Сергей Булыга

Тюрем-тюремок

Тюрем-тюремок

Летел по небу грач, смотрел, где, что и как лежит. Вдруг видит – на опушке тюрем-тюремок виднеется. Грач подлетел к нему, сел на крыльцо, в дверь клювом постучал, спросил:

– Тук-тук, кто в тюреме живет?

– Я, мышка-ворушка, – ему отвечают. – А ты кто?

– Я грач-щипач. Открой, коллега!

Мышка открыла, грач в тюрем влетел – и стали они вместе жить, на дело ходить да добычу делить. Вольготно, хорошо им, весело. И вдруг…

Осенним темным вечером…

Бух в двери! Бух! Испугались друзья, под стол залезли, спрашивают:

– Кто там?

А им в ответ:

– Это я, бобёр-рекетёр! Открывайте скорее, не то порешу!

Делать нечего, открыли. Вошел бобер и говорит:

– Не бойтесь, я вас не подставлю. Сам такой! – и лег на печь.

Стали они втроем жить, в большую силу вошли, никого не боятся. И вдруг…

Зимой, в мороз…

Глядят в окно – идут по лесу двое, большой и маленький, а кто – не разобрать. Вот подошли они к тюремку, постучались. Бобер к двери подкрался, свинчатку в кулаке зажал, кричит:

– Кто там? Зачем пришли?

В ответ – молчание. Потом…

– Я зайка-домушник, – один из незнакомцев скромно отвечает.

– Так, хорошо! – кричит бобер. – А кто с тобой?

И… рев в ответ:

– Медведь-мокрушник!

А после бах-бабах! – и дверь с петель снесли. А после – тра-та-та! – на полрожка…

И стали мишка с зайкой в тюрем-тюремке поживать да чужое добро проживать.

Соня и три медведя

Жили-были в лесу три медведя. Вот как-то раз пошли они на просеку в малинник, весь день там проработали – корзины у народа отнимали, деньги, украшения, – а после, уже в сумерках, вернулись…

И видят – в доме непорядок. Осерчали медведи, нахмурились.

– Кто, – строго говорит медведица, – весь пол так затоптал? Кто в зеркало смотрелся и плевался?

А медвежонок к себе в угол заскочил – и тоже возмущается:

– Кто листал мою книжку-раскраску и всю раскрасил ее? Кто обложку порвал?

Ну а папа-медведь, тот и вовсе взревел:

– Кто из моей тарелки ел и всё мясо из нее повылавливал? Кто ковырялся моей зубочисткой? Поймаю – задавлю! – и грозно озирается.

Да только вот нет в доме никого! А после вдруг в углу… Как будто шорох… Или это кажется? Медведь на цыпочках к стене подходит, двуствольное ружье с гвоздя снимает и только стал курки взводить…

Как тут вдруг кто-то из-за шкафа – шасть в окно, и поминай его как звали! Испугались медведи, опешили. А после видят – это ж маленькая девочка! Бежит, между елками мелькает. Тьфу, вот те на! Нашли, кого бояться! Повеселели косолапые, включили свет…

И обнаружили пропажу одиннадцати серебряных чайных ложечек, двух комплектов льняного с ручной вышивкой постельного белья, початой бутылки армянского коньяка и пачки акций нефтяной компании на весьма кругленькую сумму. Вот дела!

А девочка, когда выросла, уехала в веселый южный город Одессу и там прославилась как знаменитая налетчица по прозвищу Сонька Золотая Ручка.

Коломбок

Отсидел Коломбок от звонка до звонка, отвалился. Взял справку, получил расчет и вышел за ворота. Весна на воле, воробьи чирикают…

Ну, и пошел он напрямик. Идет, перо в кармане греет. Навстречу ему заяц попадается. Коломбок его за уши взял, в угол прижал и говорит:

– Ну что, косой, допрыгался? Вот я тебя сейчас пощекочу! – и достает перо.

Испугался косой, завизжал:

– Не режь меня, пахан, я чист!

И раскололся, сдал медведя.

Медведь в берлоге спал. Закатился к нему Коломбок, перо под дых приставил, говорит:

– Хмырь! Настучал! Я срок мотал, а ты…

– Пахан, ты что?! – ревет медведь. – Да я ни сном, ни духом! Это рыжая! Вот век свободы не видать!

Побледнел Коломбок, зачерствел.

– Эх! – говорит. – Вот от кого никак не ожидал! – и выкатился вон…

И тотчас же лиса ему навстречу. Зовет:

– Пахан! За мной!

Подрастерялся Коломбок.

– Куда? Зачем?

– На хазу! К деду с бабой! Это они, курки, тебя зарыли!

Почернел Коломбок, заорал:

– Врешь, рыжая! Вот я тебя! – и за перо, и за лисой; через пустырь, через забор, в окно…

И прямиком на стол упал, в тарелку. Лежит, все потроха отбил и встать не может. А над ним…

Дед, баба, заяц, медведь да лиса сидят голодные, вилки грызут. Вот дед и говорит:

– Ха! Крутая закуска! Эй, баба, раздели на пять частей!

И скушали болезного, не пощадили.

Паштет из топора

Вот, шел солдат-омоновец с войны, проголодался. Заходит в дом. А там старая баба сидит. Омоновец ей говорит:

– Хозяйка, накорми защитника!

А баба отвечает:

– И-и, милок! Сами с голоду пухнем.

Омоновец тогда:

– А ты меня хоть чем попотчуй. Так голоден – сил нет терпеть.

А хозяйка опять за свое:

– Ничего у нас нет.

– Ну а топор хоть есть?

– Есть, как не быть.

– Тогда давай топор, мы из него паштету сварим.

– Чего-чего?

– Паштету, говорю. Такая южная похлебка. Я же только что оттудова, с югов, я в Кавказских горах воевал, и там много чему научился. Увидишь – пальчики оближешь.

Баба и согласилась. Взяли они топор, чистой тряпочкой его вытерли, в чугунок опустили, водой ключевою залили и поставили в печь на огонь. Сидят и ждут. И вот вода уже кипит! Омоновец забеспокоился, спросил:

– А соль у вас найдется? Паштет без соли очень нехорош.

Соль нашлась. Посолили. Тогда, чуток повременив, омоновец опять:

– Эх, а теперь бы еще и крупы! Ну хоть одну щепотку.

Повздыхала баба, поохала, по сусекам поскребла, нашла маленько и крупы. Омоновец крупу в чугунок забросил, языком прищелкнул, говорит:

– Ну, баба, нынче попируем!

А та и рада, ждет. И кавказский герой притаился. Но вскоре снова подскочил и всяким ловким обхождением ложку масла у доверчивой бабы выпросил, в паштет забросил, размешал, как следует…

Дух по избе пошел – густой, питательный! Омоновец и говорит:

– Готово!

Достали они чугунок из печи, поставили на стол и принялись есть. Знаменитый паштет получился! Баба его за обе щеки уплетает и омоновца нахваливает:

– Ну ты и мастер, служивый!

А омоновец не столько ест, сколько удивляется. Ведь в том паштете не только масло да крупа присутствуют, но, глядишь, и мясо попадается, и кости, и капустный лист, и чернослив, и даже кардамон. А топора не видно! Что за чудо?! Привстал он над столом и ну ложкой по чугунку рыскать, по дну скрежетать, топор искать…

Как вдруг открывается дверь и входит дед, бабин хозяин. Остановился он в пороге, носом повертел, принюхался… и осерчал, да и как закричит:

– Что, вредная баба, опять ты за свое? Опять ты мой топор сварила! А с чем я завтра в революцию пойду?! Эх, опять нас омон обездвижил!

Жарь-птица

Три года Иван-царевич дома не был, но уж зато вернулся он не с пустыми руками – жарь-птицу привез! Обрадовался царь, обрадовалась царица, а вкупе с ними и весь их народ. Одна лишь царская невестка, а Иванова любимая жена Василиса Премудрая, горько кручинится и говорит…

Да только по случаю всеобщей радости слушать ее не стали, а расставили столы длиннющие, накрыли их скатертями хрустящими, яств да питв нанесли – и зашумел, заплясал, заорал пир горой! А заморская волшебная жарь-птица – ее в палисандровую клетку посадили да под самый потолок для всеобщей потехи повесили – а птица на всё это безбедное застолье завистливо поглядывает да клювом жадно пощелкивает. А Василиса Премудрая любезного мужа за рукав подергивает и шепчет ему, шепчет, шепчет…

Но кто же это в пиру шепчет? В пиру нужно кричать! И посему опять никто Василису Премудрую не расслышал, а отпировали они, отгуляли, а после где кого судьба настигла, там и полегли. Ночь наступила. Месяц выглянул. И вдруг…

Потянуло душком! А потом…

– Горим! – кричат. – Горим!

И точно – запылали царские палаты! Повыскакивал честной народ во двор в одном исподнем и ну огонь тушить! Тушили, тушили, три заповедных пруда до самого дна ведрами повычерпали, бездну красной рыбы погубили, но палат всё равно не спасли – погорели палаты дотла. А было это поздней осенью. И вот стоят Иван-царевич на Василиса Премудрая на горьком пепелище, трясутся от холода. Иван-царевич говорит:

– Эх, лучше было бы мне не жарь-птицу, а шапку-невидимку добывать! Тогда сейчас никто бы нашего позора не увидел! Ведь так, душа моя?

– Нет! – отвечает Василиса Премудрая. – Вовсе не так. Жарь-птица тоже хороша, особенно под белым винным соусом. Только до той поры надобно было ее не в палисандровой, а в железной клетке держать, тогда бы и пожара не было. Но разве ты меня когда-нибудь послушал?! – и смотрит презрительно.

Вот каковы они все, эти вредные бабы!

Красная Шапка

Была у ней красная шапка, ага. Она ж ведь сама лысая была, вот с того ту шапку и носила. А Серый на игле сидел, кололся, значит. А раньше он нормальный был: зайцев душил, овец, всяких ягнят – и жил, как все. А после, как связался с Красной Шапкой, так та ему и говорит:

– Ты мне траву носи, я покажу, какую. А дальше я сама умею. И клиентура уже есть, значит, всегда будут железно баксы, и самим на отъезд всегда хватит.

А он, тогда вахлак еще, спросил:

– Куда отъезд?

– А в вену, – Шапка говорит. – Только не в ту, что в Австрии, а просто в вену. Так! Лапу вытяни. Кулак сожми. Еще. Еще!

И закатила ему кубик. С того и повелось. Он ей траву носил, она ее варила. Клиентура была, отъезжали на славу. А после Серый вдруг заметил: товар стал пропадать! Вот утром есть, а к ночи уже нет. Он Шапке сказал, а она хоть бы хны. Тогда Серый смекнул – Шапка налево ходит – и стал ее пасти. Пас, пас…

И как-то раз перехватил ее в лесу и говорит:

– К-куда!

А Шапка:

– К бабушке. Вот, пирожок несу.

Серый принюхался… И точно! Пирожок намастырен! И он тогда…

Нет, виду не подал, а говорит:

– Ну что ж, иди, пенсионерам надо помогать.

А сам подумал: вот и хорошо, я вас сейчас обоих разом замочу! И побежал, и побежал, и побежал…

А к бабке прибежал – ему наколку дали, где искать, – и постучался, говорит:

– Бабуленька! Я твоя внучка. Товару принесла, открой!

А тихий, добрый голос отвечает:

– Дерни, милая, за веревочку, дверь и откроется.

Ну, он и дернул. И тогда…

Ка-ак полыхнет! Ка-ак долбанет! Его метров на десять отшвырнуло. Летел – орал. А лёг – и всё, готов.

И никакая это не бабка была, а автоответчик!

На третий день братва сошлась, закопали его, помянули честь по чести. А наезжать на Шапку не решились – у ней такая крыша оказалась, что ого! Так что на том всё и заглохло. Теперь только одно скажу: не дергай за веревочку, когда тебя попросят.

Серый козел

Жил-был у бабушки серенький козлик. Не, натуральный козел! Сто грамм выпьет – и пошел буянить: стол, стулья, шкаф перевернет, шторы порвет, обивку на диване зажует, окна побьет, дверь высадит. И поэтому бабка его никогда дома одного не оставляла, а за собой на веревке водила. А ходила она в лес, там клады искала. Нюх у нее был потрясный! На четыре метра в землю левым глазом, а правым и через свинец брала, такая была ушлая. Пока лукошко золота не наберет, домой не возвращается. Ну, на опушке, возле города, пустых бутылок сверху набросает, так и идет себе, никто ее не шмонает, не трогает.

Так это в городе. Но и в лесу у нее было тихо, волки к ней не совались, при ней же козел. А он такой: чуть что – по пять, по шесть братков за один раз на рога поднимал, вот они, волки, и не лезли. И еще они же, эти волки, бабке говорили: зря ты связалась с этим козлом, он лох, когда-нибудь тебя подставит, а мы б и без него тебя не тронули б, а брали б свой процент – и гуляй себе, рой. Вот так! И вроде б дело говорят… Но бабка за козла держалась. И то: он ей почти что даром обходился, только корми его, и все.

Э, кабы все! Так он, козел, еще и пил! И где он взял тогда сто грамм, и как это она тогда его не доглядела? Но взял, козел, и так неладно взял, так разошелся, разгуделся, что соседи сразу вызвали наряд, наряд пришел, устроил обыск, и как надыбал бабкино добро… Ну, золотишко, да! О, тут пошла раскрутка, и очные ставки, и выезд на место, и этот, следственный, как его там, эксперимент… И что и говорить, урыли бабку бы. Да тут вдруг волки за нее заступились, где надо, подмазали, где надо, засушили, и все пошло тип-топ: бабку сразу перевели в свидетели, а потом и вовсе в потерпевшие, мол де козел, мол, понуждение, ну и тэ пэ. И дали этому козлу десять лет по копытам и пять по рогам. Во загремел! А бабка навострилась в лес и стала на волков клады искать, за три процента, но не им, а ей, мало, конечно, больше обещали, но это все же лучше, чем на зоне срок мотать, вот бабка и была довольна… Покуда вчера не узнала, что это они, волки, ее козла тогда и напоили, они же и патруль вызвали, и понятыми при обыске были, наркоту и прочие улики подбрасывали. Ну разве это волки, а? Не, натурально серые козлы, тому козлу в полный комплект!

Была у зайки хаза лубяная

Была у зайки хаза лубяная, а у лисы ледяная. И вот пристала к нему рыжая: давай, давай меняться! Я, говорит, тебе еще доплату дам, два мешка моркови. Ни покою, ни проходу не дает. И задурила она ему голову. Согласился зайка, взял доплату, оформили они бумаги, переехал зайка, обустроился, сел есть морковь…

А она мороженая! Ну, это и понятно – хаза ж ледяная. Опечалился зайка, морковь на помойку выбросил и думает: обула его рыжая, нужно обратно меняться. Но боязно! Лиса, так зайка думает, сразу начнет орать, что это он сам морковь испортил, поморозил, да и еще свидетелей к этому делу приставит и выставит его последним дураком. Так что лучше молчать и терпеть. Тем более, что ледяная хаза, чего и говорить, сама по себе неплохая – погреб, два выхода, чердак, есть где спрятаться, есть где уйти.

Но тут еще беда! Пришла весна, и растаяла та ледяная хаза. Ну, тут зайка вконец осерчал, пошел к медведю. Пришел и говорит: так, мол, и так, обула его рыжая со всех сторон, и потому хочет он договор с ней расторгнуть и обратно в свою лубяную хазу возвратиться, айда, медведь, лису прогоним!

Но медведь на эти речи только отмахнулся, а взял зайкин обменный ордер, прочитал его, потом на просвет рассмотрел и говорит:

– Бумага не горбатая, все гладко. Но уж если ты, косой, такой настырный и все равно хочешь на лису наехать, то сперва, чтоб было по закону, нужно так: верни ей доплату.

– А где мне ту доплату взять? – удивляется зайка. – Морковь была мороженая, я ее выбросил.

– Ну, это не мое дело, – говорит медведь. – А по закону так: что прежде взял, то теперь отдавай. Мороженую взял, мороженую и отдавай.

– А где я ее летом поморожу?

– Тогда сиди и жди зимы. Поморозишь, придешь. А пока пошел вон!

И выставили зайку из берлоги. Ну, зайка еще к волку сходил, к бобру, к еноту… И видит: нет, по закону ничего не получается, все у них, в лесных верхах, повязано, все схвачено, по судам затаскают, совсем разорят. Остается одно – идти к братве, там правду искать. И, недолго думая, пошел к петуху.

Петух был крутой, горластый. Выслушал он зайку, говорит:

– Не печалься, косой. Мы эту рыжую быстро построим.

После взял, что было по этому случаю нужно, и пошел. И зайка рядом с ним идет. Петух кричит:

Несу стингер на плечи,

Хочу лиску замочить!

Услыхала это лиса, испугалась, убежала. А зайка да петух в лубяную хазу зашли и стали там жить, поживать. Вот месяц миновал, второй… И дурная слава о зайке пошла, стали его хазу притоном называть и подальше ее обходить. Прознал про то медведь, разгневался.

– Я, – заревел, – таких безобразий у себя в лесу не потреплю! Ишь, до чего распустились!

Пошел и развалил, а после сжег дотла лубяную избушку. Остался зайка без угла. Лиса над ним смеялась, говорила:

– И поделом тебе, косой. Нечего было с петухами путаться!

Тётя Кошка

Были два брата – старший и младший. Вот выросли они, тому, другому научились, в силу вошли. Но пахан им говорит:

– Делать вам у нас, мальчики, нечего. Места мало, все схвачено. Так что катитесь вы в столицу, там город большой, лохов много, авось, где и прилипните.

Ну что! С паханом не поспоришь. Пошли братья на станцию, сели на товарняк, на крышу, и поехали.

Приехали в столицу. Город и вправду большой, лохов хоть косой коси. Но никого они косить не стали, а сразу пошли по наколке. А наколка такая была: напротив бани первый дом, окна с роллетами, отдельный вход, спросите Тетю Кошку.

Пришли, по домофону постучали: так, мол, и так, здравствуй, Тетя Кошка, приехали твои племянники, старший и младший, встречай.

Но Тетя, видно, круто забурела. Потому как только через пять минут открывается дверь, выходит какой-то жирный котяра, назвался Дядей Василием, и спускает мальчиков с лестницы. Котяру этого, конечно, можно было за холку взять, ботинки им почистить. Но братья делать этого не стали, потому что пахан их учил никогда не суетиться. Сели братья возле подъезда, покурили, подумали, потом пошли напротив, в баню. А там, в бане, сбоку пиво продают. Вот пьют они, братья, пиво, рыбкой закусывают, на Тетин дом поглядывают. Хороший, крепкий дом. И ладно! Пьют братья пиво, думают.

Тут видят, ближе к вечеру, стали к Тетиному дому всякие крутые тачки подруливать, из них всякие матерые хмыри выхаживать – и к Тете, к Тете, к Тете. Ага, значит, сходняк. И снова ладно!

Совсем стало темно, у Тети уже лихо разгулялись. А баню стали закрывать. Вышли братья во двор, опять – наискосок, и к Тете, к домофону. Постучали. Пока котяра щурился, пока из-за стола вставал да выходил, гремел запорами, они еще по косячку задымили, потом от косячков – к шнуру, шнур взялся хорошо, а тут котяра дверь открыл, а они в него шашку – шарах! И дверь захлопнули – и тягу! Бегут и слышат:

– Тили-бом! Тили-бом! Кошкин дом! Кошкин дом! Ноль-один! Ноль-один!

Ну и ладно. Поделом!

Серый Волк с Иван-царевичем

Иван-царевич, он был политический, по 58-й статье сидел, до особого распоряжения, то есть пожизненно. А у Серого Волка всего десять лет. А что такое десять лет? Да вы же сами знаете: зима-лето, зима-лето, и уже почти что ничего. Ну вот. Но Иван-царевич взялся донимать: давай, Серый, уйдем, давай уйдем. Потом еще: а у меня спецсредства есть. И уломал-таки. Серый Волк согласился, колючку зубами перегрыз, лаз проделал, они и ушли. Нет, побежали. Бегут. Тундра кругом, просторно, тихо. А после, слышно, засвистал Кощей, заухал – и кощеек по следу послал. Бегут, воют кощейки, гавчут, настигают. Вот Серый Волк и говорит:

– Ну что, Иван-царевич, будем биться или мириться?

А Иван-царевич в ответ:

– Зачем биться, зачем мириться? Дальше побежим. Вот только я сперва…

И достает он первое спецсредство – расческу-заточку, бросает через левое плечо. И сразу встал за ними темный лес, кощейки в нем застряли, заблудились. А Серый Волк с Иван-церевичем дальше бегут. Бегут, бегут. Но в скором времени, слышно, опять кощейки гавчут, потом опять они все ближе, ближе. И опять Серый Волк спрашивает:

– Что, будем биться или мириться?

– Нет, – говорит Иван-царевич, – дальше побежим. Вот только я…

Тут он остановился, правый сапог с себя снял, портянку размотал, бросил ее через левое плечо – и разлилась за ними широченная река. Затявкали, заеньчили кощейки, боятся в реку лезть. А Серый Волк с Иван-царевичем дальше бегут. Бегут, бегут, притомились уже. И снова слышат: кощейки их настигают.

– Ох, е! – печально восклицает Серый Волк. – Ну, чую, нынче точно будем биться. А может, даже и мириться.

– Нет! – отвечает ему Иван-царевич. – Дальше побежим. Вот только я ченарик засмолю.

Засмолил Иван-царевич ченарик, одну затяжку сделал, второй Серого Волка угостил, а после бросил тот ченарик через левое плечо…

И как полыхнуло за ними огнем! Как будто кто бензин разлил – до самых облаков. Серый Волк с Иван-царевичем бегут, смеются. Вестимо дело, кто ж через такое перескочит?

Но эти, блин, перескочили! И снова гавчут, пасти рвут, и вот уже скоро достанут. Остановился Серый Волк, на Иван-царевича недобро глянул и спрашивает:

– Ну, что теперь? Биться, мириться?

Молчит Иван-царевич, хмурится. А после говорит:

– Не знаю. Есть у меня еще одно спецсредство, но на двоих его не хватит.

– А что это?

– Ушанка-невидимка.

Достал Иван-царевич ту ушанку из-за пазухи, вприглядку показал и снова спрятал.

– Да, – согласился Серый Волк, – на двоих она будет мала. Ну что ж! Тогда кому ее носить, нужно на картах бросить. Колода есть?

Достал Иван-царевич колоду. Серый Волк ее взял, как надо пощупал… вытащил туза и думает: моя ушанка, потому как я сейчас еще двух тузиков урву! Но тут Иван-царевич в свой черед берет колоду и тянет из нее… карту не карту, а так, брень какую-то, клоуна. Серый Волк осерчал, говорит:

– Не ко времени ты, Иван-царевич, задумал горбатого клеить. Это что за дурак в колпаке? Таких карт я отродясь не видывал!

А Иван-царевич, глазом не моргнув, отвечает:

– Это не дурак, а джокер, то бишь главная карта, она в классической колоде обязательна, князь Кропоткин в такую колоду с ренегатом Каутским каждое утро играл и полреволюции у него под залог выиграл.

Вот так сказал! А Серый Волк ему на то… Короче говоря, базар-вокзал, раздухарились…

А тут кощейки шасть! И взяли мальчиков как пацанов, ушанку-невидимку в клочья изодрали, а их самих шнурками повязали и погнали обратно на зону.

На зоне… Да! Иван-царевичу и так до ящика сидеть, ему и горя мало, а Серому Волку червонец накинули. И развезли их по разным участкам. Еще пять лет прошло. И как-то раз, на пересылке, они опять встречаются, и опять Иван-царевич говорит:

– Айда, друган, надавим на пяту, у меня еще спецсредства есть.

Но Серый Волк ему в ответ:

– Нет, дорогой! Я с тобой теперь не то что в карты, в домино не сяду. У вас, у политических, и там лишний камень найдется. Иди, гуляй!

И что? И загулял Иван-царевич. Опять ушел. А наутро Кощей засвистал, послал кощеек, ждал, смеялся. А зря! Через три дня пришла только одна кощейка. Без хвоста. Кощей, озлясь, отдал ее на кухню, в суп. И ох загоревал тогда, ох затужил Серый Волк, опечалился! Эх, думает, сейчас Иван-царевич небось с князем Кропоткиным да с ренегатом Каутским пивко попивает да в джокера режется, а он, серый дурак…

А так и есть – дурак. Нюх потерял, вот и сиди, мотай теперь, зона лохматых любит!

Горбунок

Вот был один старший сержант, служил в омоне. Служба у него была легкая: на демонстрации ходил, там людей резиновой палкой бил и за это хорошие деньги имел. Так бы всю жизнь служить! Но однажды вызывает его полковник и говорит:

– Старший сержант! Кто-то повадился ко мне на дачу маковую соломку топтать. Укороти его!

– Есть! – отвечает старший сержант.

Взял бутылку, закуску, на дачу пришел, устроился там под забором, дождался темного, выпил, закусил, лег, щитом накрылся и заснул. Наутро просыпается, посмотрел – все в порядке, соломка не топтана. И хорошо! Пошел к своей марухе, отвязался.

Опять стемнело, он опять пошел на дачу, бутылку выпил, зельцем закусил, щитом накрылся и заснул. Наутро снова все в порядке. И он опять к марухе завернул.

Потом опять, уже на третий раз, стемнело. Опять старший сержант пришел на дачу, опять… Нет, только полбутылки выпил, ползельца съел, щитом накрылся, но не спит. Потому что, так у них в омоновском уставе сказано, на третью ночь все самое плохое и случается.

И точно! Только часики полночь отпикали, как вдруг загудело все вокруг, зашумело, а потом и огнем занялось, как будто кто-то штаб поджег! А после шасть – и прямо как бы с неба сигает на полковничьи маковые грядки толстый, крепкий, рослый жеребец! То есть лошадь, то есть конь. И очень видный конь! Масть у него защитная, а грива золотая, хвост тоже золотой, копыта, правда, просто серебряные, но зато во лбу– алмазная кокарда. Во какой конь! Старший сержант аж обомлел…

А после видит: о! во, блин! Начинает этот конь по грядкам как козел скакать и полковничью маковую соломку нещадно топтать. Ну, тут старший сержант не выдержал и, щитом прикрываючись, из укрытия выскакивает и начинает того дерзкого коня резиновой дубинкой по бокам, по ногам, по сусалам охаживать! Заржал тот конь, пошел брыкаться, пыхать огнем, зубами страшно скрежетать, грозиться всячески: я, мол, старший сержант, тебя еще достану, я, мол, тебя… Ну а старшему сержанту эти речи только в радость! И он от этой радости только пуще злодея метелит, кантует, охаживает! Бил-бил, бил-бил, бил-бил…

И сбил! И повалился конь… Да нет, какой же это теперь конь, какой же это жеребец, статный красавец?! Нет, это уже так, одно посмешище, так, конек-горбунок, на такого глянуть-то противно. И потому не стал старший сержант с ним дальше разбираться, а просто пнул его под зад, то есть под круп – конек и улетел неведомо куда, и больше его в нашем царстве не видали.

А что старший сержант? А его тоже, кстати, больше нет, тоже как будто в воду канул. А почему? А потому что чей был это конь? Вот то-то же!

Лисичка-сестричка

Вот как-то раз зимой, а день был солнечный, мужик бабе говорит:

– Давай, старая, пеки пироги, а я пока съезжу рыбки привезу.

Затопила баба печь, стала стряпать пироги. А мужик вышел во двор, взял невод с мелкой ячеей, Сивку запряг, поехал. Приехал на озеро, нарубил там прорубей, наловил рыбы полные сани и, всем довольный, поехал домой. И с устатку задремал. И вот, как проезжал он тихим редким ельничком, вдруг просыпается – кричат ему:

– Мужик! Мужик!

Встрепенулся он, смотрит – лиса. Выбегает она из-за дерева, подбегает к саням и спрашивает:

– Откудова едем?

– Да вот, – отвечает мужик, – ездил на озеро, рыбы наловил.

– Как это наловил? – удивляется лиса. – И почему это на озере?

– А где ж еще?

– Где хочешь! А на озере нельзя. Или ты что, до сей поры не знаешь, что озеро – это медвежья вотчина? Ох, жалко мне тебя, мужик! Как только медведь про твое злодейство дознается, так он тебя живо задавит!

Перепугался мужик, говорит:

– А что ему, медведю, а? Сейчас зима, он спит.

На что лиса ему с усмешкой отвечает:

– Медведь, он, может быть, и спит. Но зато мы, его верные слуги, не дремлем! Так что вези рыбу обратно, выпускай. Но если рыба уже дохлая, тогда… А ну-ка глянем!

И тут берет она с саней самую толстую, самую жирную рыбину, голову ей откусила, поморщилась да выплюнула. А саму рыбину в обочину сбросила. Потом берет вторую, третью, а вот уже и за четвертой тянется! Ну, думает мужик…

А лиса ему задумчиво:

– Да! Тут надобно волков позвать, пускай они с тобой разбираются!

Оторопел мужик, обмяк. А лиса продолжает:

– И упряжь у тебя, дед, старая, вожжи ветхие, ты на повороте лошадь не удержишь, того и гляди, кого зашибешь ненароком.

Мужик снял шапку, пот со лба утирает. А лиса вдоль саней похаживает да приговаривает:

– О, вот и оглобля кривая! О, тесный хомут! А где колокольчик? А почему нет колокольчика? А если вьюга, а? Так ты же точно задавишь кого!

А к Сивке подошла, губы ей завернула, смеется:

– О! Я так и думала! Зубы до десен стертые. Почему скотину мучаешь?!

Молчит мужик, не знает, что и отвечать. Во влип! А лиса уже к нему возвращается, опять лапу в сани запускает, рыбку покрупней да пожирней выбирает, на обочину сбрасывает, сбрасывает, сбрасывает… да еще и печалится:

– Вот беда так беда! Вот беда! Нет, точно, нужно серых звать, а то и самого хозяина будить.

Тогда мужик:

– Лисичка! А?

А та:

– Чего? – и еще рыбку шлеп, и еще шлеп.

А мужик:

– А может, как-нибудь договоримся? А может… я сам под соломкой пошарю?

Лиса подумала, подумала, вздохнула, говорит:

– Ну, ладно, пошарь, коли хочешь.

Мужик засопел, заволновался, руку в сани запустил, стал под соломкой шарить. Шарит, шарит, торопится, на лисичку-сестричку поглядывает. А потом, как нашарил приклад, так сразу успокоился, думает: хороший будет бабе воротник!

Про Емелю

Жил да был в казацкой стороне храбрый казак Емеля по прозвищу Пугач. Вот однажды пошел тот Емеля на речку водицы с похмелья испить, и на тебе – поймал там щуку! Хотел было Емеля ее сразу живьем съесть-напугать, но вдруг взмолилась щука человечьим голосом:

– Не ешь меня, храбрый казак Емеля, не пугай, а я тебя за это славно отблагодарю. Теперь как только скажешь ты: «По щучьему веленью, по моему хотенью», так сразу все, чего ни пожелаешь, сбудется.

Обрадовался Емеля, щуку обратно в речку выбросил и говорит:

– По щучьему веленью, по моему хотенью: глаза мои, рот, уши вислоухие, а ну-ка сделайтесь точно такими же, какие были у покойного царя Петра Федоровича!

И сделались. И стал храбрый казак Емеля с лица ну точно как покойный царь, даже еще румянее. Стали все окрестные казаки Емеле в пояс кланяться да государем его величать. Емеле это очень нравилось, он, сидя на печи, все это слушал, слушал… А после вдруг и говорит:

– Ага! Вот оно что! Вот что я удумал! Да ежели я есть природный царь великий государь, тогда чего я здесь, в этой глуши, клопов кормлю? А ну, по щучьему веленью, по моему хотенью: вези меня, печь, в столичный город Петербург, в царский дворец!

И печь и повезла. А следом за ней и казачий народ повалил, ибо Емеля говорил, что у него по Петербургу-городу этих дворцов – во, завались, всем места хватит!

И точно, хватило. Пришли казаки в столичный город Петербург, местных людишек потеснили, попугали, которых даже до смерти. Но более других царица Катерина напугалась. Когда Емеля в Петербург пришел, так сразу же в царский дворец подался, там Катерину за косу из-под кровати выволок и говорит:

– Что, вобла, не ждала? А вот и я, законный твой супруг по щучьему веленью! – ну, и…

Да, именно. Вот и пошло у царицы другое, строгое житье. Емеля – это ей не прежний рохля государь! Емеля, тот, бывало, поздно вечером домой вернется, когда из сената, когда из трактира, и если ему что не так – живо нагайкой выходит! Царица шибко плакала, только бабьи слезы, известное дело, вода. Но, с другого боку глядя, а что такое бабу напугать? Немного чести. И потому поскорости стал Емеля все царство пугать. Так, скажем, повелит, чтобы все – и мужики, и бабы, бояре и боярыни – ходили только в сапогах и чтобы портянки в них мотали только слева направо внакид, а после сам ходил по Петербургу, проверял, и у кого было не так – того сразу в Сибирь! А то велит, чтобы груши называли дулями, и за груши опять же в Сибирь. А то… Ну, много было всякого! Но вскоре, лежа на печи, подумал он: э, что одно царство, а вот бы еще всю Европу пугнуть!

И напугал, а что! Собрал по щучьему веленью несметное войско, пошел. Сперва Варшаву взял да напугал, потом Берлин, потом Париж – все это сидя на печи и все по щучьему веленью быстро, ловко, смело! И так до Ла-Манша дошел. А дальше, оказалось, ходу нет. Английская земля, объяснили, за морем стоит. Но море, правда, при Ла-Манше неширокое, и полусотни верст не будет. Ага, ну ладно! Полежал Емеля на печи, подумал, подумал, а после велел:

– По щучьему веленью, по моему хотенью: постройся до английской стороны широк калинов мост!

Не строится. Это что за напасть? Тогда Емеля снова повелел. Опять не строится. Осерчал Емеля, с печки спрыгнул, сошел к самой воде, смотрит на море, гневается, думает: да что эта щука треклятая, сдохла, что ли?!

И только он этак подумал, как вдруг шасть – у самых его ног выныривает эта самая щука и говорит человеческим голосом:

– Не серчай ты на меня, храбрый казак Емеля, но только я тебе уже больше не помощница. Меня вчера Джон Скотт в сети поймал, я теперь его хотенья исполняю.

И не успел Емеля опомниться, как она ка-ак подпрыгнет из воды, как-ак пасть разинет! А после гам! – и нет Емели. Вот вам и сказочка, а мне рубликов вязочка.

Царь Петр и Баба Яга

Это было в России, еще при царском режиме. А царем тогда был Петр Первый. И вот как-то однажды зимой, а если точно, то 31 декабря, аккурат под Новый Год, решил царь Петр сходить в лес за елкой. Боярам он не доверял, все делал сам, а то, он говорил, иначе или тебе вместо елки какую-нибудь кривую осину подсунут, или вообще без ничего останешься, такие те бояре вороватые. И вот, значит, царь Петр надел полушубок, сунул топор за пазуху, и в лес пошел. Пришел и стал ходить туда-сюда, елку покраше высматривать. Ходит, ходит, примеряется. И вдруг ему:

– Ага, царь Петр, попался!

А это рядом с ним уже Баба Яга стоит. И дальше говорит:

– Что, попил, царь Петр, кровушки народной, град Петербург на трудовых костях поставил? А теперь я и кровь из тебя высосу, и мясо твое съем, а потом на твоих костях покатаюсь!

Царь Петр только было гневаться, а она бац его клюкой по лбу – и враз околдовала. Стал царь Петр покорный как теленок, и повела она его к себе в избушку, а там пинком его под зад – а нога у нее костяная! – царь Петр и влетел в чулан, пал на холодный пол и лежит как мешок сами знаете с чем.

А Баба Яга печь затопила, котел с ключевою водой на огонь поставила, потом луку туда, картошки накрошила. А после Леший к ней пришел, принес бутылку, сел, трубку закурил и стал Бабе Яге всякие неприличные сальности говорить. Баба Яга разгневалась, кричит:

– Цыть! С этим погоди пока! Вон лучше бы помог: царя освежевал, разделал.

Леший притих и взялся нож точить. Булатный нож вжик-вжик, вжик-вжик, вжик-вжик! А царь Петр в чулане лежит, все это слушает и понимает: смерть его пришла. А как спастись? Никак, ибо он не то что шевельнуться-защититься, но даже крикнуть «Караул!» не может. Да если бы и прокричал, царь Петр думает, но прибежал ли бы к нему тот караул? А если бы и прибежал, то взялся ли спасать или… Ох, думает, судьба моя монаршая, ох, шапка мономахова!..

А после: ну и что? Нет, думает царь Петр, не робей! Вот батюшка твой Алексей Михайлович был тишайший, а Украину присоединил! А ты и вообще орел, так что давай, держись!

И что вы думаете? Точно, удержался! Ибо уже через короткий срок царь Петр чувствует, как колдовство с него мало-помалу сходит. И это, кстати, совсем не удивительно, ибо как ты такого околдуешь, когда он ни во что не верит, атеист?! И вот уже царь Петр рукою шевельнул, потом ногою дрыгнул, потом тихонько подскочил, топор из-за пазухи выхватил, воздел его над головой и только из чулана выходить да строгий царский суд вершить…

А после думает: ну, зарублю Бабу Ягу, ну и Лешего с ней, а дальше что? Кто тогда будет по моим лесам народ в страхе держать да помаленьку изводить? Вот то-то же! И отступил царь Петр от двери, нечистую силу не тронул. Но это, понимает, не решение, ведь все равно нужно отсюда как-то выбираться. Да только как? Задумался, свел брови соколиные, нахохлился, а после…

О! Придумал! И кинулся царь Петр к стене и ну рубить ее, рубить, рубить! И прорубил окно! И скок в него! И…

Тоже о! И вывалился аккурат в парадную залу наиглавного загородного дворца французского царя Лудовикуса, у них там под Новый Год как раз был маскарад. Ну, все, конечно, царю Петру очень обрадовались, стали кричать, что вот, мол, какая редкая персона объявилась – добрый русский мужичок из Матушки России! И дальше: становись, мол, в круг, будем плясать. А Петр царь, он хоть и грозный был, но в тоже время и игривый. И потому ему такое предложение понравилось, он и пошел плясать. И до того на радостях затейливо, с коленцами, что вскоре и Лудовикус не усидел и тоже вышел в круг, и тоже ну плясать! А потом, в перерыве, они нагрузились шампанской шипучкой – и снова плясать! А девки…

Гм! Ну, в общем, было весело, и царь был очень рад, понравилось ему у них в Европе.

Ну а России-то тогда как ликовали! Еще бы: царь исчез! И пил, гулял, гудел как не в себя народ три дня и три ночи подряд, ну, думали, что навсегда от него, атеиста, избавились!

Но, к сожалению, чудес на свете не бывает. На четвертый день вернулся государь – помятый весь, с синяками под глазами, шипучим перегаром провонял. А злой какой! Тотчас устроил розыск, и тех, которые больше прочих царскому отсутствию радовались, так поучил: кому голову срубил, кому ноздри вырвал, а кому и то и другое да еще и в Сибирь отправил. Вот так! Загоревал народ…

Но, как потом оказалось, не надолго. Ибо опять зимой, опять под Новый год, царь Петр в лес пошел, как будто бы за елкой, а сам опять – к Бабе Яге и ну опять рубить окно в Европу! И прорубил, и сиганул, неделю его не было, а после вернулся опухший, небритый, розыск устроил, кого надо наказал – и снова потекла жизнь, потекла. Тишь, скукота, поборы, войны всякие, все ждут зимы…

И так с тех пор и повелось: как Новый Год, так он в окно, а дома веселятся все, ликуют, и каждый раз надеются, авось царь больше не вернется. Но возвращался, да. И все равно – вот до чего слепа она, вера народная! – каждый раз под Новый Год как сядут люди за стол да как начнут часы бить полночь, то первым делом все загадывают, чтоб…

Ну да чего я вам об этом рассказываю? Вы все это не хуже меня знаете.

Сыр, ворона и лиса

Одна ворона раздобыла где-то сыр. Я знаю, где, но не скажу, не то вороне мало не покажется. Ну вот, раздобыла она сыр, большой кусок, очень тяжелый, она с ним даже взлететь не могла. И потащила его по земле. Тащит она его, тащит. Затащила в лес. И там, только присела отдохнуть, как видит – бежит к ней лиса. Испугалась ворона, полезла на дерево. Тяжело ей с этим сыром было, но залезла. Тут как раз подбегает под то дерево лиса и говорит:

– Ворона, отдай сыр.

– Не отдам.

– А вот я людей позову.

– Зови.

Лиса, конечно, не зовет, знает, что люди этот сыр сразу себе заберут. Что делать? Стала лиса в ворону камнями кидать – не попадает. Тогда стала она дерево раскачивать – не раскачивается.

– Ладно, – говорит лиса, – подавись ты этим сыром, – и убежала.

Обрадовалась ворона, уселась поудобнее и начала сыр этот большими кусками есть и не давиться. Ей хорошо! А после…

О! Видит она – опять бежит лиса. И пилу с собой несет. Испугалась ворона, дрожит. А лиса прибежала под дерево и говорит:

– Ворона, ворона, а у меня пила. Отдай сыр подобру-поздорову, иначе хуже будет.

Ворона молчит. Тогда стала лиса дерево пилить. А ворона по ветке скачет. Лиса пилит, пилит. Ворона скачет, скачет. Лиса пилит, пилит, ворона скачет, скачет. Пилит, пилит, скачет, скачет. Притомилась лиса, спрашивает:

– Ты чего скачешь?

– От страху.

– Ну-ну, скачи!

И опять лиса дерево пилит, опять ворона по ветке скачет. Но не от страху она скачет, а от мудрости! Лиса пилила дерево, пилила, ворона скакала, скакала, а после дерево перепилилось, затрещало, зашаталось, упало и придавило лису насовсем. Соскочила ворона на землю, на лису посмотрела, кусок сыру откусила, пожевала, выплюнула и говорит:

– Вот так! У сильного всегда бессильный виноват.

И это правда.

Волк, рыба и лиса

Вот как-то обманула мужика лиса, украла у него целый мешок свежей рыбы, сидит прямо на дороге и ест. Бежит мимо голодный волк, увидел лису и говорит:

– Эй, рыжая! Ленин сказал: надо делиться.

А лиса ему в ответ:

– А Сталин говорил: надо свое иметь! – и дальше чавкает.

Тогда волк так:

– Ну, ладно. Дай хоть объедков поглодать.

А лиса:

– Иди, сам налови.

– А как я наловлю?

– А как и я. Пошла, хвост в прорубь сунула, вот рыбка на хвост и позарилась. А ты что, без хвоста, что ли?

Волк не проверил, говорит:

– Гонишь, лиса!

– Нет, не гоню. Вот, пасть порвать, все правда. Иди, иди, позорник! Сам добывай, а то все на чужое заришься.

Ну, волк и пошел. Пришел на реку, сел на лед, сунул хвост в прорубь, ждет и думает: если лиса опять его обула, ну он тогда ее попишет, ох, попишет! Но ждет пока. Ждет. Ждет. А после…

О! Клюет! Волк сразу даже не поверил! А после – х-ха! – хвост выдернул! И видит…

А на хвосте у него ма-аленькая рыбка болтается. Но не простая – золотая. Во! Волк хвать ее и только думал заглотить…

Как вдруг эта самая золотая рыбка говорит ему звериным, волчьим голосом:

– Не ешь меня, друган, пусти на волю! А я тогда любое твое желание выполню. Вот, хочешь, стаффордширом тебя сделаю, будешь в частном сыске служить, дурную пайку получать, грызть кого хочешь, рвать! А хочешь, вообще…

– Э, нет! – волк говорит. – Я вольный зверь, мне этого не надо. Но если ты такая ушлая, то сделай так, чтобы я всегда мог столько рыбы взять, сколько хочу. По костям?

– По костям!

Ну, волк и бросил эту рыбку в воду. Он, волк, на золото не зарился, зачем оно ему в лесу?!

И правильно! Только эта рыбка в прорубь занырнула, как выныривает оттудова удочка. Ну, с виду она так, кривая, из орешины, и вместо лески у нее конский волос, и вместо поплавка рыбий пузырь, крючок – ржавый сапожный гвоздь, и без наживки, конечно. Эх, думает волк, оплошал! Но все-таки, на всякий случай, забросил эту удочку…

И сразу клюнуло! Волк х-ха! – подсек – карась. Еще закинул, дернул – лещ. Еще – налим. Еще – сазан. Потом кета, потом чавыча, омуль, шпрота, угорь, сардина, тунец. О! Ого-го! Ну, в общем, натаскал волк целую кучу всякой рыбы, нажрался от пуза, лег, спит. Проснулся, снова порыбачил, снова спит.

Ну, и пошло оно! Чуть что, зимой ли, летом ли, волк шасть на реку, рыбы натягает и насытится. А с прежним своим дерзким храбрым ремеслом он напрочь завязал, на третий год его и с картотеки сняли, а потом и вообще в «Красную книгу» зачислили – это у них как будто бы тебя короновали, ты в законе. Во! Тоже по-своему неплохо.

А что лиса? А то! Ходила она потом на ту реку, ходила, золотую рыбку ловила, ловила… Пока ее саму не взяли, да. Теперь она у лесниковой бабы на плечах висит, молчит. Вот до чего порой зависть доводит!

Про Марью Моревну

Ну, главный этот, коронованный, круто однажды опечалился. Три дня мочил по-черному, буянил, а после все же вышел из винта, маленько успокоился и повелел, чтобы пришел к нему Колян-стрелок. Пришел Колян. Главный ему и говорит:

– Иди и приведи мне Марью Моревну. Есть, говорят, одна такая. Иди, сказал!

А больше ничего не объяснил. Вернулся Колян-стрелок к себе домой, сел за стол, закручинился. Сначала один пузырь закручинил, после второй и третий, и только после просветлел. Пушку достал, разобрал, смазал, собрал, опять под мышку сунул, встал, фугасок по карманам насовал и пошел куда глаза глядят.

Шел, шел и в лес пришел. Дальше пошел. Шел, шел, видит – избушка на цыплячьих тонких ножках. Свистнул, гикнул Колян, избушка испугалась, повернулась к лесу задом, к нему передом, присела и дверь распахнула. Но Колян-стрелок, он непростой. Фугаску из кармана достает, чеку долой – и бросил в дверь. Загудело в избушке, загремело, стекла посыпались, дым из окон повалил, а после это дело унялось, закукарекала избушка, закудахтала и села на брюхо.

Тогда Колян вошел. Смотрит – сидит на печи Баба Яга, на ней завидный хромовый прикид и сапоги тоже офицерские, курит Баба Яга папиросу, на пол поплевывает, на гостя презрительно поглядывает, молчит, молчит, а после говорит:

– Чего, Колян-стрелок, пожаловал? Дело пытаешь или от дела линяешь?

Колян ей честно отвечает: так, мол, и так, бабушка, послал меня главный по Марью, но вот только где мне эту фрю искать, я не знаю.

Баба Яга молчит. Хотел было Колян пушку достать, да передумал. Достал пузырь. Тут Баба Яга носом туда-сюда повела, понюхала, понюхала, обрадовалась, говорит:

– Фу-фу! Русским духом запахло!

И тотчас спрыгнула с печи, собрала того-сего на стол, дорогого гостя усадила, и принялись они пировать. Вот, значит, пируют они, закусывают, Баба Яга пузырь нахваливает. А после говорит:

– Ох, жалко мне тебя, Колян-стрелок! Ну да ладно, отговаривать не стану. Но зато даю совет! Нынче Марья Моревна с Кощеем снюхалась, там ее и ищи – у него.

– А где это?

– А там, на берегу, на Лукоморье. Там еще дуб такой стоит, а на дубе сундук на цепях, а в сундуке… Нет, дальше я тебе, Колян-стрелок, не советчица, дальше ты сам решай, по совести.

И больше ничего она ему не объяснила! А Колян, он же и второй, и третий пузырь доставал, а после даже пушкой клацал – бесполезно. Вот какая она вредная, эта нечистая сила. И ладно! Хорошо еще, что хоть сказала, как идти, короткую дорогу указала. А потом в баньке Коляна попарила, на пуховую перину уложила, а наутро чуть свет разбудила, опохмелила и до самой нижней ступеньки крыльца проводила. Пошел Колян.

Шел, шел, пришел на берег моря. Видит – и точно дуб, и точно на ветвях сундук висит. Броня! Фугаску кинешь, можешь все испортить, а пулей это дело не пробить… А пробивать и не надо! Колян пушку достал, прицелился – и прямо в замочную скважину бац! Сундук и раскрылся. Из него заяц выскочил, упал на землю, подскочил и побежал. А Колян его х-ха! От зайца – клочья, а из клочьев – утка! И мах-мах-мах – пошла наверх! Он утку клац, от утки перья во все стороны! Ну, и еще яйцо. Он и яйцо навскидку взял, желток налево, а белок направо и… О, еще игла! И он тогда иглу вжик в самый носик! Носик обстриг, а из него, из носика уже… Ф-р-р-р! Ф-р-р-р! Это уже сама Марья Моревна летит, порхает, ночной рубашкой как крыльями машет. Колян и эту Марью бэмц, Марья как камень воду! И…

О! А! Ы! Колян пушку в песок, а сам за голову схватился. Вот, блин, бывает же, он думает, да что я, блин, да…

О! А главный после как серчал, ногами топал, неприлично выражался!

– Ты, – говорил, – Колян, такой…

Ну, понимаете. А что Колян? А он:

– Я по привычке это, по привычке! Само собой оно! Вижу, уходит! Ну, и я как всегда…

И что с ним делать, а? Главный три дня думал, молчал, а после говорит:

– Ну, ладно. Иди, сделай тогда и Кощея.

Погоревал Колян, покручинился, после пошел. И что вы думаете? Да! Перекупил Кощей Коляна. Теперь Колян у него служит, охраняет, а объясняет это так:

– Нечего было такие не решаемые задачи давать! Как это я Кощея сделал бы, когда он, блин, бессмертный?! Другое дело – это если охранять, это решаемо, это по мне, служба непыльная.

А что? И правильно! А мы на это сразу как-то не доехали.

Возьми то, не знаю, что

А это уже про Толяна. Его тоже главный как-то вызывает, говорит:

– Иди туда, не знаю, куда, возьми то, не знаю, что, и принеси!

А Толян… Ну натурально, да! Спросил, конечно:

– А где это? И что? Кто знает?

А главный строго:

– Этого никто не знает. Иди, я говорю!

Толян пошел. Но сначала домой. Посидел там, погоревал, и так и сяк покумекал… А ничего не получается! И ладно. Впервой, что ли? Взял он тогда свое любимое верблюжье одеяло (его еще Толянов дед на царской каторге надыбал) и на нитки то одеяло распустил, смотал в клубок, сунул в карман, еще взял сумку с инструментами, ну, и совсем пошел.

Вышел из города, зашел в дремучий лес, клубок из кармана достал, бросил на землю, сказал: «Фас!» – и клубок и покатился, дорогу указывает.

Долго ли, коротко ли этот клубок катился, может, день, а может, целый срок, но вот лес кончился, пошла пустыня. Взял тогда Толян клубок, ченариком его прижег и снова оземь бросил. Заверещал клубок, задергался, загорбился – и обернулся в верблюда. Одеяло-то было верблюжье, я вам об этом еще раньше говорил.

И вот, значит, сел Толян на верблюда, поехал. Едет, едет, отдыхает, а как пить захочет, так к верблюжьему горбу приложится и пососет – и все нормально. И вот долго ли он так, коротко ли ехал, Толян не рассказывал, но потом пустыня кончилась, а дальше пошло море. Толян тогда с верблюда слез, взял его за горбы, поднял, а после бэмц об землю! Верблюд расплющился, опять стал одеялом. Толян то одеяло в море бросил, сам сверху сел и поплыл. И тоже долго плыл, много всяких невзгод натерпелся, но доплыл. А куда? Вышел он на берег, одеяло на кустах развесил, пусть сушится, а сам смотрит…

Перед ним стоит дворец. Крутой, прямо сказать, дворец! Вокруг дворца забор, тоже неслабый. В заборе дверь, супержелезная. Возле двери охрана – два хмыря. И все при них. Ну, Толян к тем хмырям подошел и культурно, почти что на «вы», спрашивает:

– А куда это я приплыл?

Хмыри в ответ:

– Не знаем!

Толян опять:

– А там, на яме, кто?

Хмыри тоже опять:

– Тебе, мужик, ясно сказали: не знаем!

– А кто знает?

– Никто! И вааще, давай, вали отсюда!

Толян спорить не стал, в сторонку скромно отвалил и думает: «Вот и нашел! Пришел никто не знает куда, нашел никто не знает что. Осталось только взять и принести. А эти хмыри мне за мужика еще ответят!» И с такими вот радостными мыслями Толян к одеялу вернулся, сел, ждет, когда оно досохнет. Ну и пока, чтоб время даром не терять, свою сумку раскрыл, инструмент перебрал, проверил, что там как. Как будто все лады. Сидит Толян, ждет одеяло, курит. Хмыри стоят, на Толяна косят. Но пока все тип-топ.

А вот и одеяло высохло! Тогда Толян его берет, бросает вверх, потом фугаске р-раз! чеку – и тоже ее вверх! Ну, бахнуло, ну, одеяло в клочья. И эти клочья – ну, как дым, нет, как туман, нет, этот… как его?.. да, смог! Висит такой вот смог, ну нич-чего не видно! Но зато слышно – хмыри заорали. Так, хорошо. А вот пошли стрелять, а вот сигнализация. Так, очень хорошо! Толян надел очки (очки шахтерские, гулагские, отцовские), взял сумку и пошел. Пришел к двери. Хмыри стоят, волнуются. Слепые, как кроты! Ну, и он им тогда…

Нет, он хмырей не тронул, передумал, он сызмальства мокрых дел не жаловал, да им и так после мало не будет, подумал. И взял хороший инструмент, электроковырятель, дверь ковырнул, открыл, вошел во двор. А там зверье такое – карадабры. Им смог, не смог – плевать, они сами смоглые! И они сразу к Толяну! А он их – х-ха! Ха! Ха! Всех складным смерчем выкосил! И на крыльцо. А там еще какие-то. Накинулись! Ну, он их тоже выкосил, и на них у него инструмент. Но осерчал Толян! Не стал с дверным замком возиться, а ломик взял, х-ха ломиком – и высадил! И в дом, и вверх по лестнице, по компасу, есть такой компас, очень дорогой, друган с Сицилии привез… И он, этот компас, привел, куда надо, и дверь прожег, все сделал, да! Вбежал туда Толян, а там – вот прямо на столе – лежит какой-то бяка. В одних трусах. Значит, хозяин, точно. Толян ему:

– Ты кто?

А он:

– Не знаю!

Толян тогда на сейф:

– А там?

– Братан! Тоже не знаю!

– Врешь, падла!

– Я? Вот век свобо…

Толян ему поверил. Сейф в сумку, сам к окну, окно х-ха! сапогом и высадил, и х-ха! во двор, а там как засвистит! А с переливами, а складно! И сразу этот смог, ну, эта пыль, туман, верблюжья дрянь – сразу к нему со всех сторон! Тогда Толян как надо пальцами прищелкнул, и эта пыль сразу в ковер сложилась, Толян сел на ковер и сумку на ковер, орет:

– Блин! От винта!

И полетел! И долго так летел. Ковер как устанет, так он его едомолем попрыскает, ковер тогда визжит, снова быстро летит. Снова устанет – снова едомоль! И так Тольян три склянки едомоля выпрыскал, но долетел. Сел на малине во дворе, заходит к главному, сумку раскрыл, сейф достает, ставит на стол. Главный:

– Что там?

Толян:

– Никто не знает! Я…

– Ладно. Подожди за дверью.

Вышел Толян. Потом, ну, может, через час, шестерка выбегает, говорит, чтоб дома ждал. Пошел Толян, ждал дома. Ждал, ждал, ждал, ждал. Без одеяла холодно, оно там во дворе осталось. Жаль одеяла, да. Но что одеяло! На третий день пришел Витёк и говорит:

– Шабаш. Главный закрылся.

– Как?!

– А так. И нас всех распустил, – отвечает Витёк. – Я, главный говорит, теперь без вас управлюсь, у меня теперь, говорит, есть один такой не знаю кто, мне его на все случаи хватит, а вы валите ровненько, куда хотите, а будете рыпаться, он, этот самый никто, вам ноги повыдергивает.

Вот так! Тем все и кончилось. Обидно, место было хлебное. Но что еще обиднее, так это вот: Толян тогда у главного не только одеяло, он и сумку с инструментами оставил. А кто он теперь без них? Никто. Вот и опять пошел Толян по форточкам. Теперь опять сидит. Вот каково оно, когда идешь туда, не знаешь куда, и берешь то, не знаешь что. Стеречься надо, предохраняться. Об этом вон везде плакаты порасклеены.

Как Большой Петро Бобами подавился

Вот как-то раз сидит Большой Петро у себя в яме, пьет крепкий чай по кличке «Черный Джек», балдеет. И Квочка рядом с ним балдеет. Вдруг они слышат, что внизу как будто бы пуляют. Большой Петро сразу кувырк и за диван и под ковер…

Но уже поздно. Дверь – х-ха! – с петель, входят Бобы, все пятеро, полный стручок, то есть комплект. И все с обрезами. Квочка шасть к ним и ну квохтать! А Старший Боб:

– Ша! Место! – а потом: – Петро! Встать, сесть!

Ну, встал Большой Петро, сел, чашку взял, пьет свой любимый чай, зубами клацает. Бобы ему:

– Где сорок штук?!

– А… Это… О…

– Так! – говорят Бобы. – Понятно. Значит, ща подавим! – и за стволы!

Петро:

– Так я, во, пасть порвать, отдам! Да я сейчас одна нога туда, а другая сюда…

Бобы смеются, говорят:

– А что! И это можно. Одна нога туда, к двери, а другая к окну, и порвем, и будет два Петра. Ты это хорошо придумал!

Петро тогда:

– Я не про то! Я, говорю, отдам! Я быстро! – и только вставать…

А Старший Боб ему:

– Сидеть! – а Квочке: – Стоять!

И так оно и есть: этот сидит, эта стоит, оба молчат. Бобы обрезами играют, ждут, что дальше будет велено. А Старший Боб, он тогда так:

– Ладно, Петро. В последний раз!

Потом снимает с себя ходики, чего-то покрутил в них, настроил, а после р-раз их на стол, положил, говорит:

– Время пошло. Вот как они пропикают, тогда гамон тебе, Петро, подавишься. Вот, понял, срок!

Большой Петро опять вскочил, а Старший Боб опять:

– Сидеть, сказал! – а после к Квочке повернулся, говорит: – Давай, вали, искай. Успеешь, хорошо, а нет – Петро подавится. Искай, сказал!

Она и побежала. Внизу, в дверях, братва лежит, запуляли ее, ох, жаль братвы, но Большого Петра еще жальче. Выбегает Квочка во двор, садится в тачку – и айда!

Сперва она к Хорьку подъехала, а там: так, мол, и так, спасай, Хорек, век помнить буду, дай сорок штук, за мной не заржавеет, да я, да мы, да он… Ну, в общем, расквохталась. А Хорек:

– Ну, я бы рад, мне твой Большой Петро как дважды брат, но это, знаешь, мы с Кротом… Короче: вот Крот мне два кулька отгрузит, и я тогда могу. Гони к Кроту.

Погнала. Пригнала и опять расквохтались. А Крот, он что, он слепой, его на нюни не возьмешь, он их не видит. И он ей так:

– Дело, конечно, доброе, Большого отдавать негоже, Большой, он за меня две ходки сделал. Но, понимаешь, тут такая смазь…

В общем, от этого Крота она намылилась до этого… ну, как его… ну, в натуре, много еще чего было, не буду все подряд рассказывать, а сразу скажу так: на девятой уже точке Квочка поднесла Мишане стопочку, Мишаня это дело ковырнул и сразу просветлел, вспомнил, где ключ лежит, нашел его, отдал, и Квочка с тем ключом погнала к Серому, а Серый тем ключом открыл шуфлядку, достал оттудова…

Ну, и покатилось оно, покатилось – уже в другую сторону, в обратную – и докатилось опять до Хорька, Хорек вспотел, но отжалел-таки все сорок штук, не обсчитал даже, и Квочка сразу в тачку, по газам, везде на красный свет, приехала, и скок-поскок через свою побитую братву (братву еще не прибирали), потом наверх да на второй этаж, и там…

А там в яму, к Большому, ее не пускают. Еще орут:

– А ты чего пришла?!

– Как я чего? Вот, принесла. Все сорок штук. Считайте!

Старший Боб взял, посчитал, нахмурился, опять пересчитал, тяжко вздохнул, опять пошел шуршать. Шуршал, шуршал, три штуки отшуршал, ей отдает и говорит:

– А это взад. Бери.

Она:

– С чего это?

А он:

– С того, что опоздала, вот с чего. Петро ждал, ждал тебя, а срок пришел – и подавился. Так что теперь… Вот, соболезнуем. По совести? Так, нет?

Она молчит. А что ей было говорить? Их, этих Бобов, сколько, пятеро? А сколько штук? Три? Вот где арифметика! Вот где подлючая семья, жлобы и это самое, ну, знаете, а чем это…

Молчу! Молчу! Молчу!

Змей Сгорыныч

А вот еще в одном царстве-государстве жил некий папа коронованный, и было у него три сына. Были они, были, росли, росли, в силу входили, а после папа как-то говорит:

– Хорош за папой жировать, пора вам свое дело заводить.

А сыновья:

– Какое?

– А такое. На наших дальних рубежах, на хлебном месте, на Калинковичем Мосту, объявился чудо-юдо Змей Сгорыныч. Никому он там свободного провозу не дает, у всех товары отбирает, а кто ему смеет перечить, того он жжет огнем и насмерть побивает. Надо его, огольца, поучить. Давайте, ехайте.

Поехали они. Сперва, как полагается, поехал старший брат. Ну, на тот бок он чисто переехал, никто его особо не шерстил: отстегнул, сколько надо – и ехай себе. Так что когда старший брат туда валил, он Сгорыныча даже не видел.

И вот, значит, заехал старший брат в чужие царства, понюхался там, покрутился, набрал неслабого товару, что надо сверху положил, что надо где надо припрятал, и двинул обратно. И вот въезжает старший брат на Калинковичий мост. Ночь, мокрый снег, тачка юлит, фары моргают…

Вдруг х-ха! – откуда ни возьмись выскакивает Змей Сгорыныч, пятиглавый, с крыльями. И говорит:

– Ты кто такой?

Ну, старший и представился, не скромничал, папу назвал. Змей это мимо пропустил, интересуется:

– Чего везешь?

Тут старший отвечать не стал, просто дает бумагу, в бумаге все тип-топ, гладко прописано, никак не подкопаешься. А Змей…

Х-ха! Дунул он огнем из всех пяти голов, бумага сразу фр-р-р-р! – и в пепел обернулась. Сжег, падла. Во дает! И говорит еще:

– Бумаги нет. Значит, левый товар. Конфискуем!

Ну, старший брат пыр, мыр… А что? Сгорыныч по закону действует! Короче, ободрали старшего как липку, тачку, и ту прикнокали, а после дали ему под зад и отправили к папе.

Папа нахмурился, но промолчал. Тогда поехал средний брат. Туда легко ушел, там тоже быстро нагрузился, двинул назад, заехал на Калинковичий Мост, Сгорыныч к нему выскочил, стал требовать бумагу, средний ему бумагу дал, Сгорыныч… дыхал, дыхал, дыхал, дыхал – а она не горит! Во средний брат какой! Тогда Сгорыныч говорит:

– А где печать? Печать где круглая?

А средний:

– А вот круглая!

И бэмц его по кумполу! А Змей в ответ! А средний взад! А Змей! А сре… Короче, начали они махаться. Махались они, махались, потом устали и пошли пуляться, потом… Короче, уже развиднелось, и тут Змей говорит:

– Хорош. Надоело. Шабаш!

И тут ка-ак дунет из пяти голов! И средний брат сразу сгорел, скрутился в головешку. Тогда Змей его тачку раскурочил, все товары из нее выгреб, под себя сконфисковал, а после уже взял кувшин живой воды, на среднего плеснул, оживил его и говорит:

– В последний раз шучу. Чтоб больше не совались!

А после бэмц его под зад – и средний прямо к папе полетел. Пустой, конечно же. Папа опять смолчал, но очень, очень хмурился.

Теперь поехал младший брат. Туда его опять никто не останавливал, там тоже быстро крутанулся, едет взад. И вот заехал на Калинковичий Мост, тачку тормознул, дверцу открыл и ждет. Выходит Змей Сгорыныч, говорит:

– Что, добрый молодец, везешь?

А младший:

– Ничего. Пустой гоню.

А Змей:

– Как это так?

– А так. Нет ничего в тех зарубежных царствах-государствах, мы много богаче, сытнее живем.

Ну, Змей тогда, а он глазастый был, еще бы, десять глаз, и говорит:

– А что это у тебя там, на заднем сиденье валяется?

– А это, – младший говорит, – так, кейс, там всяко личное: бритва, щетка, гигиена разная.

– Дозвольте глянуть?

– Глянь.

Ну, Змей тот кейс берет, замочки когтем сковырнул, открыл, а оттудова…

О! Тоже Змей! Тринадцатиголовый! И ну метелить нашего! И заметелил, да! А после и сожрал. Младший ему, тринадцатиголовому:

– Теперь сидеть! Служить!

Тот Змей:

– Есть! – говорит, и козырнул, и сел служить.

А младший к папе двинулся. Приехал, рассказал, как было дело. Папа, конечно, рад. А старшие братья – завидно им, обидно – говорят:

– Змей, это хорошо. А какие товары привез?

А младший:

– А зачем возить? Мне это западло. Вот у меня есть Мост, есть на том Мосту Змей, Змей чего надо сконфискует, мне привезет – и все дела.

– А нам? А мы?

– Что вы? Вы как и все, и ваше тоже сконфискуем. Змей чей? Змей мой. Все ясно?

Старшие молчат. А папа, тот зато смеется. Ох, он был рад так рад! И на этих самых радостях собрал он всю братву и закатил пир горой, и там, на том пиру, сказал, что стар он уже стал, корону с себя снял и младшему отдал, братва на то сказала «Любо!», стал младший коронованный, а старшего да среднего к себе в шестерки взял. Мораль ясна? Вот то-то же!

Репка, в натуре

Посадил дед репку. Ну, не сразу, конечно, а сначала он под нее подкапывался, подкапывался, а после стукнул, брякнул, где надо… И урыли репку, посадили, закопали, а сверху даже унавозили. Дед, конечно, рад – нет больше конкурента, торговля у него лихо пошла, жирует дед, румянится, а репка на нарах сидит, баланду хавает, срок медленно мотается, скучно, обидно ей, вот и катает апелляции. И слушает…

Лопата цок да цок, цок да цок! Это товарищ прокурор дальше копает. Копучий он! И вот копал он, копал, дыбал, дыбал – и надыбал. Стали деда в контору тягать на вопросы, на допросы всякие, на ставки очные, заочные, и потом и вовсе взяли с него подписку о невыезде. Посмурнел дед, осунулся, стали клиенты его стороной обходить, торговля, прямо скажем, валится, а деда всё тягают да тягают, и по почкам ему, и по печени, а он молчит как партизан. И ничего они из него не вытянули!

Тогда взялся прокурор за бабку. Стали бабку в контору тягать, стали ее стращать, козью морду ей показывать. Тягали бабку, тягали, но так ничего из нее и не вытянули. Тогда взялись колоть. Кололи они ее, кололи, но ни на что такое особенное не раскололи, ну разве что только на внучку. Взяли тогда эту внучку, всем отделом на нее навалились…

Не тянется! Озверел тогда товарищ прокурор, взялся за жучку, эту сучку, и стали ей допросы учинять, хвост ей в двери защемлять, уши ей выкручивать, но ничего, кроме самых мелких блох, не выкрутили. Эх, досада!

Но зато эти самые блохи их на кошку и вывели. Стали кошку тягать. Ух, тягали ее! А кошке хоть бы хны, ей это дело вроде даже нравится. Осатанел тогда товарищ прокурор, взял ордер, понятых, пришел к деду на хазу, устроил обер-шмон, всё вывернул, всё взрыл…

И взяли они мышку! Повеселел товарищ прокурор, порозовел. С мышкой чего! С мышкой плёвое дело! Ей только один раз дали послушать, как кошка из соседней камеры мявкнула, так она мигом раскололась, все что надо рассказала, показала, протокол не читая хвостом подмахнула – и сразу загремели, сели: дедка, бабка, внучка, жучка, кошка. А репка вышла на свободу. Довольная, счастливая была – отмазалась! Это потом уже, зимой, в подвале, мышка ей фасон испортила, всю рожу начисто отгрызла.

Золотые яйца

Вот, был один дед. И была у него баба. А у них вместе была курочка ряба. Эта курочка яйца несла, они те яйца жарили (когда на сале, когда на воде), а после с аппетитом ели.

А однажды снесла та курочка яйцо не простое, а на вид как будто золотое. Удивился дед, взял яйцо, бил его, бил – и не разбил. Тогда стала баба бить. Била, била – тоже не разбила. Обрадовался дед, обрадовалась баба. Яйцо, выходит, точно золотое. Говорят:

– Ну, теперь мы заживем!

И точно. На следующий день опять эта курочка несет яйцо, и опять золотое. На третий день опять. На четвертый опять. И так до десяти. Вот теперь у деда с бабой десяток яиц. Если их с умом продать, так это вам не пенсия, а просто бешеные деньги!

И вот в воскресный день надевает дед пиджак в простую клеточку, брючата в двойную решеточку, а также кепку «бригадир», и берет с собой корзину, кладет в корзину золотые яйца, прикрывает их листом газеты «Правда» – и гонит на толчок. А там пристроился на пятаке среди менял, кидал, ну, где «доллары, марочки», и ждет. Кто спросит: «Что сдаешь?», он говорит: «Металл, за дорого». Долго стоял, два раза от облавы прятался, уже стало темнеть, когда подходит один кент, спросил, какой товар, дед скромно объяснил, кент «Правду» заголил, глянул, цокнул, прищурился и говорит:

– Айда за угол, надо прицениться.

Ну и пошли. Во лох! Тот кент деда, конечно, по кумполу, но аккуратно, да, ведь все же старый человек, потом корзину отобрал – и на пяту. Дед полежал, очухался, встал и пошел домой. Ну, думает, сейчас баба мне еще добавит!

Но ошибся. Потому как входит в дом, а баба скромненько сидит в углу, а за столом – тот самый кент. Курочку на коленях держит, бесстыже ее щупает и говорит:

– Главный сказал: желтуха настоящая. Так что я теперь буду при вас состоять, процесс отслеживать, продукт наверх сдавать. А вам за это будет два процента. Или могу бритвой по горлу и в колодец. Чего желаете?

Подумал дед, подумал и сказал, что ему больше нравятся проценты. И по рукам ударили. Стал кент у деда с бабой жить. Пьет, курит, матюгается, курку жадно щупает, золотые яйца из нее выдавливает, своему главному через шестерку их пересылает, а деду с бабой…

Ну, перепадало кое-что. Но мало! Дед не дурак, он понимает же: вот кабы сам сдавал, вот кабы…

Да! А тут еще баба: точит деда, точит, точит. Одним словом, плачет дед, плачет баба, кент водку жрет как не в себя, а курочка кудахчет:

– Не плачь, дед, не плачь, баба, снесу я вам…

И вдруг стук в дверь! Потом кричат:

– Откройте!

Кент сразу шасть в окно! Там, под окном, его и положили. Дед тогда шапку снял, перекрестился, говорит:

– Входите.

Вошли и говорят:

– Так, спекуляции! Так, махинации! Руки за голову, стоять! А курка, вот решение Совмина, конфискуется в пользу государства, на благо экономики!

А после взяли курку и ушли, даже спасибо не сказали, так им было некогда. И больше ни о них, ни, главное, о курке ни гу-гу. Может, она у них там с голодухи нестись перестала, или же они ее, как только к себе принесли, так сразу и распотрошили, чтобы узнать, как она там изнутри устроена.

Лиска со скалкой

Шла лиска по лесу, нашла скалку. Хорошая скалка, удобная, тяжелая. Обрадовалась лиска, пошла дальше. Шла она, шла, вот уже вечер настал, пришла она в деревню, стучится в крайний дом и просится:

– Пустите ночь переночевать, я вам по высшей таксе заплачу!

Ей говорят:

– Ну, заходи. Только хотель у нас простой, все удобства на улице.

А лиска:

– Это мне привычно! – и зашла.

А в доме жили дед да баба. Лиска достала пузырь, дед сала нарезал, баба то сало поджарила, посидели они, съели, выпили, и вот ложатся спать. Лиске на лавке постелили. Она и говорит:

– А куда мне скалку спрятать?

– А вон, под печь, – ей говорят.

Она туда и спрятала. Вот, легли спать. Вот уже спят – дед похрапывает, баба посапывает. А лиска полежала, полежала, покрутилась, покрутилась, а после вдруг тихонечко встает, как будто по нужде…

А сама шасть к печи, схватила скалку – и деда бац по лбу! А после бабу бац! А потом пошла шмонать по дому, по шкафам, по сундукам да прочим тайным хованкам. Но ничего не нашла. Тогда она в курятник шасть. Там только одна курочка. Ну, она этой курочке голову скрутила, скалку на плечо – и давай на пяту. В лес забежала, курочку сглодала, полежала под кустом, отдохнула, а солнышко взошло, она дальше пошла.

Шла она, шла, опять темнеет. Заходит она во вторую деревню, стучится во второй крайний дом, там опять все удобства во дворе, но она опять на это соглашается, опять пузырь на стол, скалку под печь, опять попировали, спят, опять она встает как будто по нужде, бэмц-бэмц – хозяев отключила, пошла шмонать…

И нашмонала только гусочку. И снова тягу в лес.

На третий раз, уже в третьей деревне, опять бух-бух – уделала, овечку нашмонала, овечке тоже бух – и в лес ее, сожрала, отдохнула, а только солнце поднялось, она дальше пошла.

И вот пришла в четвертую деревню. Там тоже просится, и там ее пускают, там тоже дождалась, пока заснут, потом чик-чик – зачикатилила, пошла шмонать… Нет в доме ничего приличного! И ничего в курятнике, и ничего в свинарнике. Ну, она тогда в хлев. А там стоят три бугая, сено жуют. Темно, но видно, что здоровые. Ну, лиска думает, во попирую! Подходит, и первому скалкой по чану ба-бах!..

Гул, звон пошел, как будто кто в колокола ударил! А он, бугай, стоит себе, жует. Ого! Тогда лиска второму ба-ба-бах!..

И снова гром да колокольный звон, а он, второй, стоит. Ну, она третьему…

Нет, только еще замахнулась! А он уже – х-ха! – и за лапу ее. Перехватил и говорит:

– Сержант, огня!

Первый бугай, а это был сержант, зажег огня. Смотрит лиска – эти бугаи все в касках. Вот, думает она, чего оно гудело! А бугаи каски снимают и смеются. А старший, третий, это капитан, и говорит:

– Ну что, гражданка Патрикеева, пройдемте в автозак.

Прошли. А там ее в наручники, к кардану приковали. Потом был суд. Потом был срок. И вот уже сидит лиска на нарах, думает: что скалка, скалка тьфу, дурь примитивная, а теперь надо всегда с фонариком ходить, свет – вот что в нашей жизни главное.

Content

Сергей Булыга
Тюрем-тюремок

Тюрем-тюремок

Соня и три медведя

Коломбок

Паштет из топора

Жарь-птица

Красная Шапка

Серый козел

Была у зайки хаза лубяная

Тётя Кошка

Серый Волк с Иван-царевичем

Горбунок

Лисичка-сестричка

Про Емелю

Царь Петр и Баба Яга

Сыр, ворона и лиса

Волк, рыба и лиса

Про Марью Моревну

Возьми то, не знаю, что

Как Большой Петро Бобами подавился

Змей Сгорыныч

Репка, в натуре

Золотые яйца