не знал человек. Каждый день Конин обнаруживал в себе новые возможности: все меньше сопротивлялись события, все отчетливее он помнил происходившее с ним в других вариантах и дублях отрезков жизни, прожитых при других обстоятельствах. Он не знал, как это можно назвать. В нем точно созрело чудесное зернышко.

– Скорее всего эти зерна заложены в каждом, – думал Иван. – Природа совсем не скупа, и такое же чудо может проснуться в любой живой клетке, если его разбудить.

Конин чувствовал, что и эта способность – будить – ему также дана. Он вспомнил, как «шутник» говорил о свободе. Парень не мог себе даже представить, какая свобода уже предоставлена Конину. Однако самое главное заключалось теперь в его новом неограниченном даре делиться этой свободой с другими.

– Это справедливо и честно – убеждал себя Конин, – потому что наивысшее счастье – дарить счастье другим! – он понимал, что уже не может иначе, ибо щедрость обрела для него самостоятельный смысл. Он чувствовал, как нарастает зудящая боль – мука, подобная голоду, вызванная желанием тут же без промедления вмешаться в установившийся ход событий, и чтобы не он один, а все живое на свете так же, как он, сломя голову, бросилось в эту счастливейшую круговерть. Конин присел на корточки у края плиты и прикоснулся ладонью к ее скользкой зеленой одежде из микроскопических водорослей. Всякое проявление жизни вызывало в нем гордость и нежность, как-будто он сам был создателем или хранителем этого невероятного чуда.

– Как хорошо мне! – безмолвно шептал он, ведя ладонью по поверхности камня. – Так пусть же под моею рукою каждая капелька станет также свободна, как я! Пусть рухнут преграды, исполнятся вмиг сокровенные планы таинственной жизни, внедрившейся в шероховатости этой плиты… Он едва успел отскочить: зеленая слизь отделилась от камня, вспенилась, вздулась огромным, во всю плиту, пузырем и, вдруг, потемнела, лопнула с треском, похожим на выстрел, опала, рассыпалась мертвым налетом. Ветер с моря унес темно-бурую пудру, оставив на камне плешь.

Иван брел понурившись, в звонкой гальке увязая босыми ногами, прислушиваясь к плеску волн, крикам чаек и крикам людей у моря, говорил себе: «Вот что такое жизнь! Дай ей все и можешь поставить точку, потому что, если конец совместить с началом, пропадет средина – как раз то, что называется жизнью.»

Над лодочной станцией в заходящих лучах тысячами сорванных лепестков кружились чайки. Тени их скользили по пляжу и по воде. Конин брел среди этого вихря, волоча за собою весла.

– Я попал в птичий праздник, – усмехнулся он, забираясь в лодку. – Слишком рано проросло мое «зернышко». Мне теперь ничего не надо – только бы щедро дарить.

На этот раз оба весла легко встали на место.

– Вы готовы? – спросил коричневый лодочник в красных трусах. – Не поднимайтесь. Я отвяжу.

Звякнула цепь и лодка свободно запрыгала на волнах.

– Учтите, у нас очень быстро темнеет, – предупредил «Аполлон». На дне шлюпки плескалась вода. В ней дремало закатное солнце. Иван заставил себя улыбнуться прекрасному лодочнику и только тогда заметил девушку в белом платье с короткими светлыми волосами. Она приближалась, осторожно ступая босыми ногами по скользким плитам. Она еще не могла его знать, но он узнал бы ее среди тысяч. Ему показалось, какая-то сила отрывает его от сиденья и несет ей навстречу. Во рту пересохло.

– Не надо меня торопить, – сказал он в пространство и взялся за весла. Лодка рванулась. Он греб, не поднимая глаз: так легче было бороться с безумием нарастающей щедрости. Только теперь он постиг, что может дать жизни все. В полном смысле. Все будет достигнуто: надежды исполнятся, вожделения сбудутся. Он одарит людей, все живое потребностью в щедрости и миллиарды непримиримых противоречий разрешатся сами собою, обращая живые сгустки в планетарную пыль. Это будет предел, вершина свободы – бездна распада!

Только отплыв метров сто, Конин взглянул на берег. Отсюда Маша была похожа на белую чайку. Он поднял руку над головой и увидел, что девушка тоже подняла руку и махала, отвечая ему.

– Вот мы и познакомились, – улыбаясь, сказал Иван. Он греб теперь осторожно, постепенно набирая скорость, стараясь работать веслами так, чтобы фигурка на берегу все время была в створе с кормой. Лодка спешила в сторону низкого уже начавшего багроветь солнца, и девушка долго смотрела ей вслед из-под ладони.

Конин вспомнил сейчас тот далекий день, когда впервые покинул Землю, расставшись с детскими заблуждениями и догадавшись, что пассажиры, оставляя корабль, не печалились о пустынном небе, а облегченно вздыхали от того, что больше не надо изображать хладнокровие, когда у тебя трясутся поджилки.

– Что будет, если во время полета случится беда? – спрашивал себя Конин и отвечал: – Ничего ровным счетом. И потом во все времена будет так, словно ты и не жил. Потому что живое извлекает из памяти только то, что нужно сейчас.

Иван приналег на весла. Волны разбивались о борт и в облаке водяной пыли дрожала радуга. Чайки сизыми лепестками кружились над морем, то взмывая, то устремляясь к воде. Тысячи глаз их блестели капельками бурой смолы. Конин греб, не замечая усилий. Тоска от сознания нашей бесследности, ощущение невероятной хрупкости жизни заглушили все остальное. Он хотел жить, безумно хотел, чтобы этот кошмар оказался сном, от которого можно еще пробудиться. И вместе с тем он отдавал себе ясно отчет в том, что с ним происходит, что может и что обязано произойти.

Скорлупка неслась, перепрыгивая с волны на волну, разрывая пенные гребни. А Ивану казалось, что лодка стоит на месте.

Шальная мутация – результат облучений или чудовищных травм, полученных им в тот памятный вечер на городской магистрали, нарушение какой-то закономерности одарило его неожиданной властью над Временем и нарастающей жаждою ею делиться – легким прикосновением щедро передавать новый Дар всякой жизни, как только что – этой зеленой водоросли, в мгновение обратившейся в прах. Он был опасен – чудовищно, неимоверно опасен!

У живого во всей обитаемой зоне теперь оставался единственный шанс, заключавшийся в том, что вот этому «Чуду» – великану-гребцу на лодчонке больше минуты не продержаться на поверхности волн.

Конину было теперь все равно, – какое весло «хрустнет» первым.

Он прислушивался к новому чувству в себе, которое шло от ясности понимания, что отчаянно краткая, даже после ретемперации больше похожая на мимолетное прикосновение жизнь не обманула, согрела мгновением, стоющим вечности и вот теперь всецело полагается на него – на добрую волю его, бесстрашие и любовь.

1974

Content

Вячеслав Морочко
Прикосновение

1

2

3

4

5.