Дмитрий Логинов

Богослов, который сказал о Боге лишь одно слово («Единосущный» Константина Великого)

Видящий Меня видит Пославшего Меня.

Евангелие от Иоанна, 12:45.

ИУДЕЙСТВУЮЩИЕ «АРИЙЦЫ»

Вселенский первый собор христианской церкви состоялся в городе Никея в 325 году. И это был собор победителей. Константин I Великий сделал христианство, прежде гонимое, государственной религией воссозданной им империи. Церковь, таким образом, превозмогла преследования от язычников (которые были спровоцированы, в основном, иудеями, как полагают историки Ланчиани, Эдвард Гиббон и Эрнест Ренан[1]) и восторжествовала. Некоторые из епископов, прибывших на собор во славе и силе, имели на своих телах следы пыток.

Но этот первый собор мог сделаться и последним. В смысле – завершиться для церкви тем, что христианской она осталась бы только лишь по названию. Многие приходы Византийской империи охвачены были ересью, которая представляла, на поверхностный взгляд, учение вполне стройное, на деле же выхолащивала суть веры.

Что это была за ересь? Ее основоположником называют Ария, последователя Антиохийской богословской школы и несчастливого претендента на кафедру в Александрийской. «Арийская», так сказать, по названию, ересь эта по сути представляла недопустимый уклон в сторону иудейства. А именно: ариане признавали Иисуса Христа Сыном Бога Всевышнего лишь формально.

Чем ересь была опасна? Именно завуалированным характером отхода от апостольского учения. Казалось бы, никакого особенного отступничества и нет. Ведь ариане не утверждали, подобно предшествовавшим им еретикам Евиону и Керинфу, что Иисус, будто бы, был просто человек и, конкретно, еврей по национальности. (Евангелия сохранили свидетельства, опровергающие не только первое, но и второе: евреи времен Христа не считали Его принадлежащим к их нации – Ин 8:48. Ересь евионитов была анафематствована самими еще апостолами[2].) Формально, ариане оставляли за Иисусом величальное имя «Сын Бога».

Этим закладывалась, так сказать, «бомба замедленного действия». Евионитство было слишком грубой попыткой ошельмовать Христа, тем более не имевшей успех в первый век, то есть когда Его Самого еще очень хорошо помнили. Прельстить могло лишь учение, которое бы лукаво продолжало именовать Христа Сыном Бога, но исподволь подменяло бы притом смысл этого богословского понятия: «Сын».

Таким и было явлено арианство. Определение «Сын» понималось им в обыденно-человеческом смысле, а вовсе не как возвышенный символ единения с Абсолютом и – единения абсолютного же. Ведь ариане учили: если Христос родился, то, следовательно, было время, когда Его еще не было. Так провоцировалось начало дрейфа к той выморочной христологии, где Божий Сын разумеется как всего только величайший из всех пророков. Как человек (?!), что наилучшим и превосходнейшим образом среди всех людей засвидетельствовал о Боге.

Заметим, нечто подобное проповедует ныне секта, именующая себя «свидетели Иеговы». Точное самоназвание, кстати. Ибо не об Отце Христа свидетельствуют они. Бог иудаизма не может считаться Отцом Его. Сему имеются богословские доказательства, но они требуют пространного изложения и суть отдельная тема. Поэтому приведем доказательство нравственное по преимуществу, в котором стоит отметить первенство К.Г. Юнга (хотя он лишь наметил формулировку вскользь, комментируя «Климентовы проповеди»). Иисус говорит: «Я и Отец – одно» (Ин 10:30). Юнг обращает внимание на «решающее различие между иеговистской и христианской точками зрения», которое состоит в том, что «Иегова откровенно несправедлив, а несправедливость не является добром. Бог христианства, со своей стороны, есть исключительно добро»[3]. Итак, Иегова не только не есть «одно» со Христом, но и составляет, как раз, иное Ему. Следовательно, согласно речению Самого Христа, бог иудейской Торы никак не может рассматриваться в качестве Его Отца.

Свидетели Иеговы не отвергают имени «Сын», но не признают, что Сын единосущен Отцу. А, между тем, в Евангелии сказано: «Бог есть Любовь» (1 Ин 4:16). Значит, если верить свидетелям Иеговы, получится, что, якобы, то ли Отец не есть по сути Любовь, то ли Сын. Возможно, потому и дела свидетелей этих на практике оказываются не слишком исполненными любви – достаточно вспомнить решение по ним, например, Головинского суда Москвы 26 марта 2004 года[4]. Многие представители христианского духовенства рассматривают свидетелей Иеговы как деструктивную и тоталитарную или даже – по существу своему – антихристианскую секту.

Четкое указание на исток их идеологии дает, к примеру, протоиерей Александр Новопашин: «Две тысячи лет назад иудеи не признали Бога, явившегося во плоти, предав Его на распятие… Но гонители христиан столкнулись с неожиданным феноменом: каждая капля крови, пролитая мучениками за веру, взращивала сотни новых исповедников. И тогда враг спасения душ человеческих меняет тактику, пытаясь разрушить Церковь изнутри… Особое место занимали ереси, пытавшиеся применить иудейские воззрения к христианскому учению – таких еретиков называли иудействующие. Продолжатели иудействующих… объявились на рубеже ХХ столетия в лице свидетелей Иеговы – мощной международной организацией во главе с Руководящей Корпорацией в г. Бруклине (США)»[5].

Но возвратимся к временам Константина. Если бы ариане победили на первом Вселенском соборе, все христианство сделалось бы примерно такой же вот вариацией на тему абстрактного и плоского монотеизма, не оставляющего надежд на истинное спасение (то есть восхождение к Самому Богу). А значит, под названием «христианство» мы бы имели сейчас на деле нечто вроде ислама, возникшего за три века до Магомета.

Об этом хорошо говорит специалист по истории христианского богословия Антон Карташев (1875–1960): «Диалектически арианство вело к антитроичности Бога, к обессмыслению вочеловечения хотя бы и Высшего, Единородного, Единственного из сынов Божиих. Это был бы стерильный монотеизм, подобный исламу и иудаизму. Не понимало арианство, что суть христианства не в субъективной морали и аскезе, а в объективной тайне искупления»[6].

«Яд иудаизма, – замечает Карташев далее, – заключался в антитроичности, в монархианском истолковании крещальной формулы церкви. Антиохийский богословский центр (или „школа“), как находящийся на почве сиросемитической, заявил себя симпатиями и к позитивно-буквальной экзегезе Библии». Проще говоря, через Антиохийскую школу предпринималась первая серьезная[7] попытка иудаизировать христианство. Тогда, в IV в. по Р.Х., это не удалось. И неудача врага спасения душ человеческих, как это мы постараемся показать здесь далее, была предопределена посвященностью Константина Великого в тайны древнего иллирийского богословия.

Конечно, это был не единственный (хотя и решающий) фактор, приведший тогда к победе в христианстве исконного православия и закреплению этой победы в тексте Символа веры, который почитается и поныне. Антиохийской школе, через которую проводилась диверсия арианства, противостояла школа Александрийская. Ее представители владели философией Платона и помнили, что именно «в книгах платоников (а не в иудейской Торе) написано то же самое, что в Евангелиях», как это констатировал современник I Вселенского собора святой Августин Блаженный в трактате «Исповедь».

Александрийцы чувствовали, что ариане обкрадывают верующих во Христа, предлагая вместо настоящего Сына Бога поклониться несовершенному бледному разуменью о Нем еретиков. Адептам Александрийского богословия было очевидно: утрата ведения о подлинной природе Слова, Которое стало плотью (Ин 1:14), приведет к потере возможности действительного спасения, то есть прозрения в Саму Истину. Ведь сказано: «познаете Истину, и Истина сделает вас свободными» (Ин 8:32). А также: «Никто не приходит к Отцу иначе, как только через Меня» (Ин 14:6).

На богословских диспутах имеющие духовный опыт немедленно указывали суть дела: «Бог вочеловечился для того, чтобы мы обожились! Если бы Он был не Бог, а всего лишь обожен, то как мы бы могли надеяться через Него обожиться?» Но смысл подобных речей был понятен весьма немногим. Лишь тем, кто также имел соответствующий духовный опыт – «сокровище благих», обретаемое лишь продвинувшимися весьма далеко по пути внутреннего святого странничества. Прочие же предпочитали перетолковывать умалено даже категорические прямые свидетельства новозаветных текстов: «в Нем обретается вся полнота Божества телесно» (Кол 2:9). «Велия благочестия тайна: Бог явился воплоти» (1 Тим 3:16). «Он… не почитал хищением быть равным Богу» (Филип 2:6).

Чтобы «велия благочестия тайна», отворенная избранным, сделалась внятна всем, необходимо было отыскать некую формулу ее осмысления – емкое словесное выражение, как бы скачком расширяющее духовный горизонт (способствующее, как бы сказали сейчас, инсайту). Но даже александрийцы, то есть христианские учителя, опиравшиеся на всю мощь философии Платона, не смогли вывести такой формулы. (Впрочем, очень близко подошел Афанасий Великий: «Бог не Монада, а всегда Триада». Но это утверждение было односторонним и, следовательно, уязвимым.)

Поэтому отцам церкви оставалось лишь предостерегать паству, свидетельствуя свое чистосердечное и глубокое убеждение, что путь арианства – гибелен. Они и делали это, не останавливаясь и перед высказываниями весьма решительными. Так, например, святой Александр Александрийский писал в Окружном послании епископам: «В нашей стране появились… христоборцы, которые учат такому отступлению, какое по справедливости может быть признано и названо предтечею антихриста». (Подобный радикализм был вполне в традициях школы. Еще основоположник ее Климент Александрийский называл иудействующих воплощенными бесами.)

Но требовалось положительное учение о Сущности Слова (Логоса). Иначе путь взаимных анафематствований Александрийской и Антиохийской школ приведет в никуда. Но если, как писал Александр, «в нашей стране» (то есть в империи Константина) появилась болезнь, то действенного лекарства против этой болезни в ее же пределах не обнаруживалось. Наверное, именно тогда у Константина Великого родилась идея поискать этого лекарства за пределами Византийской империи. Тогда в богословской дискуссии смогла бы принять участие школа, авторитетная столь, что и Александрийская, и Антиохийская признали бы ее над собой третейским судьей. Имперские соборы по поводу ереси ариан происходили и раньше, но успеха не приносили. Требовался собор вселенский.

ТРЕТЕЙСКИЙ СУД СКИФСКОЙ ШКОЛЫ

И Константином такой был созван. Именно императором, это была его идея, а не кого-либо из византийских епископов. Причем Константин финансировал организацию и проведение собора из государственной казны. В частности, он оплатил почтовых лошадей cursus publicus (курьерской службы, созданной еще Августом), на которых гонцы епископата империи отправились «во все лены», то есть во все страны мира, где только были тогда христианские общины, призвать богословов на встречу и совет во имя торжества Истины. Примечательно, что именно христианский собор оказался первым в истории человечества мероприятием в масштабе Планеты (по крайней мере – первым таковым со времен легендарной Гипербореи[8]).

Запад отреагировал на приглашение Константина слабо, и это говорит о неразвитости там христианского богословия в его время. Зато поместные церкви Востока и, особенно, Севера приняли в соборе горячее участие. Причем, если Сирию представлял всего один богослов, а Армению – два, то более многолюдные делегации прибыли с Кавказа и Босфорского царства (Керчь), а также и от Великой Скифии. По поводу последнего названия процитируем Нестора, который констатировал в «Повести временных лет»: «Жили между собою в мире поляне, древляне, северяне, радимичи, вятичи, дулебы… волыняне, уличи и тиверцы… и сохранились города их доныне; и греки называли их „Великая Скифь“».

Что скифами (или скифами-пахарями) греки называли славян, то есть племена Русова корня (руссы – Руса сыны, они же «Даждьбожьи внуки», как именует пращуров наших автор «Слова о полку Игореве»), теперь уже мало у кого есть сомнения. Серьезные исследователи Клавдия Птолемея (II в.), Константина VII Багрянородного (Х в.), Льва Диакона, Иоанна Киннама и других сходятся в этом. Но, в результате нераспространенности сведений о географии раннего христианства, может возникнуть вопрос: откуда взялись на Руси времен Константина Великого христианские богословы, да еще и столь искушенные, что не в последнюю очередь ради прибытия их, именно, Византия затеяла Вселенский собор?

Попробуем восполнить пробел. В первые века христианство было представлено целым рядом общин и в землях «скифского квадрата» (так Геродот именовал южные области славянского союза), и к северу от него. Самые первые христианские общины руссов были основаны апостолом Андреем во время его хождения в Скифию, а также и учениками его. (Об этом путешествии Первозванного повествует, кстати, не только «Оповедь». О нем упоминается и, к примеру, в послании византийского императора Михаила VII Дуки русскому великому князю Всеволоду I Ярославичу.) Общины более поздние основали ученики Буса Белояра (IV в.), князя-волхва, который оказал христианам не меньшее покровительство в своих владениях, нежели Константин – в своих.

Волхвы, которых крестил Андрей, восприняли его благовествование не как изложение иноземной и новой веры, но в качестве долгожданной вести об окончательном исполнении древних пророчеств собственной[9]. Именно поэтому «апостол Андрей растрогал проповедью своею скифов», как напишет четыре века спустя епископ Евхерий Лионский. Продолжатель же дела Первозванного апостола князь-волхв Бус Белояр учил о христианстве как о «стезе Прави» (Бусово Провещание), не мысля его вне контекста богословия древнерусского православного (Правь славили) ведизма. В итоге во времена раннего христианства земли руссов были единственными, где оно не встречало гонений и не обрастало ересями. (Не потому ли также, что там тогда не было иудеев и, соответственно, иудействующих?) «Холода Скифии кипят жаром веры», свидетельствовал современник I Вселенского собора Евсевий Иероним. И, что особенно важно, это был жар от пламени изначального, не искажаемого ничем апостольского учения.

Вот это и была богословская школа, авторитет которой позволял ей позицию как бы третейского судьи в споре школ Александрийской и Антиохийской. А.В. Карташев именует ее «условно» Малоазийской, а следовало бы назвать Евразийской или, точнее, Скифской. (Коль скоро уж у эллинов на протяжении всей истории ученичества у славян принято именовать учителей из них скифами. История же эта весьма продолжительна, кстати. Она начинается с воздвижения и возглавления скифом Оленом (Оленем) самого знаменитого из храмов эллинских – Дельфийского, что произошло не позднее IX в. до Р.Х.[10] В последующие же века, например, скиф Абарид был учителем Пифагора[11]; скиф Анахарсис – Креза и Солона и основал школу стоиков. Гераклит получил посвящение и духовное имя Любомудр в русском городе Голунь. И даже еще в Х веке в Константинополе учил святой Андрей Скиф, юродивый.)

ЕДИНОСУЩНЫЙ ВЫШЕ БОГОВ

Итак, первый Вселенский собор начался. Вопрос, предложенный богословам, собравшимся со всего мира, был: как правильно исповедовать Сына Божия? Епископ Евсевий Кесарийский, более желая угодить всем, чем Истине, предложил, как это бы назвали сейчас, «центристскую» формулировку: «Веруем во Единого Господа Иисуса Христа, Бога от Бога, Сына Единородного, Перворожденного всей твари».

На первый взгляд: что здесь такого уж особенно «соглашательского»? ведь Иисус назван БОГОМ, который рожден от Бога. Казалось бы, такая формулировка исключает возможность исповедания Его человеком или даже верховным ангелом. Но вспомним: первый Вселенский собор – это ведь была еще эпоха раннего христианства, хотя и конец ее. А значит, если первоисточное апостольское учение, в чем-то и было искажено, то пока еще весьма незначительно. До самоуправства[12] Юстиниана на V Вселенском соборе оставалось еще ровно два века, до официального узаконивания на Западе измышлений латинствующих – семь веков, до реформы (чтобы не сказать – ереси) Никона на Руси – тринадцать. Коротко говоря, слово БОГ в устах правоверного христианина во времена Константина могло означать не только Всевышнего.

Ныне сия особенность христианского исконного богословия позабыта столь основательно, что немногие, кто помнит еще о ней, шагу ступить не могут, не нарываясь на обвиненья в язычестве. Не помогают и ссылки на вполне ясные речения Нового Завета и писания учеников апостольских. Но все же приведем их, Бог милостив. Речение Иисуса 35 из Евангелия от Фомы: «Где Троица, там и боги». Скажут, что это апокрифический текст (не посмотрев на то, что Фому цитировал Ориген – I–II в.). Но ведь и апостол Павел повторяет эту же мысль: «Есть много богов, но… один Бог Отец, из которого все» (1 Кор 8:5,6). А Дионисий Ареопагит, принявший от Павла крещение (Деян 17:34), и посвященный до этого в учение Абарида и Пифагора, писал о богах и Боге Всевышнем так: «Увидишь и то, что (христианское) богословие называет высшие небесные существа… богами, хотя непостижимое Высочайшее Божество превышает по своей природе все существа» (О небесной иерархии, 12:3). Так вот, поэтому даже именования Христа БОГОМ во времена Константиновы было еще недостаточно, чтобы во всей полноте исповедать Истину соответственно собственному Его слову «Я и Отец – одно» (Ин 10:30)!

Вернемся к обсуждению происшедшего на соборе. В ответ на предложенье Евсевия император произнес одно слово. И слово было о Боге, и было это слово «Единосущный». То есть Константин рекомендовал дополнить формулировку таким вот образом: «Веруем во Единого Господа Иисуса Христа, Бога от Бога, Сына Единородного, ЕДИНОСУЩНОГО Отцу (Όμοούσιον τω Πατρί), Перворожденного всей твари». И эта рекомендация была принята. Определение «Единосущный» стало неотъемлемой частью Символа веры, которым руководствуются христиане мира поныне. Не правда ли, за одно лишь это Константин I может именоваться по праву не только покровителем христианства, но выдающимся богословом?

Заметим интересный нюанс. И то, что ключевое богословское дополнение было предложено именно Константином, и факт его принятия соборянами представляются почти столь же невероятным, как чудо, что явлено было Свыше на соборе впоследствии, о чем еще мы скажем подробнее. Свершившееся ставит перед внимательным исследователем три вопроса, ответ на которые нашему современнику вовсе не очевиден.

Первый: как это владыка светский, то есть невежда, вроде бы, в тонкостях богословия, сумел разрешить спор лучших теологов своего времени, единственным штрихом завершив ту формулу осмысления «велий благочестия тайны», о коей мы говорили выше? Второй: почему собор, которому в делах веры была никак не авторитетом светская власть, стал вообще рассматривать предложение не то, что мирянина, но вовсе некрещеного человека (Константин посчитал себя достойным креститься во Иисуса лишь на смертном одре) и строителя трех «языческих» храмов? И третий вопрос, наконец: как оказалась принятою подчеркнуто антиарианская формулировка Символа, когда представители Александрийской и Скифской школ, вместе взятые, являли на соборе очевидное меньшинство по сравнению с последователями Антиохийской?

По поводу последнего из этих удивительных моментов А.В. Карташев пишет: «В том-то и чудо I Вселенского собора, что он произнес сакраментальную догматическую формулу Όμοούσιον τω Πατρί устами только избранного меньшинства». И ниже замечает еще: «Это – меньшинство, вполне осознавшее ядовитость арианства, владеющее орудием философской и литературной образованности. Это было ведущее и ответственное меньшинство. Большинство (же) не постигало сложности вопроса… но историческая необходимость заставила для победы над арианством выдвинуть соответствующее орудие, ибо… ариане провозили на соблазн простецам свою рационалистическую контрабанду. А потому-то и всю тяжесть борьбы пришлось вынести передовому меньшинству».

Воистину это так. Затем и призывал Константин «скифских» учителей на помощь александрийцам. Логика его была следующая. Чтобы не постигающее сложности вопроса большинство не мешало, по крайней мере, передовому меньшинству, последнее должно обладать безусловным авторитетом. Таким, чтобы первое могло голосовать с чистой совестью, полагаясь на решения этого меньшинства как на суждение основоположников и учителей. По-видимому, в качестве таковых и воспринималась во времена раннего христианства Скифская, т. е. Славянская, богословская школа.

И это есть еще одно подтверждение вывода, который сделан В.А. Чудиновым в результате исследования сакральных надписей на многочисленных культовых предметах раннего христианства и славянского ведизма. «Сюжеты… непременно подписывались, независимо от того, ведические они или христианские… Языком изображений, всех без исключения (даже если оно касалось латинян), был русский… Более того, сами христианские святыни (изображения, кресты) изготавливались в мастерских славянских ведических культов (изображения – в мастерских Макоши, кресты – в мастерских Рода). Из этого можно сделать только один вывод: культ Иисуса Христа зародился и развивался в недрах славянского ведизма»[13].

СЛОВЕНСКИЙ БОГ СЛОВО

Сегодня евионитская или околоевионитская ересь в различных модификациях своих столь укрепила позиции, что выводы подобного рода воспринимаются большинством «в штыки» даже несмотря на тома скрупулезнейшим образом представленных доказательств. (Страшная эта штука – навязываемый голословным, но бесконечным гипнотическим повторением неправды стереотип восприятия!) Греки же времен раннего христианства скорее всего отреагировали бы на заявление Валерия Алексеевича идиомой «кто ж этого не знает». Климент Александрийский в «Строматах» почтительно отзывается о скифе Анахарсисе, как о понимающем в символах. А вот Моисея, например, зовет «варварским философом»[14].

Святой Иустин Философ (II в.) называет ведавших Слово (Логос) «христианами до Христа». Он почитает их подобными в мудрости Сократу и Платону. Вспомним, откуда взялся в античной эллинской философии этот ее знаменитый Логос. От Гераклита и стоиков. Первый, как было сказано выше, получил посвящение в Северную Традицию в русском городе Голунь, а школу последних основал один из «семи мудрецов античности» скиф Анахарсис. Любимый ученик Христа начинает свое Евангелие, фактически, цитатой из Гераклита: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог».

Бог Слово испокон известен племенам Русова корня, то есть славянам или, точней – словенам[15]. Именно в честь него был назван один из наших великих пращуров – основатель Словенска, древнейшего русского города, который сгорел дотла и отстроен был заново Рюриком и поэтому стал называться Новгород. Бог Слово есть иное именование Даждьбога, хотя сегодня это уже мало кому известно. Поэтому говорили: если не сдержал слово – обидел Даждьбога, и Он накажет тебя. И выражение «живет в согласии с Даждьбогом» означало: этот человек держит слово.

Стихия Слова представляет собою умный – духовный – свет и поэтому несущие Слово называются просветители. И посему еще одно имя Даждьбога – это Яр, и символ Его есть Солнце. Как у славян, так и у скандинавов был очень распространен обычай: все сколько-нибудь важные соглашения заключать не иначе, как только в светлое время суток. Дабы за соблюдением слова, данного на земле, присматривал сам Бог Слово своим всевидящим и ярчайшим небесным оком.

Рассматривая пантеоны различных племен славян, то есть Даждьбожьих внуков, мы можем видеть, что они рознятся, и в некоторых случаях весьма существенно. Они могут различаться и даже, в каких-то случаях, рознятся довольно существенно. Однако историкам и этнографам не известно ни одного славянского племени, которое бы не знало Даждьбога. Нашу семью племен можно было бы именовать и «даждьбожиане», да только это название неудобопроизносимо. Поэтому на деле мы прозвались от иного имени того же самого Бога: словене, что и преобразилось впоследствии как «славяне».

Прямые пращуры наши служили Даждьбогу с очень давних времен. Еще до легендарного похода князя Яруны на Индостан, который был совершен в 7–8 тысячелетие до Р.Х. (Кстати, в ознаменование начала этого великого похода и был воздвигнут на Урале знаменитый «Шигирский идол» – единственный из известных русских, который изображает божество идущим, а не стоящим.) Бармины севера Евразии передали брахманам Индии ведение о Даждьбоге. Поэтому Он и упоминается в книге индуистских гимнов богам – Ригведе, составленной не позднее двух тысячелетий до Р.Х., под именем «Даджи-бхага» (Риг II 17:7). Подобное не объяснить случайным созвучием, потому что в другой священной книге индуизма – Упанишадах – мы видим точное изложение славянского (точнее, словенского) ведения о Даждьбоге. «Непреходящее Слово единосущно Высшему Брахману. Два знания следует знать: о Брахмане Слове и Высшем Брахмане. Сведущий в Брахмане Слове достигает затем и Высшего Брахмана» (Упанишады, Брах 16)[16].

Предание, которое хранит Русская Северная Традиция, сообщает, что ведение о Боге Слове далекие наши предки переняли от легендарных арктов[17]. Примерно с тех же времен пошло выражение «да будет слово твердо», входящее почти во все наиболее древние русские заговоры и заклинания. Сегодня если мы говорим: «слово такого-то – твердое», то выражаем уверенность: человек сделает, как он обещал, не бросит слово свое на ветер. Но в прежние времена понимание было более буквальным: отвердевание слова мыслилось как становление его плотью или же делом. (Во время Аскольдова крещения, например, епископ обещал киевлянам, что произойдет чудо в ознаменование истинности христианской веры. Киевляне же отвечали: как станет слово твое твердо, мы уверуем.)

Исполнить слово и означает его наполнить реальной плотью. Древние замечали: слово нередко будто бы исполняет само себя – так проявляется зримо сила его творящей умной стихии. Практическое знание о такой мощи стихии слова запечатлено в простых поговорках типа: «как вы назовете корабль – так он и поплывет». Или: «написанное пером не вырубишь топором». Фундаментальные труды Валерия Чудинова представляют собой, фактически, собрание свидетельств существования у протославян – то есть словен, руссов – религиозного почитания Слова и письменности. Культ этот имел влияние на весь мир, почему, как это доказывает ученый, практически все известные на сегодняшний день алфавиты произошли от сакрального русского силлабария[18].

Такие действия, как «долго называть» или «повторять много раз» означаются по-русски словом «твердить». На древнем языке волхвов оно имело значение «воплощать», и знаменовало собой действие посвященного, который переводил именуемую сущность из мира тонкого – в плотный, материальный. В начале произносится слово, а потом сущность, обозначиваемая им, делается и плотью. Ведизм здесь явно противоположен язычеству, обожествляющему материальные объекты или явления, а не идеальный словесный (логический) первообраз. Из эллинов стать выше ахейского язычества смогли последователи тех философских школ, которые основали «скифы». Так, например, представители школы стоиков, почитающих основателем скифа Анахарсиса, учили о Слове (Логосе) как о стихии формообразующих потенций, т. е. «семенных логосов»[19], посредством которых только и может происходить сотворенье чего бы ни было[20]. Модификацию этой идеи восприняли неоплатоники, у которых учился основатель христианской богословской Александрийской школы.

Но, подчеркнем, эту идею сумели перенять у «скифской» Традиции лишь эллинские философы, то есть аристократы духа. Представления же о богах основной массы населения средиземноморья со времен падения в XIII в. до Р.Х. оплота ведизма – Трои – оставались языческими. Как это вырезано на буковой дощечке № 22 Велесовой Книги [21], «Елане бо сiе соуте врзi… бозiем нашiем. Грьцколане соуте не бъзiе потщуть… (а) каменiе iзбрящены, подобiе се менжiем. А наше бзiе соуте выразе». То есть: «Эллины враги богам нашим. Жители земли греческой не (самих) богов почитают, а (только) каменные изображения их наподобие людей. А наши боги суть выразительные (то есть творящие, формообразующие) силы»[22].

Да и философские школы греческие, надо сказать, переняли богословскую идею северного ведизма отнюдь не полностью. Античный эллинский Логос был только формотворящей стихией, надстоящей над миром яви, – так сказать, суммой первообразов (эйдосов) Платона, – но не представлял волящее Начало. Иначе говоря, Логос эллинов являл собою Божественное во всяком боге, но не был Богом. (Возможно, о Боге Личном, то есть не обезличенном, а волящем Слове догадывался Плотин; однако – только догадывался.) Об этом говорит Гегель в «Науке Логики», призывая не застревать на только Божественности того философа, который пожелал зрить умными очами Самого Бога.

Для русского же ведизма испокон было естественно полагать, что, как за любым явлением (Явь) стоит сокрытая сила (Навь), так и за любой силою стоит воля (Правь). Или, говоря современным бесцветным языком, под маской материи кроется энергия, а под маской энергии – информация. Поэтому последователи ведизма (в отличие от язычников) почитали не «силы природы» и, уж тем более, не «идолов», но ЛИКИ – как это и начертано повсеместно тайнописью на предметах культа (смотри любую книгу Чудинова). Чтобы вообще было возможно какое-либо рождение, первым должен родиться Род – волящее начало. И, точно также, Слово не есть только пассивный проводник воли Изрекающего – оно есть Бог Слово, который своей вольной волею творит (переводит в плоть) Его волю[23].

Простите за отступление в область высоких материй философии и богословия. Такие могут оставить у не специализирующегося в этом читателя ощущение дискомфорта. Однако, говорят, впечатления от экскурсов подобного рода копятся «в надсознании» для того, чтобы в один какой-то и вправду прекрасный день пробудить инсайт. А данное отступление было необходимо, чтобы не оставлять голословным тезис: греки научились богословию своему от скифов.

Поэтому потерпим еще чуть-чуть, дабы его достойным образом завершить. Как метко написал о русских богах Дмитрий Мережковский в трактате «Атлантида – Европа»[24], «можно сказать, что это боги крещеные… переливаются друг во друга, как цвета радуги, а Солнце за ней одно»[25]. «Все они не только крещеные, но и крестители; все говорят: Идущий за мною стал впереди меня, я недостоин развязать ремень обуви Его». Чтобы рождаемый бог оказался ликом, а не просто энергией, не имеющей своей воли и не отличимой от прочих, ему должно быть наречено имя[26]. Но имя представляет собою СЛОВО. Поэтому лишь рождение Бога именем Слово обусловливает самое себя, тогда как рождение других богов обусловливается им. Единого рождения Бога Слова достаточно, чтобы родились остальные боги.

Согласно северному ведизму, все боги – сварожичи. Однако иносказательное имя Сварожич прочно закрепилось за Даждьбогом, исключительно. «Сын Сварогов, еже есть Дажьбог» – читаем в Ипатьевской летописи 1114 года. Историки В.В. Иванов и В.Н. Топоров обращают внимание, что в мифологии балтийских, например, славян под Сварожичем всегда разумеется Даждьбог, как это видно из текстов западноевропейских хронистов. Один уровень есть Бог Сын и совсем другой – боги дети. (Мы, люди, тоже говорим о Боге Отце как о нашем Отце небесном, но Иисус от этого не становится «менее Единородным».) Как именно «крещеные боги», которые и «крестители», «переливаются друг во друга»? Это тема для целой отдельной книги. И это будет вторая книга в серии «Русская тайна»: она будет называться «Обруч перерождений».

Впрочем, понятийный движитель взаимоперерождений богов тот же самый, что и перетеканья вселенских эонов, о котором сейчас мы скажем. Являющее себя проходит всегда три стадии[27]. Сначала оно проявляется неопределенно, затем определенно и, наконец, предельно[28]. Причем этот закон явлений (воплощений) мы можем видеть и на примере самого ВОПЛОЩЕНИЯ в целом, как такового.

Эон вселенский первый, пребывание Ария в Ирии (по Библии – Адама в Эдеме)[29] есть воплощение вообще – неопределенное: не имеющее пределов (ограничений) во времени и возможностях. Второй эон, блуждание человечества в Малой Сварге (по Библии – в мире, который лежит во зле после грехопадения Прародителей) есть воплощение ради самого воплощения – определенное: ограничиваемое Смертью, являющее малоосмысленный хоровод рождений-смертей-рождений… И, наконец, эон третий, Спасение, который суть воплощение самого Воплощения – предельное: ибо Слово, содеевающее плотью все, облекает ею теперь самое Себя, то есть воплощает сам уже Воплощающий Принцип. И в результате плоть обретает возможность одолеть Смерть.

Подобные духовные созерцания и пророчество о грядущем воплощении Слова, перенятое от арктов, легли в основу величественного цикла мифов о Спасе Даждьбоге, каждая деталь которого символична и, вместе с тем, несет в себе профетический концентрированный заряд. Мифы говорят о рождении Его Девою, о преображении, распятии, воскресении и восхождении Даждьбога на небо ко Сварогу. Древние руссы, констатирует Коннер, «следуя в южном направлении вдоль Волги к Каспийскому морю и к Малой Азии, в далекое доисторическое время предприняли опасный поход к более теплому климату и более легким завоеваниям через Иран в Индию и Месопотамию»[30]. Тогда во всех этих землях родились переложения Даждьбожьего эпоса, которые в последующие тысячелетия сделались основой мощных религий. Таковы культы Озириса и Гора (Хора), Аполлона и Диониса, Думузи (где можно видеть поразительные совпадения в текстах гимнов с православным христианским каноном), Колаксая и Митры. В священном гимне Мехр-Яшт последний недвусмысленно именуется «воплощенным Словом» (Яшт 10:25)[31]. Однако все это, повторим, были перепевы, которые утратили целостность матричной мелодии, а потому сплошь и рядом вырождались в язычество. Правда, один из египетских фараонов – Эхнатон – попытался обратить этот процесс, но у него ничего не вышло. Действительное ведение сохранялось лишь в узком кругу посвященных или философскими школами.

ДУХОВНОЕ НАСЛЕДИЕ ТРОИ

Все сказанное выше подводит нас к ответу на вопрос № 2: почему величайшие церковные иерархи послушали мирянина, более того – некрещеного человека? Не потому, разумеется, что это был император, который мог их к послушанью принудить силой. То были бойцы-епископы! Некоторые несли еще, как отмечалось в начале, на своих телах следы пыток. Предшественники Константина на троне – Диоклетиан и Галерий, оголтелые язычники – никаким кровавым насилием не смогли заставить святых мужей отречься от своих убеждений. Поэтому было бы нелепостью объяснять решение последних опаскою пред светской властью. (Это ко временам V Вселенского собора константинопольский епископат сделался столь обмирщвленным, что, уступая грубому давлению Юстиниана I, согласился выбросить из христианского учения, например, ведение о реинкарнации.)

Для православного христианского богослова времен Константина (а неправославных христиан тогда не было) авторитетом в духовных делах мог обладать только православный же богослов. И не во всяком случае было важно, прошел ли таковой уже таинство сугубо христианского посвящения – крещение – или пока является посвященным лишь православия (Правь славили) ведического. Чтобы сие непривычное современному читателю утверждение не показалось бездоказательным, напомним о новейших открытиях председателя комиссии РАН по культуре древней и средневековой Руси Валерия Чудинова, которые заставили его сделать следующий категорический вывод: «Христианство должно было появиться только как развитие славянского ведизма, а не какой-либо иной веры. Например, его невозможно представить развитием иудаизма»[32].

К подобным выводам пришел не только В.А. Чудинов. Михаил Новиков-Новгородцев пишет в книге «Ведическое мировоззрение протославян»[33]: «Радимир – так называли Основателя христианства при императоре Константине». Действительно, на первом Вселенском соборе имена «Спас Даждьбог»[34] и «Радимир»[35] звучали едва ли реже, чем греческое «Христос». Ведь кроме заграничных гостей-славян в Никее присутствовали представительные делегации Скифополя и других славянских городов Малой Азии. Не удивительно, что посвященный православного ведизма вполне мог восприниматься равноправным участником богословской дискуссии.

Являлся ли таким Константин? Он был не только императором, как известно, но и великим понтификом. То есть, говоря по-русски, он был царь-волхв. Уже по этой причине соборяне, на самом деле, не могли рассматривать его как мирянина и «невежду в законе». (Невеждой основатель первой христианской империи был разве только в законе иудейском, который он, впрочем, и не желал знать. Константин вообще называл иудеев не иначе, как «богоубийцы», за что его самого А.В. Карташев называет «антисемит».) Причем, Константин относился к должности великого понтифика отнюдь не формально. В отличие от, увы, большинства предшественников своих в ней. Последние веками позволяли ведизму, который был унаследован юным Римом от павшей Трои, вырождаться в язычество. И в результате римская вера стала посмешищем для большинства племен, которые граждане «вечного города» именовали варварскими.

Следует рассказать подробнее об истории сана Pontifex Maximus. Она простирается в прошлое дальше времени Нумы Марция, хотя и называлась эта высокая должность тогда, возможно, на ином языке. Первым царем-волхвом Италийского полуострова был Эней. Согласно поэме Вергилия (предсказавшего рождение Христа[36]), он вынес из горящей Трои «богов дарданских». Потомки царя Дардана (сравним употребляемое и ныне имя, составленное подобным образом: Богдан) были одним из древнейших славянских родов, распространившихся в средиземноморье[37]. Эллины называли их самофракийцами или одрюсами, но сами они себя звали руссами, как доказал это еще Владимир Щербаков. [38] Дардан принес в Малую Азию культ Великой Матери[39], который «не похулили» впоследствии сами апостолы, обнаружив его в Эфесе (Деян 19:37).

Граждане Трои (расцвет ее пришелся на третье тысячелетие до Р.Х.) более других почитали Артемиду, Аполлона Гиперборейского, Ареса. Но это – если говорить языком «Илиады» Гомера или «Троянок» Еврипида. По-русски же говоря, древние наши сродники по семье славянской более всего прославляли Макошь, грядущего Спаса Даждьбога, прародителя Ария. При этом они поклонялись Богу Триединому Всевышнему, которого именовали Великий Триглав. Этого не смогли заметить и понять эллины (слишком абстрактен был для них этот культ), а ведь именно в честь Триглава был назван город. Почтением у граждан его (не спутаем почитание с поклонением) пользовались Двенадцать младших богов, или прибогов, или сил Вышнего, покровительствующих созвездиям, которые в течение года проходит Солнце, то есть объезжает на сияющем белом коне Спас Даждьбог.

На исторической роли Энея следует остановиться особо. Тем более, что полные сведения о нем сохранила к настоящему времени только Русская Северная Традиция. Сегодня непричастные к ней нередко задаются вопросом: за что Эней так прославлен? О нем рассказывают наиболее известные эпосы величайших поэтов как эллинской, так и римской античности. Такого не удостоились ни Одиссей, ни Ахилл, ни Цезарь, ни Александр Македонский. А ведь казалось бы: что особенного? Ну, вынес из горящего города своего отца и пенатов. Если бы всем смелым и добрым с такой охотой всегда подчинялись люди в час испытания, эпоха испытаний для рода людского давно бы кончилась!

На деле жизненный подвиг Энея состоит в том, что им было передано древнее духовное учение новому этносу. Для зачинаемой римской нации он стал тем, что ныне принято называть Пророк (поэтому даже существует миф о вознесении Энея на небо[40]). Эней (Иней[41]) был наследственный хранитель Палладия, главной святыни Трои, а также ее царь-волхв, то есть соправитель Приама (типично по-славянски построенное имя Прям, которое так и записывалось, пока не появилась в русском языке буква «я»: ПРIАМ), отца Париса (весьма напоминает имя Борис).

Как волхв, Эней поначалу не хотел принимать непосредственное участие в столкновениях с ахейцами. По Кону[42] – священнослужитель не должен брать в руки меч. Но неуемные бесчинства Ахилла побудили Энея преступить заповедь, он стал на стенах Трои с мечом, вознамерившись биться насмерть. Однако боги повелели ему отказаться от этого намеренья и сберечь Палладий, чтобы с гибелью обреченного города не прервалась Традиция.

Палладий, то есть деревянное изображение Лады (Макоши) царь Дардан (к роду которого принадлежал Эней) считал главным своим сокровищем. Изображения богов, изготовленные в Малой Азии, были обыкновенно каменные или отливались из металлов. Но деревянные лики их – редкость в этой земле и точное следование северному канону – согласно преданиям обретаемы были либо чудесным образом, либо представляли наследство северных прародителей.

Одно из древних преданий говорит, что деревянное изображение Лады упало с неба по молитве царя Дардана. После этого его и прозвали так: царь, которому самой Небесной Девою был дан дар – Ее изображение в дереве. Другое предание утверждает, что Дардан унаследовал Палладий от великого скифского царя Палы[43], который в древности завоевал Малую Азию и покорил Египет. Именно в честь этого Палы (а вовсе не финикийцев) часть Малой Азии стала называться Палестина: Палы Стан. Возможно, что само название святыни – Палладий – подкрепляет эту последнюю версию: Палы Ладий, то есть изображение Лады, принадлежавшее царю Пале. Впрочем, оно может быть истолковано и в пользу первого: ЛАДИЙ, который ПАЛ с неба.

Главных заслуг Энея перед грядущим Римом было три. Он дал ему Палладий и основал при нем институт весталок. Он также учредил совершенную жреческую коллегию, в которую входили 3 старших волхва – служители Великого Триглава, и 12 младших жрецов – служителей двенадцати Его прибогов (младших богов или творящих энергий Вышнего). Наконец, Эней дал спасшимся троянцам и объединившимся с ними латинам и этрускам классическое славянское государственное устройство: трибы и вече, выбираемый народом царь.

Весталки хранили девственность, потому что одним из величальных имен Великой Матери у славян было Дева. Далекие наши прямые предки хорошо понимали, что боги рождаются не по плоти, как смертные. Весталок было шесть, потому что мистическое число Лады – шесть, о чем будет подробно сказано в книге «Русская Тайна. Обруч перерождений». Сложнее пояснить факт, почему весталки хранили девственность тридцать лет ровно. Толковое разъяснение этому не сумел дать даже Плутарх. (По Плутарху: десять лет весталка учится исполнять свои обязанности, десять – исполняет их, и еще десять учит преемницу. Не слишком ли большой срок обучения двум искусствам: сохранять девственность и поддерживать негасимый огонь перед изображением Лады?)

Факт этот объясняется тем, что существовало пророчество: в возрасте тридцати лет будет крещен водой Сын Бога Всевышнего, которого родит Лада, воплотившись для этого в земную женщину. Подобное утверждение сегодня многим покажется неубедительным. Но вспомним: весталки почитали воду почти не меньше, чем чтили они огонь (кстати, величайшее чудо христианства представляет ежегодное схождение небесного огня на гроб Господень на Пасху). Весталка Туккия совершила чудо, принеся воду в решете, что вдохновило Луиса Гектора Леру в 1874 году написать картину. (Заметим, что вода в решете – известный сюжет русских поговорок и сказок о Василисе Премудрой).

Другая весталка, Клавдия Квинта, совершила, фактически, крещение водой, пророчествуя таким образом действием о том, чему должно произойти в предначертанный срок. И после этого явлено было чудо, которому Овидий посвятил следующие стихи:

«Вот появилась она меж достойнейших в шествии женщин,

Вот зачерпнула рукой чистой воды из реки,

Голову трижды кропит, трижды к небу возносит ладони

(Думали все, кто смотрел, что помешалась она),

Пав на колени, глядит неотрывно на образ богини

И, волоса распустив, так обращается к ней:

"О небожителей Мать плодоносная, внемли, благая,

Внемли моим ты мольбам, коль доверяешь ты мне!

Я не чиста, говорят. Коль клянешь ты меня, я сознаюсь:

Смертью своей пред тобой вины свои искуплю.

Но коль невинна я, будь мне порукою в том предо всеми:

Чистая, следуй за мной, чистой покорна руке."

Двинулась Матерь богов, отвечая движеньем моленью, -

Громкий и радостный крик к звездам небесным летит».

(Овидий. Фасты, IV, 310–325).

Историк Геннадий Левицкий замечает: «Когда читаешь этот момент у Овидия, кажется, что весталка молилась Деве Марии». Не кажется. Именно Дева Мария стала земным воплощением Той, кому служили весталки. Ральф Вудроу пишет в работе «Святые, дни святых и символы»: «Ее храм стал монастырем, а весталки – монахинями. Они продолжали хранить ритуальный огонь».

Католики помнили об этом примерно до середины средних веков, а православные батюшки вспоминают иногда и теперь. В рождественской проповеди протоиерея Артемия (Владимирова) есть слова: «Существовали весталки, которые сохраняли девство, и которым Бог приоткрывал тайну, что некогда Он явится на земле, родившись от Девы»[44]. Иеромонах Спиридон (Пиуновский) писал из архангельской ссылки в письме «О девстве» в 1930 году: «Вспомни про весталок римских – служительниц богини Весты. Они были окружены величайшим почитанием и уважением общества и охранением закона».

На древнем языке слово «веста» означало «дева». Поэтому после первой купальской ночи[45] молодую женщину называли уже «невеста». В далекие времена слово это означало не ту, к которой посватались, а ту, которая утратила девственность. Величальное имя Богородицы, которое наиболее часто звучит в церковных песнопениях: Невеста Неневестная, то есть имеющая Жениха Веста. По преданию, книга, запечатлевшая в себе мудрость древней цивилизации арктов, переданная руссам, называлась Великая Веста. В своей богословской части она являла исповедание Макоши, которое В.А. Чудинов назвал «исторически первым монотеизмом Евразии». Еще одно значение древнего слова «веста» есть непосредственное, «девственное», не извне пришедшее знание – весть от самого Бога (вспомним устоявшееся выражение «Бог весть»). Все знание, таким образом, делилось на весту (духовидчество), веду (богословие, философия), науку (естествознание).

КАК ТРОЯНСКИЙ ВЕДИЗМ ВЫРОДИЛСЯ В РИМСКОЕ ЯЗЫЧЕСТВО

Если институт весталок сохранил изначальное совершенство до момента осуществления Пророчества, то коллегии жрецов и, соответственно, пантеону Рима повезло меньше. Родился-то он в качестве копии троянского, то есть воспроизвел строгий ведический канон, однако сохранял его в чистоте он лишь первые свои века. А кончил пантеон Рима как откровенно языческий. Да еще, поскольку Рим сделался всемирной империей, его пантеон стал представлять эклектическую «сборную солянку» не связанных меж собой интегрирующей идеей культов.

Для понимания сокровенных чаяний Константина имеет смысл кратко проследить этот процесс от его славного начала и до постыдного конца. Тем более, что стадиями истории пантеона были во многом предопределены как впечатляющий взлет, так и катастрофическое падение великого Рима.

Историю римской жреческой коллегии можно подразделить на, так сказать, века: серебряный, медный, железный. В смысле, что золотым ее веком явился еще до-римский – сиречь троянский – строй жречества. Конечно, каждый такой период насчитывает сам ряд веков – если употреблять слово «век» в смысле исторической общепринятой градуировки времени.

Серебряный наименее известен официальной науке. Он же – наиболее славный. Фактически, это был тот же самый строй жреческой коллегии, что и в Трое. Как это стало возможно, если троянцы объединились с местным народом – латинами? Это проясняет загадочная, на первый взгляд, фраза Энея: «Мы, потомки Дардана, тоже латины».

Историки говорят: «Хитроумный Эней польстил, таким образом, аборигенам, чтобы они его приняли». Допустим. Но ведь этой же фразой он мог обидеть своих – и весьма серьезно. Да и автохтоны едва ли поспешили бы ставить над собою царем примазывающегося пришельца.

Скорее всего, Эней отнюдь не попробовал играть в «кошкин дом»: он говорил не о происхождении троянцев от латин по крови, а о родстве по Духу. Мы, пришлые, исповедуем ту же веру, что и вы, местные. То есть Эней сказал: «И мы тоже – Ладины (поклонники)».

Звучать же это слово могло так в точности, как сохранила его история: Латины. Ведь в странах Средиземноморья северную ведическую богиню Ладу именовали Лата, Латона, Лето. (Что интересно, в Индии до сего времени распространено женское имя Лата.) Народ нередко называет себя не только по имени своего предка, но и по имени своего бога.

Не удивительно, что народ, называющийся латинами, с благоговением принял Энея и его спутников (которым, говорит Энеида, не раз отказали в приюте и, в том числе, – сродники). Ведь у троянцев была святыня – Палладий! А уж когда Эней напрямую заявил, что пришельцы тоже поклоняются Ладе, – его без колебаний венчали на царство взамен погибшего в бою местного царя.

Одновременно это был и венец великого понтифика. То есть Энея наделили полнотою власти как светской, так и религиозной. В той и другой сфере он принялся насаждать обычаи северного ведизма, которые принес в Средиземноморье еще Дардан. Удивительно, как до сих пор не привлекло внимания совпадение многих обычаев у славян и у наиболее древних (царского периода) римлян.

Многие славяне еще каких-то полтора века назад помнили прадедов обычай селений «о трех концах». Три небольших поселения, как бы подвешенные короткими прямыми проселками друг ко другу (весь), образовывали одно крупное. Вступающие в брак должны были, обязательно, принадлежать к различным концам, а не к одному и тому же. Так наши мудрые предки избегали близкородственных браков, которые, как известно, подрывают генофонд. Ведь родственники во времена натурального хозяйства предпочитали селиться друг возле друга.

Так точно и юный Рим явил собой «весь» трех триб. (Примечательно само это слово, от которого произошло «народный трибун». Напоминет и название Троя, и русские слова «три» и «треба».) Трибы основали троянцы, латины и присоединившиеся к союзу двух этих племен обитавшие на Италийском полуострове роды этрусков. Именно из этих последних римляне избирали себе царей. Почему? Этруски почитались аристократией, ибо родословие их восходило наиболее прямо к северным находникам. Валерий Чудинов обстоятельно доказал в книге «Вернем этрусков Руси»[46], что этот народ говорил и писал по-русски.

Кстати, римская царская должность была не только наследуемой, но и выборной. Здесь тоже явная параллель с государями древних руссов. Русские города принимали на княжение лишь того, кого получит одобрение всенародного вече. И вообще главные вопросы как мира, так и войны не решались без участия вече. В Риме же оно именовалось комиция (откуда произошло, вероятно, слово «комиссия»). В комиции мог принимать участие каждый, способный носить оружие. Пожалуй, располагая столь совершенным устроением государства и мудрыми обычаями, римляне поначалу имели некоторое моральное право воспринимать окружающие племена как непросвещенных варваров, гордиться своим отечеством и расширять границы его, приобщая иноплеменников к достижениям цивилизации.

Тем более сказанное относится к системе религиозных верований молодого Рима. В период, именуемый нами серебряным веком его религии, система представляла строгий ведизм. Тогда как у соседей молодого римского государства, за исключением этрусков, существовали только различные степени вырождения ведизма, то есть разные виды язычества.

Хранящую заветы Энея жреческую коллегию представляли три старших фламина и двенадцать младших. (Интересна фонетическая перекличка слова «фламин» с английским flame – пламя, свет; с эстонским valamo – земля света; с именем Валаам, о котором Библия говорит, что этот «языческий» волхв был первым предсказателем о Христе. [47])

Три старших фламина были служителями Великого Триглава – Бога Триединого Всевышнего. Поэтому они могли называться, как сам великий понтифик, именем «царь-волхв» и считались младшими понтификами. Двенадцать же младших фламинов были служителями Двенадцати младших богов, то есть творящих энергий Бога Триединого Всевышнего. Таким образом изначальный строй римской жреческой коллегии наглядно воплощал в себе то, о чем будет сказано в Евангелии от Фомы: «где Троица, там и боги» (речение Христа 35).

Главной задачей коллегии (кстати, явное созвучие с «коло» – круг) было хранить pax deorum, т. е. мир богов (лат.) или – гармонию богов. Официальная наука знает, что именно таково было изначальное предназначение римского понтификата, но пояснить, в чем именно состоит задача хранить pax deorum, толком она не может. Потому что официальная наука думает, что, будто бы, если она изучает ранние века Рима, то точно уж имеет дело с язычеством. Более того, очень многие представители официальной науки вообще затрудняются определить, чем ведизм отличается от язычества.

Поясним это на примере наших прямых предков – древних руссов. Под словом «боги» (или «триглавы всеобщие») они подразумевали Двенадцать основных творящих энергий вселенной. В отличие от язычников руссы знали, что, по глубинной сути, это есть Единая энергия, различные формы которой закономерно перерождаются друг во друга в течение годового цикла (во многих языках слово Год и поныне означает Бог). Про эту Единую энергию книга Велесова (дощечка 7е) говорит: «Она светит радугой, которая заветом о богах наших стала».

Подобно этому стеклянная призма превращает единый и простой внутри себя луч белого света в радугу (другое название русских богов – белые боги). Так точно призма пространства-времени (Малая Сварга) превращает единый первоначальный Свет (Великая Сварга) в 12 внешне различных, но внутренне закономерно перетекающих друг во друга светов (так точно Всевышний Бог именуется «Отцом светов» и в Послании апостола Иакова – 1:17). В пространстве этим тонким энергиям соответствуют определенные области неба, знаменуемые созвездиями. Во времени – праздники годового цикла.

Валерий Чудинов потому столь часто обнаруживает на древних священных камнях слово «маска» (а также «лик»), что русские волхвы ведали: боги представляют лишь различные лики (маски) Единой Силы. Об этом же говорит индуистская ведическая Брихадараньяка, старейшая книга Упанишад: «боги есть лишь проявления Атмана, ибо он – все боги».

Но возвратимся к понтификату Рима. Его задачей было доводить до граждан ведение о богах и Едином на уровне, доступном их пониманию. Среди просвещенных делались невозможными всяческие споры о том, «какой бог главнее». Традицией на территории римского государства становился pax deorum – гармония, мир богов. Ведь каждый из Двенадцати есть ежегодное перерождение любого другого из этих же Двенадцати. Поэтому почитающий бога воинов не отзовется пренебрежительно о боге пахарей, и так далее. Тем более, что они все представляют собою лики Единого. И в предначертанный срок Лада воплотится в земную деву и родит Его Сына.

Ведическое богословие очень выгодно отделяло Рим ранний от соседей его. Бичом язычников были нескончаемые усобицы, причиной или поводом для которых становился «передел власти между богами». Сама возможность брожения такой идеи в умах предоставляла широкое поле деятельности для честолюбивых интриг соперничающим жреческим кланам. Могущественные, но духовно разрозненные племенные союзы оказывались бессильны перед лицом сплоченного гармоничною верой Рима. Не удивителен был отмечаемый всеми историками патриотизм римских граждан, следствием которого становились высокая гражданская и, особенно, военная дисциплина. Другое дело, что эта гордость за свое отечество, вполне обоснованная на ранних этапах истории Рима, позднее выродилась в безосновательную тупую спесь.

Век медный римского понтификата – и, следовательно, пантеона – начинается одновременно с V веком до Р.Х. Тогда в Риме произошло нечто вроде печально известной «русской» (на деле – антирусской масонской) февральской революции. Античные предтечи масонов покончили с «эпохой царизма» в Риме.

До этого переворота главным государствообразующим народом римского государства признавали этрусков, главою же его был царь, который был всегда на виду и хотя бы уже поэтому за дела свои чувствовал ответственность. Комиция, то есть вече, могла его утвердить или не утвердить на царство, могла и повлиять на его главные решения – пока ей было понятно, на решения кого ей влиять.

Но после начала V в. до Р.Х. приоритет этрусков относительно государственного строения Рима был предан организованному забвению. Теперь принимать участие в управлении государством имели право плебеи, то есть приблудившийся интернационал, не принятый ни в одну из триб (число же самих триб к тому времени было уже далеко не три, а более трех десятков).

Новоизобретенная власть – республика – предоставляла свободу силе, которая реально осуществляет власть, избегать ответственности за свои действия. Ведь, вроде бы, решения принимает не тот, кто принимал их в действительности, а некий «электорат» – купленные плутократом клиенты.

Слово «клиент» означало в республиканском Риме не то, что значит оно теперь. Под этим словом понимался плебей, которого подкармливает конкретный плутократ, и который поэтому «морально обязан» доступными ему средствами проводить волю этого плутократа в качестве государственного решения. Слоган «клиент всегда прав» был популярен и в республиканском Риме, хотя имел тогда не коммерческий, а политический пафос.

Впрочем, сама политика Рима, в результате таких революционных нововведений, все больше приобретала пафос коммерческий. И наиболее выгодной формой общения с окружающими народами оказывалась война. Военнопленные делаются рабами, рабов становится много и они оказываются дешевы. Следовательно, надлежит сделать, чтобы источник дешевой рабочей силы, по возможности, не иссякал. Поэтому эпоха республики представляла собой период головокружительного «прогресса» Рима. Его территория разрасталась, как на дрожжах, и при этом он столь же стремительно вырождался внутренне, предопределяя свое падение.

Вы спросите: а где же была жреческая коллегия? Как она допустила подобное «беззаконие»? Почему понтификат не встал всем своим духовным авторитетом на защиту священных установлений предков? Какая уж тут «гармония богов», если бесконтрольно всем стали править из них лишь двое – Мамона с Марсом?!

Ответ простой. Конечно же, плутократы заранее просчитали реакцию жреческой коллегии. Не трудно было понять, что со стороны духовенства то будет, именно, реакция в политическом смысле этого слова. Поэтому еще до политической реформы или же одновременно с ней плутократами была инспирирована также реформа религиозная. Ее-то ради мы и затронули тут немного перипетии этой античной (но вечно юной) политики.

Как можно было лишить влияния жрецов-реакционеров? Проповедовать атеизм? Едва ли. Конечно же, тогда были времена варварские, но еще далеко не настолько, чтобы люди подобному могли верить. Скорей бы иссякли плутни (πλουτος – богатство, греч.), финансовые активы у плутократов, чем такая пропагандистская кампания увенчалась успехом! Поэтому был избран чуть менее парадоксальный путь. Великий понтифик был отстранен от управления жреческой коллегией. В коллегию был введен и над нею – и над понтификом в том числе – поставлен жрец нового тогда для римского пантеона бога: Двуликого Януса.

Древлеправославная церковь старопоморского Федосеевского согласия говорит о Янусе на своем сайте так: «Это языческое божество обозначало хаос, то есть темную неопределенность, дьявольское действие, противостоящее Божественному порядку. Янус символизировал врата в другой, иной мир, мир хаотической неопределенности, в христианском понимании – это вход в Ад».

Но, уж конечно, не так позиционировали нововведение свое в пантеон античные религиозные реформаторы. Они учили, что Янус есть бог контрактов (их же заключают между собой два лица) ворот и войн. Давайте заведем его себе в пантеоне, говорили они, чтобы процветала у нас коммерция, чтобы нам были известны повсюду входы и выходы, и чтобы нас все боялись.

Римские граждане отвечали на подобные речи соблазнителям: у нас и так в пантеоне есть бог войны Марс. На это Янусовы «пиарщики» говорили, надо полагать, нечто вроде: на время войны все же лучше иметь двух ее богов – пусть это обеспечит нам численное превосходство над богами противника. А в мирное время мы обещаем запирать ворота в храм Януса. И будет один бог Марс, как и раньше было.

И им поверили. И в этом реформаторы не солгали. Другое дело, что практика этого нововведения оказалась такой, что запирались ворота в храм Януса за всю дальнейшую тысячелетнюю историю Рима только три раза – и то лишь на весьма короткое время. По-видимому, Двуликий был не столько богом войны, сколько богом плутов, которые наживаются на войне.

Интересно был назван ежегодный праздник в честь Януса: агонии. Введение в римский пантеон Двуликого было тем же, что и введение в Трою деревянного коня. Само название его праздника пророчествовало о том, что принесет этот бог через века Риму.

Тогда же в жреческую коллегию были, в дополнение к фламинам, введены авгуры, то есть гадатели по внутренностям жертвенных животных. Так римские алтари сделались кровавыми. Авгуры очень возвысились в постоянно воюющей и активно торгующей республике. Ведь у торговцев и военных не переводится спрос на предсказания, насколько будут удачными затеваемые ими операции.

Фламины стали играть в понтификате второстепенную роль. Три главных фламина служили теперь не Триединому Всевышнему Богу, а трем богам: Юпитеру, Марсу, Квирину. Теперь фламин даже не мог поступить в коллегию без одобрения авгура. Эта церемония называлась инагурацией фламина. (В наше время инагурацией называется церемония вступления в должность президента. Как это название понимать? Тоже, значит, сидит где-нибудь такой… гадатель по внутренностям и определяет, будет ли допущен к власти народный избранник?)

В республиканском Риме великий понтифик реально возглавлял только институт весталок. Жреческой коллегией заправляли жрец Януса и авгуры. Опасаясь дальнейших реформ, весталки скрыли в тайнике Палладий – изображение Лады – и с тех времен ее стали называть Потаенная. Звучало это как Отаена. Доктор исторических наук Ю.Д. Петухов говорит в книге «Дорогами богов», что именно от этого слова произошло греческое «Афина».

По-видимому, опасения весталок не были беспочвенны. Им становилось все более трудно хранить и передавать Пророчество. Конечно, духовный авторитет весталок был слишком высок для того, чтобы реформаторы решились просто разогнать этот религиозный институт без объяснения причин. Однако против него постоянно велись интриги. А именно, весталок пытались обвинить в том, что они, якобы, на самом деле не хранят девственность. Но, как это было сказано выше, весталки творили чудеса, доказывая тем самым, что сила Матери-Девы с ними, и обвинителям приходилось умолкнуть.

А вот институт фламинов, наоборот, «развивался ударными темпами». Ведь «кадровую политику» там определяли теперь авгуры. Фламинов становилось, в буквальном смысле, немереное количество, потому что в пантеоне Рима «прописывалось» все больше богов. Титулом «бог» (ничего себе!) наделялись как древние цари, так и новые императоры. И даже некоторые родственники императоров. И в этом последнем случае в жреческой коллегии тоже прибавлялся новый фламин.

Как ясно из вышесказанного, железный век римского пантеона совпал со временем, когда с республиканским строем было покончено (I в. до Р.Х.). Остерегаясь восстаний, Август повелел считать покоренные народы римскими гражданами, и уровнял их в правах с победителями. При этом он столь существенно урезал эти самые права, что римское государство того периода многие бы назвали сегодня, пожалуй, тоталитарным.

Замысел удался, гарнизоны оккупантов стали во многих землях восприниматься просто как «родная» администрация, наступил мир. Но этот мир повлек и «уравнивание в правах» богов побежденных с богами победителей. Безмерно раздувшийся римский пантеон сделался пародией на самого себя, каким он был даже и в республиканский период. Поэтому, когда с возвращением царизма (то есть, теперь – империализма) вернулся также обычай присоединять к званию царя также титул «великий понтифик», властители Римской империи воспринимали этот последний всего лишь как словесную побрякушку.

ВТОРОЙ РИМ КАК ТРЕТЬЯ ТРОЯ

Религиозная терпимость хороша в случае, когда у тебя уже есть столь твердая вера, что тебе не хочется о ней спорить: кто может увидеть истину – обязательно, рано или поздно, увидит сам. Но если веротерпимость произрастает из отсутствия у тебя какой-либо твердой веры и если также – у всех вокруг, то это предопределяет крах государства. Что и произошло с языческим Римом. И только подвижничество христиан позволило ему – но уже как христианскому государству – не кануть бесследно в прошлое, а воспроизвести себя в лице Византийской империи, «второго Рима».

И в этом решающую роль сыграл император Константин. Причем – именно потому, что сознавал себя великим понтификом. И не считал, в отличие от большинства недавних предшественников, должность эту давно сделавшейся формальной – служащей не столько реальной пользе, сколь почету носителя. Последнее объясняется родом, из которого произошел Константин, и ведическим посвящением, которое он, вследствие своего происхождения, получил. Об этом будет подробно сказано ниже.

Впрочем, к чести предшественников Константина в должности следует сказать, что, после того, как Пророчество совершилось, некоторые из них попытались исполнить долг свой хотя бы формально. Поэтому в конце III века статуя Христа даже появилась, на короткое время, в главном из храмов Рима. В начале же сего века Александр Север, побуждаемый своей матерью Маммеей, не только имел во дворце изображение Христа на почетном месте среди статуй богов, но и стремился воздвигнуть Ему величественный храм. Этого же еще в I веке хотел Тиверий, которому исповедала чудо воскресения Христа Мария Магдалина[48]. Но, как написано в книге «Первые четыре века христианства»[49] историка церкви Андрея Муравьева, «сильнее действовала злоба евреев, возбуждавшая язычников против христиан». Они подкупали сенат, чтобы он препятствовал подобным распоряженьям понтификов. Тридцать сребреников, которые, как считается, возвратил Иуда синедриону, сделали еще одно черное дело.

Почему же Константин воспринял очень серьезно свое вступление в должность великого понтифика? Потому что он получил отличное духовное образование от своего отца – императора Констанция Хлора. Высокие материи богословия и философии не только не представлялись Константину не стоящими внимания – напротив, его внимание было сосредоточено, в основном, на них.

Какого же учения придерживался Констанций? Об этом спорят. Его современник епископ Евсевий Кесарийский называет Хлора христианином в своем знаменитом трактате «Жизнь Константина». Что характерно для того времени, такому определению не мешает общеизвестный факт, что Хлор относился с пиететом к богам, почитая в особенности из них Марса и героя (то есть полубога) Геракла. Историк же Антон Карташев более осторожно именует Констанция монотеистом. Действительно, нет свидетельств, косвенных или прямых, о том, что отец Константина Великого крестился.

Но вот что говорит о Хлоре легенда, вошедшая в Предание христианкой церкви. Среди министров Констанция некоторые поклонялись богам, а некоторые, будучи христианами, отказывались почитать их. Или, по крайней мере, оказывали им гораздо меньшие почести, нежели Христу. Однажды Констанций вызвал к себе таких и сказал: «Подобное поведение мне не нравится. Зачем вы выделяетесь меж другими? Впредь – или поклоняйтесь Христу не более, чем остальным богам, или я попрошу вас оставить службу».

Конечно, служба при императоре являла собой занятие весьма прибыльное. Сановники разделились. Одни подали прошение об отставке. Другие перестали отличать Христа как-либо от иных богов.

И Хлор подписал отставку. Но – не для тех, которые просили о ней. Напротив, он освободил от занимаемой должности переставших оказывать Христу почести, подобающие Всевышнему. Сановники явились к императору и почтительно спрашивали, не перепутал ли он чего, ведь у него же так много дел. Констанций им отвечал:

– Не вы ли говорили мне: Слово есть Единородный Сын Единого Бога, Источник бытия богов и людей? И вот как вы оказались «верны» Источнику! Как же мне тогда верить, что будете на службе своей верны императору? Людей, не имеющих твердой веры, легко запугать или подкупить. Однако другим из вас, которые не прекратили служения своего небесного, я смело могу теперь доверять любые земные должности.

По-видимому, Констанций верил в Единого изначально. Задолго до того, как стал императором. И он понимал при этом, что именно христианские священники являются служителями Единого. И эту веру и понимание это Хлор доказал чем-то большим, нежели «умыванье рук» Понтия Пилата.

А именно. Когда император Диоклетиан воздвиг против христиан страшное гонение, Констанций состоял главным администратором западных территорий Рима. Так вот, в провинциях этих не пролилось ни капельки христианской крови. Свидетельствует современник Луций Лактанций, которого называли «христианский Цицерон»: первый эдикт Диоклетиана против христиан вообще не был оглашен в западных провинциях. И также проигнорировал Хлор четвертый императорский эдикт, который открывал дорогу наибольшему зверству.

А, между тем, система римского домината, принятая в то время, не позволяла даже малейшего своеволия поместных властей. Любое отступление от нее могло быть приравнено к государственной измене. Следовательно, Констанций рисковал и сам испить чашу, от коей он избавлял поклонников Единого Бога.

О верованиях людей, подобных отцу императора Константина, потомки спорят. Особенно в наше время, когда практически всеми официальными конфессиями забыто апостольское учение, что боги, разумеется, существуют, и только важно, как понимать о них («Есть много богов, но… один Бог Отец, из которого все» – 1 Кор 8:5,6). На русской земле учение это помнили еще целое тысячелетие после Вселенского собора первого[50]. В иных же землях забыли уже через половину тысячелетия или раньше.

Поэтому столь рознятся мнения чужеземцев, к примеру, о Святославе Хоробром. Заставший князя за поклонением христианским святыням написал о нем «христианин». Другие же, которые видели, как отец Владимира Святого оказывает знаки почтения богам, начертали о нем: «язычник». А уж когда ревнивый до воинской славы Цимисхий не сумел перебить или принудить сдаться горстку защитников Доростола и распустил слух о жестоком и непреодолимом колдовстве Чурилы волхва, сподвижника Святослава, – клеймо «язычник» на этого последнего было поставлено окончательно. Даже С. Алексеев и А. Веста поверили.

Подобные разногласия по вопросу религиозной атрибуции (то есть веропринадлежности) у историков чаще всего свидетельствуют, что человек был последователем Русской Северной Традиции. Ее предание сохранило, что именно таким был Констанций Хлор. Причем он был потомственный посвященный, то есть происходил из древнего рода хранителей Традиции.

Род этот принадлежал славянскому племени ардиеев (греческая транскрипция самоназвания «арктии», «арции»), пришедших с Севера в земли Иллирии еще чуть ли не во времена Трои. Ученые производят это племя от носителей лужицкой культуры, но сами представители его полагают себя произошедшими непосредственно от легендарных арктов.

Кстати, самоназвания «арктии» и – более широкое – «словене» в древние времена представляли почти синонимы. Мы можем это видеть из работы президента Российской Академии Наук А.С. Шишкова (1754–1841) «К истокам. Опыт словаря забытых словенских слов». Он пишет: «Глагол арку есть вещаю, говорю (слово). В Слове о полку Игореве: Ярославна плачет в Путивле, на забрале аркучи: о ветре! ветрило! Отсюда название буквы рцы или арцы, и многие другие слова, например, рок, то есть единожды навсегда сказанное или произреченное».

Ардиеи воздвигли множество поселений у подножия гор, которые, вследствие сего, получили наименованье Ардийских. Поздней они же, при содействии талантиев и эллинов, основали Апполонию Иллирийскую – город, названный в честь Аполлона Гиперборейского. Что же касается непосредственных предков Констанция Хлора – они предпочитали селиться у подножья Бебийских гор, которые ограничивают Либурнию. Славные представители этого рода Бебиев не единожды сыграли важную роль в истории Рима.

Так, например, посол Бебий Танфил Квинт принял решение объявить от лица римского сената Карфагену войну, которая вошла в анналы как Вторая Пуническая. Позднее сын его претор Марк в союзе с царем Филиппом V Македонским успешно воевал против Антиоха, выступив из города Аполлонии. Еще на десять лет позже – в 181 г. до Р.Х.[51] – консул Корнелий Бебий боролся в римском сенате с вышеупомянутой клиентелой, т. е. системой узаконенного подкупа избирателей. Еще один Бебий – Гай – сделался преемником знаменитого Гая Юлия Цезаря по консулату.

Есть и примеры, которые относятся к эпохам более давним. По-видимому, вовсе неизвестен из них историкам Бебий Тибурний (Либурний), бывший понтификом (то есть одним из трех приближенных великого понтифика) во времена до Папирия. И это был один из последних, кто, занимая сей пост, следовал весьма твердо заветам Энея. Тибурний очень решительно защищал весталок от возводимых на них клевет. А также он отстаивал сохранение всей полноты власти царей-этрусков от поползновений тогда еще только зарождавшейся плутократии. О нем и о некоторых его потомках стоило бы написать отдельную книгу.

Но возвратимся к Хлору. После того, как он был усыновлен Максимианом, Констанций уже не мог, разумеется, сохранять родовое имя Бебий. Однако получить посвящение в Северную Традицию от своего родного отца он успел. И Хлор посвятил в нее, в свою очередь, своего сына – Константина Великого. Так что, в лице последнего, на имперский престол взошел человек, очень хорошо понимающий, что Лица Великого Триглава (Пресвятой Троицы) единосущны друг другу. Как всякий посвященный в Северную Традицию, Константин тонко чувствовал душой эту Тайну. Сын Хлора был настоящим, а не, так сказать, «почетным» великим понтификом, в отличие от своих предшественников. Он был царь-волхв троянского, можно сказать, закала, чего не случалось в Риме со времен, вероятно, великого понтифика Нумы.

Да, Константин был, прежде всего, последователем Северной Традиции. Вся красочная жизнь его представляет не что иное, как жизнь посвященного на троне. Он был не менее мистик, нежели наш Александр I Благословенный, которого так и называли: мистик на троне. (Не даром: после того, как Александр I «умер» как царь – на самом деле похоронили пустой гроб, – явился в Псковской губернии некий благочестивый старец Федор Кузьмич, прославившийся созерцательной жизнью и тонкими духовными проповедями. Подобно этому некоторые властители Индии далекого прошлого, приведя в порядок дела государственные и пожелав, чтобы душа их воссоединилась с Брахманом, оставляли свой трон и делались не известными никому отшельниками.)

Царь Константин посчитал себя достойным крещения христианского лишь перед самой смертью. Поэтому вместо креста носил он изображение Солнца – знак Митры, Аполлона и Даждьбога. Всех этих трех справедливо почитал он одним, то есть – пророчествующими образами, древними именами Того, Который воплотился и жил под именем Ису[52] (потом стали произносить «Иисус») Христа. В 310[53] году Константин посетил священную рощу Аполлона Гиперборейского и было ему пророчество, что совершит он великие дела в области Духа. А через два года после того явился Константину Христос и велел, чтобы на щитах воинов Константиновых был начертан Лабарум. Затем Константин и легионеры его увидели в небе крест, который располагался точно на фоне Солнца.

Сколь знаковыми выпадают иногда даты! По-видимому, мир все-таки представляет собой не хаос и броуновское движение, но письмена Бога. Русская Северная Традиция так именно утверждает: мир, окружающий тебя – это письмо Бога твоей душе. Великий Константин верил в Троицу и Двенадцать, и вот – его триумф наступает в 312 году, когда он разбивает наголову Максенция у Мильвийского моста. Христос был на земле 33 года, и вот – равноапостольный царь Константин воздвигает Византию, столицу первой христианской империи – именно в 330 году от рождества Его.

Основывая Византию, Константин видел себя вторым Энеем – зачинателем второго Рима. Согласно Вергилию, Энею было предсказано, что новое поселение троянцев будет основано на земле предков Дардана. Однако это будет не город, который создаст Эней, а город, который произойдет от созданного Энеем города.

Считается, что это пророчество исполнилось еще во времена Ромула, потому что создание (а не просто отстройка заново) Рима приписывается ему. Однако немногим менее популярна другая версия. Согласно Дионисию Галикарнасскому, когда корабли Энея пристали к Италийскому берегу, на одном из них была женщина по имени Рома. Она сожгла корабли, дабы прекратить, наконец, мучительные скитания троянцев и основать поселение любой ценой. Поэтому воздвигнутый город был назван ее именем: Рома. Так именно – Roma (а не Romul!) – его называют и по сей день итальянцы и вся Европа. Так оно или иначе – Рим был основан вовсе не на земле предков Дардана.

А маленький городок Везант (Ведант), который Константин превратил в роскошнейшую столицу, украшенную по его личному распоряжению статуями богов, многими христианскими и тремя «языческими» храмами, – этот город стоял как раз на земле предков Дардана. Черное море во времена Константина Великого еще называлось «Русское море».

Огромный интерес в этом смысле представляют результаты исследований председателя комиссии РАН по культуре древней и средневековой Руси Валерия Чудинова, которые он изложил в труде под названием «Надписи на христианских иконах». Так, на мозаичной иконе Спасителя в Загородном монастыре (Х в. или ранее) Константинополя можно видеть надпись, которая характеризует землю, на которой стоит монастырь, как Живину Русь.

Вот комментарий Чудинова: «Константинополь расположен на земле Живиной Руси… У одного из болгарских авторов я встретил указание, впрочем, известное ряду моих коллег: что Балканы искони были славянскими. Приведу цитату из этого сочинения: В своей хронике Лев Диакон (Х в.) приводит слова Святослава Киевского о том, что именно византийцы являются пришельцами в этих землях… Причем Лев Диакон никак не возражает, а сказанное Святославом воспринимается как факт, который и участники событий, и читатели хроники хорошо знают. По-видимому, современники Святослава в то время еще помнили греческую колонизацию южных частей Балкан». Продолжу мысль автора: Балканы были не просто славянскими, но русскими… Русские еще в Х в. считались автохтонами Балкан, а «ромеи» – пришельцами».

Нет никакого сомнения, что Константин Великий воспринимал возводимый им второй Рим как третью – и последнюю – Трою. Даже при планировке города он стремился воспроизвести канонические «три конца», хотя ни о какой экзогамии среди греков и римлян в то время не могло идти речи. Вот что говорится об этом в книге «Славная история Царьграда»[54], изданной по заказу Православного Братства во имя святого Царя-искупителя Николая: «Он (Константин) приказал размерить место на три угла, в каждую сторону по семи верст, так, чтобы городу находиться между двух морей: Русского (Черного) и Мраморного».

Далее книга сообщает: когда производилось эта разметка, выполз из норы змей и пополз по месту, где происходила работа. Вдруг с неба упал орел, схватил змея и поднялся с ним на воздух. Но змей, обвившись вокруг орла, одолел его и пали они вместе на землю. Тогда подбежали люди, убили змея и освободили орла. Царь Константин, видя это, призвал волхвов, чтобы истолковали сие знамение. Волхвы сказали: орел олицетворяет христиан, а змей – басурман. Некогда басурмане захватят город, но после христианам придет сильная помощь, и город вновь сделается христианским.

Помня об этом предсказании волхвов, Константин велел начертать на Золотых вратах своего города: «Когда придет царь руссов – мы сами собой отворимся». В 1453 году исполнилась первая часть пророчества. Последний царь Византийской империи (что интересно, тоже именем Константин) пал от многочисленных ран, защищая городскую стену. Султан Магомет II Завоеватель вступил в город и прочитал надпись на его Золотых вратах – и встревожился. И тут же приказал наглухо замуровать этот опасный вход.

Насколько были оправданы опасения султана? История знает уже два случая, когда и вторая часть предсказания оказывалась близка к тому, чтобы сбыться. В особенности это относится ко временам генерала Скобелева, войска которого 26 января 1878 года вышли на подступы к Стамбулу (так после турецкой аннексии называют Константинополь). Они бы до него и дошли, если бы не устрашительные маневры английской эскадры в Мраморном море. Впрочем, Туманный Альбин точно не смог бы испугать героя-освободителя болгар от басурманского ига. Однако приказы Александра II генерал исполнял неукоснительно. Придворные же завистники Скобелева всячески преувеличивали мощь складывающейся против России коалиции, а также и клеветали на победоносного генерала. Скобелев, судя по его переписке, даже собирался подать в отставку за то, что ему не позволили исполнить пророчество. О возвращении Константинополя христианам помышлял и царь Николай II Святой. Он даже приказал отлить крест для знаменитого храма святой Софии, который турками превращен в мечеть. Кровавый путч 1917 покончил с этими и другими дерзновенными мечтами. Что ж, в русских сказках много чего не получается с первого и второго раза… но получается с третьего.

Итак, в основываемом им втором Риме Константину виделась третья Троя. Он даже посетил весталок и почтительно просил преподнести в дар городу Византии великую троянскую святыню – Палладий. Изображение Лады, Макоши, которая воплотилась в земную Деву Марию, а после вознеслась на небо вослед за Сыном.

Весталки отвечали согласием императору, но поставили непременным условием: Палладий должен храниться в Константинополе тайно – так точно, как он хранился в Риме. Возможно, вещие девы провидели наступление эпохи иконоборчества в царствование Капронима (прозванного столь «почтительно» именно за иконоборчество), да и дальнейший разгул в империи всевозможных предрассудков евионитского толка. И очень обоснованно опасались за сохранность наидревнейшей святыни.

Константин исполнил условие. Местонахождение тайника, где хранится изображение Лады, которое пало с неба по молитвам Дардана, в точности никому не известно. (Считается, что тайник с ним находится где-то в подземельях, а на поверхности земли место это отмечено Багряным столпом, столь великим, что перевозка его из Рима, совершенная по приказанию Константина, потребовала четырех лет.) Однако жители города хорошо знали, что древнейшее изображения Богоматери с ними и хранит их. В XI в. главную икону византийской столицы – Богородицу Одигитрию Константинопольскую – по сотворении ею множества чудес начали называть новым Палладием.

ЗАЧЕМ КОНСТАНТИН ВЕЛИКИЙ ОТПРАВИЛ АФАНАСИЯ ВЕЛИКОГО В ССЫЛКУ

Вернемся к делам Вселенского I собора. Теперь, после столь основательного экскурса в прошлое, понятно, почему на этом соборе Константину хватило одного единственного слова, чтобы разрешить сложнейшие богословские противоречия. Потому, что он был посвященным Традиции. И разумел богословие Троицы, может быть, и получше, чем знаменитые официально-христианские богословы его эпохи.

Однако современная наука не знает, что славянин Константин Великий принадлежал к древнему роду хранителей Русской Северной Традиции. Едва ли она знает многое (если вообще что-то) и о самой этой многотысячелетней Традиции, идущей от легендарных арктов, ибо широкое открытое исповедание ее благословляется учителями только в периоды смены астрологических эпох[55].

Поэтому пытливые официальные исследователи задаются вопросом: с чего это Константин, который не был обучен у кого-либо из епископов, пресвитеров или диаконов тонкостям богословия (такой учитель бы сразу возвысился и вошел в историю), – вдруг оказался столь богословски меток? Естественно, первым приходит в голову предположить: кто-либо из борцов с арианской ересью, близких к императору, – так сказать, вложил это свое продуманное слово в его уста.

Обыкновенно в этом предполагаемом добром деле подозревают святого Афанасия Великого, как наиболее деятельного и стойкого апологета Единосущности. Тем более, что большинство других вхожих к императору священников были конъюнктурщиками и сами готовы были повторять всякое слово, слетавшее с его уст.

Еще тем более, что отношения между Константином и Афанасием всегда были наилучшие. Такими не мог похвастаться даже епископ Евсевий, не пожалевший времени и труда на создание величественного жизнеописания Константина. После собора император и Афанасий, можно сказать, плечом к плечу отстаивали от озлобленных ариан принятый на нем догмат.

Но существует факт, который совершено не укладывается в схему «Афанасий придумал – Константин озвучил». И этот факт указывает на то, что император понимал вопрос о единосущности Ипостасей Троицы, может быть, глубже самого Афанасия Великого. Это факт следующий. Ровно через 10 лет после собора Константин вдруг высылает епископа Афанасия, взгляды которого не изменились нисколечко, в захолустный Трир!

Что это? Глупый каприз коронованного самодура? Однако Константин таковыми не отличался. Как было сказано выше, он был мистик на троне. То есть его решения предопределялись, прежде всего, соображениями духовными. И в этой области следует искать также и корень данного – удивительного для всех – решения.

Похоже, настоящим виновником ссылки Афанасия оказался тот, кто менее всего ему этого желал. А именно – пламенный сторонник Единосущности, личный друг Афанасия, смелый и амбициозный богослов Маркелл Анкирский.

А.В. Карташев замечает, что богословская система Маркелла окончательно сложилась в 335 году, то есть именно в том, когда Афанасий Великий отправлен был в далекое захолустье. Однако историк церкви никак не связывает между собой два этих события.

А стоило бы связать. Почему? Для пояснения этого обратим более пристальное внимание на характер богословских дискуссий времени.

Озлобленные поражением на соборе ариане в то время спорили с Афанасием и другими православными, например, так: «Сын, по определению, не может быть единосущен Отцу. Если он единосущен Отцу, то это получается не Сын уж Ему, а Брат»!

У Афанасия, Константина и вообще любого сколь-нибудь искушенного в богословии подобный «аргумент» мог вызывать разве улыбку. Высокие богословские метафоры «Отец» и «Сын» не содержат, конечно же, смысла земного родства по плоти. Троичное богословие православного христианства и, ранее, православного же (Правь славили) ведизма как раз и пытается приоткрыть сознанию верующего тайну свободы от диктатуры земных понятий. То есть, иными словами, расширить горизонты сознания за пределы Яви и даже Нави: позволить заглянуть в саму Правь (Истину). «И познаете Истину, и Истина сделает вас свободными» (Ин 8:32).

Однако «среднестатистический» христианин, вставший на путь недавно, – как правило, представляет себе такую Истину и Свободу довольно смутно. Ему бы чего попроще. Поэтому для прозелита нередко бывает более привлекателен ересеначальник, нежели добрый пастырь.

Обыденный рассудок ведь склонен обзывать «заумью» любое, что не укладывается в его прокрустово ложе. Он требует, как и ныне, чтобы о любой высокой материи говорилось ему «чисто конкретно». Причем ему невдомек, что величайшая из всех Тайна постигается лишь в молчании. Слова же нужны затем, чтобы, подобранные тончайшим образом, однажды верующего к этому святому молчанию подвести[56]. Конечно, чтобы наступило это «однажды», многажды предстоит верующему погружаться в тишину духовного созерцания, чему помощниками пост и молитва.

Итак, толпы арианствующих профанов наседали, тогда как авторитет Афанасия и Константина Великих – как и авторитет собора – их сдерживал. Этим выигрывалось время, необходимое, чтобы естественным образом принялась в умах идея Единосущности. Массовое сознание должно было до нее, что называется, дозреть.

Все было более-менее хорошо, но тут у нетерпеливого богослова Маркелла взыграло благое намерение утвердить Единосущность немедленно и эффектно, посрамив противников Афанасия. И вот какое он предложил богословие: Сын – это что-то вроде экспансии, «расширения» Отца. Так точно и Святой Дух, по Маркеллу, это нечто вроде экспансии, «расширения» Сына. Видите, говорит Маркелл, хоть Ипостаси – три, но Сущность у Них – одна. Что и требовалось доказать!

Народ ходил за Маркеллом толпами, но Константин Великий был в ужасе. Лекарство, которое предлагал этот якобы последователь Афанасия, оказывалось немногим лучше самой болезни. Учение Маркелла полагало в Троице постадийность, а никакой стадийности, как и никакой, например, полярности в Троице быть не может. Ведь это есть определения пространства и времени (пусть даже и умозрительных). Но Троица превыше времени и пространства. Она есть Вечность. Она сама сотворяет и определяет их, а не они сотворяют и определяют Ее.

Итак, Маркелл побивал земные представления ариан о Небесном земными же о нем представлениями, хоть и более изощренными. Поэтому его толкование тайны Пресвятой Троицы также не могло подвести верующего к постижению ее, но лишь уводило прочь. К тому же, из учения Маркелла следовало, что, будто бы, Святой Дух исходит не только от Отца, но и от Сына также. Et Filio qui. То есть, если бы не решительные действия Константина, из Маркелова учения вылупился бы католицизм еще за шесть веков до рождения римского папы Льва IX и кардинала Гумберта.

Наверное, Константин, видя это, рассуждал следующим образом. Епископ Афанасий отстаивает Единосущность и весь на этом сосредоточен. Он может, в пылу полемики, ухватиться за построения друга своего Маркелла, как за случайно подвернувшееся оружие. Тогда за ересью Маркелла, голос которой пока еще едва слышен, встанет авторитет самого Афанасия Великого!

Понимает ли Афанасий ущербность построения Маркелла? Ум Афанасия проницателен, однако человек предельно измотан происками завистников и врагов. Они неустанно его поливают грязью. (Святого Афанасия лживо обвиняли во блуде, стяжательстве и даже в убийстве.) Что, если в таком состоянии душевном епископ опрометчиво решит: «сейчас главное отстоять Единосущность любой ценой, а после уж будет время и разобраться в тонкостях»? Тогда он собственными руками погубит дело всей своей жизни.

Единственный способ его уберечь от этого – рассуждал, видимо, Константин, – так это выслать епископа куда-то как можно дальше, где голос его не будет никому слышен. В пользу вероятности такой мотивации говорит факт, что Афанасий, хотя и не соглашаясь, ни разу не возразил против нелепого построения Маркелла. Читатель может сказать: допустим, подобную мотивацию Константина можно счесть вероятной. Но ведь – и только. Как знать, чем именно руководствовался император на самом деле? Быть может, это все-таки был каприз? А может, Константин просто поверил кому-либо из клеветников-обвинителей Афанасия?

Против подобных версий говорят обстоятельства возвращения епископа из его Трирской ссылки. А именно: немедленно после смерти Константина к Афанасию отправился лично Константин II, сын императора и наследник престола, и самым почтительным образом попросил святого вернуться. И, более того, он тут же вручил епископу письмо к церкви Александрийской, где было сказано, что этим возвращением Афанасий исполняет последнюю волю Константина Великого.

Итак, равноапостольный Константин полагал епископа не имеющим никакой вины и очень высоко его чтил. Он явно положил себе лично просить Афанасия вернуться из Трира, как только расточится опасность возникновения ереси, базирующейся на построениях Маркелла. И даже, памятуя о том, сколь многими опасностями чревата жизнь императора, побеспокоился включить соответствующий пункт в свое завещание.

Святой Афанасий же, познакомившись во время ссылки с известным апологетом тринитарного догмата святителем Серватием, выработал гармоничную систему понятий, которая позволяла исповедовать Единосущность без Маркеллова греха привнесения постадийности в Троицу. Такое исповедание он и отстаивал с великими убедительностью и твердостью все свои последующие годы. Что же до Маркелла Анкирского, то, побежденный в богословском споре Евсевием, он удалился в Рим под покровительство тамошнего епископа – и, следовательно, папы – Юлия. Возможно, с этого момента знакомства с ущербной доктриной Маркелла в умах епископов римских начала зреть идея раскола.

Итак, в эпоху Константина и Афанасия и, далее, великих каппадокийцев христианами были канонизированы следующие догматы, которые нашли отраженье в Символе веры.

Отец – Бог, Сын – Бог, Дух Святой – Бог; причем это есть не три Бога, но Бог Единый. Сын рождается от Отца, при этом Он столь же вечен (то есть не было времени, когда Его не было, и не будет времени, когда Его не будет), славен и непостижим для разума человеческого, как и Отец. Святой Дух исходит от Отца, при этом Он столь же вечен, славен и непостижим для разума человеческого, как и Отец.

То есть, мы поклоняемся Единому Богу в Триединстве и Триединству в Едином Божестве, не смешивая Ипостаси и не разделяя Сущность этого Божества.

МОСТОСТРОИТЕЛЬСТВО К ТАЙНЕ

Дословный перевод с латинского слова «понтифик» будет «мостостроитель». Что же, вполне созвучно латинскому «религия», то есть восстановление («ре») связи («лигиа») с Богом. Для воссоздания связи сознание человеческое должно перебраться на более высокий уровень – как перейти по мосту, который соединяет левый и низкий берег с высоким правым.

Сегодня титул «великий понтифик» носят римские папы. Они унаследовали его от царей-волхвов, то есть от эпохи раннего Рима. В эпоху юного Рима его пантеон был построен по канонам Энея, вынесенным из ведической Трои. Католики похваляются посему, что глава их – папа, – выходит, отправляет самую древнюю непрерывно функционирующую должность во всей Европе.

Возможно, это и так. Но: должность великого понтифика состоит в поддержании pax deorum, то есть мира богов. «Хорош» великий понтифик, ежели он даже не знает, чем отличается гармония Двенадцати (ведизм) от хаоса бесчисленных богов (язычество)! И если соглашается с filioque – с фантазией, будто бы Святой Дух исходит не только от Отца, но и от Сына также, – с человеческим измышлением, которое представляет Пресвятую Троицу непохожей на Великого Триглава исконного православного (Правь славили) ведизма. И если вообще полагает христианство зародившимся не в недрах православного ведизма, а в недрах иудаизма. (Почему тогда папа называется все-таки «великий понтифик», а не «председатель синедриона»? Наверное, потому что даже католики еще помнят, что Иисус есть Первосвященник по чину Мелхиседекову – ведическому, – а не по чину Ааронову – иудейскому.) Впрочем, нынешний папа Бенедикт XVI отказался от filioque, будучи еще кардиналом, в декларации Dominus Iesus от 6 августа 2000 года. Это уже кое-что! Дай Бог нашим заблуждающимся братьям по вере образумиться и во всем прочем.

Во времена Константина высшая власть в империи не была еще поделена на светскую и духовную. Царь Константин был понтификом и, действительно, ВЕЛИКИМ, что и отразилось в его прозвании. А именно: он построил, воистину, надежный и прямой мост к Богу для своих подданных.

Под Константиновым крылом христианство впервые на Планете сделалось официальной государственной религией. [57] Обыкновенно это и полагают главной заслугой сына императора Хлора. Но сходные благие деяния можно видеть у царствовавших примерно в ту же эпоху легендарного короля Артура и русского царя-волхва Буса Белояра. Им только не потребовалось столь явно официализировать христианство, поскольку во владениях их не было предшествовавших гонений, с которыми официализация бы покончила.

Мы это говорим к тому, что у Константина имеется и еще заслуга, которая, по крайней мере, не меньше первой. И состоит она в следующем: царь Константин добился канонизации такого именно исповедания тайны Пресвятой Троицы, какое за тысячелетия до Р.Х. было принято в православном ведизме для исповедания тайны Великого Триглава. Именно благодаря Константину и сподвижникам его русский православный христианин сегодня может гордиться, что, произнося Символ веры, он исповедует в сущности то же самое, в чем состояла вера его прямых предков не только сотни, но многие тысячелетия назад! Чуть изменились только названия (почему – мы этого еще коснемся ниже), но суть ПРАВОСЛАВНОЙ ВЕРЫ – что до, что после воплощения на земле Второго Лица Пресвятой Троицы (Второго Лика Великого Триглава) – осталась без изменений.

Северный ведизм никогда не давал рассудочного толкования тайны Великого Триглава. Такого истолкования в принципе быть не может. Эту Единицу, которая есть Троица, невозможно представить как, например, три стадии одного процесса. Эту Троицу, которая есть Единица, немыслимо понимать и как, например, два полюса и равновесие между ними. И было бы грубейшей ошибкой толковать Великого Триглава вообще в каких-либо терминах, с помощью которых описываются триады сотворенного мира.

Что интересно, сказанное выше возможно вывести, даже, из теоремы Геделя. «Система не может быть адекватно описана в терминах своей подсистемы». То есть, если бы Всевышний Бог являлся человеческой фантазией (подсистемой человеческого разума), «устройство» такого Бога могло бы быть адекватно описано в терминах этого самого человеческого разума, без всякой «зауми». Но если Всевышний Бог действительно существует (а значит, человеческий разум является лишь его подсистемой), – «устройство» Бога непостижимо для разума человеческого. И лишь обожение (термин святых отцов) – то есть расширение сознания неизмеримо за пределы разума человеческого – позволяет проникнуть в Тайну.

Поэтому троичное богословие православных ведизма и христианства стремится не раскрыть эту Тайну (это не по силам никому, кроме Самого Бога), а только подвести сколь возможно близко к такому умному состоянию, в котором для души делается возможным постижение ее. Само же это богораскрытие происходит индивидуально для каждого и только по воле Бога. Троичное богословие лишь помогает сознанию не «расшириться» куда-нибудь не туда, чтобы вместо обожения не произошло обезумливания, то есть потери даже и человеческой формы разума.

Итак, Тайна Великого Триглава не может быть в принципе изречена каким-либо образом. Человеческие слова не могут вместить ее. Человеческая душа, прошедшая долгий путь, в молчании узнает последнюю эту Тайну непосредственно от Самого Бога.

Поэтому ведические древние тексты, начертанные русскими рунами, лишь констатируют ФАКТ, что Трое есть Один и Один есть Трое. Но не предлагают какой-либо «механизм» для Единосущности. В них говорится только: «Тайна та велика…» И ни по какому другому вопросу такое выражение в древних ведических писаниях не встречается.

Даже и «триглавы всеобщие» (термин Велесовой книги), то есть Двенадцать богов – творящих энергий Вышнего, могут быть описаны в понятиях разума человеческого (хотя и на пределе его возможностей), чему будет посвящена книга «Русская тайна. Обруч перерождений».

Формула «Тайна сия велика есть» присутствует в Новом Завете. Писаниями ранних святых отцов обозначен правильный путь богословствования о Пресвятой Троице. Указывается, чем Бог НЕ может быть (чтобы человеческий ум не сбился на пути к Богу в какую-нибудь ересь). Умножаясь, такое знание в области, так сказать, «отрицательного» богословия – подготавливает момент внутреннего откровения, когда душа изнутри себя в результате некоего скачка постигает вдруг, ЧТО Он есть. Подобный метод постижения Бога принято называть апофатическим.

Душа, прошедшая путь и постигшая великую Тайну, одновременно с ней постигает и множество других тайн. Каким образом ты оказываешься причастен Богу. Что именно представляют собой в тебе образ и подобие Божие. Все эти тайны тоже невозможно изречь. Об этом говорится в Откровении Иоанна: «Побеждающему дам вкушать сокровенную манну, и дам ему Белый камень и на камне написанное Новое Имя, которого никто не знает, кроме того, кто получает» (Откр 2:17). Белый камень, Алатырь-камень, Ар-камень – один из центральных образов Северного ведизма. Он старше самой Земли[58]. По этому камню Даждьбог взошел на Небо.

Тайну невозможно изречь, но будет правомерно вполне уподобить ее чему-то. (Только необходимо помнить, что, как это говорится, «всякое сравнение хромает»!) Русская Северная Традиция знает испокон уподобление этой Тайны спящему человеку. Способность к сновидению есть то, что непосредственно исходит от сознания спящего человека. И в сновидениях спящий видит, помимо всех прочих образов, некий центральный образ, который ассоциируется в сознании спящего человека с «я». Сей образ не сотворяется сознанием спящего человека по ходу сна – он прежде прочих рождается непосредственно от этого сознания. То есть: сознание спящего человека, видение сознанием этим снов и видение во снах этих главного образа, воспринимающегося как «я» – суть три нераздельные и неслиянные проявленья одной природы[59].

Такое богоучительное уподобление было тысячелетия назад распространено в центрах, которые подготавливали русских волхвов к высшему посвящению (одной из наиболее славных таких школ был остров Валаам, почему туда и отправился Андрей Первозванный). Поэтому столь часто встречаются образы, связанные со сновидением и сном, в русских былинах, старинах, сказках.

Спящая красавица. Отсеченная голова великана-воина, которая не умирает и дремлет – и видит сны. Богатырь, который спал себе, спал тридцать лет и три года – а потом проснулся и горы свернул.

Немало в русских былинах также встречается иносказательных образов Пробуждения, то есть вырастания из ЭТОГО сна в какую-то большую Реальность, чувствования за пределами времен – Вечности[60]. Стал богатырь таким сильным, что его уж земля не носит (огромности его духа не способен вместить мир сей). И он ушел в горы (мир Горний отворился духовному его взору). Мечта богатыря Святогора: было бы такое кольцо, за которое ухватить – поднял бы земной мир до Неба! Неправда ли, по сокровенному смыслу перекликается с евангельским: «Бога не видел (на земле) никто никогда… Он (Иисус) явил»! (Ин 1:18)

Поэтому из ведизма закономерно возник буддизм – учение о Пробуждении. Считается, что он развился из ведизма Восточного, но правильнее было бы говорить, что из Индоевропейского ведизма в целом, потому что во времена Шакьямуни формально существовало еще единое ведическое государство, которое в индуистских Ведах называется Бхарата варша[61].

Классический буддизм есть, можно сказать, «без пяти минут христианство»[62]. Царь-волхв Бус Белояр, насаждавший на Руси христианство во времена Константина, имел высокую степень ведического посвящения, которая называлась побуд. Во времена раннего христианства Будда был канонизирован под именем «святого царевича Иоасафа». Возможно даже, что Будда тоже победил Смерть. Но не возвратился рассказать об этом всем тем, кто до сих пор находится под ее властью. Поэтому именно благодаря Иисусу мы восклицаем вослед апостолу: Смерть, где жало твое?

Но возвратимся ко временам I Вселенского собора. Исповедание через подобия хорошо для желающих постичь Истину. Они готовы напрягать ум свой в поисках озарения, они внимательно и благорасположенно слушают. Но те же самые подобия станут лишь мишенью для передергивания и насмешек в случае восприятия агрессивно-спорливого. А именно таковым оно было на соборе со стороны ариан, и потому для отстаивания догмата о Единосущности требовались иные методы.

Какие же? Неукоснительная логика следования во всем учению апостолов? Безусловно. Да только злонамеренный оппонент не остановится перед искажением логики и перевиранием учения. И этот подлог тем более легко будет сделать, что, как было сказано выше, последняя великая тайна Бога вообще не вмещается в человеческую земную логику.

Но… Господь жив! И Он свидетельствует сотворением чудес – когда на это есть Его воля – правоту верных. (Кстати, когда человек видит чудо, обыкновенно в его сознании вспыхивают вопросы: «Что это? Неужели это происходит на самом деле? Да уж не снится ли мне все это?» Да. Если говорить, так сказать, по совсем уж большому счету, то: СНИТСЯ. Причем не только лишь чудо, показывающее неабсолютность власти физических законов, а, именно, вообще ВСЕ ЭТО. Ибо ведь настоящая и окончательная явь – это Вечность.)

И чудо произошло на соборе. Против ариан говорил святитель Спиридон Тримифунтский: «Мы веруем, что Всемогущий Бог из ничего создал Своими Словом и Духом небо, землю, человека и весь видимый и невидимый мир. Слово это есть Сын Божий. Мы веруем, что Он Единосущен с Отцом, и веруем этому без всяких лукавых измышлений, ибо тайну эту постигнуть человеческим разумом невозможно». После этого Спиридон поднял высоко в руке плинфу (глиняный кирпич) и стиснул ее. И тут же, говорит житие святого, вверх полыхнул огонь, вниз полилась вода, в руке же у Спиридона осталась глиняная сухая пыль. «Видите, – сказал он, – се три стихии, а плинфа одна. Так точно в Пресвятой Троице – три Лица, а Сущность их Божественная едина». И соборяне, убежденные чудом, уверовали в Единосущность.

НЕБИБЛЕЙСКОЕ СЛОВО «ТРОИЦА»

Пожалуй, в заключение стоило бы еще обратить внимание на то самое, что отмечается большинством религиоведов, говорящих о Троице. А именно: слово «Троица» – небиблейское (как, обыкновенно, выражаются эти религиоведы).

Что это значит? Возьмем, для начала, Ветхий завет. Мы можем его залистать до дыр, но ничего подобного слову «Троица» – при всем его огромном объеме – мы в текстах Ветхого завета не обнаружим. И, более того, мы не найдем там не только слова – мы не обнаружим ничего не то, чтобы близко, но даже и отдаленно напоминающего идею Высшего Триединого Божества.

Благодаря широкой распространенности Библии каждый христианин может убедиться в этом собственными глазами. За эту возможность надо сказать спасибо тому, кто придумал включить ветхозаветные тексты в Библию. Потому что эта возможность помогает опровергать ересь евионитов, свирепствующую ныне по всему миру, которая утверждает, что христианство, якобы, зародилось в недрах иудаизма. (Доказательств этому никаких, но мировые СМИ тупо и со страшной силой штампуют абсурдный термин «иудеохристианство». Как если бы они руководствовались принципом Геббельса: ложь, повторяемая бездоказательно, но миллионнократно, «становится» правдой.)

Ветхий завет представляет собой, по сути, перевод иудейских священных текстов. Так вот, как бы христианство могло произойти от иудаизма, если важнейшее, центральное богословское понятие христианства – понятие Бога-Троицы – в иудаизме отсутствует?

Богопонимание Торы даже не альтернативно христианскому богопониманию, а представляет совсем иной уровень понимания Бога, нежели христианское богопонимание. И этот уровень Торы, с точки зрения последовательного христианина, принципиально недостаточен для постижения Истины. И недостаточен даже и для какой-либо внутренней подготовки души к постижению ее.

Поэтому Христос так противился попыткам иудаизировать Его учение. «Не вливают новое вино в мехи ветхие» (Мф 9:17). Для иудеев учение Христа есть нечто принципиально новое, «соблазн» (1 Кор 1:23), в их традиции ничего подобного нет. Галилеяне же, просвещенные Христом, восприняли религию сопредельного государства – Иудеи – как нечто «ветхое». То есть – как бы сказали сейчас, наверное, – «морально устаревшее». Так это и осталось в апостольском учении: «Говоря “новый” (завет), показал ветхость первого; а ветшающее и стареющее близко к уничтожению» (Евр 8:13).

Во время благовествования своего миру первые христиане сталкивались со всевозможными заветами (традициями) самых разных народов. Но только иудейский завет оказался определен с точки зрения христианской как «ветхий». Такое не было сказано ни про северный ведизм скифов, ни о произошедших от него в разные эпохи индуизме, митраизме и зороастризме (многие последователи всех этих духовных учений, внимая проповеди мужей апостольских, крестились во Иисуса Христа).

Как «ветхая» не была определена и эллинская традиция, хотя среди адептов ее многие уже столь оязычились, что воспринимали христианскую проповедь как «безумие» (1 Кор 1:23). В чем тут дело? По-видимому, первые христиане имели в виду, прежде прочего, уровень богопонимания, присутствующий в традиции народа.

Что это за «зверь» такой: уровень богопонимания? Легко видеть, что – исторически – таковых четыре. Чтобы не впадать в утомительные «измы», попробуем описать сущность каждого в самых простых словах. Первый: только у нашего народа есть настоящий бог – все остальные поклоняются камням или бревнам; поэтому остальные – не люди даже, а только напоминают людей своим внешним обликом. Второй: у других племен тоже боги, но они слабее нашего бога (наших богов); другие племена тоже люди, но мы – лучшие люди, и с помощью бога нашего мы победим все другие племена. Третий: над всеми людьми и богами (духами) властен Всевышний Бог. Четвертый: этот Всевышний суть Единый в Трех Лицах (Главах).

Если все-таки впадать в «измы», четыре уровня богопонимания можно отнести, соответственно, к: этнотеизму, язычеству, монотеизму, ведизму. Въедливому педанту самое время затеять уводящий в сторону спор о корректности атрибуций, но это нас, в данном случае, меньше всего волнует. Интересует же нас иное: тексты иудейской традиции, определенные христианской Библией как завет ветхий, – какой из уровней богопонимания заключают в себе они?

На это не настолько просто ответить, как может показаться с первого взгляда. Некоторые ветхозаветные тексты прямо указывают на наиболее примитивный уровень богопонимания. Например: «Вы (евреи) – человеческие существа, но остальные народы земли не человеческие существа, а животные» (Втор 7:2–6). Кстати, не этим ли объясняется столь яростное сопротивление иудеев христианству? Действительно, как же они признают Христа Богом, если, согласно Второзаконию, Галилеянина Ису[63], Назарея, которого евреи прозвали «Га-Ноцри» – то есть чужеземец, инородец – они даже человеком признать не могут?[64]

Но существуют и такие ветхозаветные тексты, которые указывают, скорее, на второй уровень. «Господь велик больше всех богов в том самом, чем они превозносились» (Исх 18:11). «Велик ты, Господи мой, ибо нет подобного Тебе… изгнавшему народы и богов их» (2 Цар 7:22,23). «Велик Бог наш более всех богов» (2 Пар 2:5). «Страшен будет для них Господь, ибо истребит всех богов земли, и Ему будут поклоняться, каждый со своего места, все острова народов» (Соф 2:10,11). Имеются и такие тексты среди ветхозаветных, которые намекают на третий уровень богопонимания. Например: «Бог стал в сонме богов; среди богов произнес… Вы – боги, и сыны Всевышнего» (Псалом 81). «Славьте Бога богов, ибо вовек милость Его» (Псалом 135).

Первые три главы книги Бытия также свидетельствуют в пользу третьего уровня. Большинство религиоведов считают, что тексты о сотворении мира и о потопе заимствованы из египетского и шумерского эпосов. Предания же (в том числе и древнееврейские) говорят, что некоторые псалмы писал еще Мелхиседек, царь-волхв народа иевусеев, основателей Града Божьего, захваченного и разграбленного евреями во времена царствования Давида.

Так оно или иначе, а Ветхий завет сам противоречит себе. Те тексты, что знаменуют в нем первый уровень богопонимания, вступают в конфликт с теми текстами, которые свидетельствуют о третьем.

Так, например, книга Бытия говорит: «Сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его» (Быт 1:27). Но книга Второзакония возражает. В ней сказано, что только евреи – люди, «но остальные народы земли не человеческие существа, а животные» (Втор 7:2–6). То есть Бог, якобы, сотворил не человеческое существо, а просто еще одно животное после сотворения всех остальных животных, которое и назвал Адам; животное это стало «плодиться и размножаться» и, после долгой череды тысячелетий и поколений, произошло от него животное по имени Евер. Оно-то и породило первого из евреев – а значит, если верить Второзаконию, и первого человека на земле – Авраама.

Конечно, мы далеко не первые, кто обращает внимание на подобного рода несообразности. У некоторых даже возникла мысль, что Бог книги Бытия и Господь Второзакония – совершенно разные сущности. Известно ведь, что в 622 году до Р.Х. в Иерусалимском храме «нашли» вдруг свитки с дополнениями к закону Моисея, которые были сделаны, якобы, Моисеем же. И эту книгу назвали Второзаконие. Как это показал Андрей Королев, евреи начали называть своего бога именем «Яхве» только с этого времени. А самое слово «яхве», как отмечает он же, в переводе с еврейского означает «будет»[65].

Складывается впечатление, что религиозные реформаторы времен «обнаружения» дополнений к закону Моисея решили: пусть у еврейского народа БУДЕТ отныне несколько иной бог, чем тот, о котором его около тысячелетия назад учил Моисей (последний обучался у египетских жрецов и мог, хотя бы и в искаженном виде, исповедовать монотеизм фараона-философа Эхнатона). Иудаизм – религиозное учение, опирающееся, в основном, на Второзаконие – окончательно сформировался в 444 г. до Р.Х. усилиями, по большей части, евнуха Неемии, впоследствии объявленного пророком. Имя «Яхве» в иудаизме считается столь священным, что его даже запрещается произносить вслух, а можно лишь намекать на «четыре буквы» – знаменитый тетраграмматон каббалистов. Некоторые евреи отказались принять иудаизм. Потомками их была основана секта ессеев. То есть, по отношению к учению Моисея, это была как раз не секта, а ортодоксия, в отличие от иудаистских сект фарисеев и саддукеев. Ессеи переняли от зороастрийцев обычай встречать молитвой восходящее Солнце. Те немногие представители еврейства, которые приняли Христа, были, в основном, из ессеев.

Исследователь А. Королев идет весьма далеко в интерпретации символизма засекреченного иудейскими раввинами имени бога «Будет». Поскольку существует сатанинская величальная формула «он есть тот, кем он будет» (в смысле: после планируемого низвержения Бога сатана займет Его место), Королев подозревает, что этот Яхве – сам сатана. Он видит подтверждения этому в текстах Второзакония и Пророков. «Дуновение Яхве – как поток серы» (Ис 30:33). «Я подъемлю к Небесам руку мою и говорю: живу я вовек!» (Втор 32:40). Последнюю фразу можно перевести и как «подъемлю на Небеса руку мою» и тогда получается, что Яхве книги Второзакония угрожает Небу. Еще во II в. подобное исповедовал Сатурнин Антиохийский, а также Василид и Карпократ Александрийские. В Х же веке македонский болгарин протопоп Василий Богомил принял огненную мученическую смерть, отстаивая учение о демонической природе Второзакония и подобных ветхозаветных текстов. Не лишне будет упомянуть здесь также исповедания Маркиона – Аполлоса – Гермы (II в.), что бог Ветхого завета есть демиург планеты Земля, но не Бог – Отец Иисуса Христа.

Так или иначе, а еврейский завет существенно обветшал со времени Моисея. Как видно из всего сказанного выше, на настоящий день он представляет собой смешение разных уровней богопонимания, вступающих иногда в явное противоречие друг с другом. Впрочем, ученики Христа не одобрили сей завет и в том виде, каким он был во времена Моисеевы. Апостол Павел речет: служение Моисея было «служением смертоносным буквам» (2 Кор 3:7). Любимый ученик Иоанн свидетельствует: «Закон дан чрез Моисея; благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа» (Ин 1:17). То есть, говоря иными словами, Моисеев закон был безблагодатным и не содержал в себе истины. (Знаковый весьма факт: в Новом Завете благодать упоминается ровно 111 раз, а в Ветхом, который по объему в три раза больше, – всего 11.)

Почему же апостолы осудили столь строго еврейскую традицию? Дело в следующем: ко времени воплощения Слова на земле в ней вовсе не осталось указания на четвертый – всесовершенный – уровень богопонимания. А именно: иудейский завет не учит, что Всевышний Бог – Триедин. А без такого учения человек не может оказаться спасен – обожен. Без веденья о Троичности Вышнего Божества человек не может стать сопричастником окончательной Истины. Заветы других народов, почерпнутые некогда из единой перворелигии – из ВЕЧНОГО завета, который принесли на землю легендарные аркты, – обветшали не столь. Как сердцевина систем эллинских философов сияет платоническое учение о божественной Триаде. Подобные богословские построения видим и, например, в индуистском трактате «Трипура Рахасья», который не моложе Махабхараты. Веданта вообще пронизана представлениями о единстве Брахмана, Ишвары и Атмана. Примеры можно приводить долго. Распространение христианства потому и было взрывообразным, что народы Земли, помнившие о Троице испокон[66], узнавали воплотившееся Второе Лицо Ее.

Впрочем, есть указание, что некогда и традиция евреев содержала сходное ведение. То есть, завет их не был изначально безблагодатен, а, именно, обветшал, почему он и справедливо именуется «Ветхий» в Библии. Книга Бытия повествует, что Аврааму явились однажды три ангела (Быт 18:2). Случилось это после того, как он заплатил церковную десятину царю-волхву Мелхиседеку, властителю Града Божьего и первосвященнику Бога Триединого Всевышнего (потомки Авраама не соблюдали этот благочестивый обычай своего праотца и Моисей поставил им первосвященником брата своего Аарона). Явление произошло у дуба Мамрейского (дуб есть древо, которое почитается священным у друидов и у волхвов древних руссов). Однако это единственный намек на идею Триединства Всевышнего во всем огромном объеме ветхозаветных текстов.

Что же до Завета Нового, то тексты его все прямо-таки дышат идеей Троицы. Младенцу Иисусу приходят поклониться трое волхвов. Некоторые христианские народы называют в своих преданиях их то волхвами, а то царями. То есть это были цари-волхвы или, если употребить для обозначения славянских священнослужителей[67] соответствующий латинский термин, – понтифики. Когда Господь преобразился на горе Фаворской, то созерцать это чудо позвал Он с Собою трех, именно, учеников. А также жен мироносиц, которые оповестили апостолов о том, что Христос воскрес и тела Его нет более во гробе, тоже числом было три. С полной определенностью, исключающей какие-либо иные толкования, Триединство Всевышнего исповедуется Евангелиями при описании крещения в Иордане. С небес тогда звучит глас Отца: «Сие есть Сын Мой возлюбленный»; и с неба же на Христа нисходит Святой Дух в образе белого голубя (Мф 3:16,17).

Педанты могут сказать: но, все-таки, самое слово «Троица» в Новом завете отсутствует. Почему? В ответ укажем на Евангелие от Фомы, которое представляет речения Иисуса Христа, записанные этим апостолом. А именно, на речение 35: «Где Троица, там и боги». В первые века христианства пользовались равным почетом все двенадцать Евангелий. В IV веке четыре – только – были канонизированы. Некоторые из остальных восьми оказались позабыты или же перевраны, потому что над ними не простиралось эгиды авторитета официальной церкви. Но только не святое благовествование Фомы. Многие христиане так и не смирились, что это Евангелие, на которое ссылался еще Климент Александрийский (II в.), не канонизировали в дополнение к четырем[68]. Поэтому другое название, закрепившееся за благовествованием от Фомы – Пятое Евангелие. То есть христиане воспринимали его – а некоторые понимают и по сей день – как неотъемлемую часть Нового завета.

Фома и другие апостолы исповедовали первым христианам учение о Пресвятой Троице. Оно воспринималось легко. Ведь «скифы» были подготовлены к высшему уровню богопонимания веденьем о Великом Триглаве, индусы (им, как раз, проповедовал Фома) – текстами Трипуры и вообще ведантой, эллины – философией о Триаде, которая представляет собой Монаду, надстоящую над Диадой. Послание Феофила Антиохийского к Автолику свидетельствует о том, что ко второму веку понятие Троицы уже было для христиан привычным. Святой ведь говорит в нем: «Три дня, которые были прежде создания светил, суть образы Троицы». Если бы Феофил, как это полагает сейчас большинство, «ввел» понятие Троицы – столь скрупулезный богослов[69] прежде дал бы развернутое определение этого понятия, и только после говорил бы о том, что может быть понимаемо как образы его или символы.

Итак, понятие Троицы было канонизировано на Вселенском I соборе вослед затем, как произнес Константин знаменитое Όμοούσιον, то есть исповедал Сына Единосущным – Отцу и Духу. Откуда вообще пришло в христианство это – центральное во всем его богословии – понятие Троицы?

Завет Ветхий, как это мы говорили выше, подобного не содержит. [70] Иные же богословские системы – такие как эллинизм, индуизм, северный ведизм – напротив, опираются испокон или долгие века именно на это понятие. Какая же из этих систем удостоилась высокой чести предоставить свой понятийный аппарат в качестве формы запечатления главного христианского канона?

Обыкновенно на эту роль предлагают эллинский платонизм или, точнее, неоплатонизм, перенявший немало от стоиков и от пифагорейской школы. Тем более, что с платонизмом и пифагорейством (последовательными!) совпадает и почти все другое в учении христианской церкви, как о том свидетельствуют ее отцы. В частности – Иустин Мученик (II в.): «Когда говорим, что все устроено и сотворено Богом, то кажется, что мы высказываем учение Платоново; когда утверждаем, что мир сгорит, то говорим согласно мнению стоиков; когда учим, что души злодеев и по смерти будут наказаны, а души добрых людей, свободные от наказания, будут жить в блаженстве, то мы говорим то самое, что и философы» (Апология I, 20).

И все же трудно представить, что именно Триада платоников явила прообраз Троицы. Изящные построения Модерата, Нумения, Аммония и даже самого Плотина грешат, все-таки, чрезмерным рационализмом. У человека должен быть вкус или даже страсть к философии, чтобы он захотел разбираться в подобных тонкостях. Канону же богословскому надлежит быть внятным и простецам.

Поэтому на роль матери понятийного прообраза христианской Троицы могла бы претендовать индуистская веданта, делающая акцент не на «рацио». Напрасно такой возможности не рассматривают. Веданта ведь испокон утверждает адвайту, то есть концепцию, что Атман (некое изначальное «Я есмь!») единосущен Брахману (Абсолюту). Всяческие же отделенность и множественность есть лишь иллюзия (майя). Писания Даттатрейи (который был прозван, кстати, скорее всего в честь Даждьбога) способны подвести сознание ищущих весьма близко к состоянию возможности скачка, дарующего постижение Тайны. Однако это исключительно путь медитации, созерцания. Едва ли может прочувствовать всю глубину его трактата «Трипура» не удалившийся от мира, то есть не выбравший путь монаха (или же здесь требуется незаурядная духовная одаренность). Канон, однако, должен одухотворять и чувства мирянина, а не только монаха.

По-видимому, наиболее вероятна, все же, прообразующая роль Русской Северной Традиции. Сей «скифский путь» представляет собой как древний исток обсужденных выше учений, так и, можно сказать, золотую середину меж ними. Выверенный тысячелетиями и переросший всяческие чрезмерности – как умничанье, так и анахоретство – он и явил ко времени воплощения Слова то «немудрое мира», о котором учил апостол (1 Кор 1:27). Ведение о Великом Триглаве, ровное и простое, как дыхание самой Вечности, естественным образом оказалось понятийным фундаментом христианского учения о Пресвятой Троице.

Есть ли еще какие-либо доказательства этого прообразования, кроме рассуждений, которые приведены выше? Таких как минимум два.

Первое. Христианская вера, с самого начала появления своего на Земле, звалась ПРАВОСЛАВНОЙ[71]. В точности, как называли веру свою последователи северного ведизма, которые исповедовали Великого Триглава и СЛАВИЛИ ПРАВЬ. Христианство не прозвалось ни эллинистичным, ни ведантичным[72]. Только в XI веке, когда западные священники переврали учение о Троице добавлением filioque и сделали тем свою Троицу отличающейся от Великого Триглава древних, они – то есть католики – по справедливости перестали называться православными.

Второе. Некоторые христианские рукописи раннего средневековья содержат рассуждения о том, что Ипостаси Пресвятой Троицы нельзя понимать как… головы, «поскольку голова не может рождать голову и от головы не может исходить голова». По-видимому, несколько веков христианский мир употреблял в качестве Имени Божьего славянское образно-символическое понятие «Триглав». Однако неофитам народов, которые не обладали метафоричностью восприятия древних руссов, Бог, именуемый так, начинал представляться чуть ли не чем-то вроде Змея Горыныча. Сначала с этим попытались бороться, а после просто перестали употреблять название «Триглав», заменив его менее емким, но более строгим «Троица» («Τριάδα», «Trinitas»). Такая замена представляет естественное следствие преобразования всеславянской религии в мировую. Заметим только, что наши древние предки желали подчеркнуть этим образом-символом «Триглав» то же самое, на чем настаивает преподобный Андрей Критский в своем «Каноне»: Троицу нельзя понимать трехчастной – Она несоставная, «простая».

5 мая 2009

Примечания

1

Э. Ренан пишет в своей книге «Антихрист» (1873): «Евреи были истинными преследователями и не жалели никаких усилий для истребления христиан».

2

Коннер Д., Христос не был евреем. М.: Православное издательство «Энциклопедия русской цивилизации», 2004.

3

Юнг К.Г., AION, глава V «Христос, символ Самости». 1950 г.

4

Характерное определение: «жесткая система сбора взносов, подрывающая материальное благосостояние семей членов секты».

5

Новопашин А., Мельников В., О чем свидетельствуют «свидетели Иеговы». http://www.nevskiy.orthodoxy.ru/

6

Карташев А.В., Вселенские соборы. М., 1963.

7

Евион и Керинф напоминают, скорее, исторический курьез.

8

О том, что сохранило предание Традиции об этих временах, мы рассказываем подробно в книге «Планетарный миф» (М.: Альва-Первая, 2008).

9

Подробнее об этом в работе Кирилла Фатьянова, изданной в сборнике «Гиперборейская вера руссов» (М.: Фаир-Пресс, 2003).

10

Павсаний (II в.), «Описание Эллады».

11

Подробнее в книге «Русская Тайна. Перерождение» (М.: Альва-Первая, 2006).

12

Джеймс Д. Фримен (1912–2003) пишет в книге «Реинкарнация» (часть IV): «Авторитет собора под руководством Юстиниана, на котором была осуждена реинкарнация, неоднократно оспаривался. Приглашение на этот собор получили только… епископы, которые были полностью подвластны императору… Юстиниан… оказал на них все возможное давление для того, чтобы они анафематствовали».

13

Чудинов В.А., Тайнопись на русских иконах, М., Альва-Первая, 2008. С. 361–362.

14

Не за это ли католики в 1586 г. вычеркнули основателя Александрийской богословской школы из списка святых (как будто человек властен такое сделать!), когда у них усилились евионитские настроения?

15

Как, впрочем, и бог Число – Числобог. Хотя, конечно, он и несравним по значимости со Словом, что тонко показано в стихотворении Гумилева.

16

Сравним: «Я и Отец – одно» (Ин 10:30), «Видевший Меня видел Отца» (Ин 14:19), «Никто не приходит к Отцу иначе, как только через Меня» (Ин 14:6).

17

Подробнее в книге «Планетарный миф» (М.: Альва-Первая, 2008).

18

Чудинов В.А., Русские руны, М., Альва-Первая, 2006.

19

Сравним у Марка: «Сеятель слово сеет» (Мр 4:14).

20

Сравним у Иоанна: «Все через Него (Слово) начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть» (Ин 1:3).

21

Нумерация по изданию: Творогов О.В., Велесова Книга, ТОДРЛ т. XLIII, Ленинград, Наука, 1990.

22

Сравним учение православного христианского святого Григория Паламы (XIV в.) о «божествах» или «нетварных творящих энергиях Бога», за которое католики ругают его политеистом и пантеистом.

23

Сравним у Луки: «Отче! Да минет Меня чаша сия! Впрочем, не Моя воля, но Твоя да будет!» (Лк 22:42).

24

Мережковский Д.С., глава Крещеные боги, Белград, 1930.

25

Сравним учение Дионисия Ареопагита о богах, как о «лучах Бога», пронизывающих все творение.

26

Алексей Лосев пишет в книге «Философия имени» (1927): «Имя есть высшая точка, до которой дорастает высшая сущность».

27

Как учит Белояр, до Яви и после Яви бывает Навь, в Яви же «княжит Правь», т. е. действует закон триединства.

28

Сравним: Гегель различает у всего сущего три стадии бытия: «для-себя-бытие», «в-себе-бытие» и «для-себя-в-себе-бытие».

29

Священномученик Ипполит Римский, епископ Остиумский (III в.) писал в трактате «О Воскресении – против иудеев»: «Это великая тайна самофракийцев… Они же могут с достоверностью сообщить об Адаме как о своем прачеловеке».

30

Джекоб Коннер, Христос не был евреем, М., Православное издательство «Энциклопедия русской цивилизации», 2004.

31

А в гимне «Хоршид Яшт» (Почитание Солнца – Хорса) прославляется Святой Дух (Яшт 6:2).

32

Чудинов В.А., «Тайнопись на русских иконах», М.: Альва-Первая, 2008. С. 415.

33

М., Белые альвы, 2007.

34

Тот факт, что славяне видели в Иисусе Христе воплощенного Даждьбога, доказал еще Б.А. Рыбаков.

35

Смысл величального имени Радимир делается понятен, если мы вспомним слова из Символа веры «нас ради человек и нашего РАДИ спасения сшедшаго с небес и воплотившагося», а также из Нового Завета: «так возлюбил Бог МИР, что отдал Сына Своего Единородного…» (Ин 3:16).

36

Подробнее в моей работе «Христианин, живший за полстолетия до Христа».

37

Именно интерес к истории своих предков побудил в XV в. славянских авторов начертать тракт «О создании и пленении Тройском» и «Притчу о кралех». Среди болгарских былин, собранных С.И. Верковичем в книгу «Веда славян» (1881), есть и повествование о Троянской войне.

38

Асгард – город богов, М., Молодая гвардия, 1991.

39

В.А. Чудинов называет его в книге «Ведические храмы и священные камни древних славян» (М.: Альва-Первая, 2008) «исторически первой формой индоевропейского монотеизма».

40

Тит Ливий, «От основания Города».

41

Исходное начертание Iνεί было переиначено распространившемся в VI в. до Р.Х. эолийским диалектом в Αίνείας, которое Вергилий латинизировал как Aenēās.

42

Книга древних установлений, переданная, как и Великая Веста, руссам от арктов.

43

Диодор Сицилийский (I в. до Р.Х.) пишет о нем в II томе Bibliotheca Historia.

44

Беседа «Рождественской ночи люди ждали столько, сколько существует мир», Православная телекомпания «Союз», 2008.

45

Подробнее в книге Лады Виольевой «Купальский сказ» (М.: Альва-Первая, 2007).

46

М., Поколение, 2006.

47

Подробнее в моей книге «Упование “язычников”: Бог Валаама, Иоафора, Альве» (М., Альва-Первая, 2009).

48

Предание говорит, что сначала Тиверий не поверил Магдалине и рассмеялся, держа в руках куриное яйцо: «Скорее скорлупа этого яйца станет красной, чем умерший на кресте воскреснет»! И на глазах Тиверия яйцо стало красным. Отсюда пошел обычай красить яйца на Пасху.

49

СПб., Типография Российской Академии, 1840.

50

Память о понимании Двенадцати (Дюжины) богов как свиты Бога Всевышнего сохранилась в таком русском величальном именовании Христа, как Спас Дюжий.

51

Кстати, в этот год были сожжены книги царя и великого понтифика Нумы Помпилия. Чего их ради сожгли? А слишком уж из них было очевидно, сколь сильно изуродован пантеон Рима к этому году по сравненью с исконным. К тому же, эти книги мешали приписывать создание института весталок Помпилию, а не Энею. (На деле Помпилий только подарил весталкам чудесно обретенный им щит – ибо он упал с неба, как некогда и хранимый весталками Палладий – а также еще одиннадцать рукотворных копий этого щита.)

52

«Ису» означает на пракрите – Стрела. Подробнее в моей работе «Стрела и крест».

53

Согласно Русской Северной Традиции 10 – священное число Даждьбога, которому тождественен Аполлон.

54

М., Жизнь вечная, 2000.

55

О причинах этого я говорю подробно в книгах «Палинодия благословлена свыше» (2008) и «Русская тайна. Перерождение» (2006).

56

В Изборнике Святослава 1076 года написано: «Читая книги, не старайся быстро читать от главы до главы, но вдумайся, о чем говорят книги и слова их, трижды возвращаясь к каждой главе. Ибо сказано: „В сердце моем сокрыл я слова Твои, чтобы не согрешить пред Тобою“. Не сказано „устами лишь произнес“, но: „в сердце сокрыл, чтобы не согрешить пред Тобою“. То есть: подразумевая глубины написанного, направляйся ими».

57

Во времена Константина был еще один царь, сделавший христианство государственной религией – армянский Трдат III (287–330). Сначала он был гонителем христиан, однако изменил отношение к ним после того, как св. Григорий исцелил его от тяжелой болезни. Но деятельность Трдата, конечно, не сопоставима по масштабам с деяниями Константина.

58

Подробнее см. книгу «Планетарный миф».

59

Во времена раннего христианства исповедовали не только, что Сын есть Слово, но также и что Отец есть Ум, а Дух – это Смысл. Здесь явно ощущается перекличка с богоучительным уподоблением древних руссов.

60

Вспоминаются строки современной казачьей песни: «Ковыли-свечи, вольность и грусть… Здесь почти – Вечность, но еще – Русь».

61

Подробнее см.: Премавати, Логинов Д., Единство Троицы, М., Альва-Первая, 2009.

62

Учителя Востока, свидетельствует их западный ученик Бэрд Сполдинг, считают: «Будда – это путь к Просветлению, но Христос – это само Просветление» (Жизнь и учение Мастеров Дальнего Востока, 1924).

63

Подробнее в моей работе «Стрела и крест».

64

Подробнее см.: Коннер, Д., Христос не был евреем, М., Православное издательство «Энциклопедия русской цивилизации» 2004; Логинов, Д., Конец четырехвекового заблуждения о Христе, М., Альва-Первая, 2008.

65

http://ak3461.narod.ru/index.htm

66

Подробнее см. в книге: Премавати, Логинов Д., «Единство Троицы и суть сил единства» (М.: Альва-Первая, 2009).

67

Подробнее см. Логинов Д., «Велесова книга свидетельствует: евангельские “волхвы с востока” суть руссы» (М., Альва-Первая, альманах «Исконный Триглав», выпуск 1, 2005).

68

Уж не от лености ли ума поместных священников? Благовествование от Фомы содержит столь тонкие богословские истины, что их замучишься толковать пастве.

69

Не принял систему Маркиона во многом вследствие небрежности изложения ее. Интересно, что бы он сказал по поводу работ Гермы?

70

На Западе во времена позднего средневековья существовала, впрочем, у схоластиков мода «выводить» Троичность Вышнего Божества из ветхозаветных «намеков». Понятно: если есть предвзятая установка, то обнаружить «намеки» позволит любой достаточно большой по объему текст. Хотя бы даже и, например, телефонный справочник.

71

Слово «православие» ни в коем случае не есть калька с греческого ορθοδοξία. Такая калька была бы «прямоучение». Называя православие ортодоксией, как раз хотели сказать, что веденье о Триглаве прямо повторяет апостольское учение о Троице. Интересно, что индуисты, со своей стороны, называли православных «астиниане», т. е. ортодоксы веданты.

72

И, уж конечно, термин «иудеохристианство» придуман был немногим лишь ранее, чем т. н. «евангелие» от Иуды, которое «обнаружили», т. е. сочинили, несколько лет назад.

Content

Дмитрий Логинов
Богослов, который сказал о Боге лишь одно слово («Единосущный» Константина Великого)

ИУДЕЙСТВУЮЩИЕ «АРИЙЦЫ»

ТРЕТЕЙСКИЙ СУД СКИФСКОЙ ШКОЛЫ

ЕДИНОСУЩНЫЙ ВЫШЕ БОГОВ

СЛОВЕНСКИЙ БОГ СЛОВО

ДУХОВНОЕ НАСЛЕДИЕ ТРОИ

КАК ТРОЯНСКИЙ ВЕДИЗМ ВЫРОДИЛСЯ В РИМСКОЕ ЯЗЫЧЕСТВО

ВТОРОЙ РИМ КАК ТРЕТЬЯ ТРОЯ

ЗАЧЕМ КОНСТАНТИН ВЕЛИКИЙ ОТПРАВИЛ АФАНАСИЯ ВЕЛИКОГО В ССЫЛКУ

МОСТОСТРОИТЕЛЬСТВО К ТАЙНЕ

НЕБИБЛЕЙСКОЕ СЛОВО «ТРОИЦА»

Примечания