Михаил Тырин

Истукан (сборник)

ИСТУКАН

– Хлопоты-хлопоты...

Петр Алексеевич Жбанков отошел от окна кабинета и сел за стол.

– Хлопоты, – повторил он, но в голосе его, несомненно, прозвучало умиротворение.

Помещик Дрожин, находившийся здесь же, только усмехнулся, колыхнув животиком.

– Убей меня, Петр Алексеевич, не пойму я тебя, – сказал он. – На что оно тебе надо? Сдались тебе эти планеты, скажи, пожалуйста! Разве тебе мало домашних забот?

– Да как сказать...

– А нечего и говорить! – убежденно заявил помещик. – Товар к тебе со всего света идет, и чего только нет! Фарфор, шелка, лес корабельный даже! Денег – куры не клюют, так небось? И чего тебя на старости лет дурь проняла?

– Да что ты понимаешь... – нахмурился купец Жбанков. – Коль богатеешь – надо расширяться, и весь сказ.

– Да зачем? Или у тебя хлеб на столе не каждый день?

– Я и говорю, не понимаешь, – махнул рукой купец. – Не в хлебе едином суть. Денежки – они работать должны, а не в чулке пылиться. Иначе не купец я буду, а скряга старый.

– Ну, хорошо. Ну, допускаю, деньги должны работать. Ну и пусть себе здесь работают. Снаряди хотя бы корабли – хоть в Голландию, а хоть и по всем Европам сразу. Торговых путей в наш век – тьма-тьмущая. Да вот нет, сдалась тебе эта Луна!

– Не Луна, – с досадой мотнул головой Жбанков. – Не Луна – планеты.

– Ну, планеты. Они небось еще и подальше Луны будут.

– Да уж конечно. – Петр Алексеевич был раздосадован, что старый приятель не желает его понять и поднимает всю задуму на смех. Он снова вскочил к окну: – Да ты погляди, погляди!

– Я уж глядел, – сказал Дрожин, но все же нехотя поднялся, отставив рюмку с наливкой.

– Гляди в окно, говорю, – воскликнул Жбанков, и глаза его в этот момент загорелись. – Такое строительство, что весь свет собрался. Мужиков по деревням собирал, инженеров с разных городов выписывал. Большое таки дело делаем!

– Вот и шмякнешься ты с Луны прямо со своим большим делом, – снисходительно хмыкнул помещик, глядя сквозь прозрачное, чисто вымытое служанкой стекло.

Петр Алексеевич не врал: дело под окнами происходило и впрямь великое. Сотни работников, лошадей, повозок окружали исполинскую трубу из не крашенного еще железа, положенную вдоль хозяйского двора. Над двором поднимались дымы, метались искры, разносились голоса работающих. На дальнем конце, возле ямы с водой бабы толкли в чанах селитру с углем. Мальчишки, точно обезьяны, облепили забор, наблюдая невиданные приготовления.

– Устроил цирк для всего города, – пробормотал помещик, неохотно соглашаясь, что перед его глазами имеет место быть поистине великое событие, которое сам он никогда бы не поднял. – Неужто сам на такой-то страсти полетишь?

В дверь постучались, а затем в кабинет вошел, прижимая мятую фуражку в животу, инженер Меринов. Он был худой, желтолицый и весь какой-то сам в себе.

– Заходи, Капитон Сергеевич, – добродушно пригласил Жбанков. – Что ты у дверей жмешься, как кучер на балу?

– Это... – сипло проговорил Меринов и закашлял. – Сто двадцать рублей бы надо.

– Зачем? – насторожился купец.

– Это... – Инженер покряхтел, поправил на носу проволочную оправу. – Стекла двойные ставить надо. Иначе никак.

– Да зачем двойные, ежели они и так толстые?! – возмущенно воскликнул Петр Алексеевич. – Ты, брат, по миру меня пустишь со своими придумками.

Инженер достал желтый платок, высморкался, отчего в голове его что-то хрустнуло.

– Это... Двойные бы надо. Чтоб крепче.

– Ну что с ним делать? – всплеснул руками Жбанков, обращаясь к помещику. – То одно ему, то другое, то пятьдесят рублей, то сто, то двести.

– Ему виднее, пожалуй, – заметил Дрожин, пожимая плечами.

– Безопасность, – тихо пробормотал Меринов.

– Безопасность! – передразнил его купец. – Я и сам знаю про безопасность. Ты мне лучше вот что скажи. – Он покопался в столе и достал порядком истрепанный номер «Ведомостей» за прошлый год. – Вот, слушай. «Готовить снаряд для путешествия к Луне и иным планетам следует таким образом. Взять три бочки, составить их одну над другой, скрепить болтами или скобами. В первую бочку уложить динамиту и всякого прочего пороху, чтоб было чем лететь от Земли. Во второй следует хранить пищевые запасы и багаж, необходимый в дороге. В третьей бочке должен располагаться сам путешествующий. Велите, чтоб горничная поместила туда старых перин и одеял, чтоб смягчить неизбежную при полете тряску и прочие неудобства». Все! – купец отодвинул газету, хлопнув по ней ладонью. – Все, понимаешь? Три бочки да порох с динамитом. А ты мне: стеклы, трубочки, кнопочки, краники... Приборов каких-то из Германии выписал...

– Из Германии – только двигатель, – тихо сказал инженер, промокая ноздри платком. – Приборы – английские. А газета эта ваша... Пусть бы тот, кто ее написал, сам в таких бочках и летел.

– Дюже ты грамотный, Капитон Сергеевич. – Жбанков сокрушенно вздохнул, глядя в сторону. – Ладно, что с тобой делать... Иди к хозяйке, возьми у ней денег. Скажешь, я велел дать. Смею надеяться, других непредвиденных расходов ждать не придется?

Инженер, который уже повернулся к двери, вновь обратил свой взор на купца.

– Это... – сказал он, и Жбанков чуть побледнел, выпучив глаза. – Железные полосы, что мы заказывали, на двадцать копеек больше вышли за пуд. И еще... это... Рублей бы, так сказать, пятьсот, чтоб такую штуку приладить... Эдакую, знаете, люльку. Если какая авария случится или воздух из снаряда выйдет, вы на той люльке дальше полетите. Безопасность, одним словом...

– Пятьсо-о-от?! – воскликнул Петр Алексеевич, продолжая таращить глаза. – Да какая ж такая безопасность, что пятьсот рублей может стоить?

– Надо бы сделать, одним словом, – заключил Меринов и надел фуражку, намереваясь уходить.

– Иди-иди, – с досадой махнул рукой купец и покачал головой. – Эх, хлопоты...

Тут он заметил, что помещик смотрит на него как бы с некоторым испугом.

– Ты-то чего переживаешь, Дрожин? – кисло проговорил он. – Дай я тебе наливочки еще добавлю.

– Слышь, Петр Алексеевич, – проговорил Дрожин, тиская в руках свою рюмку, – не летал бы ты сам, а? Пошли лучше приказчика.

– Да что с тобой?

– Видишь, чего человек говорит? И воздух выйти может, и авария, и стекла тонкие... Не летал бы ты!

– Да ну тебя, право. Нашел, что бояться. Летают же другие – и ничего.

– Не летай, – гнул свое помещик.

– Отстань, говорю. Сказать по совести, я бы и не полетел, но... – Жбанков сел, мечтательно уставившись в потолок. – Хочу, знаешь, поглядеть, чего там.

– Эхма! Нашел чего на старости лет захотеть!

– А чего, по-твоему, я хотеть должен? Вроде все при мне уже есть. И дело, и дом свой, и сыновья взрослые... И авторитет. Теперь – что, теперь надо мир увидать. Ну, опять же не без пользы для дела. Заодно и торговлю приподнять.

– Э-эх... – махнул рукой Дрожин. – Мир повидать. Эка невидаль! Я вот, когда в полку еще служил, где только не был. И что?

– А то! Ты зря не думай, я на тебя смотрю и замечаю. Тебя что ни спроси – все ты знаешь, что ни скажи – на все у тебя каламбур готов. А откуда оно взялось? Разве ты в своем поместье полную голову историй набрал? Нет, в полку и набрал.

– Да чего там...

– Ты давай не скромничай! Припомни, как у Агаповых про крокодилов сказывал. Все вокруг тебя только и крутились. А у исправника на приеме, помнишь? Только тебя и слушали, как ты с арапами знался и на слонах за вином ездил.

Помещик хмыкнул, польщенный.

– Ну, положим, арапов ты и здесь посмотреть можешь, – изрек он.

– Эвон! – рассмеялся в ответ Жбанков. – Где ж я на них полюбуюсь? Разве мужиков своих сажей напачкать?

– Да ты не ухмыляйся, а, будь добр, доберись до Петербурга. Да погуляй вдоль заграничных ведомств. Там арапы, почитай, каждый час проходят. Смешно сказать: важные, как гуси, а такие чернющие!..

– Ну, уж за этим я в Петербург не поеду. Что я, школяр какой, за басурманами бегать, свистать?

– Дело твое, брат. Подбавь-ка наливочки. А все одно, не летал бы ты сам.

– Сказано, решено.

– А вот посуди: захотелось тебе в дороге, положим, щей похлебать. Как быть?

– Как... Сварить – и все дела.

– Сам варить будешь? Или кухарку с собой возьмешь?

– Ну... Из мужиков хоть один кашеварить сможет, я так думаю.

– Пусть так. А на чем он тебе их варить будет?

– Известное дело: щи завсегда на огне готовили.

– На огне? – Дрожин победно щелкнул пальцами. – Стало быть, и дрова с собой прихватишь? А сколько? Вязанку, две или воз? А куда товар складать станешь?

Петр Алексеевич растерянно моргнул, будучи совсем загнан в тупик таким разговором. Но затем лишь отмахнулся:

– Ну тебя, Дрожин. Мне по торговле соображать надо. А про щи и дрова у меня инженер все знает. Летают же люди и с голоду не мрут.

– Эх, Петр Алексеевич... – вздохнул Дрожин, только головой покачав.

– А в «Ведомостях» сказано, окороков с собой брать и рыбы вяленой, – продолжал оправдываться купец.

Дрожин встал, оправил сюртук.

– Хороша у тебя наливочка, Петр Алексеевич, но пора и честь знать.

– Да посиди, – кисло проговорил Жбанков.

– Покорно благодарствую. Однако опасаюсь, без меня в усадьбе мужики вишню пересушат. Вишню я сушу, – пояснил он. – Повезу на продажу. Вишня хорошая в этом году. Не пожелаешь у меня купить?

– А... – махнул рукой купец, – до того ли мне сейчас?

– Как знаешь, Петр Алексеевич. Бывай, значит.

* * *

Последние приготовления завершились раньше чем через месяц. Не откладывая дела в долгий ящик, Жбанков велел инженеру готовить снаряд в дорогу немедля. Вот тут и состоялся у них один своеобразный разговорчик.

– Это... – проговорил инженер и зашелся гулким кашлем.

– Ну? – невозмутимо отвечал купец.

– Я говорю, на неделе уже отчаливать будете, а с кем лететь собрались?

– А тебе что за дело?

– Ничего, просто надобно знать.

– Ну, положим, Гаврюху беру – приказчика. Мужиков возьму человек пять, в помощники.

– Мужиков... – Меринов тяжело сглотнул. – Должно быть, шибко смекалистые у вас мужики, ежели хотят снаряд от земли поднять и к планетам направить.

– Не пойму я, о чем это ты?

– О том говорю, что снаряд – не упряжка. Его вожжами не постебаешь. Кто, спрашиваю, этой махиной рулить будет?

Купец при этих словах сел как подкошенный. О главном он и не подумал. В самом деле, следовало брать с собой хоть одного ученого человека, чтоб тот смог найти дорогу и разобраться во всех трубочках и гаечках, что накрутил в огромном количестве инженер Меринов.

– Вот те на... – только и сказал Петр Алексеевич. – И что ты сам на такой счет мыслишь?

– Тут и мыслить нечего, – беспечно ответил инженер. – Требуется пилотов выписывать.

– А, ну так выпишем, – с облегчением рассмеялся Жбанков, радуясь, что вопрос разрешается столь просто.

– Из Англии... – нерешительно добавил Меринов. – Я говорю, надо бы пилотов из Англии.

– Ну, можно и из Англии, – осторожно согласился Жбанков. – А что, непременно оттуда?

– Как есть, непременно. Поскольку снаряд по заграничным приборам полетит, то и...

– Ну... ладно, раз такое дело.

– Можно из Германии, – поспешно уточнил Меринов. – Но из Англии дешевле.

– И намного?

– Может, копеек на десять.

– Ну, невелика разница, – усмехнулся купец.

– Как сказать... Ежели пилотов трое будет – а меньше и невозможно, – то в час на них уже и целых тридцать копеек выйдет. День да ночь – двадцать четыре часа, сами изволите помножить. А лететь вам...

– Постой-постой! – выпучил глаза Жбанков. – Ты говоришь, десять копеек в час? В ЧАС?!!

– Да не десять... По полтора рублика в час нынче англичане просят. А немцы – те и поболее.

– Полтора рубля в час! – пролепетал побледневший купец. – Да как же... Помилуй, Капитон Сергеевич!

– А вы что ж думали? – добродушно усмехнулся инженер и полез за носовым платком.

– Я думал... Ну, может, в день копеек шестьдесят, – растерянно проговорил Петр Алексеевич.

– За шестьдесят копеек извозчика ломового извольте нанимать. Да и тот по нашим временам работать не согласится. А тут – английские пилоты. – Инженер с важностью поднял палец.

– Поди, братец, – торопливо попросил Жбанков, махнув рукой. – Поди на двор. Мне посидеть надо, покумекать.

Когда инженер вышел, Жбанков вскочил и начал возбужденно кружить по кабинету. Известие о заграничных пилотах его поразило. Весь его прожект валился навзничь, как подрубленный. Никаких торговых барышей не хватит, чтоб умерить непомерный аппетит англичан. Однако снаряд уже почти построен и весь город наслышан, что купец Жбанков полетит к планетам. Отменить – потерять и деньги, и уважение. Всякий скажет: «Э-э-э, Жбанков... Что за кисель, а не мужик – весь уезд взбаламутил, деньги потратил, а затем и опростался». Нет, так нельзя. А как тогда?

Петр Алексеевич подошел к окну и посмотрел на гигантский корпус, протянувшийся от колодца до самых конюшен. Он был уже покрашен, и теперь работники выводили на боку большими затейливыми буквами: «Князь Серебряный». Так купец решил окрестить свой летающий транспорт. Жбанков не желал допустить, что такое грандиозное дело пойдет насмарку. Но и платить непомерные деньги иностранцам не собирался.

Через пару минут он завидел внизу рыжие вихры своего приказчика Гаврюхи и немедля позвал его к себе. Гаврюха – очень молодой, но честный и смекалистый парнишка – быстро поднялся и замер перед купцом в вежливом поклоне.

– Ну, вот что, Гаврюша. Ступай-ка безотлагательно в депо и найди мне троих мужиков, чтоб лететь со мной к планетам. Они хоть не пилоты и не англичане, а все ж к технике касание имеют. Скажи, я обещал по сорок копеек в день платить. Ежели не захотят – сули по пятьдесят. А совсем худо будет – была не была, – рупь в день и процент с торговли, кто помогать станет.

Гаврюха кивнул и выскочил за дверь. Он в отличие от инженера Меринова никогда не спорил и всегда выполнял желания господина беспрекословно.

К вечеру он вернулся с хорошими новостями: троих мужиков нашел, и те согласились лететь за пятьдесят копеек. Гаврюха не стал, правда, уведомлять барина, что мужики показались ему какими-то потерянными и не от мира сего. Иного и ждать не следовало – на подобное безумство согласились те, кто уж и потерять в жизни ничего не мог.

– Завтра утром их ждите, придут, так сказать, для зрительного знакомства, – заключил приказчик, самодовольно улыбаясь. – Смею заверить, отбудете скорее в компании, нежели в одиночестве.

– Как так «отбудете»? – удивился купец. – В каком таком одиночестве? Да ведь ты со мной полетишь. Ты что, Гаврюша? Али я тебе не говорил?

Улыбка у Гаврюхи мигом съехала набекрень, а после этого и вовсе пропала. Он по привычке кивнул, правда, как-то деревянно, и, пятясь, выбрался из кабинета, едва не сбив притолоку.

– Ишь... – усмехнулся Петр Алексеевич.

В тот же вечер под впечатлением от такой новости Гаврюха напился пьяный и ходил по кабакам, говоря всем, что барин увозит его к планетам. Мужики его жалели, угощали вином и вздыхали, сокрушенно качая головами.

Однако наутро он опять был бодр, весел и услужлив. Гаврюха умел примерно слушать хозяина.

* * *

Как ни был далек день отбытия, а подкрался он быстро и неожиданно. Как-то казалось, что еще далеко, что есть еще время обдумать и подготовиться. Но нет. Проснувшись однажды утром, Жбанков сообразил, что сегодня, и ни днем позже, придется ему покидать дом.

Стоит ли говорить, что начальствовать над пилотами был поставлен инженер Меринов. Жбанкову даже не пришлось его упрашивать. Меринов не спорил, не отчаивался и даже не порадовался обещанным пятидесяти рублям. Будто чувствовал, что в этом деле до последней минуты без него не обойдутся.

Сами же «пилоты» на купца большого впечатления не произвели. Мужики как мужики. Один – Степан, бывший кузнец из деревни – большой, широкий, настоящий русский богатырь с бородой. Был он, правда, несколько сгорблен и вечно угрюм. Петр Алексеевич узнал загодя, что у Степана в деревне сгорела изба, а в ней – жена и двое малюток с бабкой. Тот подался от такой беды в город, но и тут не нашел себе утешения. Потому и согласился хоть к планетам, хоть к черту с рогами. Был еще дед Андрей. В его внешности заключалось что-то бестолковое. Вечно он прохаживался, посмеивался, крутил цибарки. Когда все вокруг работали, не мог найти себе дела, если только лбом его в это дело не ткнуть. Однако ж раньше состоял помощником у одного польского кондитера и научился от него кашеварить.

Про третьего мужика, едва лишь на него поглядев, Жбанков подумал: «Бес в нем сидит». Мужика звали Вавила, был он малого росту, с руками и ногами не то чтобы кривыми, но эдакими выгнутыми. Рыжие, чрезвычайно запутанные волосы сидели на нем, словно навозный шлепок, плотно облепливая неровности головы. Выпученные глаза вечно вращались и сверкали, как у зверя, который подыскивает себе закуску из числа окружающих. Похоже, был он человеком задиристым и имел норов крутой.

Как бы там ни было, иных «пилотов» Гаврюха найти не сподобился. А между тем пора было трогаться в дорогу.

Утром, подойдя к окну, Петр Алексеевич почувствовал необычное волнение. Он увидел свой снаряд, возвышавшийся на заречных лугах подобно колокольне. Туда переволокли его накануне на лошадях, причем пришлось делать изрядный крюк по городу: через Мясницкий переулок напрямую груз не проходил по причине необычной своей длины, а Смоленская улица оказалась перегорожена упавшим два дня назад деревом. Убрать дерево городское начальство еще не успело, но приставило к нему жандарма для избежания нежелательных происшествий.

После девяти часов за речку потянулся народ. Все знали, что купец Жбанков собрался лететь, и всякий желал увидать это своими глазами, чтобы потом рассказывать знакомым. Издали людишки, окружившие «Князя Серебряного», походили на копошащиеся точки, и всякую минуту их число росло, пополняясь от дорог-ручейков. «Неужели все это я?» – обреченно подумал Петр Алексеевич, видя, как гудит растревоженный город.

В полдесятого заехал Меринов. Был он, как всегда, в своей шинели, носовой платок висел из кармана, и это неприятно задело купца. Ему показалось, что по столь серьезному поводу мог бы человек себя как-то по-другому одеть.

Возле снаряда, куда они подкатили на коляске, народу было как на ярмарке. Не хватало только каруселей и петрушек с дудками. Кроме стариков и мальчишек, можно было заметить и людей солидных, дворян, чиновников. Поговаривали, что даже градоначальник будет следить за отлетом самым внимательным образом из окна своего дома.

Не успел Жбанков соскочить с подножки, как к нему направился учитель по фамилии Семенюка, который очень почтительно поздоровался и затеял разговор:

– Осмелюсь спросить, а не будете ли вы в научных целях фотографии делать?

– Разберемся, – неопределенно ответил Меринов.

– Имею большое желание дать вам с собой в дорогу аппарат для съемки синематографических лент, – продолжал учитель, – но, к большому сожалению, не имею этого аппарата.

Жбанков ответил ему невнятным бормотанием, и учитель поспешил оправдаться:

– Я говорю, к сожалению, не имею такого аппарата. Очень хотелось бы вам его дать, если б был. Но, увы, нет его у меня. И не было никогда. А так – чего бы не дать. Если б был. К величайшему сожалению, не имел случая заполучить или приобрести. Не по карману, знаете ли. А то бы дал.

Жбанков был рад поскорее зайти в снаряд и запереться там. Он чувствовал себя неважно, его отчего-то мелко трясло, в груди то и дело начинал покалывать противный холодок. А сотни обращенных к нему взглядов делали самочувствие и вовсе невыносимым.

– Пойду проверю, все ли на месте, – пробормотал Меринов и оставил купца одного. Вслед за инженером последовал кучер, чтоб затащить в снаряд багаж. Купец посмотрел ему в спину и вдруг страшно огорчился, что какой-то простой мужик заходит вперед него.

Конечно, Петр Алексеевич был в снаряде и раньше, еще в процессе строительства. Внутреннюю обстановку и расположение комнат он нашел вполне удовлетворительной и даже начал прикидывать, где быть гостиной, где кухне, где людской. Однако инженер в тот раз прервал его. Он сказал, что здесь несколько иные требования и подходить с обычными мерками не следует.

Приблизился полицмейстер, помялся немного, не зная, с чего начать разговор.

– На порохе полетите? – поинтересовался он.

– На нем, – ответил купец чуточку раздраженно, прибавив про себя: «Не на курином же помете».

– Я думал, может, на керосине, – сказал полицмейстер. – Пойду велю пожарную команду позвать. Как бы сено не загорелось.

Подходили еще люди, что-то спрашивали, участливо заглядывали в глаза. Жбанков видел их словно в тумане и отвечал часто невпопад. Однако смог почувствовать, что каждый мнется и жмется, будто пришел не провожать в добрый путь, а соболезновать. Это ему совсем не понравилось.

Появился инженер. Он коротко сморкнулся в свой желтый платок, затолкал его в карман и проговорил:

– Идемте уже, наверное?

«Идемте...» Словно звал к обеду похлебки откушать. Жбанков опять рассердился его неуместной будничности. Скучные слова, шинель да еще этот старый платок... Мог бы хоть платок к случаю новый взять или купить в галантерее.

В последний момент откуда-то выскочил помещик Дрожин.

– Петр Алексеевич, душа моя, думал уж, не успею! – воскликнул он, сжимая купца в объятиях. – Летел сюда, лошадей едва не загнал.

– Да что ты право! – рассердился Жбанков и оттолкнул помещика. – Чай не на войну провожаешь, а?

Тот ничуть не обиделся.

– Ты давай там... Смотри, чтоб аккуратно. А то, знаешь...

Дрожин, однако, был единственный, кто не конфузился и говорил в полный голос. Это дало купцу толику бодрости.

– Ты, Петр Алексеевич, как полетишь, то про себя думай, что я загадал для нас бутылочку наливки, своей, вишневой. Как вернешься – нарочно для тебя достану, и мы ее с тобой порешим. Верно?

Тут уж растроганный Жбанков сам приобнял его, задержался на миг, хлопая по плечу, а после перекрестился и шагнул в темный провал, зиявший на боку «Князя Серебряного». Тотчас Степан громко захлопнул за ним железную дверцу и накрепко закрутил запорное колесо.

В полутьме, хватаясь за холодные стенки, Жбанков прошел к своей кабине, где ему надлежало существовать до конца путешествия. Саквояж его был уже здесь.

– Ты, барин, сразу ложись на лавку и лежи там, пока не позовут, – сказал Степан хриплым басом. – А мы уж сами покочегарим...

Жбанков нащупал в полутьме широкую койку, обитую мягкими кожаными подушками, и завалился на нее вместе с сапогами. Пахло, как в кузнечной мастерской, а к тому же доносился звон и лязг, словно поблизости катали стальные болванки. Между ударами купец прослышал какой-то визг, похожий на плач бездомного щеночка. Потом понял – за стеной скулит Гаврюха. Его тоже оставили одного в железной кабинке дожидаться непонятно чего.

А через минуту Петр Алексеевич перестал слышать и железный звон, и Гаврюхины стенания, потому что в снаряде запалили порох.

Все задрожало. Послышалось сперва негромкое ворчанье, которое быстро переросло в такой рев, что казалось, сама Земля разлетается на куски. Снаряд уже не дрожал, а трясся всей своей громадой, а рев нарастал, крепчал и не мог остановиться. Жбанков вдруг почувствовал, что сейчас умрет. Груди стало тяжело, словно на нее насыпали сажень земли, рев рвал уши, уже казалось, что это воют трубы Страшного суда и вопят черти, и Петр Алексеевич сам проклял себя, что законопатился в этой железной могиле и себе, и людям на погибель...

В этот момент ему представилось, как внизу разбегаются ребятишки, напуганные огнем и шумом, как крестятся бабки и разевают беззубые рты старики, роняя слюнявые свои цибарки, и друг его, помещик Дрожин, схватясь за сердце, смотрит на серую железную колокольню, которая изрыгает огонь и тяжко отрывается от ровного поля. Жбанков начал читать про себя: сначала Господу Иисусу, затем Святому Духу и Ангелу-Хранителю, после Животворящему Кресту. Не забыл и Мытаря, и Трисвятое, и даже Хвалебную песнь Богородице припомнил.

И тут шум стал утихать. А вместе с тем пришла легкость, очень какая-то странная... «Падаем!» – мелькнуло в голове.

– Падаем! – закричал купец в голос и забился на койке, словно в припадке.

– Полно кричать, барин, – раздался спокойный голос Степана. – Не падаем – летим.

Подумав немного, он с важностью поднял палец и прибавил:

– К планетам летим!

* * *

Все последующие дни Петр Алексеевич привыкал к разным особенностям своего нового положения. Большую часть времени он проводил в своей кабине, на койке. Особенно невыносимо стало на третий день, когда все вокруг принялось летать. Жбанков не стал этому удивляться, потому что читал что-то подобное в «Ведомостях», да и не хотел он удивляться, а был только раздосадован своим неуверенным самочувствием. К лежанке пришлось прикрепляться ремнями, поскольку от каждого шевеления купец подымался в воздух, и если бы кто-то из людей вошел и увидел это, то наверняка про себя бы подумал: «Солидный человек, а висит кверху пузом, что муха».

Гаврюха же, напротив, воспринял возможность полетов с поросячьим восторгом и порхал по коридору, смеясь и играясь. Правда, радость его продолжалась всего-то один день. Потом вернулась желанная тяжесть. Меринов пояснил, что это потому, что идет торможение.

В редкие свои вылазки из кабины Петр Алексеевич видел, как инженер сидит в большой общей зале, в массивном дубовом кресле, обделанном кожей. Перед ним стояла железная тумба с «глазками» и рычагами, за которые Меринов непрестанно дергал. Степан и Вавила были тут же и тоже дергали рычаги или крутили колеса, если приказывал инженер. А дед Андрей обычно проводил свободное от стряпни время под полом, где ползал, что-то подкручивая и подмазывая. Дело было, как понял купец, в общем, нехитрое, и совершенно незачем надеяться на каких-то англичан, когда и сами с усами.

Иногда он слышал, как Вавила ругается с дедом Андреем. Вавила обвинял его в плохой стряпне, говоря при этом, что «такой тухлятиной только глистов морить». Он говорил резко, едко, не произнося слова, а выплевывая их, кривя при этом страшные рожи. Дед всерьез обижался. Он называл Вавилу каторжником и рыжей образиной.

Наконец наступил день, когда Меринов объявил радостное известие.

– Скоро конец дороге, – сказал он. – Идите теперь, Петр Алексеевич, к себе и привяжитесь накрепко, а то будет такая карусель, что немудрено и бока обломать.

Тут он пригнулся и быстро-быстро заговорил непонятными для Жбанкова словами. Купец послушал его, ничегошеньки не понял и решил выяснить.

– Ты о чем это толкуешь? – удивленно спросил он. – Ни слова разобрать не могу.

Меринов растерянно оглянулся. Он полагал, что купец уже внял его совету и удалился в свои покои.

– С планетами говорю, – сказал он и пожал плечами, удивляясь такому нелепому, по его мнению, вопросу.

– Да как же с планетами? – рассмеялся Жбанков.

– Обычное дело, – ответил инженер, не видя причин для веселья. – Надо ж на тамошний вокзал сообщить, что прибываем.

– И они тебя могут слышать? – недоверчиво поинтересовался Петр Алексеевич.

– Так ведь это радио.

– Как ты сказал?

– Да радио! Вот, пожалуйста, я здесь говорю, а они меня там слышат.

Купец приблизился, оглядел деревянную коробку с дырками.

– И что же оно, это радио?

– Что?

– Хорошо, говорю, слышно?

– А послушайте, – Меринов повертел колесико, и Петр Алексеевич своими ушами смог уловить, как бормочут и переговариваются невидимые ему люди, причем слова попадались как знакомые, так и вовсе неизвестные.

– Хе! – Купец с довольной улыбкой погладил бороду. – Взаправду слышно. А что, я могу так и со старухой своей пообчаться?

– Ежели в доме есть радио, то можно и пообщаться, – пожал плечами инженер. – Есть радио-то? Нету, верно...

– А бог его знает, что там есть. Надо у Гаврюхи поинтересоваться. Пойду спрошу.

– Постойте, Петр Алексеевич. Не требуется ходить. – Меринов опять повертел колесо и сказал в деревянную коробку: – Скажи, Гаврила, есть у вас в хозяйстве радио?

– А на что оно нам надо? – донесся глухой, как из бочки, голос Гаврюхи. – У нас граммофон имеется.

– Гаврюха! – не смог сдержать восторга Жбанков. – Ты меня слышишь?

– Ну, слышу, – скучно проговорил приказчик.

– И я тебя слышу. Ну, дела!

Узнав, что в снаряде имеется радио, Жбанков приподнялся настроением. Все-таки лучше, если знаешь, что тебя могут услышать другие люди. Не так одиноко. Молодец, инженер, не зря деньги просил.

Опускание на планеты было и впрямь непростым. Грохоту и тряски поболе, чем при подъеме с заречных лугов. Однако купец про себя решил, что, видимо, дело это обычное, раз никто не пугается и не кричит «караул». Но здоровья ему это стоило. Пришлось все утро промаяться с головной болью, в то время как другие уже вышли из снаряда и поимели возможность обозревать окрестности. Сам купец, хоть и был любопытен, на улицу пока не спешил. Выглядывал только через стекла и видел громадного масштаба площадь, мощенную плитами, всю уставленную чужими снарядами, такими разными, что не было возможности найти хоть два похожих. Среди снарядов различалась долговязая фигура Меринова, который бродил, подметая плиты полами шинели, глядел на снаряды и помечал в блокноте.

Гаврюха оказался молодцом. Пока Жбанков с больной головой бока отлеживал, он уже разузнал, где тут есть ярмарка, и даже распорядился нанять подводы для доставления товара. К тому времени, как все устроилось, Петр Алексеевич нашел в себе достаточно сил выйти на воздух. Надо было с пристрастием оглядеть подводы и лично убедиться, насколько они хороши, крепки ли оси.

Вот тут-то и ждала его одна умопомрачительная картина. Первым делом Жбанков увидал лошадей. И в тот же самый момент ему захотелось броситься со всех ног наутек.

Лошади были мохнаты, что медведи, и рыла имели – крокодильи!

Потрясение у купца оказалось совсем нешуточным. Однако видя, что Гаврюха стоит совсем рядом от них и ничего не боится, Жбанков чуть осмелел и приблизился. Но не чрезмерно, ибо зубы животных выглядели кровожадно.

– Других-то лошадей не было? – спросил он у приказчика.

– Сказывали, эти самые лучшие, – беспечно ответил тот.

Купец еще раз рассмотрел их, обошел с разных сторон.

– Ну, хорошо, – успокоился он. – А где ж извозчики?

На эти слова одна лошадь повернула к нему свою зубастую пасть и заговорила:

– Эх ты, дура! На что тебе извозчики, когда мы и сами тебя свезем куда скажешь.

Купец открыл было рот, но быстренько взял себя в руки, закрыл его и некоторое время оставался задумчив.

Увидать разных диковин им всем пришлось еще немало. Первое время мужики только крестились да толкали друг дружку локтями: погляди, мол, вон какое чудо пошло. Затем попривыкли. Сразу смогли крепко поставить торговлю, а мужики-пилоты приняли в этом самое живое участие. Дед Андрей сам стоял в рядах и кричал, нахваливая товар, покупатель к нему шел. Степан подвозил и таскал тюки. Петру Алексеевичу оставалось только считать по вечерам выручку, а днем же он ходил по торговым местам, выяснял потребность в товаре, помечал на будущее.

Для инженера Меринова дело нашлось само: готовить снаряд к обратной дороге, хлопотать насчет припасов и пороху.

В общей жизни не принимал участия лишь Вавила. Он имел какой-то свой интерес, вечно выходил поутру со своим личным мешком, приходил поздно без мешка или с другим мешком. Жбанков наметанным глазом вмиг определил, что мужик ведет какую-то свою коммерцию. Раз его привел даже местный урядник, сказав, что, мол, вот ваш затеял в гостиных рядах скандал из-за цены, пришлось усмирять, а по нашей картотеке числится он бывшим каторжником. Но это ваши дела, и разбирайтесь с ним сами, а чтоб впредь никакого беспокойства он нам не причинял.

Жбанков не на шутку взволновался, узнав про Вавилу, что тот каторжник. Однако сильно ругать его не стал, поскольку предстоял еще обратный путь, а там кто знает, что этому взбалмошному в рыжую голову придет?

Были и иные нелицеприятные истории. Не раз Петр Алексеевич имел возможность узнать, что и здесь встречаются разного рода проходимцы и жулики. Как-то, например, возле него стал крутиться какой-то хлыщ. Ноги у него были куриные, и лицом он смахивал на некое птичье отродье, но на то купец уже перестал удивляться. Хлыщ этот ходил, ходил, а потом и говорит:

– Давай я тебе, мил человек, продам счетно-арифметическую машину.

Хотел Петр Алексеевич его сразу отвадить, но по купеческой привычке любое предложение любил сперва солидно обсудить.

– На что она мне? – говорит.

– Будешь на ней считать, – отвечает незнакомец. – Хотя бы и деньги. Сколько будет, например, квадратный корень из шестисот сорока семи, помноженный на девятьсот двадцать один?

– Ну, сколько?

– Один момент! С точностью до копеечки.

Хлыщ потыкал пальцами в свою машину, потом удивленно произнес:

– Семнадцать тыщ, однако, с лишним.

Жбанков кое-что в уме прикинул, затем покачал головой:

– Нет. Должно быть больше. Тыщ на пять-шесть больше должно выйти.

– Один момент! – извинительно пробормотал незнакомец и хотел снова считать, но Жбанков его уже остановил.

– Не надо, – говорит. – Если б она деньги сама зарабатывала, тогда другой разговор. А считать мы их головой не поленимся.

Две недели пролетели скоро. К тому времени товар был почти продан, нужные сведения собраны. Петр Алексеевич в один из последних дней имел полезный разговор с чиновником из местной торговой палаты.

– Больше всего удивляюсь, – говорил купец, – что такие открываются возможности здесь для торговых людей, такой непочатый край. А вот поди ж ты, никто к вам из наших краев не летает.

– Ну почему ж никто? – солидно возразил чиновник. – Разные там графья-князья частенько наведываются посмотреть достопримечательности, купить сувениров.

– То-то и оно, что графья-князья. А наш брат купец вроде и боится к вам, а может, сомневается. А ведь ежели с умом начать, то очень даже просто свое прибыльное дело открыть.

Чиновник потчевал Жбанкова своею особой настойкой, которая хоть и чуть горчила, но в общем была на совесть выделана.

– Если имеются средства, можно и дела делать, – отвечал он. – Не грех об этом и поразмыслить по-хорошему. Поставить у вас большой вокзал, контору, склады, таможню. Вот и будет еще один торговый путь. А вы вот что: время не тратьте, а напишите путевые заметки и поместите в какой-нибудь журнал. Есть у вас журнал?

– Есть газета, «Ведомости».

– Ну вот! Люди прочитают – глядишь, и потянутся. Один у нас винокурню откроет, другой – лавочку, третий – свечной заводик. И вам прибыль, и нам польза.

Чиновник был похож на большого таракана, однако имел любезные манеры и потому нравился Жбанкову даже со своими непомерными усами, крылышками и глазами-сеточками.

Короче говоря, настроение у Петра Алексеевича было благодушное и мечтательное. Экспедиция хоть и не принесла ему великих барышей, но и в убытке не оставила. Нашлась даже возможность вознаградить Степана с дедом Андреем за помощь по торговле, Гаврюха с инженером тоже без премии не остались. Меринов в тот же день, как монету получил, ушел и воротился с целой торбой разных книжек, а потом шелестел ими целую ночь. Не забыл Жбанков и о своем семействе. Долго думал, каких им гостинцев выбрать, потом махнул рукой и купил супруге красивый платок с восьминогами, а сыновьям – по шелковой рубахе.

В последний вечер сидел он с Гаврюхой в гостинице и диктовал ему в журнал:

– ...Пиши дальше. Сушеная рыба – продано пять пудов, один пуд отдан по дешевке перекупщикам. Пенька – продано восемь бухт. Холсты – пятьсот аршин, почти все сбыто. Написал? Пиши еще – гвозди и ско-бы проданы мало, и впредь их с собой не брать. Шкурки бобровые – сто двадцать штучек, проданы до единой. Что еще? Ах да! Посуда – фарфоровые чаши проданы все, глиняные же горшки, напротив, никто не берет. Табак – вовсе не продан. Написал? Пиши теперь примечание: насчет табаку – приползал змей о двух головах, взял табаку всего фунт, да и тот на следующий день принес обратно. При этом сказал: что ж вы, подлецы, мне продали, его и жрать совсем невозможно. Написал? Та-а-ак...

Петр Алексеевич задумался, писать ли про деготь. Второго дня, когда Степан перекладывал тюки на подводы, прямо к «Князю Серебряному» подкатился безлошадный экипаж, весь ржавый и в грязи. В стенке его приоткрылась дверочка, из нее выдвинулась железная оглобля с круглой табакеркой на конце. У той табакерки отскочила крышка, а внутри оказался маленький комочек, весь красный, в прожилках. Комочек сначала вздыхал-вздыхал, потом спросил, нет ли дегтю. Степан, даром что простой мужик, сразу сообразил, что у инженера два бочонка было, из которых он свои колеса и пружины смазывал. Один бочонок он и продал красному комочку, и по очень даже баснословной цене.

– Ладно, пиши, – промолвил Жбанков, и тут в нумер явился нежданный гость. Был он очень франтоватый, хотя из одежды имел только старушечьи чулки и халат без пуговиц.

– Имею честь разузнать, не вы ли из Петербурга? – изрек он, покачиваясь на длинных худосочных ножках.

– Не из Петербурга, – настороженно ответил купец, – но, в общем, из тех же краев.

Он попытался заглянуть гостю в глаза, чтоб узнать, что у того на душе, но не смог: глаза у чужака были там, где у порядочного человека положено быть ушам, и крутились они в совершенно разные стороны.

– Славно, славно, – оживился гость. – А не ваш ли транспорт поутру отбывает?

– Ну... наш, а что тебе надо, мил человек?

– Позвольте разузнать, – франт очень изящно и премило развел ручками, а на макушке у него приподнялся розовый гребешок, – не имеете ли возможности взять пассажира?

– Тебя? – деловито вопросил Гаврюха.

– О нет, нет, речь совсем не обо мне! – залопотал чужак, потешно махая ручками. – Я полномочный поверенный одной персоны, которая и желает быть вашим пассажиром.

– А на что нам сдался твой пассажир? – хмуро спросил Жбанков. Ему не очень нравилось поведение незнакомца. Таких господ, которые умеют ручками махать да в салонах по-французски читать, знал он предостаточно и не доверял им ни на грош.

– Материальная сторона вас, надеюсь, заинтересует?

– Чего?

– Я имею сказать, что все будет с нашей стороны оплачено самым щедрым образом.

Петр Алексеевич сунул руки за пояс и неторопливо подошел к франту почти вплотную.

– Ты откуда взялся-то? Кто тебе на нас указал?

– Очень просто, все очень просто! – зачастил чужеземец, видя, что хозяева обеспокоены. – Начальник вокзала дал понять, что вот этот транспорт, «Князь Серебряный», утром же направляется в Петербург.

Жбанков хмыкнул, не зная, что сказать.

– Если речь зайдет о стоимости... – начал гость, но тут снова вмешался приказчик.

– Подожди, дядя, о стоимости. Прежде скажи, какой монетой платить будешь?

Петр Алексеевич в очередной раз порадовался сообразительности своего приказчика. В самом деле, если этот хохлатый будет совать сейчас свои тугрики, то до завтра их негде будет поменять.

Поверенный озорно улыбнулся, показав раздвоенный, как у змеи, язычок.

– Зо-ло-том! – торжественно проговорил он и от радости быстро-быстро замахал ручками, подняв сквозняк.

Жбанков и Гаврюха удивленно переглянулись.

– Ну-у-у... – с уважением протянул купец. – Пожалуй, теперь поговорим и о стоимости.

* * *

Наутро вся команда с нетерпением ждала появления пассажира. Поверенный разогрел общий интерес, сказав, что тот прибыл из весьма неблизких мест и обычаи его, привычки и манеры могут сильно отличаться от тех, к которым привыкли уважаемые купцы из Петербурга. Нельзя сказать, чтоб Петр Алексеевич таки сгорал от любопытства, все ж за две недели торговли насмотрелся он на массу разных чуд, но одно дело – глядеть исподтишка, другое – везти с собой и быть в одном помещении целую неделю. Это и вызывало немало смущения. В другой раз Жбанков, возможно, отказался бы от такой милости, но уж больно хорошая цена была предложена за переправку пассажира и его багажа.

Стоит сказать, что с нетерпением ждали и Вавилу, который очень некстати задерживался, хотя должен был находиться на своем месте и помогать инженеру готовить снаряд к дороге. Наконец он появился с совсем небольшим кошелем, являвшим, видимо, полный итог его коммерции. Был он настроен довольно весело и даже с дедом Андреем поругался скорее по привычке.

Потом дождались и пассажира. Он подкатил на массивном экипаже с железными осями, запряженном парой невиданных животных, похожих более на драконов, чем на лошадей. Все высыпали на площадь глядеть на нежданного попутчика.

Из экипажа выбралось на свет божий жалкое, малорослое существо с серой морщинистой кожей и лысой головой, на которой болтались вислые помятые уши. Существо постояло с минуту, хлопая глазами и озираясь, затем размяло члены и занялось бурной деятельностью.

Ни «здрасьте», ни «утро доброе» сказано при том не было. Жбанков изумленно наблюдал, как четверо носильщиков, прибывших на том же экипаже, деловито заносили в нутро снаряда свертки, чемоданы, саквояжи, торбы, коробы, совершенно не обращая внимания на него, хозяина этого самого снаряда. Складывалось так, будто не он, Жбанков, своей милостью позволил поселить на своем транспорте этого чужеземца, а, напротив, чужеземец удостоил его милостью везти себя в Петербург.

Носильщики продолжали таскать в снаряд вещи, повинуясь командам нанимателя. При взгляде на него думалось, что он сбежал из зоопарка: сплошной крик, визг, прыжки, маханье руками и брыканье ногами. Хоть поверенный и предупредил о своеобразии пассажира, но мужики начали посмеиваться в кулачки.

Последнее, что понесли на себе носильщики, был большой каменный идол, обернутый в мягкую тряпку. Пассажир при этом проявил большую часть своего командирского усердия: носильщики кряхтели и тужились, обливаясь потом и пуча глаза, а он мелкой обезьяной скакал вокруг и громким визгом предупреждал самое мелкое, по его мнению, проявление неосторожности.

На том погрузочные работы закончились.

– Степан, – тихо позвал Петр Алексеевич. – Поди укажи чужеземцу его нумер. Посели в кабине, где прежде голландские холсты лежали, там сухо и хорошо.

Необходимыми для разговоров языками, понятно, никто не владел – ни хозяева, ни пассажир. Приходилось показывать ему все руками и громко, раздельно кричать на уши, хотя он все равно ничего не понимал.

Перед самой отправкой вышла легкая заминка. Чужеземец изо всех сил желал, чтоб его поселили рядом с идолом, хотя идола носильщики сразу поставили к грузу, где живому существу селиться было совершенно неудобно. Напрасно Степан убеждал его всей силой своего красноречия, напрасно изображал фигуры руками и строил на лице разные гримасы, пассажир визжал, прыгал чуть не до потолка и проявлял массу беспокойствия. Пришлось мужикам напрячь руки и перетащить идола прямо к нему в нумер, ибо носильщиков уже отпустили. Только тогда чужеземец угомонился.

Еще раз он проявил было норов, когда Степан с дедом Андреем взялись приматывать истукана веревкой к скобе. Но тут уж чужеземному визгу никто внимания не уделил: случись какая тряска при подъеме, тяжеленная каменюка могла покатиться и любого изувечить.

С горем пополам взлетели. Подъем, ввиду привычки, переносился уже легче. Тем не менее купец счел за лучшее провести первую половину дня в своей койке привязанным, пока курс снаряда не будет выровнен.

С первого же дня пассажир начал выказывать свои необычные свойства. Мало будет сказать «необычные», скорей уж просто скверные. Мог средь обеда зайти в общую залу и у любого прямо из рук забрать кусок пищи. Мог его надкусить, а если не понравится, тут же и бросить. Способен был даже нагадить прямо в коридоре. И еще – всепостоянно крутился под ногами, толкался, верещал и никому не желал уступать дорогу. Жбанков изо всех сил предлагал мужикам проявить терпимость к заграничному подданному, который, быть может, и слыхом никогда не слыхивал, что у русских принято каждому из своей тарелки кушать. Мужики на словах соглашались, а промеж собой роптали.

Удивляла и кошачья привычка чужеземца засыпать в любое время в самых неожиданных местах. Раз он уснул прямо в кресле Меринова, раскидав в стороны свои обвислые уши. Во сне он пошевелил ногами какие-то рычаги, и снаряд от этого немножко тряхануло.

Однажды дед Андрей зашел по какой-то надобности в его кабину и потом рассказывал, что увидел следующую картину: вислоухий чужак стоит перед своим каменным изваянием и что-то ему по-своему втолковывает, а между делом достает из мешочка желтые шарики и бросает идолу в дырку, которая, должно быть, по замыслу ваятеля, означала рот.

– Ничего сверхъестественного, – пробормотал инженер. – Язычество, как оно и должно быть.

– Оно понятно, что язычество, – отвечал ему дед, хмурясь, – а все ж на душе мерзостно.

Христианская его душа не могла мириться с преклонением каменному страшилищу.

На третий день Меринов всех предупредил, что с завтрашнего обеда начнется опять летание под потолком, но продлится недолго, и вообще путь домой обещает быть быстрее, чем ожидалось.

Мужики это степенно обсудили, а Гаврюха с беспокойством сказал, что надо бы приучить чужеземца ходить в уборную, а то не ровен час, когда все летать начнет, не миновать конфузов.

– Надо его рылом ткнуть, как котенка, вот и будет ему наука, – злобно ответил Вавила, шевеля рыжими бровями. Он по неясным причинам испытывал к чужаку особую неприязнь и не упускал повода сказать в его сторону любую пакость.

Но уже вечером к Жбанкову в кабину вошел Степан и проговорил:

– Барин! Не прикажи рыжему Вавиле у чужеземца червонцы выманивать. Это прямо стыд один, что делается.

Петр Алексеевич порасспросил, и вот что оказалось.

Однажды, когда мужики мирно перекусывали в общей зале, чужеземец, по своему обыкновению, ворвался, все понюхал и вырвал у Вавилы из-под носа большой бутерброд, который тот с особым усердием для себя готовил.

Вавила, уже давно потерявший терпение, тут же вскочил, заорал, замахнулся на пассажира и разразился такой бранью, что многим стало совестно.

Чужак, видать, сообразил, что сделал непотребное, достал из-за пазухи мешочек, а из мешочка – золотой червонец! Ну, не червонец, но золотой кругляш сходных размеров. И протянул его Вавиле в уплату за беспокойство.

Тот прознал, с какой легкостью пассажир раздает червонцы, и обратил все себе в пользу. Стал оказывать ему разные услуги, носить горшки с едой, а когда тот их принимал – протягивал руку. Плати, мол. Чужеземец без разговоров давал монету. За полдня такое произошло уже раз восемь.

Услышав это, Петр Алексеевич соскочил с койки и вместе с мужиками пошел искать Вавилу, чтоб устроить ему добрую головомойку.

Нашли его, конечно, в нумере чужеземца. Вавила был сплошная любезность, он держал в руках корец с квасом и так сладко улыбался, словно сам был сахарный.

– Ну-ка выйди, – бросил ему Жбанков, нахмурив брови.

В коридоре купец прежде взял его за рыжий вихор и хорошенько потряс.

– А ну, рыжая бестия, выкладывай сюда монеты, что у пассажира взял!

– На что тебе мои монеты? – озлобился Вавила. – Он сам мне их передал, стало быть, мною заработанные.

– Все, что ты заработал, я тебе дома сполна выдам, – угрожающе пообещал Жбанков. – А это – что ты делаешь – есть грабеж и обман в чистом виде. Я тебе позорить нас не дам!

Вавила, сверкая глазами, оглядел собравшихся.

– А ежель не отдам?

– А ты отдай, – мирно посоветовал ему Степан, делая такое движение, будто засучивает рукав.

Вавила еще некоторое время разглядывал противников, решая, как быть. Сама мысль расстаться в один момент с дармовым капиталом была для него досадной.

– У чужеземца там целый мешок золота, – буркнул он. – Не убудет.

– А хоть два мешка, – твердо ответил Жбанков, – все одно не твое.

– Не прекословь старшому, – сердито проговорил дед Андрей. – Отдай все добром, пока просят.

Вавила процедил сквозь зубы какое-то мудреное проклятие и вынул из-за пазухи тряпочку, в которой были завернуты монеты.

– Забирайте, – презрительно сказал он. – Небось завидуете, что сами не догадались, а теперь отымаете.

– Поди с глаз вон, – объявил купец, а сам взял тряпочку и отправился с ней в нумер к пассажиру.

– Наши извинения, – сказал он, протягивая деньги. – Я говорю, один дурной жеребец весь табун осрамит. Негодящий он человек, и впредь не давайте ему денег.

Чужеземец настороженно шевелил ушами и никак не мог понять, что говорит ему Жбанков. Он даже не протягивал рук, чтоб забрать деньги.

– Вот, берите, нам чужого лишнего не надо. – Ку-пец положил сверток на пол и повернулся уходить. Но прежде он успел оглядеть нумер. Постоялец разложил повсюду свои вещи, открыл коробки. В углу покоился мрачной громадой его истукан. Ростом он был на две головы выше Степана. Шеи не было, но в верхней части имелась темная большая дырка, несомненно, рот. А по бокам неизвестный ваятель провел глубокие борозды, обозначив, что у идола есть и руки. Камень казался шершавым и скверно обработанным. Жбанков подумал, что скульптор Фейфер, к которому он как-то ездил заказывать гипсовых амуров на крыльцо, смог бы сработать такого идола куда искуснее. Он бы и камень отшлифовал, и узорчиков разных высек, даром что немец.

Но пора было возвращаться к делам. Благодушие слетело с Вавилы, как шелуха, и он еще больше чужака возненавидел. Теперь он не только кричал и сквернословил в ответ на его причуды, но сам искал повода столкнуться, наговорить дерзостей да еще и незаметно дать тумака.

На следующий день такой случай ему представился.

К обеду все ожидали пропадания тяжести предметов. А до того, как обещал Меринов, произойдет некая круговерть, связанная с торможением и разворачиванием снаряда. Хоть никто и не понимал, зачем тормозить на половине дороги, но перечить не стали. У мужиков нашлись дела, а Жбанкову и Гаврюхе надлежало пристегнуться к койкам и лежать тихо, ожидая, пока разворот кончится. Жбанков не преминул вспомнить, что в нумере пассажира стоит кое-как закрепленный идол.

– Сходи-ка, братец, привяжи его покрепче, – велел он Вавиле. И затем, повернувшись к деду Андрею, добавил: – И ты иди. Поможешь да и поглядишь, чтоб рыжий опять денег не просил.

Вавила пробурчал, что прислужником к «этой обезьяне вислоухой» не нанимался, но тотчас пошел исполнять повеление. Чужеземца они застали за малопонятным перекладыванием багажа, которое, впрочем, происходило у того довольно постоянно. Он вечно вынимал и клал на пол какие-то камни, тряпицы, свитки, узорчатые доски, а затем перекладывал их в ином порядке и снова рассовывал по местам.

Дед Андрей сразу узрел, что веревки, которые они со Степаном так тщательно накрутили на идола, съехали и болтаются кое-как. Возможно, пассажир сам их расслабил с неизвестной целью. Тем более что и узлы имели совершенно иной вид. Степан вязал тройные, а ныне имелось лишь жалкое их подобие, веревки были словно намотаны неопытной рукой ребенка.

– Помогай его двигать, – сказал дед Вавиле. – Надо ближе к стене притыкнуть, чтоб не болталось.

К тому времени благодаря маневрам снаряда в пространстве уже чувствовалась легкость во всем теле, и оторвать идола от пола стало делом посильным. Однако он все же был весьма массивным. Едва лишь дед Андрей прижимал к стене верхнюю часть, как низ стукался и отлетал. Вавила тоже что-то пытался сделать, но безуспешно – то ли специально, то ли из-за бестолковости. И злился он вполне натурально, и называл каменную глыбу такими скверными словами, что дед подумал: «Хорошо, пассажир ни бельмеса не понимает, а то бы нажаловался Жбанкову».

Что касается пассажира, то он проявлял некоторое беспокойство. Он суетился, повизгивал и прыгал за спинами, опасаясь за целость своего каменного имущества. Когда же Вавила вновь стал сквернословить и в сердцах пнул идола ногой, поднялся такой визг, словно в обезьянник запустили бешеного тигра. Чужеземец начал хватать Вавилу за одежду, рвать на себя и кричать ему прямо в глаза, корча немыслимые физиономии. Вавила побелел от омерзения и гневно сверкнул глазами, оттолкнув пассажира прочь. Тот кувыркнулся через голову, встал на ноги и опять подскочил, продолжая орать. Правда, никого трогать уже не решился. Тут и дед не выдержал и пробормотал в адрес визгливого существа пару ядреных слов.

Дело тем временем не продвигалось ни на вершок. Идол нипочем не хотел прильнуть к стенке плотно, чтоб быть крепко привязанным. Он так и норовил массой своей вырваться из рук и завалиться на пол. Хотя он весил теперь немного, все равно очутиться между стеной и этой каменной громадой казалось делом малоприятным.

Вавила, окончательно остервенев, снова стал долбить его ногой и толкать изо всех сил, отчего идол начал с гулким звоном биться о железную стену. И опять повторилась старая история – пассажир с оглушительным визгом бросился на Вавилу и вцепился тонкими пальчиками в рыжую шевелюру.

– Уйди от меня, нечисть, гнида, паскуда!!! – заорал Вавила и со всех сил пнул пассажира ногой. Тот опять перевернулся через себя, но не смог остановиться и влетел головой прямо в стену.

Что-то хрустнуло...

Чужеземец в один миг перестал кричать, медленно опустился на пол и застыл.

Оба – и Вавила, и дед Андрей – с минуту молча глазели выпученными своими глазами, как пассажир лежит, не шевелясь и не издавая звуков. Затем дед часто-часто задышал, вскочил, опомнился и помчался по коридору.

– Убили! Убили!!! – кричал он, двигаясь огромными прыжками из-за малой силы тяжести.

Вернулся он вскорости, ведя с собой всех. Вавила по-прежнему находился на своем месте, затравленно глядя на остальных.

Все было понятно без слов.

– Так-так... – проговорил Жбанков, сжимая кулаки.

– Некогда, Петр Алексеевич, – нервозно произнес инженер, тиская пальцами свой несчастный платок. – Некогда, говорю, сейчас разбираться. Надо оборот делать. Пожалуйте все сейчас по местам, иначе такая круговерть будет...

– Будет круговерть, будет, – согласился купец, пожирая Вавилу глазами. – Особенно вот этому, бесноватому.

– Петр Алексеевич, умоляю все отложить на другое время. Никак нельзя момент упускать.

– Ладно, – отрезал Жбанков. – Раз ты, Капитон Сергеевич, просишь, так тому и быть. Потом. Идола только привяжите. И покойника, чтоб они тут не болтались.

Когда за дело взялся Степан, привязать истукана удалось без затруднений. Покидая нумер, Вавила был очень нервный и шел сгорбившись, словно каждую минуту ожидал удара по загривку.

Едва Петр Алексеевич привязался к койке, Меринов начал маневры. Закружило и впрямь нешуточно, так что нельзя было разобрать, где пол, где потолок, где стена. Немолодой организм Жбанкова отозвался на эти выкрутасы очень отрицательно, и весь обед едва не выскочил наружу.

Когда маневр закончился, Жбанков вздохнул с облегчением. Некоторое время он побыл на прежнем месте, проверяя самочувствие, а затем решился открыть замки на ремнях. Тело его тотчас подпрыгнуло и поплыло прочь от койки. Купец дождался, пока достигнет края комнаты, а там легко оттолкнулся одними кончиками пальцев и поплыл обратно. По пути перекувырнулся, попробовал загрести руками, как в воде. Получалось плохо, но занятно. «Рассказать Дрожину, – подумал он, – помрет со смеху».

Однако сейчас время для шуток было неподходящее. Петр Алексеевич с трудом добрался до двери и, хватаясь за стены, начал перебираться в общую залу, чтобы потребовать у Вавилы объяснений.

Разговор захотелось провести с глазу на глаз. Для этого вполне подошла полупустая кабинка возле залы, где хранились запасные полосы железа, а также ведра, лопаты, метлы и прочий инвентарь.

– Что с тобой теперь делать прикажешь? – хмуро спросил Жбанков, стараясь удерживать себя в висячем положении точно против нарушителя.

– Что тут делать? – буркнул Вавила. – Случайное происшествие – и весь сказ.

– Я те дам случайное происшествие! Ни с кем не было никаких происшествий, только с тобой вот... Зачем чужестранца в бока толкал?

– Так ведь мешал, ей-богу, работать не давал!

– И пусть бы мешал! Он – не нашей веры существо, он, может, и понятий не имеет, что нельзя людей трогать и за вихры их драть. Разве я не велел проявлять всем терпимость и снисхождение к его языческим привычкам? – Жбанков неосторожно сделал движение, будто хотел стукнуть кулаком по столу, и от этого закувыркался по комнате.

– Я в пансионатах благородным манерам не обучался, – глухо проговорил Вавила, наблюдая, как купец описывает круги и сальто вокруг него.

– Это ты полицмейстеру говорить будешь, – зловеще пообещал ему Жбанков, тщетно пробуя установить равновесие в своем теле. Ему казалось, что выкрутасы в воздухе умаляют серьезность его слов.

– Зачем полицмейстер? – опешил Вавила. – Не надо полицмейстера, прошу вас! – Он замахал руками и от этого тоже пустился в круговой полет по кладовой.

– Как это не надо? – Петру Алексеевичу было досадно, что не может он прямо взглянуть в глаза виновнику из-за того, что оба куролесили, как птахи. – Привезем в город покойника и от полицмейстера утаим?

– Позовем лучше лекаря. – Вавила с каждой минутой показывал все больше беспокойства. – Пусть засвидетельствует, что был несчастливый случай, а никакого смертоубийства не имело места быть!

– Ишь, какой хитрец! – Жбанков вновь не удержался от резкого движения, закружился и даже задел головой одно из ведер, отчего произошел не совсем уместный в данном случае звук. – Никаких тебе лекарей! Сразу к полицмейстеру!

– Да ведь...

– И слышать не желаю! Марш на свое место.

Вавила помрачнел и, извиваясь, как рыба, поплыл к двери. Вслед ему пристроился и купец, думая про себя, как бы мужик не обернулся и не увидел, какие несуразные движения приходится выписывать телом, чтоб добраться из угла в угол.

Случившееся с пассажиром несчастье совершенно испортило всем настроение. Даже радость возвращения пропала. Никому не хотелось оставаться в одиночестве, поэтому и Жбанков, и Гаврюха пришли в общую залу и тихо сели себе в угол. Мрачные мысли нахлынули на купца. Он думал о покойнике, которого приходится везти домой вместе с выручкой и гостинцами для домочадцев.

Впрочем, постепенно хмурь начала отпускать. Петр Алексеевич вспомнил, что и раньше ходил он в торговые походы, и там случались несчастья самого разного рода. Бывало, лошадь понесет и убьет людей, бывало, пожар произойдет в постоялом дворе. А случалось, мужики схватятся с топорами – когда из-за денег, когда просто с дури. Доводилось в таких случаях и покойников в обоз класть. Такая доля купеческая – дорога, неизвестность, опасность...

Жбанков выскользнул из своего угла и начал тихонько перебираться к инженеру.

– Слышь, Капитон Сергеевич, – позвал он, – ты, что ли, покажи, как снарядом правишь. Надобно знать... – Купец смущенно замолчал, не сумев объяснить, зачем ему «надобно знать».

Инженер хмыкнул, указал на свои рычаги руками, тронул каждый по отдельности и, наконец, пожал плечами, не зная, с чего начать.

– К примеру, как вперед лететь, а как вбок отвернуть, – подсказал ему Жбанков.

– Ну... Он вперед и так летит, – непонятно ответил Меринов. – Надо ему углы задавать.

– Ясно, – с солидностью кивнул Жбанков. – А дальше?

– Ну... Вот... Это у нас планета одна впереди. Надо ее так миновать, чтоб не столкнуться. Для этого надо синусы разные считать.

– А как мне, к примеру, налево снаряд отвернуть?

– Ну... Как сказать... Берем эту вот рукоятку и крутим на себя, чтоб ослабить хомуты на пороховых бочках и чтоб они крутиться на осях могли. Потом оттянуть эти жгуты, но не совсем, а по делениям.

– А сколько делений?

– Это смотря какой синус вычислен.

– А мужики наши тоже умеют синусы вычислять?

– Нет, мужики не могут. Они себе, чтоб понятно было, на лимбах словами написали: «Чуток», «Побольше», «Много», «Дюже много». Только так они и понимают. А синусы я сам считаю.

– Мудрено, – вздохнул Петр Алексеевич, чувствуя, как остывает его интерес к летному делу.

– А эта рукоять – чтоб порох загасить и остановить снаряд вовсе.

– Где?

– Вот, за стеклом. Стекло надо разбить и рукоять выдернуть.

– И что ж, ты всякий раз колешь это стекло?

– Нет. – Меринов пошарил в карманах и, не найдя там платка, промокнул нос посторонней промасленной тряпочкой. – Это тормозная рукоять для особых случаев. А так я опять через синусы снаряд останавливаю.

– Мудрено, – снова вздохнул Жбанков.

Инженер в этот момент прекратил разговор, потому что в его тумбе затрезвонил какой-то звонок и пришлось срочно заниматься управлением. А через полчаса купец почувствовал, что не нужно больше держаться за всякие выступы из страха улететь к потолку. Тело начало обретать долгожданный вес.

Когда стало возможным передвигаться на собственных ногах, Петр Алексеевич взял Гаврюху и направился в кабину, где лежал пассажир, чтобы увидеть, в каком состоянии теперь пребывает тело. Вслед за ними увязался и дед Андрей.

В кабине царил неописуемый беспорядок. Все имущество пассажира, не будучи закрепленным, разлетелось и теперь лежало на полу как попало. Сам хозяин, вернее, тело его покоилось все там же, на лежанке, раскинув в стороны руки и ноги. Уши его беспомощно лежали на подушке. В воздухе висел чужой, неприятный запах, переходящий в отвратительный.

– Завонял уже, – прошептал дед Андрей, перекрестившись.

– Надо бы его... – купец поморщился, – куда-нибудь деть.

– В самом заду есть кабины, где прежде сухая рыба была, – отозвался приказчик. – Там и прохладно, и запах уже такой рыбный, что ничем не перебьешь.

– Да, – согласился Жбанков. – Пусть Вавила его туда сам и переправит. И еще – надобно здесь порядок опять установить. А то как-то неприятно, нехорошо...

Дед Андрей шагнул в глубь нумера и поднял с пола одну коробку, чтоб водрузить на надлежащее ей место. Но, не найдя такого, бросил обратно. Беспорядок был столь безнадежный, что прямо-таки опускались руки.

– Позову Степана, что ли, – проговорил Жбанков, выходя в коридор. – Вместе вам сподручнее будет.

Ему хотелось поскорее покинуть кабину, где лежал покойник, где воняло и повсюду были разбросаны вещи.

– Эге! – воскликнул вдруг дед и замер на месте.

– Что? – всполошился купец.

– Идол-то... Мы его не на то место ставили.

– Что ты такое говоришь, – нахмурился Жбанков, с неохотой опять заходя в дверь.

– Точно так говорю. Мы его в угол привязывали, а сейчас он где?

Жбанков пригляделся, и действительно: идол стоял в трех шагах от той скобы, к которой его крепили.

– А веревки-то! Веревки где? – еще больше запаниковал дед.

– Да что ты, право, раскудахтался, – сердито произнес Петр Алексеевич. – Ну, ослаб узел, веревки упали, и эта глыба сдвинулась. Чего шум теперь зазря поднимать?

Гаврюха тоже прошел на середину нумера и разгреб вещи ногой.

– Вот, – сказал он и поднял с пола обрывок веревки длиной в пол-аршина.

– Святая Богородица! – воскликнул дед, и голос его стал от волнения хриплым. – Уж не покойник ли...

Не дожидаясь продолжения, Гаврюха приблизился к телу чужеземца и склонился, зажав нос пальцами.

– Ничего не замечаю особенного, – сообщил он через некоторое время. – Мертв, как доска.

– Ты его пощупай, пощупай, – посоветовал дед Андрей шепотом. – Может, он еще теплый, может, кровь еще бьет?

Гаврюха распрямился и сделал шаг назад.

– Сам щупай, – громко сказал он.

– Да ну вас к лешему! – решительно проговорил Жбанков, собираясь уходить. – Понапридумали страстей, сами себя запугали, тоже мне... Ну, мало ли, снаряд обороты делал, веревки и не удержали такую махину, порвались. Пойду я в залу. Сейчас велю Степану прийти, чтоб нумер прибрать.

Он повернулся и быстро зашагал по коридору. Все же ему было не по себе. Первобытный страх, с которым воспринял дед Андрей необъяснимые перемещения идола, оказался сильней, чем любые разумные доводы, и передался Жбанкову во всей полноте. А дело меж тем клонилось к вечеру, и с этими суеверными мыслями предстояло еще засыпать.

Но, как ни странно, спать ему в ту ночь удалось вполне сносно. Усталость помогла изгнать из мыслей всякую чертовщину. Наутро дед Андрей доложил, что все сделано, как было велено: мертвец обернут в рогожу и переправлен в кабину для грузов, порядок в его нумере восстановлен, все вещи сложены и закреплены. Так что, если вдруг хватятся родственники или лица, имеющие к погибшему интерес, можно будет им отчитаться, что все вещи и документы сохранены в целости.

Говоря об этом, дед как-то странно заглядывал Жбанкову в глаза, словно хотел сказать что-то необходимое, но боялся ошибиться и внести этим напрасное беспокойство.

– Что ты, брат, все егозишь? – не выдержал наконец Петр Алексеевич.

Дед тут же весь подобрался, распрямился, только что руки по швам не положил.

– Мы когда со Степаном прибирались, – тихо сказал он, сохраняя на лице очень заговорщицкое выражение, – мешка с червонцами нигде не нашли.

– Да как же... – растерялся купец. – И где он мог пропасть?

– А где? – ехидно ответил дед. – Рыжий черт один с покойником оставался, когда я за вами бегал.

– Вот как? – Глаза Жбанкова сузились, а голос окреп. – Что ж... Надо тотчас устроить ему дознание.

– А нечего и устраивать, – мстительно произнес дед. – Степан уже глядел. Червонцы у рыжего под матрасом схоронены.

– Вот же бестия! – не выдержал Жбанков.

– То-то бестия. Я завсегда говорил, что он разбойник и каторжник.

– Ну, вот что. Вы пока шума не делайте. Дайте до дома добраться. А уж там устроим все процедуры, как полагается. И червонцы эти вместе с полицмейстером будем доставать.

– Это мудро, – согласился дед. – Я, признаться, Вавилу уже опасаюсь. Ежели начнем его сейчас приструнять, он того и гляди всех по очереди перережет.

– Оно так, – кивнул купец. – Потому и не будем сейчас следствия чинить. Обождем до дому.

Вавила, конечно, заметил, что кое-кто из команды общается с ним теперь с некоторым напряжением. Но отнес это за счет нечаянно убитого пассажира. Понимая свою вину, он стал меньше задираться и лезть на рожон. Возможно, роль в этом сыграло и то, что червонцы теперь покоились под его матрасом и оставалось только спокойно дотерпеть до дома, чтоб воспользоваться всеми благами жизни. Вопрос с полицией он надеялся как-то уладить.

И это улаживание начал прямо после обеда.

В один прекрасный момент он подошел к купцу с самым невинным видом.

– Петр Алексеевич, – печально проговорил он. – Небось тоже огорчаешься из-за чужеземца?

– Еще спрашиваешь! – со злостью отвечал Жбанков.

– Беда... – вздохнул Вавила. – Теперь небось и люди заговорят, что купец летал к планетам за выгодой, а привез покойника.

– Ты нарочно пришел душу мне травить? – рыкнул Жбанков. – Пошел с глаз!

– Да, пойду, пожалуй, – поспешно согласился Вавила, но не ушел. Вместо этого опять начал рассуждать: – И, наверное, в полицейское ведомство таскать начнут, спрашивать то да это...

– Что тебе от меня надо?! – воскликнул вконец разозленный купец.

– Я говорю, небось неохота вам таких хлопот, а?

– Да уж ясное дело, неохота!

– А раз так, – Вавила подошел вплотную и заговорил вполголоса, – раз так, давайте покойника из снаряда вон выбросим!

– Что?! – Петр Алексеевич ушам своим не поверил.

– А что? – нахально сказал мужик. – Кто там потом узнает, что мы при себе везли? Выкинем его вон, вещи – тоже, все следы изничтожим – и не будет с нас никакого спроса. Ни хлопот, ни разговоров.

– Ты мне это предлагаешь? – задыхаясь от гнева, пролепетал Жбанков. – Мне?!

– Не извольте кипятиться, барин, а лучше послушайте моего совета, – ухмыльнулся Вавила, фамильярно взяв купца за рукав.

– Да я... Да я тебя сейчас!.. – Жбанков не смог договорить, ибо в ту же секунду его отвлек громкий звук неясного происхождения.

Звук услышали все в общей зале и тут же оставили свои занятия. Это походило на то, если бы некто бил колотушкой в пустой колокол: тум! тум! тум!..

– Что это там? – пролепетал дед Андрей, заметно побледневший.

– Гаврюха, что ли, чудачит? – задумался было купец, но в тот же момент сообразил, что приказчик находится вместе со всеми и удивлен не меньше остальных.

Меринов встал от своих рычагов, надел очки и вгляделся в темный провал дверного прохода, словно желал просмотреть его насквозь.

– Вибрация... – пробормотал он. – Возможно, отошло какое-то крепление. Степан, сходи проверь. И возьми с собой инструмента, болтов, клепок запасных.

Степан взял вещи и молча вышел, опасливо покосившись на остальных.

Из глубины коридора продолжали доноситься гулкие удары, и всем казалось, что с каждой минутой они становятся громче. Все так и стояли полукругом, не говоря ни слова. Только дед Андрей беспокойно дергался и все время тихо повторял:

– Может, еще кого послать? Может, ему подмога требуется?

Внезапно удары стихли. После небольшой паузы инженер зашевелился.

– Ну, вот. Степан уже все и наладил. – Он тут же потерял интерес к событию и вернулся в кресло.

Остальные еще продолжали наблюдать, хотя уже и не так напряженно. Наконец из мрака появилась большая фигура Степана.

Едва лишь увидав его лицо, все поняли, что причин для спокойствия нет. Степан подошел вплотную к группе ожидающих и некоторое время молча смотрел на них, часто-часто моргая. Инструмент и мешочек с болтами он судорожно прижимал к груди.

– Ну! – нетерпеливо воскликнул Жбанков.

– Двери-то нету, – вымолвил наконец мужик.

– Какой двери? Что ты говоришь такое?

– Двери нету... Той, что в нумере у чужеземца стояла.

– Да где ж она?

– Почем мне знать? Я ее искать не стал. Стена вся побита, петли разворочены, словно таран по ним прошелся.

– Постой-постой... – пробормотал купец, чувствуя, как волосы на голове начинают шевелиться. – Да кто ж мог!

– Не ведаю.

– А что в нумере? В нумере что? – засуетился дед.

– В нумере? – Степан обвел всех леденящим душу взглядом, и стало ясно, что теперь он выдаст нечто вовсе уж из ряда вон выходящее. – В нумере – все как было, но только... – он понизил голос, – только идола там уже нет.

Повисла страшная пауза, во время которой каждый пытался догадаться и найти происшествию какое-то простое разъяснение.

– Может, кто-то из наших? – безнадежно произнес Гаврюха, оглядев стоящих рядом. Но, конечно, все были на месте.

– Взрыва там никакого не наблюдалось? – подал голос Меринов, также стоявший рядом. – Вони, копоти нет?

– Никакой копоти. – Степан перекрестился в знак верности своих слов. – Только вмятины да царапины, словно бы кувалдой били. Хотя какая там кувалда... Такую дверь ни одной кувалдой не проймешь.

– Эге-ге... – растерянно пробормотал инженер.

От этого его междометия всем стало по-настоящему жутко. Потому что, раз сам инженер, не удивляющийся ничему в жизни, удивился, значит, произошло и в самом деле нечто ужасное. То был ужас, холодящий кровь и сковывающий члены, так как нет ничего страшнее, чем присутствие постороннего там, где его быть не должно, – будь то запертый дом, или корабль в открытом море, или даже снаряд, летящий в одиночестве от планеты к планете.

Меринов не умел мириться ни с какими тайнами.

– Это должно иметь научное объяснение, – сказал он не очень решительным тоном. Никто ему не ответил и не согласился, поэтому он продолжил: – Должно предположить, что чужеземец вовсе не умер, а лишь погружен в заторможенное состояние, из которого иногда выходит. В такие моменты он и мог попортить нашу дверь и уволочь идола.

– Кто? Этот вислоухий? – хмуро проговорил дед Андрей. – Он своими тонкими пальчиками соплю разорвать не сможет, а ты говоришь – дверь...

– Об этом судить нам пока нельзя, – серьезно заметил инженер. – В его организме могут иметься очень даже громадные запасы силы, о которых мы пока не знаем.

– Да что ж нам теперь делать? – нервозно воскликнул Гаврюха.

Меринов снял очки, сунул их в карман, обтер рукавом вспотевший лоб.

– Надо идти и смотреть, – тихо сказал он.

Все как по команде уставились в темноту коридора. Казалось, никакая сила не заставит их шагнуть туда, навстречу неизведанному кошмару.

– Надо идти, – негромко повторил Жбанков, соглашаясь с инженером. – Стоять тут – никакого проку. Эх, жаль, не захватил с собой никакого револьвера. Придется брать что потяжелее – и идти.

...Полутемный узкий коридор глотал небольшую группу людей, как железная кишка. В путь двинулись впятером – инженера оставили следить за управлением. Каждый взял в руку что-нибудь увесистое. Жбанков и Степан несли по здоровенному гаечному ключу, деду досталась длинная медная труба с фланцем, Вавила намотал на кулак обрывок цепи. Сзади всех семенил Гаврюха, сжимая большой столовый нож. Все старались идти неслышно и пугались собственного эха.

Первым делом обследовали нумер пассажира. Все было в точности так, как описал Степан: помятое железо стен, вывороченные петли, вырванный вместе с заклепками запор. Внутри сохранился прежний порядок, только на месте, где раньше стоял идол, теперь была непривычная пустота.

– Глядите, вот опять, – прошептал дед, поднимая с пола рваные веревки. – Как и в тот раз, помните?

– Пойдемте, – нетерпеливо предложил Жбанков. – Вонища здесь...

В кабине на самом деле все так же висел отвратительный запах, замеченный еще прошлый раз. Казалось, сейчас он лишь усилился и даже проник в коридор.

– Теперь куда? – спросил дед Андрей. И тут же сам предложил: – Теперь надо покойника смотреть.

Чем ближе подходили разведчики к грузовым кабинам, тем сильнее становилась вонь. Все это заметили и только удивлялись, как может такой маленький пассажир наделать столько запахов.

Уже издали они увидели, что и здесь дверь вырвана с корнями и валяется неподалеку.

– Стойте, я пойду проверю, – шепнул Степан и тихо начал прокрадываться, держа наготове свой гаечный ключ. Он по стеночке приблизился к двери, задержался, собираясь с духом, и – заглянул в кабину.

Но тут же отскочил, словно увидел самого сатану. Вся команда тоже невольно подалась назад, а дед даже тоненько вскрикнул от испуга. Однако Степан быстро унял страх и опять сунулся в кабину. Ничего страшного на этот раз не произошло, и остальные тоже подтянулись.

Тело чужеземца, покрытое рогожей, лежало на прежнем месте. А над ним мрачной глыбой возвышался идол.

– Может, притворяется? – робко произнес дед.

Никто не ответил. Все пристально глядели на пассажира, стараясь заметить, не выдаст ли он себя неосторожным движением. Ничего не происходило, поэтому смотреть всем быстро наскучило. После краткого совещания было решено, что дед Андрей, как обладатель самого длинного во всей компании орудия, обязан приподнять рогожу и потыкать тело трубой. Вдруг отзовется. Дед воспринял это решение почти как смертный приговор. Но возражать постыдился.

Шагнув на самую малость в глубь кабины, он вытянул трубу так, что та едва его не перевесила. И тогда осторожно потрогал покойника.

Ничего не произошло.

Осмелев, дед сковырнул рогожу, и все увидели, каким жалким и сморщенным стало тело чужеземца после смерти. Нельзя было и мысли допустить, что существо в таком виде может оживать и таскать тяжеленное каменное изваяние, круша при этом железные двери.

– Да ты сильней его ткни, – посоветовал Степан, тоже заметно похрабревший. – А ну, дай я...

Он принял у деда трубу и так боднул ею вислоухого, что тот перевернулся на бок. Все вздрогнули – показалось, покойник пошевелился сам.

– Нисколько он не живой, – буркнул Степан и в подтверждение своих слов еще раз двинул пассажира в бок трубой.

И тут произошло нечто неожиданное. От сильного удара бок у покойника с треском разорвался, и из него покатились яркие желтые шарики размером с вишню. Степан ахнул и отскочил назад в коридор, обронив трубу. Шарики все сыпались и сыпались с твердым звуком, раскатываясь по полу.

– Что ж ты сделал, козлиная твоя голова! – в сердцах воскликнул Жбанков. – Как такого покойника на свет теперь предъявлять? Мало нам одной беды?

– Барин, сам не знаю, как вышло, – виновато заговорил Степан.

– Эх! – Купец с досады махнул рукой.

Между тем странное явление с шариками вызвало у команды интерес. Дед Андрей – откуда только храбрость взялась? – полез в кабину и подобрал несколько штук. Один оставил в кулаке, другие положил ненароком в карман.

– Вот же чертовщина. – Он почесал в затылке. – Похоже, как икра. Может, они там икру мечут, как севрюга?

Он взглянул на лица товарищей, определяя их мнение по этому вопросу, но увидел в их глазах нечто совсем другое.

Все до единого оцепенело стояли и смотрели с невыразимым ужасом. Только Степан делал какие-то судорожные движения рукой и проговаривал одними губами: «Назад! Назад!»

Дед Андрей, еще не зная даже, в чем дело, уже покрылся мурашками. Очень медленно и осторожно он повернул голову – и увидел невозможное.

Идол пришел в движение.

Каменная глыба вся дрожала и шевелилась, а сбоку от нее отделялся плоский отросток, видимо, рука, хотя больше она походила на тюленью ласту.

У деда в тот момент отказали и руки, и ноги. Он свалился кулем и остался лежать в скрюченной позе зародыша. Он бы так и лежал, ожидая, пока идол сделает с ним нечто страшное, но, к счастью, у других нервы оказались крепче.

Жбанков и Гаврюха ухватили деда за обе руки и выдернули из кабины, а Степан тем временем зашел сзади и огрел идола своим ключом прямо по голове-шишке.

– Дай ему, Степан, дай еще! – закричал Вавила и запрыгал на месте, вращая своей цепью. – Врежь, чтоб мало не казалось!

Купец с Гаврюхой поставили деда на ноги и поволокли по коридору прочь от кабины.

– Врежь ему, Степа! – надрывался Вавила. – Под дых ему, под микитки!

Идол начал медленно разворачиваться на Степана. Тот не стал испытывать судьбу и бросился вон. Впереди него уже мчался Вавила.

Первую попавшуюся на пути дверь захлопнули, заперли, положив крепкий засов. Остановились, переводя дыхание. Никто не смел ничего сказать, только переглядывались и крестились.

Тум... тум... туммммм...

И команда вновь сорвалась с места. Убегая, спинами слышали, как истукан ломится в дверь.

В таком состоянии – побледневшие, перепуганные, с выпученными глазами – влетели в общую залу, где инженер, ничего не подозревая, вертел свои лимбы. Услышав топот, он вскочил и натянул очки.

– Там... Спасайся... Беда... Жуть... – вразнобой заговорили все, ничего толком не объясняя Меринову.

Из коридора прилетел страшный скрежет – похоже было, идол вывернул-таки дверь. От этого все еще больше засуетились и бестолково забегали, словно искали выход. Инженеру удалось остановить Гаврюху и допросить его мало-мальски подробно. Узнав про ожившего истукана, он тоже побледнел и даже не стал заикаться про научное объяснение. С большим трудом ему удалось всех угомонить.

– Где он сейчас, как далеко? – попытался выяснить Меринов.

– Сей факт нам неизвестен, – ответил дед.

– Хотя бы приблизительно! – взмолился инженер. – Мне непременно надо знать.

– А в чем дело? – насторожился Жбанков, уловив в голосе Меринова что-то, кроме любопытства.

– Так я же вам и говорю! В коридорах и шахтах есть перегородки, опускаемые с потолка, – торопливо заговорил инженер. – Это на тот случай, если в снаряде прохудится стена. Они крепкие, идол их вышибить не сможет.

– Так опускай их! – Купец едва не подпрыгнул на месте. – Что ж ты, брат, медлишь?

– Как же опускать, если неизвестно, где он? А если мы запрем себя вместе с ним?

– Эх, беда...

Тихая паника усугублялась беспомощным положением команды. Чтобы узнать, где идол, следовало возвращаться в жуткий мрак коридора, а на это решительно никто не хотел согласиться.

Тум... тум... тумммм...

Каменное чудище, судя по громкости шагов, было уже недалеко. Меринов почувствовал, что все снова заводятся и начинают производить бесполезные нервозные движения.

– Так! Тихо! Все тихо! – закричал он, расставив руки, словно оградившись ими от беспомощных глупых людишек, от которых никакого проку, а одно только беспокойство.

Тишина установилась почти мгновенно. Было ясно, что только Меринов, зная все особенности и свойства их летающего железного дома, может предпринять что-то спасительное.

– Степан, Гаврюха, заприте пока дверь, – быстро приказал он. – Остальные, слушайте, что я скажу. Сейчас идол будет уже здесь. Но мы сможем временно укрыться. Отсюда есть запасный выход, дед Андрей его знает.

– Верно, есть! – хлопнул себя по лбу дед и невольно сделал шаг к люку, через который он обычно ползал ухаживать за внутренними механизмами снаряда.

– Выход есть, – продолжал инженер. – Большая труба, которая ведет через все тело снаряда к грузовым кабинам. Там можно посидеть, а потом... Потом – посмотрим.

– Давайте поторопимся! – запрыгал на месте Вавила, гремя своей цепью.

Все негромким галдением подтвердили свое согласие. Дед Андрей откинул крышку и полез первым. Изнутри раздался металлический звон, затем дед появился наружу.

– Пожалуйте сюда, – сказал он, пропуская Жбанкова вперед. – Путь свободен.

Купец полез по какой-то шаткой лесенке, ничего не видя и опасаясь сорваться. Над ним уже заскрипели сапоги Гаврюхи. И тут сверху раздался ужасающий грохот, состоящий из звона и скрежета рвущегося железа. К тому времени на поверхности оставались Вавила, дед Андрей и Меринов. Обернувшись на звук, они увидели, как могучая дверь, сваренная из железных полос, мнется, а затем и вовсе вылетает из петель. Сомнений не оставалось – идол оказался проворнее шестерых перепуганных людей.

Через мгновение он уже возвышался на входе в общую залу, попирая ногами-тумбами остатки двери.

– Матерь божия... – прошептал дед, собираясь упасть.

О том, чтобы всем быстро прыгнуть в люк, не могло быть и речи – отверстие закупорил своим широким телом Степан, который чуточку застрял.

Идол направлялся прямо на людей. Он двигался неспешно, но от этого становилось только страшнее – в неторопливости были мощь, неотвратимость и мрачное спокойствие всех темных сил, что витали сейчас под сводами общей залы.

Инженер снял очки и прикрыл глаза. Он стал похож на приговоренного, ожидающего, когда петля затянется на горле. Пот обильно тек с его лба, оставляя блестящие дорожки. Вавила обронил цепь, шумно вздохнул и заметался на месте, собираясь бежать сразу во всех направлениях.

Дед уже опустился на колени без сил и теперь лазил у себя под рубашкой, что-то искал. Наконец нашел, вырвал, выставил в руке перед собой. Это оказался нательный крест довольно большого размера.

– Стой, адово отродье!!! – завопил дед, целясь в истукана своей святыней.

И идол действительно остановился...

Он просто замер на одном месте, словно божественная сила преградила ему путь.

– Ангеле божий, хранителю мой святый, – начал читать дед дрожащим, как у овцы, голосом, – прилежно молю тя: ты мя днесь просвяти и от всякаго зла сохрани...

Стало заметно, какой тяжелый запах принес с собой каменный болван. Тот самый запах, открытый еще в кабине с мертвым пассажиром.

Наконец Степан пропихнул свое громоздкое тело в жерло шахты. Вавила первым заметил это и поспешно скользнул вслед. Инженер хотел было последовать за ними, но ему совестно было оставлять слабонервного деда наедине с порождением мрачных снов.

Между тем с идолом начали происходить загадочные перемены – не иначе как под влиянием дедова креста. Каменная твердь вдруг зашевелилась, сделавшись мягкой, а затем на том же месте отчетливо проступило изображение двух перекрещенных линий. В этой картинке дед явственно узнал свой нательный крест со всеми его завитушками.

– Ага! – вскрикнул дед, вскакивая на ноги.

Крест пробыл на брюхе идола совсем недолго, а потом по неясной причине преобразовался в круг.

– Ну, что ж ты! – крикнул Меринов, высунувшись, и дернул старика за штанину. Тот сразу слетел в люк.

Идол остался наверху один. Еще долго, пробираясь по темной трубе, команда могла слышать, как он грохочет и топает. Меринов с ужасом представлял себе, как эта ходячая скала бродит, сокрушая дорогостоящие узлы и механизмы управления.

Труба вела то вниз, то вбок, то опять наверх, пока впереди кто-то не загремел железным засовом и мрак не рассеялся.

– Добрались, слава небесам, – протяжно вздохнул дед Андрей и первым вывалился в крохотную дверочку.

Труба вывела спасшуюся команду к грузовым кабинам. Отсюда была видна и выломанная дверь, за которой хранился мертвый пассажир.

– Так не годится, – угрюмо проговорил инженер.

– Конечно, – искренне согласился купец.

– Я говорю, мы не можем вечно от него прятаться, а он не должен постоянно находиться в зале. Если он там рычаги сейчас поломает, как будем править снарядом?

– И то правда, как? – присоединился Гаврюха.

– Его непременно нужно победить, – заявил Меринов.

– Слышь, Степа, – заговорил дед, – когда ты палкой идола бил, нанес ему хоть какой малый ущерб?

– Поди разберись, – развел руками Степан. – Молотил я его от души, сами видали, а от него даже крошка не летит. Прочный...

– Неверный это подход, не годный никуда. – Меринов нервно закружил по коридору. – Мы не сможем забить его дубинками, как кабана, поймите же!

– Разве огнем попробовать? – подумал вслух Гаврюха.

– Нам только еще пожара не хватало, – ответил Жбанков.

– Я полагаю... – Инженер застыл на месте, погрузившись в раздумья. – Да! Я полагаю, мы сможем его вытолкать.

– Верно! – неожиданно сказал Вавила, который до этого только помалкивал, чтоб не навлечь на себя гнева людей.

– Как же его вытолкнешь? – почесал затылок приказчик. – Такую махину попробуй толкни – костей не соберешь.

– С умом надо, – ответил ему инженер. – Идемте со мной.

Он решительно повернулся и отвел команду в самый дальний коридор, оканчивавшийся тяжелой заслонкой с замком и клепками.

– Это – запасной люк на случай чрезвычайных событий, – пояснил Меринов. – Его особенность в том, что он открывается одним прикосновением к специальной пружине. Вот здесь, – он указал место на стене.

– И что же? – осторожно поинтересовался Жбанков. – Как мы уговорим идола подойти сюда и совершить прикосновение к пружине?

– Его не нужно уговаривать, – сказал инженер. – Если дверца откроется, он будет вытолкнут потоком воздуха.

– Эвон! – воскликнул дед Андрей. – Интересное дело, кто ж будет открывать? Его самого тогда выбросит этим воздухом.

– А для этого следует привязаться ремнем к чему-либо. Мой план таков: кто-то один должен вернуться в залу и выманить оттуда болвана. Как только оба окажутся здесь, человек должен быстро спрятаться, а второй, привязанный, нажать пружину.

Все молча смотрели на Меринова. У всех в голове сидел один вопрос: кто будет выманивать идола и кому придется открывать ему дверцу?

– Люк открывать буду я, – поспешил сказать инженер. – Потому что могу разобраться в механике и ничего не перепутаю. А выманивать...

– Рыжего послать! – заявил дед Андрей. – Он кашу заварил – ему и хлебать.

– Я не пойду! – вскрикнул Вавила, сделав испуганное лицо.

– А не пойдешь – тогда полетишь наружу вместе с чудищем.

– Перестаньте, – поморщился Жбанков. – Тут вопрос вот в чем: а пойдет ли истукан за Вавилой? Насколько я сам видел, статуя в свое время проявила интерес к деду Андрею...

– Ох... – обронил дед и тут же умолк.

– Нам нужно торопиться с решением, – напомнил инженер.

– Да чего там! – махнул рукой Степан. – Придумано ловко, значит, должно сработать. Если дед боится – я за него пойду.

– Ну нет! – неожиданно воспротивился дед Андрей. – Обчество решило, что я буду выманивать, поскольку мне сподручнее. А ты, Степа, обожди пока в сторонке.

– Значит, решили? – Инженер в упор поглядел на Жбанкова, прося последнего благословения.

Купец кивнул, испытывая какое-то непонятное беспокойство. И тут понял – выручка! Она осталась в его нумере, в железном ящике! По своему опыту он знал, что, когда начинается такая круговерть, денежки лучше держать при себе. Надежнее.

– Обождите, – сказал он. – Я должен до своего нумера добежать. Деньги там остались да и бумаги. Возьму на себя их от греха... Мало ли что будет.

– А может, не нужно сейчас? – разумно возразил инженер.

– Ничего. Тут совсем рядом по коридору. Я мигом обернусь.

Жбанков свернул в коридор и припустился со всех ног. Шаги гулко отражались от стен, страх нагнетал видения, и в каждой тени мерещилась опасность. Петр Алексеевич нашел свой нумер, захлопнул за собой дверь. Вещи, оставленные им, все так же пребывали на своих местах. Их не касались те страсти и ужасы, что происходили за стенами. Если раньше вещи дарили чувство успокоения и уюта, то теперь они пребывали совершенно безразличными к своему хозяину. И саквояж, и зеркало для бритья, и книги, и чернильный прибор в своем молчании как бы выражали: выпутывайся, дескать, сам, мы тебе теперь не помощники. Ты бегай, рискуй, пугайся, а мы уж здесь полежим, подождем, чем все кончится.

Жбанков, не обращая внимания на тихое предательство вещей, открыл железный ящик, сунул в один сапог пачку денег, в другой – тетрадь с записями. Теперь – обратно.

Он уже не мог полагаться на свой слух, ибо отовсюду ему мерещились умопомрачительные звуки – тум! тум! тумммм! Страх бежал вслед, хватал за пятки, морозил спину дедяным дыханием. Пустой коридор растянулся на целую версту...

Наконец Жбанков оказался среди своих, встал, переводя дыхание.

– Все! Теперь можно начинать.

– Тс-с-с! – предостерег его инженер.

Купец заставил свои уши насторожиться. Тум! тум! тумммм! – услышал он.

– Бродит где-то, – прошептал дед Андрей с суеверным трепетом, – носит его нелегкая.

– Где же Вавила? – забеспокоился Гаврюха. – Уж сколько времени прошло.

– А он-то куда пропал? – удивился купец.

– Неизвестно. Как вы про деньги заговорили, так он тоже засуетился, засобирался.

– Одно слово – бесноватый! – Дед в сердцах сплюнул. – Нашел, понимаешь, время бегать.

– Без него начинать нельзя, – сказал инженер. – Пропадет ведь один.

– Послушайте! – произнес вдруг испуганным голосом Гаврюха. – Это правда или мне кажется?

Это была правда. Неподалеку раздавались отчаянные крики. Несомненно, Вавила звал на помощь.

– Да что ж творится! – бессильно простонал Гаврюха.

– Я пойду, – угрюмо сообщил Степан и шагнул в сторону коридора.

– Погоди. – Жбанков ухватил его за плечо.

– Спасите! Христа ради, спасите! – доносилось из коридора.

В следующий момент показался Вавила собственной персоной. Он на полусогнутых ногах трусил по коридору, поминутно спотыкаясь и падая, прижимая к своей груди небольшой, но, видимо, очень тяжелый сверток. Лицо мужика было серым от страха.

В первую секунду команда растерялась. Ужас передался всем без исключения, и все только и ждали, когда же и они увидят причину такого испуга Вавилы. Хотя причина была в целом ясна – тяжелые каменные шаги звучали где-то совсем близко.

И тут Меринов опомнился.

– Уходите! – крикнул он, а сам подскочил к люку и начал лихорадочно завязывать на себе веревку. – Уходите в любую кабину, запирайтесь. Степан, возьми Вавилу, тащи его туда же!

Тум! тум! тумммм!

Бессловесное изваяние наконец появилось из-за поворота и предстало во всем своем ужасном обличье. Все так же неторопливо и уверенно шагало оно, проминая железный пол ногами-тумбами, и не более восьми-десяти шагов отделяло его от объятого ужасом Вавилы. Тот мог бы с легкостью убежать, но ноги уже не слушались, а тяжелый сверток делал движения неловкими.

– Помогите! – вскрикнул мужик и опять грохнулся на пол ничком, запутавшись в собственных ногах. Степан сорвался с места. Однако уже всем было ясно, что он не успеет. Идол споткнулся о тело Вавилы, отчего оно отлетело чуть вперед, затем снова пнул его и, наконец, пошел прямо по нему. Раздался ужасный треск ломающихся костей, Вавила коротко вскрикнул и замолчал, теперь уж навсегда.

Между тем сверток выпал из его мертвых рук и лопнул. По полу со звоном покатились небольшие блестящие кружочки.

– Червонцы! – ахнул кто-то.

Тело мужика еще некоторое время моталось под ногами истукана, оставляя пятна крови на полу, затем отвалилось в сторону.

Глядя на это, команда словно забыла о смертельной опасности. Гибель Вавилы все наблюдали от начала до конца, и никто не мог тронуться с места, пока не стало ясно – все кончено.

– Да что же вы стоите! – завопил инженер. – Прочь немедленно отсюда! Я сам все сделаю!

Благодаря этому крику Степан очнулся первым, сгреб всех своими огромными руками и толкнул к двери ближайшей кабины. Никто и моргнуть не успел, как все оказались в полумраке, за железной дверью, окруженные целым букетом различных складских запахов. В двери было крошечное стеклянное окошечко, и команда немедленно столпилась возле него, ругаясь и отталкивая друг друга. Всем не терпелось видеть, как Меринов будет побеждать каменного болвана.

Идол между тем преспокойно шествовал к той самой двери, за которой укрылись люди. На привязанного инженера он не обратил внимания.

– На меня идет! – бормотал дед. – Как есть, меня ищет.

– Что ж инженер медлит! – хныкал Гаврюха, нервно подпрыгивая на месте.

Идол был уже в пяти шагах, когда Меринов справился с пружиной. Тяжелая заслонка люка вздрогнула, покачнулась – и раскрылась настежь. В ту же секунду раздался зловещий свист, и многие почувствовали, как тяжело становится дышать. Через открытое отверстие из снаряда пошел воздух. Истукан накренился и, с грохотом упав на железный пол, покатился к люку. В следующую секунду он застрял, попав поперек выхода. Привязанный Меринов как-то исхитрился упереться спиной в стенку, а ногами изо всех сил пропихнуть истукана чуть вперед. Еще мгновение – и каменного изваяния в снаряде не стало. Он безвозвратно улетел прочь вместе с потоком воздуха. Меринов уже почти бессознательно дернул рычаг и захлопнул заслонку. И тут же лишился чувств, повиснув на веревках.

Со всей командой также творилось неладное. Все были бледны, с красными глазами, все чувствовали необычайную слабость, а у троих шла кровь из носа и ушей. Никто не мог понять, отчего это происходит, поэтому было особенно страшно. То ли идол наслал напоследок какое-то колдовство, то ли из окружающего пространства через открытый люк пришла неведомая зараза.

В коридорах стало весьма прохладно. Гаврюха со Степаном отвязали инженера от стены, опустили на пол, положив под голову свернутую поддевку. Он сразу пошевелился, обхватил голову руками, потом провел ими по лицу, размазав вытекшую из носа кровь.

– Где он? Где? – сразу заговорил инженер.

– Лежи, Капитон Сергеевич, – Степан постучал его ладошкой по груди. – Нету больше истукана.

– Все кончилось хорошо, – добавил Жбанков. – Спасибо тебе, Капитон Сергеевич. Спас ты всех, и будет тебе от меня особая за это благодарность.

– Оставьте, Петр Алексеевич, – слабо проговорил Меринов. – Жизнь – лучшая благодарность.

Полежав еще с минуту, инженер нашел силы подняться.

– Что ж... Надо возвращаться в залу. Боюсь, ремонту много будет.

– Вот она – жизнь наша, – вздохнул дед Андрей. – Мы на мертвого чужеземца грешили, а у нас, оказывается, живой каменный идол имелся.

– Надо бы отнести Вавилу, – угрюмо сказал Степан. – Положить их рядышком – пусть вместе теперь лежат.

Оказалось, идол почти ничего в общей зале не испортил. Только перевернул одно кресло, которое тут же без труда водрузили на место. Убедившись, что все механизмы пребывают в исправности, Меринов отправил Степана с дедом осмотреть все помещения и проверить, нет ли где незамеченной поломки. Те прихватили инструмент и без лишних разговоров ушли в железные недра.

Жбанков прошел в свой нумер, чтоб тихо полежать и успокоить нервы. Личные вещи опять стали родными и уютными, они словно улыбались и радовались возвращению хозяина. Но Жбанков, не замечая их лицемерной радости, думал прежде всего о деле. Он рассуждал: вернуть ли ему деньги и бумаги обратно в ящик. Решил, что, пожалуй, не надо. После всего, что было, в сапоге им спокойнее.

Едва лишь он опустился на койку, как из коридора послышались крики. Купец чертыхнулся и вышел наружу. Сразу увидел деда.

– Ну, что шумишь? – нахмурился Жбанков.

– Идол! Идол-то!.. – Дед никак не мог закончить мысль.

– Что? – тихо проговорил Жбанков, и внутри у него все затряслось: неужели опять?!

– Летит! За нами летит!

– Откуда ты можешь это знать?

– Да сам видел. И Степан видел, через окошечки.

– Может, почудилось?

– Да если б так...

Очень скоро все лично удостоверились, что дед говорит истинную правду, а не придумывает и не бредит на почве пережитых страшных событий. Через стеклянное окошко возле запасного люка, если скосить глаза, можно было разглядеть продолговатую каменную глыбу с ртом-дыркой, которая неслышно скользила за снарядом в черной пустоте. Зрелище было жутким и всех повергло в удрученное настроение.

– Может, – недоуменно хмурился инженер, – это есть следствие двигательной инертности? Хотя он должен был удаляться от нас под углом... Но с другой стороны...

Никакой ясности его лопотание не принесло, наоборот, всех еще больше испугало. Было видно, что на этот раз Меринов полностью сбит с толку и его научные фразы есть не более чем пустой шум.

– Ну да пусть себе летит, – махнул он рукой. – Там он для нас не опасен. Только вот что... Пускай Гаврюха иногда сюда приходит и поглядывает. Если будут замечены какие-либо изменения, следует сразу мне доложить.

Странное событие не помешало Жбанкову вернуться к себе и так крепко уснуть, что не увидеть даже снов. Хотя сны в таких ситуациях бывают весьма оригинальными и экзотическими, если не сказать хуже. Впрочем, перед самым пробуждением купец уловил в своей сонной душе какой-то грохот, отчаянные крики... Проснувшись, он умиротворенно вздохнул и поздравил себя с тем, что все страшное уже позади.

Бодро вскочив с койки, Петр Алексеевич посмотрел вокруг себя и... застыл с открытым ртом. В помещении был полный кавардак. Повсюду валялись незнакомые, чужие бумажки, вещи, предметы туалета. Две серые портянки вульгарно висели прямо на спинке койки. Похлопав глазами с минуту, Жбанков вдруг весело рассмеялся. Оказалось, утомленный и расстроенный минувшими событиями, он проявил невнимательность и уснул в нумере своего приказчика Гаврюхи. А тот – либо постеснялся разбудить, либо вообще здесь еще не появлялся, проводя время в общей зале.

И тут он совершенно явственно услышал истерический голос своего приказчика, донесшийся из-за дверей:

– Рвет железо! Железо рвет! Где инженер?!

– Что там такое? – пробормотал Жбанков, еще не особенно волнуясь.

Он толкнул дверь и выглянул в коридор. Сначала ему показалось, что там царит тишина, не считая шума горящего в топках пороха. Но потом сквозь этот мерный гул проступили встревоженные голоса, очень слабо слышимые. Трудно было даже понять, откуда они идут, с какой стороны. Недолго думая, Петр Алексеевич отправился в сторону общей залы. И, почти достигнув цели, вдруг обнаружил, что коридор наполовину перекрыт толстой железной перегородкой, которая продолжала медленно выползать из особого паза в потолке. Промедли купец еще минуту, и перегородка совершенно закрыла бы ему проход. Но Жбанков вовремя опомнился и успел проскочить под ней. Еще несколько шагов, поворот – и он в общей зале.

Петр Алексеевич чувствовал горячее желание учинить всем допрос, что такое опять происходит вокруг, он открыл даже рот, чтоб начать, как говорится, от прохода.

Но рот его так и остался открытым, ибо общая зала была совершенно пуста. Кожаные кресла сиротливо стояли перед железными тумбами с рычагами.

Жбанков обвел языком пересохшие вдруг губы. Раздумывать было некогда да и не о чем, поэтому он поспешно бросился обратно в коридор. Но, увы, лишь наткнулся там на выросшую из потолка перегородку, уже полностью закрывшую проход. Какое-то неведомое чутье подсказало Жбанкову, что он один попал в беду, что ему непременно нужно быть сейчас там, где вся команда. А она, вернее всего, пребывает в настоящий момент в районе грузовых кабин. Больше ей просто негде быть, снаряд не такой уж большой.

Память быстро подсказала, что из общей залы есть запасный выход – толстая труба. Купец вернулся, нашел люк. Казалось, темнота внизу стала еще гуще, но он решительно погрузился в нее, спрыгнул с лестницы...

Пройдя с десяток шагов, Жбанков попал в тупик. В трубе тоже сработала какая-то перегородка, закрыв последний путь для бегства.

Он бессильно опустился на пол, сжав лицо руками. Сердце стучало, будто хотело настучаться впрок, на случай, если больше не придется ему уже стучать. Жбанков ни секунды не сомневался, что произошло нечто ужасное и что сам он сейчас на краю гибели.

Сидеть – бессмысленно. Ходить, искать – некуда идти. Он вернулся в общую залу. В сердце тлела надежда, что сейчас он вылезет – и увидит всех на своих местах: Меринова, Степана, Гаврюху, деда Андрея... Впрочем, разум беспощадно твердил, что надежды эти тщетны. Откуда бралась такая уверенность, Петр Алексеевич и сам не знал.

Конечно, в зале оставалось все так же пусто. Рычаги торчали из тумб и из пола, как мертвый лес. Огоньки мигали отчужденно и холодно, как и звезды в маленьких окошках из каленого двойного стекла.

Жбанков подошел к одному из окошек, выглянул. Там был только мрак и холод. Хоть бы один живой огонек, хоть бы единственный след человеческий...

Снаружи, рядом с окошками, купец увидел приделанные на железных стержнях небольшие зеркальца. Меринов предусмотрел их, чтоб иногда можно было глянуть на снаряд как бы чуть-чуть со стороны. Посмотреть, убедиться, что все в порядке, – и спокойно лететь себе дальше.

Жбанков посмотрел в зеркальце и увидел, что снаружи «Князь Серебряный» выглядит весьма безобразно. Краска облетела и кое-где торчала грязными лохмотьями, цвет стенок был совершенно непривлекателен. Ему вдруг показалось странным, что сейчас его беспокоят такие пустяки, как внешний вид снаряда. А впрочем, о чем еще думать?

Насмотревшись, он побрел в другую сторону, где также было окошко и зеркало снаружи. Звезды ничем не отличались от прежних. А вот в зеркале открылась совсем другая картина. И была она настолько невероятной, что у Жбанкова мороз пошел по коже.

Он увидал идола. Тот висел рядом с потрепанным телом снаряда и кромсал на нем железную оболочку. Часть ее уже торчала наружу, вместе с паклей и старыми тряпками, которыми были утеплены стенки, будто лепестки дикого некрасивого цветка. Идол медленно шевелил своими неловкими руками, ударял ими по снаряду, и от этих ударов железо рвалось, как бумага.

Сначала Петр Алексеевич испугался, что сейчас каменный истукан совершенно испортит снаряд, так что невозможно будет продолжать полет. Затем пришла догадка еще более ужасная: ведь он проделывает себе дыру, чтоб проникнуть к людям и снова начать свои бесчинства!

Купец продолжал глядеть, как идол бьется о снаряд. С каждым ударом его длинное тело погружалось в дыру все глубже, но все еще недостаточно, поэтому он продолжал свои разрушительные действия.

Это был предел всему: и терпению, и надеждам, и остаткам мужества. Несомненно, избавиться от каменного убийцы больше не будет никакой возможности. Петр Алексеевич уже ощущал, как трясутся его коленки, а в голове меж тем витали трусливые мыслишки: а может, идол пойдет туда, где народу больше, а может, минует его, Жбанкова, своим вниманием? Однако и эти стыдные надежды ни на минуту не успокаивали.

Пришло в голову нелепое опасение, что истукан сейчас заметит наблюдающего за ним Жбанкова и направится к нему, станет долбить стеклянное окошко. Он торопливо отошел от окна на середину залы, осторожно сел в кресло, не задевая настроенных рычагов.

Как жаль, что рядом нет ни единой живой души. Как жаль, что некому похлопать по плечу, сказать, мол, не тужи, купец Жбанков, не такие мы еще беды в жизни видали... И пусть слова эти будут напрасны, ибо беда пришла самая что ни на есть страшная, но все же живое слово очень нужно человеку в таких обстоятельствах. Железные стены и огоньки на тумбах ничем не смогут ему помочь.

Он бросил взгляд на бесполезное железное хозяйство и вдруг заметил радио. Взял в руку круглую штуку на резиновой трубочке, похожую на чайное ситечко.

– Эй! – слабым от безнадежности голосом произнес он. – Кто-нибудь живой слышит?

И тут, к его удивлению, радио ответило. Сначала прозвучал резкий, царапнувший уши хрип, а затем донесся и голос.

– Петр Алексеевич! – Это был, без сомнения, инженер Меринов. – Петр Алексеевич, где вы?

– Я... Я здесь! В общей зале сижу, – ошалело заговорил купец.

– Петр Алексеевич, дорогой вы наш. – Голос инженера был безрадостным. – Беда случилась.

– Да я понял, – вздохнул купец. – Сам видел.

– Нет, вы не поняли, и не знаете вы главного, – продолжал Меринов каким-то замогильным голосом. – Мы-то уже в спасательной люльке сидим, а вы... А до вас мы добраться, видит бог, не сможем.

– Да как же? – изумился Жбанков. – Вы же рядом, и я вас слышу.

– Все перегорожено, Петр Алексеевич, и ни одной лазейки нет.

– Петр Алексеевич, миленький, мы же вас искали! – вмешался плаксивый голос Гаврюхи. – И где ж вы только пропали?

– Обожди, Гаврюша, дай дело решить. Слышь, Капитон Сергеевич, я и сам знаю, что перегорожено. Ну а если эти перегородки как-то приподнять или продолбить?

– Идол, лопни его брюхо, пропорол корпус, и теперь там холод стоит страшный, да и воздуха нет, весь через дырку вышел.

– Слышь, Меринов, – Петр Алексеевич вдруг почувствовал, что глаза его промокли, – потерплю я холод. А воздух... Ничего, в детстве в речку нырял – нос затыкал и глаза жмурил.

– Это совсем не то, что речка, – глухо произнес Меринов. – Там вы и секунды не проживете, Петр Алексеевич. Поверьте, если б была какая возможность, уж я б вам сообщил.

– Ну, как же так, – безжизненно проговорил Жбанков, вытирая слезы рукавом.

– Видать, судьба, Петр Алексеевич. Если б вы сразу ста рублей не пожалели на железный костюм с дыхательной трубкой, тогда был бы шанс. А сейчас нет шанса. Ни единого. Снаряд летит прямо к Земле и через полдня врежется в нее.

– Так что ж теперь? Может, остановить снаряд? Помнишь, ты мне рукоять указывал?

– Порох гасить резона нет – он сейчас на торможение работает. Благословите нас, уважаемый Петр Алексеевич. Без вашего благословения мы улететь не сможем.

– Ладно. – Купец собрал остатки мужества. – Идите с богом. Поспешайте только, пока истукан и до вас не добрался. Гаврюша, ты слышишь?

– Слышу, – печально ответил приказчик.

– Супруге моей – от меня поклон. Скажи, пусть не убивается, потому что сам я свою судьбу выбрал. Жаль, выручку передать не смогу, ну да ладно.

– Обидно нам, Петр Алексеевич, – снова заговорил Меринов. – До дому нам не более полудня пути осталось. И тут такая беда.

– Ничего, Капитон Сергеевич, не плачь за меня. Гаврюша! Супруге моей скажи, чтоб инженера достойно наградила. В комоде у меня кое-какой капитал отложен, так пусть выделит ему. И мужикам тоже, пусть не поскупится. Прощайте, братцы, и спасибо вам.

Все очень тепло распрощались со Жбанковым. Было слышно даже, как мужики плачут. Инженер пока не прощался. Он еще кое-что хотел добавить к сказанному.

– Петр Алексеевич, – нерешительно проговорил он. – Не хочу я вас зря обнадеживать, но... Быть может, успеем мы до дому добраться и всех предупредить о вашем несчастье. Возможно, там смогут вам помощь выслать. Но вряд ли... Непростое это дело, да и времени совсем не осталось.

– Ничего... Не терзай себя, инженер. Будь что будет, одним словом.

Жбанков, окончив разговор, подошел к окошку. Отсюда было видно, как небольшая железная люлька с коротким огненным хвостом уносится прочь, к дому. Жбанков смотрел ей вслед и думал о своих людях. О том, что вскоре они вернутся, будут опять жить по-прежнему, бродить по улицам, здороваться с соседями, заходить в кабаки. Дорого сейчас отдал бы купец, чтоб по-простому пройти по улице своего городка. Но нечем за это платить, а те деньги, что спрятаны за голенищем, никакой цены уже не имеют.

Жбанков сидел в кресле, погрузившись в необычное полусонное состояние. Голова при этом была ясной, как воздух в морозное утро. Его посещали разные видения. Вот его супруга сидит у окна с самоваром. Вот стряпуха догоняет бойкую курочку, назначенную в суп. А вот лавочники и коробейники толпятся у ворот складов, трогая свои кошельки и судача о ценах на муку и сахар...

Пришла к нему и иная картина. Как собирается на заречных лугах народ, чтоб встречать из путешествия купца Жбанкова. Рассаживаются на траве старики, поджигают свои цибарки. Прохаживается околоточный надзиратель, смотрит за порядком. Отдельно в своей коляске сидит помещик Дрожин, грея за пазухой обещанный бутылек с наливкой. Все глядят в небо, волнуются, ждут, когда из-за облаков появится уставший от дороги «Князь Серебряный».

А вместо этого – вдруг огненный дождь. И кричат люди, разбегаются в разные стороны, пылают скирды по краям луга, хватается за голову помещик Дрожин, падает без чувств супруга...

Все это видел Жбанков как бы со стороны. Словно сам он не только участия не принимал, но и вообще к происходящему не имел отношения. Поэтому был он, на удивление самому себе, очень спокоен.

«Жаль, другим плохой урок преподам, – подумал он. – Тем, кто после меня мог бы полететь».

Без всяких особых чувств осознал он и тот факт, что из недр летящего снаряда все громче и громче доносится постороннее громыхание. Сомнений не было: истукан проник уже вовнутрь и теперь крушит стены. Скоро доберется и до общей залы.

Петр Алексеевич нехотя поднялся и пошел в кладовую. Там нашел он тяжелый лом, забрызганный известкой, взвесил на руке, задумался. Пойдет, решил он.

В полном спокойствии прошел в коридор, остановился перед перегородкой. Потолкал ее ногой. Железо было прочным, но если хорошо размахнуться да не один раз ударить, тяжелый лом его, пожалуй, прошибет. И дело с концом. Незачем терзаться, ожидая, пока идол загребет тебя в свои каменные руки. Как там Меринов сказал – и минуты в дырявом снаряде прожить не можно. Оно и к лучшему.

И уже совсем было решился купец ударить острым ломом по молчаливому железу и положить всему конец, но тут принял во внимание, что грохот, сопровождавший пришествие истукана, отчего-то стих. Жбанков этому пока не удивился и не обрадовался, а просто прислушался. И вместо ожидаемого лязга за перегородкой услышал почему-то некий хрип и шорох. Причем у себя за спиной!

Это, несомненно, работало радио. Жбанков отшвырнул лом и бросился в залу. Он пока ни на что не надеялся, а просто желал услышать живой человеческий голос и, возможно, самому что-то сказать напоследок.

– ...»Князь Серебряный»... «Князь Серебряный»... – вещало радио чужим незнакомым голосом. Сначала Жбанков не разобрался, о каком князе еще может идти речь, но потом понял: его собственный снаряд так наречен.

– Кто говорит? – выпалил он, схватив в руку «чайное ситечко».

– «Князь Серебряный» – это вы? – вопросил голос.

– Точно так, а кто говорит?

– К вам обращается тайный советник Моршанский из Всемирного российского консульства. Могу ли побеседовать с командиром экипажа?

– Нет тут уже никаких командиров, – угрюмо ответил купец.

– Виноват, не понял вас.

– Я говорю, несчастье у нас случилось. Вся команда спаслась на железной люльке, один я остался. Я – купец Жбанков, хозяин снаряда.

– О-о... Очень сожалею. Надеюсь, никто не пострадал?

– Кое-кто и пострадал. А я уже и с жизнью простился.

– Помилуйте, голубчик, не торопитесь с жизнью прощаться! Я для того с вами разговариваю, чтоб «Князя Серебряного» встретить и препроводить на посадку со всеми предосторожностями.

– Да неужто?! – выдохнул купец.

– Именно так! Но прежде позвольте проявить интерес: здоровы ли его величество принц Муздрандокский Эрхваал Ланнотарио Ннусимун?

– Как вы сказали? – удивился Жбанков. – Какой такой принц? У нас никаких принцев не имелось.

– Но как же? К вам же в порту подсадили пассажира. Мы точные сведения о том имеем, нам по радио передали. Принц направлялся в Петербург с важной дипломатической миссией, и его ждут с великим нетерпением.

– Боже праведный, – прошептал Жбанков, догадавшись, о чем идет речь.

– Так могу ли узнать, здоров ли принц?

– Принц-то? Боже мой... Несчастье, ваша светлость! Ныне ваш принц – покойник, и лежит он в грузовых кабинах.

Радио надолго замолчало. Стали слышны посторонние шумы в пространстве.

– Что вы такое говорите, господин Жбанков, – оторопело проговорил Моршанский. – В своем ли вы уме? Как могло такое случиться?

– Несчастье, ваша светлость. Зачем же нам сразу не сказали, что этот вислоухий – принц?

– Из одних только соображений секретности, господин Жбанков. Но простите. Отчего вы сказали «вислоухий»?

– Я и говорю. Принца вашего вислоухого наш мужик по неосторожности зашиб. – В эту минуту Жбанкову не хотелось уже никакого спасения, а хотелось лишь избавиться от такого стыда. Однако он продолжал: – А идол каменный, что с ним в багаже был, вдруг взбесился и весь снаряд нам покалечил, и мужика этого умертвил.

– Идол? – еще раз удивился советник. – Я, признаться, не очень вас понимаю.

– Да-да! Теперь идол ко мне подбирается, и сделать ничего нельзя, только молиться...

– Идол... – хмыкнул советник. И вдруг стало слышно, как он хлопнул себя по лбу и рассмеялся. – Ах идол! Ну, теперь ясно. Сдается мне, вы ему, идолу, серных шариков не давали?

– Шариков? – озадаченно переспросил Петр Алексеевич.

– Да, знаете ли, таких желтых шариков, что у «вислоухого», как вы изволили выразиться, в набрюшной сумке были. Верно?

– Да, были какие-то шарики. – Купец наморщил лоб.

– Вот потому идол вас и преследовал, что шариков ему хотелось. У него и в мыслях не было вред вам причинять. Просто без шариков он становится очень нервный и даже начинает несколько... э-э-э... своеобразно пахнуть. А тот, как вы говорите, «вислоухий», эти шарики высиживает, как курица – яйца. Вот они так вместе и существуют.

– Э-э... Э-э... – замычал Жбанков. Слушая этот удивительный монолог, он решил было, что чиновник сам от огорчения рехнулся.

– Слушайте меня внимательно, – продолжал Моршанский. – За «вислоухого» не волнуйтесь, это невелика важность. Он – всего лишь неразумное существо, вроде наших домашних собачек. А вот каменный идол, как вы изволите называть, это и есть принц Муздрандокский Эрхваал Ланнотарио Ннусимун!

– Идол – принц?!

– Именно так. Значит, говорите, он жив-здоров и теперь к вам пробирается?

– Возможно, что так.

– Не волнуйтесь. Он не причинит вам вреда. А если он и доставил вам неприятности, то, поверьте, только от незнания наших обычаев. Ущерб вам возместит консульство.

– Вот как? – с сомнением проговорил Жбанков, думая, можно ли считать разорение корабля и убийство Вавилы «неприятностями».

– Будьте целиком спокойны. Дайте ваши координаты, и через полчаса спасательная команда снимет вас вместе с принцем с гибнущего снаряда. Средства спасения у нас имеются.

– Координаты? – жалобно проговорил Жбанков. – Да я в этом ни капли не смыслю.

– Тогда просто не выключайте радио, и мы вас найдем. Самое большее – через час. Итак, уважаемый господин купец, до скорого свидания!

Жбанков вскочил с кресла, взволнованно закружил по зале. Он словно помолодел лет на двадцать-тридцать. Все стало радостным, светлым – даже огоньки на тумбах заморгали эдак по-свойски. И выручка за сапогом уже не моталась бесполезным предметом, а приятно грела, как и полагается. Весь мир стал другим.

И в тот момент новое видение посетило купца. Снова увидал он заречные луга, как собирается там народ встречать его. И вот раздвигаются облака, и появляется из них, сияя гордым светом, «Князь Серебряный». И все кричат, ликуют, поют песни и бросают навстречу цветы. И помещик Дрожин неуклюже спрыгивает со своей коляски и бежит навстречу, радостно помахивая бутылкой с наливкой.

– Ну что, брат, – говорит он. – Наслышан я про твои злоключения. Небось после такого ужаса больше ни ногой на эти самые планеты, а?

– Да нет, брат, – ответит ему Жбанков. – Не угадал. Все как раз наоборот. Снова полечу. Потому что завсегда зовет дорога. Потому что таков мой характер купеческий. Вот так-то, брат Дрожин.

Петр Алексеевич улыбнулся таким мыслям и сел в кресло, положив на колено свои часы. Ждать освобождения оставалось, если не соврал советник, меньше часа.

ОТПУСТИ ЗВЕРЯ

В разгар лета разморенная земля тяжело дышит. Горячие автострады тянутся по ней, как высунутые от жары языки. Мчатся озверевшие машины и еще больше звереют от бессилия понять: отчего хозяева-люди в такую жару стремятся ближе к экватору, где еще жарче? Машинам тяжело. Люди не придумали для них ничего лучше водяного радиатора. Он, конечно, не идет ни в какое сравнение с потовыделяющей системой охлаждения приматов.

Прокаленный солнцем инспектор дорожной службы стоит на обочине в тени молодой березки и наблюдает, как плывет и растекается потоками плавленый воздух. Машины с жутким ревом несутся мимо, смердят, сотрясают землю. Он смотрит на них без выражения. Так старое дерево может глядеть на степь, посреди которой оно родилось и простояло свои пятьсот лет. Но инспектору не позволена роскошь слишком долго стоять без всякого полезного дела. Правая рука с жезлом начинает движение от пояса, замирает на секунду параллельно земле, а затем следует вялая отмашка вправо, в сторону обочины.

Темно-синий джип с могучим четырехлитровым двигателем останавливается, пропылив еще десяток метров, скрипнув бортами прицепа.

В кабине двое мужчин. Инспектор проверяет документы. Они такие же горячие, как и все вокруг.

– Куда?

– На море.

Инспектор едва заметно кивает, возвращая документы.

– А там что? – Он сонно смотрит на прицеп.

– Шмотки, палатка, лодка резиновая.

– «Дикари», что ли?

– Ага.

– Осторожнее. Утром «девятка» влетела под самосвал. Четыре покойника. Как и вы, на море ехали.

«Тоже мне, «дикари», – размышляет инспектор, глядя, как машина растворяется в пыльной дали. – На джип у них деньги есть, а на нормальный дом отдыха не собрали?»

Инспектор не впервые видит «дикарей». В день их проезжает мимо него сотни. Но он не знает, что на самом деле кроется за этим расхожим понятием. И вряд ли когда-то узнает...

* * *

– Надо же! – расхохотался Колян, выруливая на середину трассы. – Даже ботвить не стал. У меня для гаишников всегда отложено, чтоб времени зря не терять. Я уже привык – они, как мой джип засекут, сразу за деньгами подходят.

– А он услышал, что «дикари», и решил, что с нас взять нечего, – охотно поддержал веселье Гоша.

Колян был большой, веселый, простой, как доска. И очень денежный. Гоша испытывал рядом с ним комплекс неполноценности и пытался оправдаться за то, что его – неприметного инженера-конструктора – взял в свою компанию сам Колян. Это нужно было отработать сполна, показав себя классным компанейским парнем, с которым нескучно путешествовать.

Хотя на самом деле все было наоборот. Это Гоша рассказал своему бывшему однокласснику Коляну про традицию ежегодно ездить «дикарем» на юг, где его ждала встреча с такими же чудаками-единомышленниками. Тому идея неожиданно понравилась: «А че! На моем джипе и поедем!»

– Только дикари на таких тачках не катались! – опять захохотал Колян, и Гоша незамедлительно заржал, демонстрируя полную солидарность. – Наши пацаны, – продолжал хозяин джипа, – кто на Канары, кто на Гавайи. Ну, кто совсем нищий – те в Болгарию или там в Ялту... А тут я говорю – «дикарем» на море поеду. Они сразу так и осели. Потом говорят: это круто. Приедешь – расскажешь. Может, через год вся братва с нами рванет!

Гоша силился как-нибудь сострить в ответ или рассказать такую же замечательную историю, но никак не мог. Поэтому ему оставалось лишь подхватывать смех, от которого уже сводило челюсти.

– Ну ладно, – прекратил шутить Колян. – Где там твой профессор?

Гоша с готовностью вытянул шею и завертел головой, словно мог проглядеть что-то сквозь горизонт.

– Сказал, будет ждать у поворота. Только он не профессор. Академик...

– Не опоздает? Ждать не люблю.

– Не должен, – встревоженно произнес Гоша. Ради того, чтобы Коляну не пришлось ждать, он готов был уехать без академика. На фоне Коляна ученый-пенсионер бледнел вместе со своими регалиями и заслугами.

Через тридцать минут машина выехала к повороту. Он издалека узнавался по столбу дыма от шашлычной и нескольким ярким киоскам. На автобусной остановке толкался народ, а чуть дальше сидел на рюкзаке седой академик в блеклой клетчатой рубашке и темных очках. Рядом громоздились два огромных тюка.

– Вот он! – радостно воскликнул Гоша.

– Ничего себе барахла набрал, – хмыкнул Колян.

Академик окинул машину и ее хозяина быстрым недоверчивым взглядом.

– Знакомьтесь, Сидор Рафаилович, это Коля, – засуетился Гоша.

– Колян, – подтвердил тот, протягивая растопыренную ладонь с двумя непомерными золотыми перстнями.

– Академик Крафт, – сдержанно представился Сидор Рафаилович.

– Ага, – Колян сунул пятерню в карман, выудил горсть смятых купюр и протянул Гоше. – На, добеги до палаток, возьми пивка, пожевать чего-нибудь... А я пока профессору багажник открою.

Через некоторое время машина вновь летела по шоссе, а в салоне булькало в открытых банках тепловатое пиво.

Академик был заметно напряжен. Гоша, конечно, предупреждал, что один хороший человек захотел влиться в компанию и даже согласился доставить на своей машине. Но Крафт не подозревал, что машиной окажется этот рычащий, вызывающе дорогой джип, а «хорошим человеком» – бритоголовый Колян с золотой цепью на шее.

– Вы взяли экипировку и оружие, Николай? – поинтересовался академик.

Колян нахмурился:

– А что, надо?

– Ну разумеется!

Колян сунул руку под сиденье и вытащил промасленную тряпку. Развернул. Внутри блеснул потертыми гранями старенький «ПМ».

Крафт широко раскрыл глаза и замахал руками:

– Что... Что это?! Вы с ума сошли!

Колян удивленно поднял брови:

– А чего? Взял вот, на всякий случай. Сами же спрашивали...

– Да я вас не про это оружие спрашивал! При чем тут пистолет? Мы же дикари, поймите! У вас должны быть дубина, копье, топор каменный, наконец. А вы мне что суете?

Лицо Коляна расползлось в нечаянной ухмылке. Он с недоверием посмотрел на Крафта.

– Дубинка? Че, в натуре дубинка нужна?

– Гоша, ну неужели вы ничего ему не объяснили? – всплеснул руками академик.

– Да объяснял...

Крафт некоторое время сокрушенно качал головой, потом заговорил веско и требовательно:

– Выслушайте меня внимательно, Николай, и постарайтесь следовать всему, что я скажу. Мы – дикари. Все эти две недели мы будем только дикарями, и никем больше, ясно? Жить – в шалашах и пещерах. Питаться – тем, что сами соберем и поймаем. Одеваться лишь в естественное облачение – шкуры, власяница, рогожа. Огнестрельное оружие запрещено. Алкоголь и табак запрещены. Любые плоды цивилизации и контакты с ее представителями – строго-настрого запрещены.

Колян впервые посмотрел на попутчиков как бы с опаской:

– Вы чего, мужики, шутите?

– Я ж тебе все говорил, – робко пролепетал Гоша.

– М-да... Что-то говорил такое, но я ж не подумал, что всерьез.

Возникла долгая пауза.

– Ну ладно, – мрачно изрек Колян. – Мне – что. Мне только по приколу.

– А главное – строгая дисциплина, – продолжал Крафт. – Вождю племени нужно подчиняться беспрекословно. Покидать стоянку без его ведома запрещено.

– Как запрещено?! – опешил Колян. – И что же, думаете, я так и проторчу все время на вонючей стоянке, пока народ отдыхает? А на танцы сходить?

– Это не та стоянка, что вы думаете, – снисходительно объяснил Крафт. – Не автомобильная.

– Колян, там свои танцы будут, – добавил Гоша.

– Вокруг костра, что ли?

– Да... всякие. Тебе понравится, Коля.

Колян помолчал еще с минуту, хмуро поджимая губы и не отрывая от дороги взгляда, утратившего всякую веселость.

– Ну, вы даете... Надо же, отдых себе придумали. Племя какое-то, вождь... Шкуры – в такую жару.

Еще некоторое время он помалкивал, но затем стал опять веселым и бесшабашным парнем. Колян умел везде, почти в любой ситуации чувствовать себя хорошо. Новизна предстоящего отдыха его даже заинтересовала.

* * *

К середине второго дня в разрывах между горами заблестело море. Дальше путь пролегал вдоль побережья – мимо огороженных пляжей, утопающих в зелени домов отдыха, кипарисов, толп курортников, бредущих по извилистым улицам приморских городков. Колян искоса поглядывал вокруг и силился понять – на что он променял все это?

Вскоре после заката дорога привела в небольшую уютную рощу недалеко от берега. Здесь уже стояло с десяток машин, дымили костры, в полутьме какие-то люди разбирали палатки. Все напоминало обычный туристический лагерь, и Колян немного успокоился.

К Гоше и Крафту сразу подскочили люди, засмеялись, загомонили, принялись жать руки и хлопать по плечам. Из обрывков разговора было ясно, что все очень рады очередной встрече и все готовятся к какому-то событию, намеченному на ночь.

Колян прошелся было по лагерю, но никто не обратил на него особого внимания, поэтому он, обиженный, залез в машину и почти сразу уснул. Сказались два дня за рулем.

В середине ночи Гоша вдруг начал дубасить в стекло.

– Вот ты где! А я ищу. Скорей собирайся, сейчас уже начнется. Переодевайся, все уже там...

Колян спросонья не соображал, чего от него хотят, но все же вышел из машины и начал послушно переодевать себя в какие-то тряпки, которые Гоша доставал из прицепа. В темноте он не мог разглядеть свою новую одежду, но на ощупь она показалась ему колючей и какой-то несгибаемой.

– Вот еще, держи, – произнес Гоша и сунул ему в руки тяжелую свежеоструганную палку.

– Куда мы? – спросил Колян.

– На стоянку. Все уже там, это ведь временный лагерь.

Колян наконец вспомнил, что стоянкой в школьных учебниках называли места обитания первобытных людей.

Потом они бежали среди деревьев. Колян едва успевал за Гошей и все время думал, как бы не свернуть себе шею в темноте. Неожиданно оба оказались на поляне перед огромным костром. Колян поморгал, привыкая к свету, и... остолбенел.

Он увидел племя. Не карикатурное дикое стадо, которое изображают в лагерях школьники, и не театрально-бутафорскую постановку, а самое настоящее племя – дикое, дремучее, злое.

Мужчины, женщины, дети – завернутые в невообразимые лохмотья, обросшие, нечесаные, размалеванные цветной глиной – бродили в свете костра, и даже в их походке сквозило нечто звериное. И тут Коляну пришло в голову осмотреть самого себя – он увидел, что сам такой же. Гоша дал ему дубину и шкуры – грубые шкуры со свалявшейся шерстью, от которой шел тонкий, но дрянной запашок.

– Ну, вы даете, мужики, – сокрушенно проговорил Колян, которому больше всего сейчас хотелось прыгнуть в джип и умчать куда подальше от этого маскарада сумасшедших.

– Сейчас начнется Приобщение – главный ритуал Праздника первого огня, – тихо сказал Гоша.

– Чего-чего?

– Тс-с...

Люди у костра начали расходиться широким кругом, и Гоша потащил Коляна к ним. Оба они заняли место среди прочих, и тут Колян заметил академика. Тот стоял внутри круга и был почти неузнаваем – Крафт обернул вокруг себя столько разных затейливых шкурок и тряпок, навешал столько амулетов, что совершенно преобразился. В руках он держал две веревки с нанизанными на них камнями.

– Эй, слышь? – Колян толкнул в бок Гошу. – А там остался кто-нибудь?

– Чего?

– Я спрашиваю, мою тачку не уведут, пока мы тут развлекаемся?

– Да нет. Не волнуйся, лагерь наши ребята стерегут.

И тут начало что-то происходить. Откуда-то взялся ритм – он родился словно бы из самого воздуха и сразу подчинил себе и людей, и пламя костра, и даже стоящие вокруг деревья. Кольцо людей начало медленно вращаться вокруг костра, и Колян волей-неволей пошел вместе со всеми.

Шаги становились все быстрей, переходя в скачку, академик семенил внутри круга и стучал камнями на веревках друг о друга. Дикари вдруг стали ритмично проговаривать какие-то незнакомые слова или просто звуки. Сразу забухали барабаны. Все шло по нарастающей – звуки, ритм, скорость... Кольцо дикарей вращалось вокруг костра, звуки странной песни разносились в темном пустом лесу и отчего-то вызывали мурашки на коже.

Некоторое время Колян сопротивлялся этому коллективному сумасшествию, хмурился, но потом понял, что больше не может. Пляска завораживала. Ноги сами подбрасывали тело, руки растопыривались, выделывая немыслимые движения. Через какое-то время Колян уже не хуже других скакал, размахивал дубиной и так же неистово выкрикивал звуки дикарской песни.

Самое странное, он понимал, что ему нравится это делать, что уже не нужно что-то другое. И еще – именно здесь, в племени, у ритуального костра ему так хорошо, как никогда не было.

К тому же справа от него прыгала и извивалась худенькая черноволосая девчонка лет двадцати. Она иногда бросала на него быстрые взгляды, и от этого в его груди пробегал волнующий холодок.

Все стало каким-то другим: и воздух с его запахами, и ветер, и небо. Краски природы и огня, очертания предметов смазались и поплыли, как при головокружении. Мир словно менялся.

Пляска продолжалась. Дикари скакали то в одну сторону, то в другую, меняли то ритм песни, то ее звуки, и это было здорово. Колян еще никогда – ни на какой оргии, ни на какой дискотеке – так классно не отрывался. На костре уже шипели огромные куски мяса, и хотя пахло от них похуже, чем, например, в ресторане, аппетит они возбуждали прямо-таки зверский.

Наконец все остановилось. Кольцо дикарей распалось, соплеменники переводили дыхание. Но меньше чем через минуту опять зашумели и бросились делить мясо. Колян бесцеремонно оттолкнул нескольких дикарей, ухватил хороший большой кусок и начал рвать его зубами, завалившись на прохладную траву под деревьями. Это было невиданное наслаждение. Ему даже не захотелось опрокинуть в себя пару стопок, как бывало на пикниках.

Рядом появился Гоша, бухнулся в траву, обгладывая еще горячую кость.

– Ну как? – поинтересовался он.

– Нормально.

– Тут про тебя уже спрашивают.

– Кто? – Колян насторожился.

– Да так. Все же видят, какой ты здоровый. А завтра – охота. Вот и интересуются, кто такой, откуда, с кем пойдешь...

– Охота... – хмыкнул Колян. – На кого тут, интересно, охотиться? На туристов?

– Не боись, будет на кого охотиться.

И тут со стороны костра послышались крики. Колян привстал и увидел, что неподалеку вспыхнула потасовка. Трое катались по земле и что-то вырывали друг у друга. В одном из них Колян с изумлением узнал Крафта.

– Эй! Гляди, гляди... Чего это они?

– А... – Гоша махнул рукой. – Мяса на всех не хватило, вот и дерутся.

– Да что ж они, не могут по-нормальному поделить? Солидные вроде дяди...

– А кто тебе сказал, что мы солидные? – Гоша искоса посмотрел на собеседника. – Мы – дикари, понял?

Через минуту Крафт поднялся и пошел прочь, с досадой выкрикивая что-то. Мяса ему не досталось.

– Позови сюда профессора, – проговорил Колян. – Я ему свою пайку отдам, что ли. Все равно уже наелся.

– Сидор Рафаилович, идите сюда! – крикнул Гоша.

Крафт принял у Коляна недоеденное мясо и принялся откусывать маленькие кусочки, продолжая что-то бормотать. Колян смотрел на него с любопытством. Тот заметил это и перестал есть.

– Что вы так глядите на меня, Николай? – с недовольством спросил он.

– Удивляюсь я на вас, – развел руками Колян. – Ни разу не видел профессора, который за кусок мяса глотку бы рвал соседу.

– Во-первых, я не профессор, – отозвался Крафт. – Во-вторых, здесь я тем более не профессор. Это дома я известный ученый, академик и все прочее, а сегодня истинное мое лицо – колдун племени. Мы для того и собрались здесь, чтобы это лицо показать.

– Истинное лицо?! – открыл рот Колян. – Значит, это ваше истинное лицо. Хм... То есть, я так понял, вы и лаборанту своему можете в ухо заехать, спокойно так нашатнуть? За кусок колбасы, да?

– Вы не понимаете, Николай, – проворчал Крафт. – Истинное лицо каждого человека – есть звериная пасть. Смысл не в том, чтобы задавить его в себе, а в том, чтобы не выпускать раньше времени. В каждом из нас сидит зверь, и на самом деле он правит нами. Если не выпускать его слишком долго, то он начнет выбираться малыми частями. И тогда происходит самое дурное – человеческая сущность растворяется в звериной, мешается с ней. А вот для того, чтобы, как вы выражаетесь, я не заехал лаборанту в ухо, мне нужно ежегодно приезжать сюда и отпускать своего зверя на прогулку. После этого он спокойно сидит во мне и не мешает заниматься делами. Он не мешает мне быть добрым, справедливым, спокойным. Он ждет новой прогулки.

– Ну, дела! – Колян потряс головой. – Значит, сегодня вы дубасили сотоварища, а завтра вернетесь домой, будете гулять с внучатками и учить их не обижать птичек с собачками?

– Именно так, Николай. И товарищ будет поступать точно так же. Мы становимся дикарями здесь, чтобы не быть ими там. А вам это не нравится? Вы предпочитаете, чтобы человек зверел ни с того ни с сего в самое неподходящее время?

– Да почему обязательно звереть? Если вы такие интеллигенты, то не зверейте вовсе. Живите по понятиям. Я вот не могу не звереть – у меня работа такая.

– А кем вы работаете, Николай?

– Я этот... как его... Бизнесмен.

– И что же, в вашей работе нельзя разве обойтись без гнева, ярости, рычания?

– Да вряд ли... Так иногда хочется поорать, так охота в рыло заехать этим уродам, которые... Ладно, вам это неинтересно...

– Вот видите, Николай, ваш зверь рычит и кусает окружающих, которые не хотят быть покусанными. И вы не в силах его удержать. Он вас просто не послушается. А мой зверь всегда на коротком поводке. Я занимаюсь его воспитанием – и это происходит здесь.

– Не знаю... – покачал головой Колян. – Не знаю, честно сказать, про что вы вообще говорите. Много я разных людей встречаю, и почти все – нормальные. Спокойные люди, понятно? Ни на кого они не бросаются и не кусают.

– Это вам так кажется, Николай, – усмехнулся Крафт. – У каждого есть свой зверь, просто вы его не видите. И каждый выпускает его, когда настает недобрый час. Посмотрите вокруг – идет грызня. Один терроризирует подчиненных на работе. У другого нет подчиненных, и он срывает зло на жене. Кто не справляется с женой, тот орет на своих детей. Кто слабее детей, хамит и свинячит в общественном транспорте. Идет звериная битва, где каждый сам за себя. Если сосредоточиться, то можно услышать, как повсюду клацают зубы.

Колян задумался. С последними словами он был почти согласен. Он не отрицал, что имеет в себе некоторые зверские черты. Но считал, что это просто характер от природы. А вот так, чтобы каждый человек вдруг зверел ни с того ни с с его...

– Ну и что? – медленно проговорил он. – Можно подумать, что вы вернетесь отсюда домой такими добренькими, такими хорошенькими. И я с вами точно такой же, и орать перестану, да?

– Насчет вас – не знаю, Николай. А мы – да. Посмотрите вокруг – это все милейшие замечательные люди. Видите того бородача, который грызет кость? Он детский врач. Очень хороший врач. А его жена – она тоже здесь – режиссер народного театра.

– А я, значит, плохой?

– Я этого не говорил, Николай. Все зависит от того, насколько вам удастся главная задача – выпустить все звериное и не перемешать его с человеческим. Поймите меня правильно. Ударить человека дубинкой – это звериное. А выстрелить в него из-за угла – это уже человеческое. Здесь у нас дозволено быть жестоким, но это должна быть животная жестокость, а не человеческая.

– И чем она отличается?

– Человеческая страшней, отвратительней. Она замешена на корысти, на жалких страстишках, интригах, желании выпятить себя. У животных нет этого. Битвы за самку или за право быть вожаком стаи – совсем другое. Они продиктованы необходимостью, а не амбициями.

Колян помотал головой, не в силах сообразить все разом.

– Не думайте слишком много, Николай, – посоветовал академик. – Вы все поймете сами, когда придет время. Продолжайте веселиться – Праздник первого огня в самом разгаре...

* * *

Утро выдалось тихим. Колян с Гошей крались по залитому туманом лесу и вполголоса переговаривались. Ночь была полна плясок, веселья, шума, и поспать удалось самую малость – может быть, час... Но Колян не чувствовал себя усталым. Наоборот, хотелось действовать, бежать, прыгать и карабкаться. Каждый мускул был полон живой игривой силы. Коляну все больше нравилось быть дикарем.

– Я думал, море ближе, – сказал он.

– Не спеши. Будет море. Оно нам сейчас и не нужно. Думай лучше о деле.

Оба выслеживали животное. Охотники племени разбились по два-три человека и растянулись по лесу, чтобы по единому кличу молниеносно собраться в разящую яростную стаю и настигнуть добычу. Естественно, каждому хотелось первому увидеть животное. Колян, впрочем, воспринимал это как дурачество. Никаких животных, кроме бродячих собак, здесь, по его мнению, не водилось. Тем не менее игра была интересной.

Они вышли на террасу холма, на которой не росли деревья. Оба одновременно остановились, прислушиваясь и приглядываясь.

– А вон и море, – тихо проговорил Гоша.

Колян долго всматривался в клубы тумана, пока не заметил голубую искрящуюся полоску вдалеке. Море было далеко. Вчера вечером он был уверен, что оставил машину едва ли не на берегу, а сегодня все расстояния оказались смещенными.

– Эй! – встрепенулся он. – А там что? Пожар, что ли, гляди...

– Это не пожар. Это вулкан. Не бойся, он уже давно молчит, только дымится.

– Вулкан? – пробормотал Колян. – Откуда вулкан? Вчера же не было.

– Всегда был, ты просто не видел.

Солнце поднималось над горизонтом, и туман редел буквально на глазах. Вскоре можно было разглядеть еще троих охотников, которые также остановились на уступе холма и любовались морем. Было что-то завораживающее в этом молчаливом стоянии дикарей, у ног которых расстилалась целая страна – и лес, и горы, и полоска моря, и даже вулкан. Впереди не было ни домов, ни кораблей на синих волнах. Колян даже обернулся, чтобы убедиться, что привычный мир никуда не делся.

Мир был на месте. Далеко на пологих склонах утопали в зелени угловатые корпуса гостиниц и санаториев с узкими глазами-окнами. Они были видны неясно, словно через матовое стекло. И дело заключалось даже не в тумане, мешающем видеть, а в чем-то еще.

Прошедшая ночь заглушила, почти отсекла память о том, что в мире есть что-то, кроме леса, костра, лю-дей, завернутых в шкуры. И белые здания на холмах казались чем-то чуждым, зловещим – оплотом языческих богов, владеющих землей. Наверно, в этом и заключалось чудо Приобщения, о котором вчера говорили.

Колян отвернулся – и признаки цивилизации тут же ушли из памяти. Просто испарились, как что-то второстепенное, не заслуживающее внимания.

– Ну, побежали, – сказал отдохнувший Гоша.

Они спрыгнули с уступа и снова углубились в лес. Не прошло и десяти минут, как неподалеку послышались крики и треск ломаемых веток.

– Дичь! – заорал Гоша и первым устремился в чащу.

Через минуту лес вокруг наводнился охотниками. Колян поднажал и вскоре оказался в числе первых. Еще ни разу в жизни он не испытывал таких потрясающих ощущений. Он забыл, что у него есть имя, тело, дом, машина, дубинка, наконец... Он превратился в дух, несущийся среди деревьев, и готов был снести, сломать любое препятствие перед собой.

Силы, казалось, утроились, когда за листвой замелькало большое тело животного. Оно было в панике. Оно отовсюду слышало крики и топот и не знало, куда бежать. И потому двигалось то зигзагами, то кругами. Колян выскочил сбоку из-за кустов, взревел и с размаху ударил животное дубиной по хребту. Оно осело на мгновение, но затем перекатилось по траве и отскочило вбок. Замерло на миг – и помчалось в чащу, прямо навстречу стае охотников.

Крики зазвучали громче. Колян пробежал несколько десятков метров и увидел, что охотники окружили животное и по очереди совали в него свои палки и копья. Сильно ударить никто не решался, опасаясь рогов и копыт отчаявшегося существа. Колян с ходу огрел зверя по голове, и тот упал на колени. Тут же налетели остальные дикари. Добивали все вместе – каждый теперь стремился показать свою силу.

Через несколько минут убитое животное уже тащили на стоянку, где дымились костры и стояли вкруг шалаши. От внимания стаи не ушло, что заполучить добычу во многом помогли ловкость и решительность Коляна, и он с гордостью ловил на себе одобрительные взгляды. Он шагал, окрыленный своей первой победой, поглядывая на животное, привязанное к толстой жерди. Ему не было никакого дела, как оно называется – олень, зубр или, может, даже горный козел. Главное – была еда, а еда – праздник для племени.

Увидев добычу, женщины-дикарки оживились, забегали по деревне, собирая все для приготовления ужина. Появились и сучья для большого костра.

Колян присел под деревом, перевел дух. Невольно обратил внимание, что несколько молодых дикарей тут же устроились неподалеку. Правильно – молодость всегда стремится быть рядом с силой. Колян чувствовал себя бодро. Усталость была приятной, легкой. Хотелось передохнуть – и снова действовать.

– Я смотрю, вы уже начали приобщаться, Николай, – послышался рядом добродушный голос академика.

Крафт сел рядом, с интересом посмотрев в лицо Коляну.

– А че? – пожал тот плечами. – Нормально все.

Он заметил, что сидящая рядом молодежь старается ловить каждое его слово и жест.

– Нормально? – усмехнулся академик. – Что ж, продолжайте в том же духе.

– Чего дальше-то будет?

– Пока ничего, отдыхайте. Сейчас женщины приготовят еду, а вечером начнется праздник.

– Опять праздник? Что на этот раз празднуем, День независимости?

– Если в племени появилось много еды – разве не повод для праздника?

Колян недовольно поморщился:

– Праздник... Только я разыгрался – опять брюхо набивать. Я думал, может, сейчас опять куда-нибудь сбегаем...

Крафт задумался.

– А вы и сбегайте, – сдержанно предложил он. – Вот хотя бы через долину. Там стоит другое племя – объявите ему войну.

Колян с недоумением уставился на Крафта.

– Да-да! – воскликнул тот. – Поднимайте этих орлов, – он окинул взглядом рассевшуюся вокруг молодежь, – и устройте налет на чужую деревню. Может, к вечеру еще еды достанете, да и почета в племени вам прибавится.

– Налет? – переспросил Колян. – А надо нам еще этой еды?

– Решайте. Вы же дикарь!

– Ну, не знаю... Если по понятиям, то...

Колян поскреб затылок. Война с соседним племенем была, конечно, не нужна. Но с другой стороны, душа просилась в полет, к новым подвигам. Так рвалась, что рассуждать «по понятиям» не было никакой охоты. Просидеть до вечера под деревом в ожидании жратвы казалось невыносимым.

– А что, можно и сгонять. – Он энергично встал и с призывом посмотрел на молодых дикарей. Те с готовностью поднялись, подбирая свои топоры, палки и копья. – Прямо сейчас и рванем туда, а?

...И вновь охотники неслись через лес. Колян бежал впереди всех и чувствовал себя ястребом, пикирующим на голову жертвы. Этот чудесный полет немного подпортил ему размышления, навеянные разговором с Крафтом.

Колян никак не мог взять в толк: как эти очкарики – академики, учителя, воспитатели, библиотекари – могут получать наслаждение в грязи и дикости первобытного племени? Как могут они возносить человека, не прочитавшего ни одной книжки, но лучше всех умеющего проломить голову другому? Ходила бы лучше эта вся интеллигенция по консерваториям и музеям, так ведь нет – дай им поорать, дубинками помахать, мясо полусырое зубами разорвать. Коляну эти удовольствия нравились, но у него и склад характера другой, никакого сравнения.

Сам он, воспринимая набег на соседей как экзотическое спортивное мероприятие, не был уверен, что нужно обязательно забирать у тех мясо. Ведь и своего достаточно. Академик сказал, что для дикарей это нормально, но неужели дикари обязаны быть такими хапугами?

И тут Коляна словно прошибло холодным потом. Ведь и сам он – такой же хапуга, дикарь, причем не здесь, а там, в реальном мире. И там он брал от жизни все, даже явно лишнее, если только была возможность. И там он выходил на охоту, а когда она была удачной, устраивал череду изнуряющих праздников, вместо того чтобы разумно распорядиться добычей и охотиться дальше.

Коляна не на шутку испугало это открытие. Ведь в человеческом мире он вел себя как дикарь, а в дикарском племени – как цивилизованный человек. Чем это грозило, он пока не знал, но академик и другие уже говорили об опасности смешивать свойства зверя и человека...

«А пошли они все! – со злостью подумал он. – Буду жить как хочу...»

В этот момент стая высыпала из чащобы и резко остановилась. Посреди поляны стояли двое, одетые в козьи шкуры. Лица растерянные, бледные. Явно чужаки. От испуга не могут даже бежать.

– Берем! – тихо скомандовал Колян, не думая абсолютно ни о чем, кроме хорошей охоты.

Стая с рычанием бросилась на чужаков. Замелькали палки, топоры. Череда глухих ударов прервала крики ужаса. Через несколько секунд оба чужих лежали в траве, подкрашенной бусинками крови.

– Отлично! – расхохотался Колян. – Вперед! Дальше!

Деревню они заметили издалека по дыму костра. Умнее было тихо подобраться, разведать и напасть внезапно, но стаю уже увлекла скорость, и никто не мыслил перебивать это настроение всякими осторожностями.

Со свистом и улюлюканьем стая понеслась по склону холма подобно летящей смерти. Уже было заметно, как между шалашами засуетились, забегали люди. В основном это были женщины, их мужья почти все находились на охоте. Однако в деревне оставалось несколько мужчин, и они приготовились стоять до последнего. Колян вылетел к костру первым, и ему пришлось несколько раз врезать палкой одному из чужаков, прежде чем тот упал на колени, подставив голову для решающего удара. Оборона деревни была жаркой и яростной, хотя защитников оказалось значительно меньше.

Колян видел, что драка несколько затянулась, а из-за этого стремительное великолепие их набега померкло. Ему даже стало неприятно смотреть, какими злобными, озверевшими могут становиться люди. Чего-чего, а драк в его жизни всегда хватало, но совсем других. Если ему и приходилось бить кого-то, то он не превращал это развлечение в тупое вышибание мозгов. Он делал все медленно и с удовольствием, с шуточками, разговорчиками. Чтобы унизить противника, поставить на место, показать, кто он есть на самом деле – дерьмо и слякоть.

Здесь же все происходило быстро и просто. Если противник перед глазами – надо бить, если упал – добивать. Никаких лишних слов, лишь рычание, хрип, ругань. Палкой, камнем, ногой – все сгодится! Одно слово – дикари...

Последнего из защитников деревни добивали всей стаей. Это был огромных размеров дикарь, совершенно лысый. Его молотили и палками, и булыжниками, и совали горящие поленья в лицо. От него, казалось, ничего не осталось, кроме кровавого месива. Но стоило остановиться, как он вновь начинал хрипеть, шевелиться, ползти куда-то, цепляя траву перебитыми пальцами.

Наконец ему благополучно проломили череп, заставив остановиться навсегда. Охотники, не успев отдышаться, принялись хохотать, прыгать на трупах, приветствуя победу. Деревня уже была совершенно пуста – женщины скрылись в лесу. Колян задумался, не нагнать ли их, чтобы взять в плен, но потом решил, что эта традиция из другой, не дикарской эпохи. Охотники бросились шарить по шалашам. Единственной добычей оказалась задняя половина кабана, припрятанная в тени под еловыми ветками.

Впрочем, этого было достаточно. Будь тут хоть десять кабанов – они не перевесили бы радость победы. От избытка этой радости кто-то начал швырять головешками из костра по шалашами, остальные поддержали забаву – и вскоре деревня чужаков пылала, пачкая небо дымом.

– Все, хватит! – крикнул Колян. – Уходим, пока остальные не вернулись.

На обратном пути его вдруг посетило кратковременное отрезвление. «Это сколько же трупов мы сегодня накидали?!» – с ужасом подумал он. Воображение быстро нарисовало, как место бойни обследует следственная группа, а лес прочесывают автоматчики с собаками.

Этими опасениями он поделился с академиком, едва вернувшись к своим.

– Я надеялся, вы отстранитесь от подобных мыслей, Николай, – укоризненно ответил тот. – О чем вы говорите, какая тут может быть милиция? Я не однажды объяснял, что мы дикари.

– Ну, допустим, дикари, – кивнул Колян. – Но трупы же найдут?

– Ну, найдут. И что? Все, что они могут сделать, это нанести нам ответный визит. И правильно сделают, если по совести...

– Как это – визит? – насторожился Колян. – Это что же, они нас бить придут?

– А почему им не прийти? Вы бы разве не пришли? Война между племенами – нормальное состояние.

– Постойте-ка, это и мне могут так же череп пробить?

– Любому из нас могут. А что вас беспокоит?

Колян ошалело захлопал глазами.

– А трупы вы по домам развозите или собакам оставляете? – запинаясь, проговорил он.

– О чем вы, Николай? – воскликнул академик. – Не будет никаких трупов.

– Ага... Значит, закапываете.

Крафт оглядел его внимательным взглядом, потом проговорил:

– Вы так ничего и не поняли... – он вздохнул. – Николай, здесь никто не может убить другого, потому что мы не принадлежим этому миру. Мы лишь временно приобщились к нему. Боже мой, ну неужели вы думаете, что на курортном берегу действительно можно выследить живого лося? Ведь это виртуальный мир!

– Виртуальный? – Колян наморщил лоб, вспоминая, что значит это слово.

– Виртуальный – значит воображаемый. Каждый человек придумывает или выбирает себе такой мир, где может реализовать невостребованные в реальности качества и чувства. Одни часами напролет торчат перед телевизором, другие посещают хоровой кружок, третьи все вечера убивают за домино во дворе, четвертые портят зрение компьютерными играми. Все они – гости виртуальных миров. Но поймите разницу. Если вы ходите в театральный кружок и на сцене убиваете кого-то на дуэли, вы должны на девяносто девять процентов его ненавидеть, чтобы сыграть хорошо. Но это не значит, что вам нужно проткнуть его шпагой. Если вы сидите за карточным столом, вы должны быть безжалостны к сопернику, но не станете же вы избивать его?

– Ну, это когда как... – рассудил Колян между делом.

– Мы, в отличие от драмкружка, – продолжал Крафт, – приобщаемся полностью. На сто процентов. Мы умеем забывать, что позади остался лагерь с нашими машинами, транзисторами и сумками-холодильниками. Стоит только уйти от этого по-настоящему, и мир цивилизации исчезнет для вас. Вы просто перестанете его видеть. Одни умеют делать это хорошо, а вот вы – пока еще плохо, и вам мерещится милиция, которой здесь нет и быть не может. Но вам помогут другие. Если девять человек уверены, что коровы летают, то десятый на всякий случай прикрывает темя рукой, верно? Вот в чем секрет коллективного ухода от реальности. Еще пара дней – и вы научитесь уходить так же, как все прочие. Вы забудете даже слова из прежнего мира и станете выражаться простыми понятиями. Но только не сопротивляйтесь этому.

– Ага... – скумекал Колян. – Гипноз, значит.

– Вообще-то нет. Да и не важно, как это называется. Важно играть по выбранным правилам. Успокойтесь, у диких племен нет милиции. Есть только ваше собственное суждение о своих поступках. Вы сами как считаете, правильно было разорить чужую деревню?

– Ну... – проговорил Колян и запнулся.

– Смелее! С точки зрения дикаря, ну?

– Дикаря? Нормально, думаю, сделали. Кто их знает, что у них на уме было, у чужих... – Колян выражался все увереннее. – И потом, они нашего лося могли спугнуть.

– Вот! Если дикарь что-то сделал, то это правильно! Он, конечно, может ошибаться, но он не нарушит законов собственной внутренней природы, как сделал бы в этих условиях цивилизованный человек. Вы понимаете?

– Н...да, – неуверенно кивнул Колян.

– С вами еще работать и работать, Николай. Ну, ничего. Времени у нас достаточно.

С этими словами Крафт поднялся и отправился к своему шалашу. Колян смотрел ему вслед и силился убедить себя, что бил людей дубиной под гипнозом, а не по-настоящему.

* * *

И вновь была ночь, полная огня, плясок и необъяснимого счастья. Насколько тяжела и полна лишений повседневная жизнь дикарей, настолько веселы их праздники. Счастье всего живого всегда в равновесии с горестями.

На этот раз был не только танец у костра, но и незатейливые ритуальные игры, живо напомнившие Коляну его детство в пионерских лагерях. Простые невинные развлечения, которые в те времена почему-то увлекали без разбора и отличников, и хулиганов. Дикарские игры были, правда, немного грубее. В них больше требовалось быстроты, силы, но меньше сообразительности и гибкости.

Колян и теперь не уступал остальным. И часто, схватив первым соломенный шар или бросив дальше всех камень, он искал глазами ту черноволосую девчонку, которая танцевала с ним рядом в первую ночь в племени. Иногда она отвечала ему взглядом, иногда улыбалась и хлопала в ладоши вместе со всеми, но что у нее на уме, Колян пока не мог разобрать. Он томился и ждал чего-то большего.

Случайно оказавшись рядом, он схватил ее за руку и притянул к себе.

– Как тебя зовут?

Девушка мягко высвободилась, затем непонятно улыбнулась и смешалась с пляшущими в круге женщинами. Колян ощутил, как кипит его мужская кровь.

Настал момент, когда он присел отдохнуть и прожевать кусок жареного мяса, отвоеванного в последней игре. Одновременно на другом краю поляны начали происходить неясные приготовления. Мужчины и женщины расчищали траву от сучьев и складывали круг из больших охапок сухой травы и еловых веток. Можно было подумать, что там готовится цирковая арена.

Колян подозвал Гошу.

– Что они задумали?

– Сейчас будет турнир – бои за женщин, – сообщил Гоша, сияя непонятной радостью.

– Это как? – удивленно шевельнул бровями Колян.

– Как и полагается. Мужчины будут драться, женщины – ждать. Самые красивые достанутся самым сильным. Простейшее правило эволюции – слияние красоты и силы рождает совершенство.

– Я тоже могу драться за женщину? – настороженно поинтересовался Колян.

– Все могут, – широко улыбнулся Гоша. – И я буду драться. Вон за ту, видишь? – он повел взглядом на приземистую девушку с непомерно широкими плечами. – А ты за кого хочешь?

Колян нашел черноволосую незнакомку.

– Вон за ту, – сказал он. – Это можно?

Гоша вдруг стал серьезным.

– Да... Можно, но... – Он оценивающе оглядел Коляна. – Но за нее придется вон с тем парнем поспорить.

Колян увидел небольшого, но жилистого дикаря с рыжей бородкой, который стоял недалеко от арены и поигрывал дубиной. Ничего пугающего в его облике Колян не отметил.

– Ну и что? – он пожал плечами. – Пристукну этого глиста, он и вякнуть не успеет.

– Он хорошо дерется, – предостерег Гоша. – Эту девчонку еще никто у него не отбивал. Теперь уже никто и не пробует. А тем более ты новенький...

– А я попробую, – заявил Колян и встал, отшвырнув обглоданную кость. – Пошли места занимать.

Турнир проходил под грохот барабанов и крики болельщиков, рассевшихся вокруг арены. Колян расположился в первом ряду и внимательно наблюдал за противниками – как они двигаются, как бьют, какие приемы и хитрости применяют.

Никаких хитростей, впрочем, не было. Обычная остервенелая драка палками, как в русской деревне после танцев. Правда, концы палок оказались обмотаны шкурами, чтобы бойцы не слишком калечили друг друга.

Колян хоть сейчас готов был выскочить и показать себя не хуже остальных. А то и лучше – всем этим туристам далеко было до настоящего искусства боя. Его рыжебородый соперник стоял по другую сторону круга и прищурившись наблюдал, как дикари сталкиваются и молотят друг друга, испуская нечленораздельные вскрики.

«Стой, стой... – злорадно подумал Колян. – Скоро ты у меня под капельницей очнешься».

Коляна бесило его спокойствие. Его всегда выводили из себя люди с мощной внутренней энергией, он видел в них конкурентов и претендентов на собственное лидерство, на право быть самым сильным.

Наконец закончился очередной раунд. Победитель с хохотом обхватил маленькую толстушку, выставленную в качестве приза, а проигравший уполз с арены на четырех конечностях, охая и размазывая кровь по лицу. Колян почувствовал, что готов. Он выскочил в круг.

– Я дерусь за нее! – закричал он, тыкая пальцем в черноволосую, словно в товар на прилавке. – Кто против меня?

Дикари как-то вдруг замолчали. Лишь легкий беспокойный ропот пронесся по рядам зрителей. Никто уже не улыбался. Колян с удовольствием констатировал, что сумел всех удивить. Он вообще любил шокировать публику.

– Ну! Что замолчали?

После недолгой паузы ему ответили.

– Зачем же так кричать, молодой человек? – в круг вышел тот самый коренастый бородач, которого ждал Колян. – Драться так драться, а лишний шум здесь никому не интересен.

Он говорил мягко и снисходительно. Словно воспитывал выскочку-новичка. Даже не стал использовать дикарские нотки в голосе.

Колян, не сводя глаз с противника, поднял с земли палку. Повисшее вокруг напряжение малость его охладило. Бородач был на голову его ниже, но ни капли не боялся. Палку он держал небрежно, словно зонтик.

Колян распрямился, подошел ближе, стараясь так же легко поигрывать дубинкой. И затем посмотрел на противника в упор.

Это был не просто взгляд. Это было сокровенное оружие Коляна, которое безотказно служило в обычной жизни. Одним этим взглядом он заставлял партнеров соглашаться на любые условия, а конкурентов – отступать от задуманного. Под этим взглядом расступались самые злые очереди, подписывались миллионные платежки, становились ручными самые суровые начальники. Даже братва из вражеских бригад смущалась и прятала свои пистолетики. Даже черные кошки вставали на дыбы, не решаясь перебегать дорогу.

Но это было там. Здесь же вся воля и мощь Коляна, собранная в двух могильно-черных зрачках, не произвела никакого впечатления.

– Хватит строить глазки, молодой человек, – с усмешкой проговорил бородач. – Вы вышли сюда драться.

Он крепко ухватил палку и расставил ноги пошире...

И тут наступили, пожалуй, самые позорные минуты в жизни Коляна. Он не успел даже замахнуться, как оказался на земле. Стоило подняться, как противник лениво шевелил своей палкой, делал шаг-два в сторону – и Колян снова валился. Его даже не били, а просто валяли, как тряпичную куклу, как хилого ребенка. Унижению не было предела, Колян уже весь сочился яростью, но все его порывы уходили в пустоту. Едва он с криком и злобой вскакивал, готовясь расплющить этого недомерка, как хитроумный удар выводил его из равновесия. Колян падал и падал, слыша, как зрители радуются его позору.

Наконец бородач наигрался вволю. Он просто отошел в сторону, опустив дубинку. Колян поднялся на четвереньки, переводя дыхание.

– Ах ты тварь, гнида! – заорал он. – Я тебя удавлю, ублюдок, я тебя достану, ты у меня кровью харкать будешь, пидор! Ты не знаешь, с кем встретился...

– Вы неисправимы, молодой человек, – ответил бородач, сохраняя ледяное спокойствие. – Умейте же достойно проигрывать! Однако я не прощаю оскорблений и должен научить вас манерам...

Он энергично взмахнул палкой и обрушил ее на голову Коляну.

Мир рассыпался миллионами звезд. Колян на секунду потерял сознание, а когда очнулся, не смог даже встать на ноги. Перед глазами все кружилось, плыли желтые пятна. Он откатился в сторону, выпал из круга. На него никто не обращал внимания. Даже черноволосая девушка смотрела совсем в другую сторону, потеряв всякий интерес к поверженному герою.

Несколько минут Колян валялся на траве, приходя в себя. И если боль понемногу успокаивалась, то злоба все крепла, поднималась от сердца, застилая глаза.

– Ублюдки... Твари... – шептал он, но никто его не слышал. На арене уже сшибалась новая пара, и внимание зрителей было там.

Колян тяжело поднялся, посмотрел вокруг. Костер бросал пятна света на вековые деревья, обступившие поляну. Там, за ними была тьма. Колян вспомнил, что попасть во временный лагерь, где стояли машины, можно по пологому склону. Он потоптался под деревьями, вспоминая направление, и наконец скрылся в темноте. Никто не заметил его исчезновения.

«Гниды вонючие, – продолжал кипеть он. – Я вам устрою... Вы живо у меня просечете, на кого наехали».

В лагере горел небольшой костер. Машины и палатки чернели под деревьями бесформенными грудами. Колян выскочил к костру, огляделся.

– Эй, в чем дело? – послышался рядом строгий голос.

– Пошел вон! – рявкнул Колян и с размаху влупил в ухо охраннику. Тот тяжело свалился на траву, не пикнув.

Колян нашел свой джип, заполз в кабину. Удобное кресло, привычные запахи – все это напомнило, кто он есть на самом деле и как должен себя вести. Решимости прибавилось. Он вошел в привычную среду и вновь стал тем неукротимым Коляном, которого знало полгорода, от которого порой шарахалась даже милиция.

Пистолет по-прежнему таился под сиденьем. Колян развернул тряпку, подергал затвор. Смазанное оружие ответило сочными плотоядными щелчками.

«Значит, выстрел из-за угла, по-вашему, – подлость? – подумал он. – А если не из-за угла?..»

Взревел мотор. Свет шести галогенных фар ударил в ночь, разогнав ее по оврагам и ложбинкам. Впереди замелькала фигура очнувшегося охранника, но тут же скрылась, едва машина тронулась с места.

Широкие колеса мягко продавливали прелую листву. Деревья стояли редко, и Колян разгонял машину все быстрее. Скоро впереди прорезался сквозь листву свет костра.

Колян захохотал, прибавив газа. Рычащий джип вылетел на поляну, сбил нескольких человек и ударил широким бампером пылающие дрова. Взвилась туча искр, и замершие по краям поляны люди стали видны отчетливее. Всякое движение прекратилось, голоса умолкли.

Колян высунулся в окно и закричал, махая пистолетом:

– Ну, что замолчали? Кто тут меня воспитывать хотел? Ты? Или ты?

Он искал бородача, но тот, как назло, подевался куда-то. Поэтому злоба выплескивалась на всех людей племени.

И тогда он начал стрелять. Палец сам заплясал на крючке, пули веером пошли через поляну. Послышались женские крики, дикари зашевелились. Затем без суеты и паники они вдруг шагнули назад и исчезли за деревьями. Словно растворились.

– А ну, стоять! Разговор не окончен!

Колян понял, что остался один. Он громко выматерился и врубил передачу. Джип медленно пополз в чащу. Мощные фары просвечивали ее насквозь почти на полсотни метров, однако людей видно не было. Все словно провалились.

– Куда попрятались?! – продолжал орать Колян в окно. – Вылезайте, твари поганые!

Лес был пустой, лишь эхо металось среди деревьев. Делать здесь было больше нечего.

«Ну, черт с вами, – подумал Колян. – Разбежались, в штаны поналожили... Бегайте, а я поехал отсюда».

Он развернул машину и устроился в кресле поудобнее, вспомнив, что прямо за временным лагерем проходит дорога. А уж там... Нормально отдохнуть всегда можно, если деньги есть. Наверстать свое теперь никто не помешает.

Джип с урчанием поднимался по склону. Свет фар прыгал по деревьям, пугая ночных птиц. Коляну уже опротивел этот лес, это безмолвие, дикость, одиночество. Он хотел скорей выбраться в обитаемые места, где сверкают огнями ночные кафе, гремят дискотеки, где гуляют под пальмами общительные загорелые девушки.

Все это должно было находиться совсем рядом, но время шло, двигатель гудел, а лес не менялся. Колян ехал долго, очень долго, пока не понял, что заблудился. Тут он вспомнил, что, возвращаясь, не видел даже дикарского костра и временный лагерь отчего-то тоже не попался на глаза.

«Да где тут можно заблудиться?» – с изумлением подумал он, выворачивая руль и меняя направление. И снова – деревья, склоны, поляны, то вверх, то вниз, до рези в глазах, до тошноты и отвращения...

В какой-то момент Колян понял, что еще час этого бешеного автокросса – и выгорит последний бензин. Джип шел сейчас на двух ведущих мостах, чтобы не спотыкаться на буераках, и жрал топливо как слон. Надо успокоиться, надо дождаться утра, трезво посмотреть вокруг – и тогда уже осмысленно уезжать из этого треклятого леса...

Едва он так подумал, впереди блеснуло в лучах луны море. Еще минута – и машина выкатилась на дикий галечный пляж.

Колян перевел дыхание. Наконец хоть какая-то определенность.

Он вышел из машины, посмотрел в небо, усыпанное большими звездами. И тут ему стало не по себе. Он внезапно понял, что звезды – это единственные огни, которые он видит. Ни горящих окон вдалеке, ни прожекторов, шарящих по небу, ни призрачных кораблей на рейде – ничего!

Только мрак и зловещие силуэты гор на фоне черно-синего неба. И это в краю, где всяких санаториев и гостиниц понатыкано, как гвоздей на койке йога.

Сначала ему подумалось, что в мире что-то произошло. Возможно, какая-то мелочь – отключили в районе электричество, например...

Но долго обманывать себя не удалось. Из груди поднималась холодная волна страха. Колян все понял. В голове эхом загремели услышанные ранее слова – о внешней и внутренней природе, о смешении виртуальных миров, о законах, которые нельзя обманывать, и о том, как умеет мстить природа.

Он не верил в реальность этого мира, он объяснял его гипнозом или еще какими-то фокусами академика. Но племя верило, да так сильно, что сомкнуло мир вокруг Коляна. И сам он выбраться уже не мог никакой ценой.

Поздно было каяться... Колян всхлипнул, как маленький мальчик, юркнул в кабину и с силой захлопнул дверь. Его трясло как в лихорадке. Неожиданно за деревьями завыло какое-то животное. Колян прильнул к стеклу – и тут же в ужасе отпрянул. Это было только начало.

Он схватил пистолет, вытащил обойму. В ней осталось три патрона. И еще один сидел в стволе. Указатель топлива на приборной доске склонил стрелку влево, почти уложил набок. Итого: четыре патрона и максимум три литра бензина – на весь этот огромный безлюдный мир. Три литра бензина – и несколько миллионов лет до появления первой нефтяной вышки!

Колян трясся, кусал губы, бегая глазами по сторонам.

– Не бросайте меня, – скулил он. – Не броса-а-а-йте!

Он еще надеялся, что соплеменники пошутили, решили его проучить, что сейчас они выйдут из-за деревьев, вместе посмеются, похлопают по плечу, простят...

Багровое солнце поднималось из-за гор, испепеляя первобытную ночь. Лишь дым вулкана оставался черным. Черепаха, похожая на шершавый камень, неспешно выбиралась на берег.

– Мама! Мамочка!!! – завыл в полный голос Колян, обхватив руками голову.

Мир промолчал на это. Мир еще не знал этого слова.

ЗАГОВОР ОБРЕЧЕННЫХ

Из бара меня выкидывали впятером.

Справились бы и двое. Остальные просто не смогли отказать себе в удовольствии швырнуть пьяного в лужу.

Правда, пока тащили, я успел дать коленом между ног одному пузатому, а другому расквасил губу. И еще я успел подумать: да, легко выкидывать из бара человека, который неспособен за себя постоять. Сунулись бы они ко мне два часа назад, когда я еще не накачался...

Пока я лежал в луже, у меня было время поразмышлять, что делать дальше. Самое простое – кинуть булыжник в витрину бара и быстренько слинять. А если быстренько не получится? Нет, лучше пойти в другой бар, выставить халявную выпивку и после привести сюда десяток мстителей и заступников.

Впрочем, это слишком хитроумно для моей больной головы. Я решил просто уехать и пережить свой гнев и обиду в одиночестве.

Разумнее всего было бы вызвать такси или службу «пьяной эвакуации», но назло всем я решил ехать сам. Я забрался в машину, пачкая сиденья мокрой одеждой, и тронулся с места так осторожно, как никогда в жизни. В этот вечерний час по улицам бродило множество отдыхающих, и, клянусь, мне вовсе не хотелось никого давить. Пусть лучше меня остановит милиция, оштрафует, отберет права, закует в кандалы и отправит на каторгу – мне было все равно.

Плохо помню почему, но я направился на Варварин обрыв. В детстве мы с ребятами уезжали на этот неуютный и потому безлюдный пляж ловить крабов. В глубине души я надеялся, что встречу там какую-нибудь одинокую курортницу-москвичку, прекрасную и загадочную, которая поставила палатку вдали от шумных замусоренных пляжей и недобрых глаз. Я непременно подружился бы с ней, рассказал много интересного и посетовал бы на свою горькую судьбу, прижавшись к ее теплому животику.

Никаких пляжниц-одиночек, конечно, в наше время не водилось, но кто запретит мне мечтать?

Если смотреть на Варварин обрыв с городского причала, он кажется совсем близким. Однако, чтоб добраться до него, нужно объехать по краю бухты, а это километров десять, не меньше. И все по горам.

Я вел машину осторожно. Хотел сначала добраться, а потом уж, если судьба, упасть в пропасть или расплющиться о придорожный валун. Небо темнело, звезды исчезали широким фронтом от горизонта к берегу. Я обрадовался, когда в разрыве деревьев заметил далеко над морем грозовые всполохи. Гроза – это здорово, это весело.

Уже совсем стемнело, когда я остановил машину у самого края обрыва и начал спускаться по каменистой тропе к берегу. Небо сдавленно рокотало. В руке у меня булькала едва начатая литровая бутылка водки, которую я собирался прикончить в одиночестве и упасть у кромки берега, омываемый солеными волнами. Я чувствовал себя оскорбленным и обиженным на этот город, где можно просто вот так бросить человека в лужу почти ни за что.

Обрыв отделяла от воды узкая полоса гальки – настолько мелкой и ровной, что можно было бегать по ней босиком, как по песку. Я остановился там, где прибой едва доставал мои ботинки, и сделал большой глоток, от которого меня чуть не вывернуло наизнанку. В ту же секунду над головой загрохотало. Вот-вот мог начаться ливень.

Пусть меня убьет молния, подумал я. Или дождь смоет в море, и через много дней жители какой-нибудь рыбацкой деревушки обнаружат на берегу бездыханное тело молодого парня, с лица которого даже море не стерло печати черной скорби...

Я закрыл глаза и поднял руки, обратив ладони к небу. «Ну, бей, – сказал я молнии. – Бей скорее, пока я не передумал».

Молния ударила, но мимо. Я вздохнул и снова приложился к бутылке. Огни города дрожали и разбегались в моих глазах. Они были совсем рядом, казалось даже, что доносились звуки музыки из баров и дискотек, где жители Центральной и Северной России пропивали месяцами накопленное, дорвавшись до разухабистой и беззаботной курортной жизни.

Я сделал несколько шагов и оказался по колено в воде. Пусть она смывает грязь, которой я пропитался в луже. На макушку упала первая капля. Я хотел было принять еще глоток, дабы отметить начало дождя, но вдруг совершенно явственно услышал хруст камней неподалеку.

Ура! Я оказался не единственным сумасшедшим, кто попал в эту глухомань перед самым ливнем. Через несколько минут я уже смог разглядеть две темные фигуры, бредущие вдоль берега в мою сторону.

Бандиты, подумал я. Нет, морские пираты. Высадились в темноте, чтоб захватить город. Сейчас я помчусь быстрее лани, ворвусь на самую большую дискотеку и крикну, перекрывая музыку: спасайтесь! Нет, я крикну: к оружию, братья! И упаду, потому что в спине у меня будет торчать черная пиратская стрела. И когда нападение будет отбито, город устроит мне шикарные похороны, настоящее прощание с героем, где все напьются до чертиков и передерутся...

Наконец я разглядел незнакомцев: это были старик и совсем молоденькая девушка. Старик высокий, осанистый, с седыми волосами и аккуратной бородой. Похож на композитора Чайковского. Девушка ни на кого не была похожа, кроме тысяч таких же пигалиц, что прыгали сейчас на той стороне бухты под незамысловатые попсовые мотивы.

Мне бы удивиться тому, как они одеты... На старике – длинная, до самых колен, рубаха, схваченная широким поясом. На девчонке – облегающая маечка и широченные штаны на помочах, вроде тех, что носят маляры. Своеобразный стиль, но я даже не обратил на это внимания. Они приблизились и нерешительно остановились, не дойдя до меня пяти шагов.

– Ну, – произнес я, – что скажете?

Девчонка испуганно прижалась к старику, тот обнял ее одной рукой и что-то быстро шепнул на ухо.

– Скажите, где мы находимся? – спросил «Чайковский», настороженно наблюдая за мной.

Я отвернулся, чтобы сделать еще глоток, и прокашлялся.

– Вы находитесь на берегу Капитанской бухты, омываемой водами Черного моря, – сказал я дурным голосом профессионального экскурсовода. – Прямо перед вами расстилается панорама города Синеводска, построенного неизвестно когда и непонятно зачем. Если вы пройдете по его древним узким улочкам и заглянете в самые укромные уголки, то сами убедитесь, насколько это отвратительное место...

Я замолчал, потому что оба смотрели на меня уже с откровенным испугом.

– Простите, – сказал старик дрогнувшим голосом, – скажите уж честно, вы кто?

Мне вдруг показалось, что он иностранец. То ли вопросы он задавал дурацкие, то ли у него все-таки был какой-то акцент.

– Я... – Оглядев себя сверху донизу, я вдруг обнаружил, что так и стою по колено в воде. – Да никто. Просто ноги помыть приехал.

Они начали шептаться. Я с достоинством отвернулся и потряс перед глазами бутылкой. Там было еще много, пить да пить...

Наконец полил дождь. Когда холодная вода потекла по спине и по коже побежали мурашки, я решил, что мне уже нечего терять, и с размаху бухнулся во весь рост в море. Не забыв, правда, прикрыть пальцем горлышко бутылки.

Я встал не только мокрым, но и чуть поумневшим. Я понял, что пора домой. «Чайковский» с девчонкой были еще здесь. Они, правда, отошли на несколько шагов и теперь испуганно хлопали глазами, глядя, как я обтекаю.

– Ну, все! – сказал я. – Если вам нужно в город, могу подбросить. – И я, еще раз глотнув, метнул недопитую бутылку далеко в море.

– Подбросить? – переспросил старик, растерянно поглядев на спутницу. – Город?

Нет, они определенно иностранцы или просто придурочные.

– Я иметь машина! – громко и раздельно проговорил я, помогая себе мимикой и жестами. – Я вас возить в город. Быстро-быстро. Ж-ж-ж – машина! Деньги – нет. Дружба – да!

Мне уже не хотелось тонуть в море, сгорать под ударом молнии и быть пронзенным пиратской стрелой. Дурь ушла так же легко, как и пришла – спасибо холодной водице. Поспать бы теперь... Мелькнуло, правда, что я, пьяный дурак, могу разбить машину и людей покалечить. Но я прогнал эту черную мысль прочь, выкинул из головы так же безжалостно, как меня сегодня выкидывали из бара.

Я карабкался по мокрому каменному откосу, спиной чувствуя недоверчивый взгляд этой парочки. Дождь лил не сильный, но противный и навязчивый. Было скользко, ноги разъезжались. Один раз попытался подать девчонке руку, но та отпрянула с таким испугом, будто я сунул ей в лицо ядовитую змею. Ладно, мы не гордые...

Видел бы кто-нибудь, как эти двое усаживались в машину! «Чайковский» медленно обошел ее вокруг, заглянул под днище и неуверенно тронул пальцем лобовое стекло, по которому струилась вода. Потом поднял на меня взгляд и настороженно спросил:

– Наземная?

– Простите... – Я захлопал глазами.

– Ах да... – Он успокоился и встал перед дверцей, явно не зная, как ее открыть.

– Прошу! – помог я, отпирая замки.

Старик нагнулся, и в этот момент я услышал, как что-то брякнулось об асфальт. Как я убедился в следующую секунду, из-под его рубахи вывалился пистолет огромных размеров. Мы молча уставились на него, а затем одновременно подняли друг на друга глаза.

– А я ничего не видел, – доверительно проговорил я.

«Чайковский» молча сунул пистолет под рубаху и залез наконец-таки в машину. Пока они устраивались, я снял промокшую майку и, выжав ее, снова натянул. Становилось прохладно, неплохо бы переодеться в сухое, да только где его взять?

Я поклялся себе, что не разгонюсь быстрее сорока километров в час. Или даже тридцати. Ночь, дождь, мокрая дорога, слева обрыв, справа стена, да плюс нетрезвый водитель – что может быть хуже? Нет, зря они со мной связались...

Я крутил руль, а они шушукались сзади. До меня долетали какие-то обрывки фраз, я понял только одно: девочка чего-то боялась, а дед ее успокаивал. Возможно, она боялась меня, хотя зачем меня бояться, если рядом дед с пистолетом?

«Наверно, сектанты, – подумал я. – Девчонка – прихожанка, а старый хрыч – пастырь. В горах иногда разный чудной народ встречается. Свободные одежды, свободное ношение оружия, свободная любовь... Машину ни разу в жизни не видели. А гонятся за ними скорее всего родители девчонки. Завтра буду вспоминать и удивляться...»

В конце концов мне это надоело. Они там шепчутся, а на меня ноль внимания. Что я им – шофер? Мне, может, тоже хочется поболтать...

– Чудесная погода сегодня! – ляпнул я.

– Что? – мигом насторожился старик.

– Меня зовут Серега. А вас?

– Нас? – пробормотал старик. – Нас зовут... – Он кашлянул.

– Можете не продолжать, – тяжко вздохнул я. – Разрешите, я буду звать вас Петр Ильич Чайковский? Был такой композитор, слышали? Вы на него очень похожи...

– Композитор? – спросил дед и снова кашлянул.

Дорога пошла вверх, и я сразу заметил блеснувшие впереди фары. Я сбавил скорость, хотя мы и так едва ползли, и прижался к обочине. Полыхнувшая молния высветила мокрое и длинное тело автоцистерны-бензовоза, спускавшегося нам навстречу. Мои попутчики заметно оживились. Я понаблюдал в зеркало, как девчонка прижалась к старику, а тот погладил ее волосы, шепнув что-то в самое ухо.

Ни один дурак на дугообразном спуске не будет разгоняться, как ракета, тем более в такую сволочную погоду. И поэтому я сразу понял, что с бензовозом что-то не так. Он летел на бешеной скорости, виляя и чудом удерживаясь на скользкой дороге.

Я резко нажал на тормоз, машина встала, чуть качнувшись. В следующий момент я понял, что это нас не спасет – нужно удирать. Бензовоз вилял влево-вправо, на узкой дороге от него было не спрятаться.

Я моментально протрезвел, мокрая спина еще больше взмокла. Дать задний ход – и куда дальше? Вниз, под обрыв, на камни с пятнадцати метров?..

Девчонка панически вскрикнула. Тут снова ударила молния, но почему-то не погасла, яркий свет залил все вокруг.

– Это они, они!

– Быстро из машины! – заорал я, судорожно пытаясь найти ручку на двери.

– Откройте! – отчаянно воскликнул старик. Боже мой, он ведь не знал, как открывается дверь!

Я уже был на улице и изо всей силы дергал ручку, которая не поддавалась. Может, они там в горячке случайно нажали на защелку?..

– Быстрее, пожалуйста! – закричала девчонка, и тут же меня оглушил пронзительный скрежет тормозов. В глаза врезался яркий свет, потом цистерну развернуло поперек дороги и понесло на капот моего «Москвича».

Я не успел испугаться и проститься с жизнью. Только увидел совсем рядом большое грязное колесо и сжался в ожидании удара...

* * *

О чем я подумал, когда пришел в себя? Естественно, о том, что с этой минуты бросаю пить, бросаю решительно и бесповоротно. Я дрожал от холода, лежа в какой-то сырости, и голова моя болела так, что хотелось оторвать ее к чертям собачьим.

Всякий любит посмеиваться над неопохмеленным собратом, пока сам не окажется таким же жалким, вялым, мучимым жаждой и болью уродом. Ничего смешного, между прочим.

Мне было плохо, но еще через мгновение мне вдруг стало страшно. Я наконец вспомнил. Я вспомнил, как приближались фары сумасшедшего бензовоза, как кричали и метались в запертой кабине двое ни в чем не повинных людей...

«Допрыгался, придурок, – подумал я. – Шутки кончились. Странно, что сам жив остался. Право же, не стоило...»

Я раскрыл глаза и увидел над собой пасмурное серое небо. Попытался сесть, ожидая, что внутри сейчас хрустнет какая-нибудь не до конца поломанная косточка. Но косточка не хрустнула, только под сводом черепа прокатилась тяжелым булыжником боль.

Передо мной было море – такое же серое, как и небо, только более темное и неспокойное. Я сидел на мокром песке и дрожал. Во рту словно застрял ком сухой ваты. Я глянул на свои часы, вдребезги разбитые, снял их и швырнул в воду.

И что теперь? Идти пешком по пустой дороге, зябнуть на сыром ветру, потом сдаваться, признаваться, что это в моей машине сидели те несчастные... Где, интересно, они? И где машина?

Я поднялся на ноги, борясь с приступами дурноты. Во всем мире сейчас не нашлось бы способа улучшить мое самочувствие – вот что самое скверное. Даже от свеженького прохладного пива мне сделалось бы втрое хуже. Ни за какие деньги не купишь здоровье, которое сам же накануне и угробил с таким старанием.

Наконец я начал осматриваться, хотя шея почти не поворачивалась. Сначала меня разобрало беспокойство. Я не увидел дороги, и, что самое странное, я не увидел гор.

Вдоль моря шла полоса грязно-серого песка, ограниченная голой каменной стеной, в которой не просматривались даже геологические слои. Просто серый камень, покрытый сеткой трещин. Вообще все вокруг было серое, наверно, даже воздух.

А где же, спрашивается, кряж, заросший изумрудно-зеленым лесом? Где рекламные щиты вдоль ровного, размеченного асфальта? Где чистенькие, как игрушечные, корпуса санаториев, которых здесь было понатыкано тьма-тьмущая? Где бухта, где вообще все?!

Я набрал в себя немножко воздуха и прокричал в серое небо:

– Э-эй! Люди-и-и!

Мне ответило злорадное эхо. Пасмурное небо слабо шевелилось, словно пытаясь подражать морю. Я обхватил озябшее тело руками и поразмыслил, наберется ли во мне сил десять раз отжаться, чтоб разогреть кровь.

Взгляд наткнулся на старое раскиданное кострище, в котором валялись осколки стекла и выцветшие сигаретные пачки. «Только спокойствие, – сказал я себе. – Меня отбросило в море и вынесло... где-то вынесло...»

Теперь, конечно, можно и посмеяться над этим идиотским объяснением. Но хотел бы я в тот момент услышать что-то получше! Впору было сдаваться не милиции, а психиатрам!

Все, что оставалось, это подняться на обрыв и посмотреть с высоты, куда меня занесло. Вернее, вынесло. Легко сказать, «подняться». Видел бы кто-нибудь, как я, мокрый и несчастный, карабкался по отвесной стене, цепляясь за трещины. Я сам себе напоминал дождевого червяка, который пытается перелезть на газон через бордюр тротуара.

Кроме того, какие-то рыжие паучки забегали по моим рукам, они щекотались и отвлекали, я то и дело сдувал их.

Наверху я прежде всего встал на четвереньки и отдышался. Невольно погордился собой – таким смелым и ловким, покорившим голый камень без страховки и альпенштока.

Увы, ничего интересного меня здесь не ждало. Передо мной простиралась голая равнина, из которой местами торчали высокие камни, похожие на многозначительно поднятые пальцы.

Что делать? Ругаться – бесполезно. Я излазил и изъездил все окрестности Синеводска, но подобных пейзажей пока не встречал. Может, чего доброго, волны выбросили меня на какой-нибудь остров? Но где тогда пальмы, кокосы, грациозные туземные женщины?

Конечно, можно совершить еще один подвиг и подняться на скалу-палец, откуда я, быть может, что-то и разгляжу. Но это не сейчас. Я сел на край обрыва, поросший жесткой вялой травкой, свесил ноги и протяжно вздохнул. Денек не задался...

Говорят, что в трудных ситуациях полезно порыться в памяти и разложить все по полочкам. На одной из «полочек» может оказаться ответ на любой волнующий вопрос.

Итак, вспоминаем все начиная со вчерашнего дня. Пришел на работу, посидел в курилке с ребятами, пока все не разъехались по вызовам. Мне досталось монтировать телесистему на одном пивном заводике. Забыл сказать, я работаю в охранном агентстве. Нет, я не охранник и не телохранитель, упаси господи, отстреливаться на скаку и закрывать животом хозяина не умею, я просто инженер-электронщик.

Значит, пивной заводик. Ага, вот с чего началось мое грехопадение! В обед мы чуточку продегустировали продукцию, и я уронил со стремянки терминал! Он, как ни странно, не разбился, но почему-то стал давать перевернутое изображение. Однако я тоже деньги не зря получаю – взял и прикрутил его вверх ногами. Никто разницы и не заметил...

К вечеру пиво, конечно, выветрилось, и я спокойно сел за руль. В бар заехал исключительно поужинать. И, как назло, встретил одного старого клиента, который рассказал, что наша сигнализация закоротила и чуть не спалила ему офис.

Мы от души посмеялись над этим, выпили... Еще выпили. Потом я обнаружил, что на месте клиента сидят две хохочущие девицы, которых я и знать не знаю... Я их угостил, сам тоже выпил, потом попросил компанию за соседним столиком орать потише, потому что от их козлиных голосов у меня разболелась голова. Мне что-то ответили, я тоже ответил, ну и... Дальше вы знаете.

Молодец, все вспомнил. А что толку? Я все так же сидел на краю обрыва, обхватив руками свое дрожащее тело, и ровным счетом ничего не понимал. Я знал только одно – мои пьяные приключения кончились весьма скверно. Если разобраться, я не очень-то и виноват в аварии, но кому это докажешь, когда начнут определять содержание спирта в крови?

Пока я думал, мой взгляд беспорядочно блуждал по пустому берегу, по серым волнам и ровной, унылой линии горизонта, затянутой туманом. И вдруг он на чем-то остановился, причем почти самопроизвольно. Я и сам не сразу понял, что неотрывно смотрю на некое пятнышко, которое движется над волнами вдоль берега в мою сторону.

Лишь когда пятнышко выросло до размеров вместительной лодки, я наконец встряхнулся.

Да, это была лодка, но только двигалась она как-то странно. Во-первых, очень быстро, во-вторых – ровно. Будто не по морю плыла, а бежала по ровному асфальту.

Что-то меня заставило насторожиться. Я распластался на травке, едва выглядывая из-за края обрыва, и принялся ждать. Суденышко подбежало совсем близко и остановилось как раз там, где я только что валялся, как выкинутое волнами бревно. Потом оно... преспокойно выползло на сушу, даже не оставив на песке никакого следа. Я так и раскрыл рот.

Из под зеленого тента выбрался высокий мужчина, одетый в полевую военную форму. Неторопливо поглядел по сторонам, что-то отрывисто крикнул и махнул рукой.

«Ну, все, – подумал я. – Вот тебя и нашли. Сейчас наденут наручники и скажут: а знаете ли вы, что ваши пассажиры...» Меня передернуло.

Из-под тента полезли, как мне сначала показалось, люди. В следующий момент у меня на голове зашевелились волосы. Никакие это были не люди!

* * *

Я прижался к камням и не мигая смотрел вниз. Я боялся пошевелиться. Зрение не обманывало меня, ведь я видел даже погоны с тремя звездочками на плечах у военного. Мне очень хотелось, чтобы это оказалось всего лишь пьяной галлюцинацией, но увы, увы...

Полковника окружали гигантские – под полтора метра! – кузнечики грязно-зеленого цвета. Они двигались проворно и порывисто, как ящерицы, и держали в лапах какие-то блестящие штуки – явно оружие!

Вдруг я сообразил, что полковник любуется моими следами на песке. Его взгляд начал скользить к вершине обрыва, и я едва успел убрать голову. Затем, откатившись от края, я вскочил и помчал на полусогнутых к ближайшей скале-пальцу.

Ее подножие оказалось изрыто какими-то большими норами, что пришлось очень кстати. Я влетел в одну из таких нор и замер. И явственно услышал, как в глубине за моей спиной кто-то пыхтит. Прятаться в другую нору было поздно – лодка, сверкая металлическим брюхом, плавно взлетала над обрывом. Уродливые головы кузнечиков торчали над бортами.

Ничего себе вляпался – впереди бряцает оружием команда жутких уродцев на летающей посудине, за спиной пыхтит еще кто-то, может, даже пострашней!

Лодка проплыла совсем недалеко. Она издавала заунывный звук, похожий на комариную песню, мне даже захотелось отмахнуться. Звук стал тоньше, лодка прибавила скорости и исчезла из вида. Я поспешно выкатился из норы и на всякий случай схватил тяжелый камень – будет чем отбиться от пыхтящего зверя. Но меня никто не преследовал.

Было тихо. Мне хотелось выть от обиды и страха. Да, я, конечно, не подарок, устроил скандал в баре, сел за руль пьяный, подставил под удар людей – я виноват и готов понести кару. Но нельзя же так – на живого человека натравливать каких-то мерзких чудищ. Я и сам бы сдался, если бы их не было...

Нервная встряска дала о себе знать – я почувствовал себя малость бодрей. Видимо, просто кровь быстрее по жилам побежала. И еще, мне показалось, воздух стал чуть прозрачнее. Во всяком случае, линия горизонта уже не была такой туманной и размытой. Может, солнышко пригрело, а может, глаза прояснились после прыжков и пробежек.

Слева от себя вдалеке я заметил какую-то темную громаду. Сначала показалось, что это край тучи, выползающей из-за горизонта, но потом стало ясно, что это огромный холм или даже гора правильной конической формы.

Естественно, я решил идти к горе – с нее можно осмотреть окрестности. Я, правда, побаивался, что по пути меня перехватят кузнечики на своей летающей галоше, но что поделаешь? Не сидеть же тут всю жизнь?

Я шел вдоль обрыва, поминутно прислушиваясь и озираясь. Сначала казалось, что гора очень далеко, но меня обманул мутный пасмурный воздух. Цель приближалась куда быстрее, чем я ожидал. Вскоре я разглядел, что на вершине громоздятся угловатые утесы. И опять ошибся. Не утесы это были, а большие здания, похожие на элеваторы. Ровные, прямоугольные и такие же серые, как и все вокруг.

Тут настало время почесать затылок. Стоит ли лезть в эти «элеваторы»? Не окажется ли там целая армия мерзких кузнечиков, которые бросятся на меня и раздерут на куски? Я вполне готов был допустить такое.

Размышляя, я продолжал идти вдоль обрыва, неотвратимо приближаясь. Гора уже вздымалась надо мной, впрочем, она смотрелась теперь не такой уж огромной, как показалось сначала. Возможно, это был искусственно насыпанный курган – уж больно ровные у него были откосы. Хотя, если рассудить, целая дивизия дикого стройбата не насыплет такую кучу и за пятьдесят лет...

Меня отвлекли голоса, долетевшие из-под обрыва. Отвлекли – это мягко сказано. Я едва не подпрыгнул на месте и первым делом поглядел, куда можно сбежать.

Но бежать не потребовалось. Действительно, под обрывом переговаривались какие-то люди, но они меня пока не видели. Я подкрался к краю и выглянул, готовясь молниеносно спрятаться при необходимости.

Мне представилась картина, которую никак не назовешь тривиальной. Несколько мужиков гнали вдоль берега большущую черепаху. И самое интересное, никак не могли ее догнать – она очень ловко перебирала лапами.

Мужики были одеты в широченные штаны на лямках, которые явно мешали им бежать. Я сразу вспомнил про девчонку, спутницу «Чайковского», – она тоже была одета в подобный туалет.

Наконец один из охотников изловчился и прыгнул на черепаху, придавив ее брюхом. Остальные налетели и принялись долбить панцирь камнями. Они кричали, суетились, мешали друг другу. Черепаха дважды выскальзывала и пыталась бежать, но теперь уже тщетно. Вскоре ее добили, подхватили вчетвером и поволокли вдоль воды. Вся компания скрылась за поворотом берега, но их ликующие голоса еще долго были слышны.

Я благоразумно решил не знакомиться с этими сумасшедшими. Чего доброго, они и меня камнями...

Я остановился передохнуть у подножия кургана. Пологий склон, усыпанный мелким щебнем, поднимался, суля мне новые приключения и неприятности. На самом верху громоздились здания-гиганты, одинаковые и простые, как спичечные коробки. Одно было хорошо – я перестал мерзнуть. Прыжки и перебежки меня согрели, да и одежда подсохла.

И еще я перестал изумляться. Ну, гигантские кузнечики, говорил я себе, – подумаешь!.. Вывели в какой-нибудь секретной лаборатории для военных нужд и поселили на острове. А тут меня черти принесли... Вернее, не черти, а волны.

А те ребята с черепахой – тоже объяснимо. Солдат не кормят, вот и решили полакомиться. Я и сам был не прочь сейчас перекусить черепаховым супом. Правда, не припомню, чтоб такие огромные черепахи водились в наших краях. Куда ж меня занесло, в конце концов?!

Скажете, глупости? Посмотрел бы я на вас, умных, когда за вами гонится летающая лодка с огромными насекомыми! Мигом бы ваши глубокомысленные физиономии перекосились!

Пора было покорять гору. Подниматься оказалось трудно – камни то и дело выскакивали из-под ног, и я изрядно намучился. Мне бы, дураку, догадаться, что раз есть здания, то должна быть и дорога к ним! Но об этом я подумал, уже преодолев половину подъема. Ноги едва держали, когда я ступил на плоскую вершину, мощенную огромными плитами – каждая как волейбольная площадка. Как их сюда поднимали, интересно?

Здания оказались воистину исполинскими и, похоже, очень старыми. Их было четыре – одинаковые прямоугольные глыбы на фоне серого неба. На стенах кое-где чернели пробоины, в каждую из которых смог бы залететь легкий самолет.

Я напряг воображение, и оно тут же выдало мне подходящую версию. Раз тут есть секретные военные кузнечики, то эти простреленные домины – видимо, мишени для испытания какого-то чудовищного оружия. Полигон, одним словом. Черт возьми, ну и повеселюсь, если сейчас начнутся очередные стрельбы!

Я начал обходить ближайшее здание по периметру, пытаясь найти вход. Идти пришлось долго, и наконец я обнаружил широкий тоннель, уходящий под основание стены. Честно сказать, лезть туда совершенно не хотелось. Но и под открытым небом не очень-то нравилось.

Между прочим, уже темнело, я дико устал и мечтал найти хоть какое-то укрытие, где мне не будут докучать гигантские насекомые, летающие лодки и сумасшедшие охотники за черепахами. Поэтому я подобрал обломок плиты для самообороны и, попросив у неба милости, помаленьку двинул в тоннель.

Здание оказалось пустой коробкой без внутренних стен и перекрытий. Из пробоин шел какой-никакой свет, и я разглядел бесконечные ряды сложных механизмов или станков, накрытых белой матовой пленкой. Кое-где у стен они были разбиты и завалены обломками.

Я долго ходил между рядов, снимал пленку, разглядывал незнакомые железки, но так и не понял, какой цели они служат. Обломок камня я сменил на увесистую ржавую палку с утолщениями на обоих концах и множеством мелких дырочек.

Я доходился до того, что стало совсем темно. Ноги деревенели от усталости, глаза слипались, а я так и не нашел места для ночлега. Здание было холодным и враждебным, а мне хотелось затихнуть в каком-нибудь укромном уголке, чтобы никто не смог меня найти.

И вдруг я почувствовал себя таким одиноким и несчастным, что хоть плачь. Помню, как-то раз зимой мы с ребятами возвращались из командировки и остановились ночевать в деревне, где жила тетка одного из наших. Мы сидели в теплой, натопленной избе и дули чай, а в окно стучалась пурга. Как вдруг послышался вой, такой горький и тоскливый, что я замер с открытым ртом. Волк на болоте, сказала тогда хозяйка. И я вдруг отчетливо представил, каково это – ночью на болоте, среди холода и снега, в полном одиночестве...

Вот таким же одиноким волком я и был сейчас. С небольшим отличием – я не имел острых зубов и быстрых лап. И кормиться с земли не умел, а не помешало бы...

Темнота стала почти непроглядной. И вдруг я ощутил дуновение теплого воздуха. Сначала подумал, что показалось. Остановился, шагнул назад... В самом деле, откуда-то тянуло теплом. Я опустился на четвереньки, в темноте обследовал стену и нашел у самого пола широкую щель, где поселилось божественное тепло. И даже каменный пол был теплым!

Я сел, привалившись к стене, потом лег, положив голову на руки. Палка брякнулась рядом. Было хорошо и удобно. Я бы так и заснул, но мне чудились загадочные гулкие звуки. Казалось, рядом кто-то ходит, шаркая ногами. Я вжимался в щель, манившую уютным теплым дыханием, пока целиком не протиснулся в нее. И тогда уже сон поглотил меня всего без остатка...

* * *

Ну и как вы думаете, что мне снилось? Вы скажете, что полчища кузнечиков-великанов, летающие крепости и исполинские пушки? Ничего подобного. Мне привиделось золотистое мясо, шипящее на сковороде, да еще и крупно порезанные помидоры. Ну и еще, каюсь, кувшин с красным вином.

И потом, когда я открыл глаза и увидел близко над собой шершавый каменный потолок, перед моим внутреним взором еще долго стояла эта сковорода – прекрасная и недосягаемая.

Я решительно отогнал видение прочь, намереваясь возвращаться в печальную реальность. Пошевелился – и почувствовал, что падаю!

В следующий миг я оказался в теплой воде. Ноги моментально запутались в каких-то скользких веревках, и я отчаянно замолотил по поверхности руками.

Впрочем, зря я паниковал – глубина здесь была по грудь. Откашливаясь и отплевываясь, я встал наконец на ноги и обнаружил, что нахожусь в длинном бассейне, полном мутной желтоватой воды. Выходит, я всю ночь провалялся на его краю и только чудом не свалился во сне.

Бассейн занимал почти всю площадь невысокого продолговатого помещения, свет в которое падал из узких щелей под потолком. Я начал было вылезать, однако ноги все еще держали невидимые скользкие путы. Несильно, но упруго они тянули меня обратно.

Я решил помочь себе руками. Нагнулся и ухватил за какую-то толстую мягкую штуковину, собираясь отцепить ее от ноги. И вдруг эта штуковина сама начала подниматься к поверхности. Через мгновение она всплыла и... посмотрела на меня.

Не помню, как я оказался на суше. Наверно, подпрыгнул метра на полтора-два. И лишь уперевшись спиной в стену, рискнул вновь встретиться взглядом с таинственным обитателем бассейна.

Он вообще-то был похож на человека – руки, ноги, туловище... Только весь какой-то очень тоненький и белый, будто выцветший или размокший. Голова тоже белая, лысая с большими грустными глазами, микроскопическими носиком и ротиком. Тоненькие бледные ручки вяло шевелились в воде, изо рта выплывали пузырики.

Вид, конечно, у него был премерзкий, но не страшный. Мне даже жалко его стало на какое-то мгновение. А потом я увидел, что он не одинок в этом бассейне. Неподалеку поднялся к поверхности еще один, потом еще, еще... Весь бассейн кишел этими змееподобными существами, и каждое из них смотрело на меня так грустно, будто тщетно хотело что-то получить.

– Брысь! – крикнул я. Мне вовсе не нравилось играть в гляделки с этими водянистыми уродцами, не зная, что от них ожидать.

От громкого звука они вроде бы зашевелились чуть быстрее, но ни один не уплыл. Я стал тихонько пробираться к вчерашней щели, через которую собирался покинуть обитель безмолвных тварей. Пусть они тут плавают и пускают пузырики, но лучше без меня. Извините, это уже ни в какие ворота... Не успел удрать от кузнечиков, как новые пакостные создания тут как тут.

Едва я улегся на пол и начал протискиваться в щель, как неожиданный громкий звук заставил меня замереть в очень неудобной позе. Мне пришлось вывернуть голову, скосить глаза, и только тогда я увидел, что в стене над бассейном со скрежетом поднимается перегородка. В глаза ударил непривычно яркий дневной свет, который на секунду заслонил силуэт человека.

Я нащупал железяку, оброненную тут накануне, и приготовился к неприятностям. Наверняка кто-то услышал, как я плескался в бассейне, и пришел полюбопытствовать.

Первое, что мне бросилось в глаза, – это огромные штаны на помочах, которые я уже имел счастье здесь видеть. Человек подошел к краю бассейна, наклонился, внимательно вглядываясь в воду. Кроме штанов, никакой одежды на нем не было. И обуви тоже. Я не смел шевелиться – в пустом гулком помещении даже слабый шорох мог меня выдать.

Вслед за человеком в проем заехала высокая платформа на шести колесах. Как ни странно, водителя там не было. Человек взял с платформы длинные вилы с изогнутыми зубьями и пошуровал ими в воде. Бледнокожие твари с громким плеском ринулись в стороны.

Человек пошел вдоль бассейна, методично вылавливая их из воды и бросая на платформу. Они шлепались, как мокрое белье, шевелились, падали на пол и пытались расползтись в стороны, но охотник ловко поддевал их зубьями и водворял на место.

Моя шея затекла, спина заболела, но я продолжал героически удерживать неудобную позу, чтоб не выдать себя.

Наконец незнакомец собрал достаточный улов и бросил вилы на кучу шевелящихся, как опарыши, обитателей бассейна. Затем шлепнул по платформе ладошкой, и та беззвучно выехала в проем. Человек отшвырнул ногой раздавленную тварь, случайно упавшую под колеса, и вышел вслед за своей колесницей. Перегородка со скрежетом начала закрываться.

Я выдохнул воздух и бессильно опустил голову на ладонь. Я вдруг подумал, что во всем виновато пьянство. Не остановись я в злополучном баре, сидел бы сейчас с ребятами в курилке и травил анекдоты...

Выждав несколько минут, я выполз из убежища и осторожно выбрался на улицу, держа наготове свою дубину. Здесь все было так же серо, как и вчера, хотя стало теплее. Побродив между зданиями и убедившись, что никого рядом нет, я обратил взор на окружающий гору ландшафт.

Разум убеждал, что должны быть хоть какие-то следы цивилизации, кроме этих зданий-гигантов. Что-нибудь привычное и понятное – дорога, или опора ЛЭП, или хотя бы куча мусора, вываленная в этом пустынном месте.

Но ни дорог, ни столбов я так и не увидел. Только море и каменная пустыня до горизонта, усеянная валунами. А из мусора нашел лишь выцветшую пачку от «Явы», которую гонял по плитам ветерок.

Разочарованный, я сел на край каменной плиты и принялся бездумно глядеть в море. Клянусь, в тот момент я почти готов был добровольно сдаться кому угодно – хоть тому мужику с вилами, хоть полковнику с его кузнечиками. Впрочем, лучше бы без кузнечиков.

Можно, конечно, пойти вдоль берега и набрести в конце концов на какое-нибудь жилье. Побережье вроде бы должно быть густо заселено. Однако если это остров, то я долго могу ходить по кругу... А если попадется секретная база, где часовые стреляют без предупреждения? Вот и гадай, что лучше...

А между тем к вечеру я, пожалуй, буду падать с ног от голода. Я невольно пощупал живот и нашел там вялый слой жирка. На этом жалком запасе мне предстоит существовать еще неизвестно сколько. Разве что подхватить свою дубину и пойти охотиться на черепах?

Я бы сидел и кис еще долго, если б не вмешались обстоятельства. Сзади кто-то дважды кашлянул. И, как мне показалось, демонстративно.

Я вскочил, оборачиваясь. В десяти шагах от меня стоял невысокий худощавый паренек с короткой стрижкой и черными усиками. Он стоял и ухмылялся, не говоря ни слова. На нем не было уродливых широких штанов, а только черные джинсы и куртка, зато на плече висел реальный автомат Калашникова.

«Ну, вот и все, – с грустью подумал я. – И не надо больше ничего изобретать».

Я отпихнул ногой дубину и поднял руки.

– Сдаюсь.

Паренек ничего не ответил, только еще раз ухмыльнулся. Я испугался, что он иностранец. Везет мне что-то на иностранцев.

– Сдаюсь, – еще раз повторил я, погромче. – Гитлер капут!

– Да на фиг ты мне нужен, – ответил парень. – Откуда ты такой взялся?

– Ну, откуда... – неуверенно пробормотал я. – Откуда и все.

– Сбежал, что ли? Или кузнечиков твоих почикали?

Я родил некий сдавленный звук – откуда мне знать, почикали моих кузнечиков или не почикали? Пареньку это, похоже, не очень понравилось. Он переместил автомат с плеча на руку и сказал, немного хмуря брови:

– Ну, пошли...

Я шагал впереди, и меня так и подмывало поднять руки и положить их на затылок. Если я на секретном острове, то в ближайшие дни мне придется доказывать, что я не шпион. Это уж как пить дать. Отпустят военные – тут же попаду в руки милиции, где стану отчитываться за историю с моей злосчастной машиной. Одним словом, скучать не придется.

Мы обошли кругом одно из зданий и начали спускаться по склону холма. С этой стороны, оказывается, имелась большая каменная терраса, на которую я не обратил вчера внимания. Она протянулась метров на триста в длину, а шириной была, как нормальная дорога.

Здесь я увидел летающую лодку, в которой со скучающим лицом сидел костлявый рыжеволосый парень в зеленой куртке. Чуть дальше валялась на боку шестиколесная платформа, а вокруг слабо шевелились бледнокожие твари. Хозяин платформы был неподалеку, правда, не весь. Штаны с ногами лежали на краю террасы, а что касается рук, головы и туловища, то их я не обнаружил. Была только огромная мокрая клякса на камнях.

Я, видимо, невольно замедлил шаг. Я напряженно думал, велика ли вероятность, что сейчас я разделю судьбу охотника за водянистыми тварями.

– Пойдем, пойдем... – подогнал меня провожатый.

– Вовчик, кто это? – без особого интереса спросил рыжий. Он даже почти не взглянул на меня.

– Сейчас спросим, – пожал плечами мой конвоир. – Ну, присаживайся в ялик, – он указал на летающую лодку.

Я впервые увидел эту штуку так близко. Она и в самом деле походила формой на большую надувную лодку, хотя была сделана из металла. Я увидел три простых скамеечки, что-то похожее на органы управления, а также массу неизвестных мне узлов и деталей.

– Рассказывай, – велели мне.

Может, надо было потребовать встречи с командиром, но я не стал. Я просто присел на скамейку и начал рассказывать. С того момента, когда произошла роковая встреча с бешеным бензовозом. Про своих непонятных пассажиров обмолвился лишь одним словом, хотя стоило бы поподробнее. Ведь с них, если рассудить, и начались все эти странности...

– ...Ну, вот и все, – заключил я. – Теперь вот я здесь. Наверно, морем меня сюда вынесло...

– Морем, – с усмешкой повторил Вовчик и переглянулся с рыжим.

– А чем? – Я развел руками. И прибавил довольно жалобным голосом: – Ребята, объясните, куда я попал?

– Ну, это разговор долгий, – вздохнул рыжий. – Как тебя зовут-то, бедолага?

– Я Серега.

– Ну а я – Пьеро. А он – Володька.

– А вот там кто? – осторожно спросил я, указав пальцем на раздавленный труп.

– Где? – удивленно переспросил Пьеро.

– Ну вот же!

– Ты про ту кучу дерьма, что растеклась по дороге?

– Ну... В общем, да.

– А оно тебе надо?

– Да нет... – Я уже пожалел, что завел разговор.

– Ничего интересного, – со всем чистосердечием проговорил Пьеро. – Поверь на слово.

– Ладно, верю...

– Ну, что, – вздохнул Вовчик, – выходит, парнишку притащили, но не подобрали.

– Кто? Куда? – заволновался я.

– Когда ты очнулся на берегу, там был кто-нибудь?

– Нет! Вернее, был. Но не сразу. Через несколько минут прилетела вот такая же штука, а в ней... – я замолк.

– А в ней – кузнечики, так?

– Так, – с облегчением сказал я. Они все знают, а значит, не придется им доказывать, что у меня не галлюцинации.

– Ну а ты?

– А я спрятался.

– Зачем?

– Ну... – Я пожал плечами. – Я ж не знаю, куда попал и чем мне это грозит.

– А ты еще не понял?

– Виноват, понималка не срабатывает.

– Ты, Серега, в общем-то, на том свете, – тихо проговорил Пьеро и искоса взглянул на меня.

Я растерянно захлопал глазами. Ну зачем так издеваться над человеком, у которого и так мозги почти на ребро встали?

– В каком смысле?

– Ты погиб, Серега. Погиб под колесом того самого бензовоза. Но нашлись заинтересованные лица, которые в последний миг тебя вытащили и швырнули сюда. И придется тебе за это служить им верой и правдой.

– К-какие еще лица? – пролепетал я. – Вы что такое городите, парни?

– Неприятно, понимаю, – кивнул Пьеро и отвернулся в сторону. – Да ты не очень убивайся-то, мы тут все такие. Вовчик – он сержант Российской Армии, погиб во время учений, когда БМП с моста в реку бултыхнулась. А я – один из пассажиров теплохода «Киров», слыхал?

Он достал сигареты, закурил и бросил пустую пачку под ноги. Я впился в нее глазами.

– А «Ява» твоя не подмокла, когда теплоход тонул?! – почти закричал я.

– Что? А-а, ты про это... Сигареты нам тут выдают.

– Идите вы к черту со своими шуточками! – заорал я. – Мне срок светит, я людей в машине погубил, а вы байки травите.

Вовчик и Пьеро переглянулись и одновременно вздохнули.

– Ты кузнечиков видел? – спросил Пьеро с ледяным спокойствием. – А как ялики летают, видел? И чему, скажи на милость, ты после этого удивляешься?

Я замолчал, прикрыв лицо ладонями. В голове страшным вихрем крутились мысли, обрывки фраз и воспоминаний. Мерзкие морды кузнечиков маячили прямо перед глазами. Шаг за шагом в меня входила уверенность – пацаны не врут.

– Мне надо выпить, – сказал я. – Нет, сначала пожрать. Но перед этим обязательно выпить.

– Пожрать – сообразим, – отозвался Вовчик. – А насчет спиртного у нас плоховато. Все запасы выпивки на острове.

– А мы где? – спросил я. – Вы ведь так и не сказали, где мы! Только не надо про тот свет, ладно?

– Ладно, не будем, – равнодушно пожал плечами Пьеро. – Начнем с того, что мы не на Земле. Но и не на Марсе. Контролеры нам говорят, что это вообще не планета, а какая-то субстанция... Ну, черт ее знает. От дома далеко, в общем.

– Контролеры? – переспросил я. – Кто это?

– Контролеры – они и есть Контролеры. Те самые благодетели, что тебя вытащили. Еще познакомишься.

И вдруг я остановил взгляд на автомате, небрежно брошенном на дно ялика. Я увидел, что это вовсе не Калашников, как показалось в первые минуты. Он был очень похож на типичный «АКМ» – вороненая сталь, желто-коричневый приклад и цевье из клееной древесины – но тем не менее это был не «АКМ». Потому что и ствол у него был с непонятным утолщением, и магазин шире, чем положено, и прицел какой-то не такой...

– Интересуешься? – усмехнулся Вовчик, заметив направление моего взгляда. – Хочешь пострелять?

Я помотал головой, мне было не до игрушек.

– Да ладно, попробуй! – и он чуть ли не силой впихнул оружие мне в руки. – Разберешься, куда нажимать?

– А во что стрелять? – рассеянно проговорил я.

– А во что нравится. Вон, хотя бы туда... – Вовчик указал на колесную платформу, так и лежавшую на боку.

– Не жалко? – спросил я на всякий случай, примериваясь к прицелу.

– Ни капли!

Я нажал на спуск. Оружие чуть заметно вздрогнуло, раздался звонкий щелчок – и платформа сорвалась со склона, по ходу разлетаясь на мелкие части. Я осторожно положил автомат обратно на пол ялика.

– А ты не верил, – с укором проговорил Пьеро.

– А я и сейчас не особо-то... Мало ли что наизобретали для военных. Первый кремневый пистолет тоже, наверно, был когда-то военной тайной.

– Пьеро, он мне надоел! – подал голос Вовчик. – Помчали на базу, доложим, и пусть его забирают. На острове ему Контролеры все доходчиво объяснят.

– Держись крепче, а то слетишь, – снисходительно посоветовал мне Пьеро. Невидимый двигатель заныл по-комариному, и я ощутил, как наша посудинка поползла вверх.

Не сказать, что полет был мне в радость. Страшно это – мчаться над землей в открытой миске, когда ее раскачивает любой порыв ветра. Но постепенно я привык.

Вовчик обернулся и весело прокричал сквозь шум встречного ветра:

– Порулить хочешь?

– Жить расхотелось? – кратко поинтересовался я.

– Да это не трудно. Вон резиновая груша. Куда нажмешь, туда и полетим.

– Спасибо, – сказал я. – Давай в другой раз, ладно?

Я между тем поглядывал по сторонам. Машинка наша мчалась быстро, и полоса прибрежной каменной степи сходила на нет. Равнина помаленьку зеленела – сначала чахлыми кустиками, что пробивались через камни, потом травкой, а скоро уже показались и деревца, стоящие и группами, и врозь.

– Я вот все думаю, – проговорил Пьеро, – на черта ты Контролерам понадобился? Неужели из-за тебя одного процесс затеяли?

– Какой еще процесс?

– Извлечения. У них какая-то хитрая аппаратура отслеживает все, что происходит на том конце света, а затем выдергивает сюда людей в момент массовых катастроф. Так вот, на хрена они тебя выдернули? Ты что, военачальник крутой?

– Почему военачальник?

– Они стараются ребят покрепче извлекать – спецназ, морская пехота... И не по одному, а целыми самолетами, подводными лодками, бронемашинами. Мы им не для удовольствия, а для опасных дел. А тут – какой-то гнилой «Москвич», и в нем ты. На кой черт?

– Не знаю. Может, просто понравился?

– Сомневаюсь. Ты где работал-то, пока не улетел?

– В охранном агентстве.

– О-о!

– Что «о»? Я не охранник, я электронщик. Лудить, паять, сигнализацию починять.

– И «жучки» ставить, надо полагать?

– Не без этого.

– Постой, а что за пассажиры с тобой были? Может, кто из них?..

– Вряд ли, – помотал головой я. – Старик седой да какая-то школьница с ним. Явно не морская пехота.

И вдруг я чуть не подскочил на месте:

– Штаны! На девчонке штаны были на подтяжках. Такие же, как на том... что на дороге остался.

– Штаны... – задумчиво повторил Пьеро. – Ну, штаны – это не повод. Штаны какие угодно надеть можно. Чем чуднее – тем моднее.

– Не знаю, – махнул я рукой. – Вам видней.

Неожиданно наш ялик, описав крутую дугу, пошел к земле.

– Что там? – встревожился Пьеро.

– Погляди... – ответил Вовчик, показывая пальцем вниз.

Мы зависли над грудой камней, поросших желтой травой. Среди них чернела глубокая яма, скорее даже колодец. И вокруг этого колодца валялось несколько кузнечиков – судя по всему, давно мертвых.

Пьеро спрыгнул с ялика и обошел вокруг колодца.

– Здорово их пощелкало. – Он сокрушенно покачал головой и пнул одного ногой. Тело смялось – легко, как бумажный стаканчик. – Вовчик, поднимись, погляди сверху, наших не видать?

– Нет, не видать, – ответил тот.

– А почему он Пьеро? – шепотом спросил я у Вовчика. – Кличка такая или по паспорту?

– Он к нам попал в костюме Пьеро, – также шепотом ответил Вовчик. – Их теплоход потонул, когда на палубе бал-маскарад шел. Говорят, когда его нашли, пять человек от смеха заворот кишок получили. «Пропала Мальвина, невеста моя...»

– М-да, очень смешно, – пробормотал я.

Пьеро запрыгнул в ялик, и мы взмыли ввысь. Полет продолжался еще минут десять, пока на горизонте не появились неразличимые изломанные контуры.

– Город, – сообщил мне Вовчик, указывая вперед. – Там база.

При слове «база» мне представился проволочный забор, вышки с пулеметчиками, тяжелая техника, укрытая в приземистых ангарах. Но здесь все было не так.

Город напоминал кладбище старых кораблей. Он поднимался нам навстречу лесом черных мачт, решеток, башенок, мостиков и переходов. Город был сделан из металла – я понял это, как только мы вошли в его пределы.

– Тут надо осторожно, – пробормотал Пьеро, объезжая приземистую коническую башенку с узкими щелями-окнами. – Какие-нибудь уроды вылетят из-за угла – и до свидания...

– Какие уроды? – спросил я.

– Вон, погляди вперед. Видишь? Только вчера налетели...

Я увидел сложную решетчатую конструкцию, в которой застрял искореженный ялик. На погнутых балках болтались какие-то лохмотья, а у основания конструкции земля была заметно темнее, чем вокруг. Воображение живо подсказало мне, как летающая посудина вломилась в сплетение железных балок, не щадя ни себя, ни пассажиров.

Между тем мы продвигались в глубь города, прижавшись к самой земле. Я отчаянно вертел головой, пытаясь увидеть все сразу. Масса ржавого и почерневшего металла, окружавшего нас, угнетала. С каждой минутой мне все больше казалось, что вокруг не дома, а машины, застывшие очень давно, не закончившие какой-то грандиозной работы.

Все эти ступенчатые надстройки, вышки, балки, блоки и трапы должны были иметь какой-то смысл – не для красоты же на них потратили столько металла?

Хотя все было ржавым и запущенным, я убедился, что в городе все-таки кто-то обитал. Об этом говорили тряпки, сохнущие на решетках, кучки свежего мусора, то и дело попадающиеся на пути. Кое-где в заросших зеленью дворах стояли ялики, откуда-то пахло дымом...

– Добро пожаловать в город обезьян! – ухмыльнулся Пьеро, заметив мой беспокойный интерес к окружающему миру.

– Обезьяны – это кто? – поинтересовался я.

– Обезьяны – коренные жители. Сейчас, может, увидишь...

И в самом деле, очень скоро из-за угла нам навстречу выбежали двое людей в тех самых несуразных штанах. Заметив нас, они резко развернулись и побежали обратно, прячась среди зарослей.

– Ша, хвостатые! – крикнул Вовчик и пронзительно засвистел им вслед.

– А почему хвостатые? – тихо спросил я.

– А кто их знает? – развел руками Пьеро. – Такие они уродились.

Мы остановились на небольшой площади, уложенной тяжелыми железными плитами со съеденной ржавчиной поверхностью. В центре громоздилось покосившееся квадратное сооружение без окон и дверей, а по краям стояли обычные по здешним меркам дома-корабли, облепленные лесенками, площадочками и мачтами.

– Мы с тобой здесь выходим, – сообщил Вовчик, ловко спрыгивая с ялика.

– Увидимся, – сказал Пьеро и, помахав рукой, погнал ялик дальше.

Мы с Вовчиком остались в тишине посреди самой огромной свалки чермета, какую я только видел в жизни.

– Вы здесь живете? – с содроганием спросил я, пока мы шли к одному из домов.

– А что, не нравится?

– Видал места и получше.

– Здесь ты получше ничего не увидишь. Если только остров...

Где-то далеко за домами вдруг раздался пронзительный крик, который резко оборвался.

– Наверно, кого-то замочили, – заметил Вовчик, озабоченно качнув головой.

– Кого, например?

– Ну, я их по именам-то не знаю. Кого-то из обезьяньего отродья.

– А это хорошо или плохо?

– Это их проблемы. Они вообще мрут как мухи. Когда долбят друг друга, а когда и сами по себе. Вчера один нашел какую-то железку, носился с ней весь день, а к вечеру ласты склеил. Всю ночь лежал и светился, как привидение, представляешь?

Мы влезли на первый этаж дома через небольшой овальный люк и оказались в полумраке. Я пробирался среди каких-то труб и загородок, стараясь не потерять из виду спину Вовчика. Наконец он вывел меня на второй этаж, где было и светлее, и теплее.

Мы оказались в квадратном помещении, где из мебели находились только несколько ящиков и куча тряпья в углу, заменявшая кровать. Узкие длинные окна пропускали свет, но останавливали сквозняк, хотя стекол в них не было.

– Ты вроде пожрать просил, – вспомнил Вовчик и полез в один из ящиков. – Вот, бери, контора снабжает. Вечерком, может, сообразим чего повкуснее.

Он вытащил на свет банку тушенки, хлеб и термос. Я смотрел на эту тушенку, глотал слюни и думал, что сейчас готов продать за нее и душу, и родину.

Пока я расправлялся с едой, Вовчик сидел напротив и разглядывал меня, покусывая спичку.

– М-да, Серега... – вздохнул он. – Не ожидал ты, что здесь окажешься, верно? Хорошо, не психуешь, не бьешься о стены. Не все так крепко держатся.

– Я за свою жизнь куда только не попадал, – ответил я, откусывая хлеб. – Уж такие, казалось бы, неожиданные штуки случались... Один раз переналаживал сигнализацию в одной конторе. Включал, выключал, пробовал... А она сработала. Через пять минут вломились гонорейщики и...

– Кто-кто?

– ГНР – группа немедленного реагирования. И как ты думаешь, где я оказался?

– В ментовке.

– А вот и не угадал. В больнице. Когда я дернулся в карман за удостоверением, они расценили это как попытку нападения и... Потом, правда, мне агентство возместило деньгами. Я даже доволен остался.

– Может, ты и здесь доволен будешь. Вообще многим нравится. Только ты одно должен понять – обратного пути нет. Все, что ты тут видишь, – это навсегда.

– А тебе здесь нравится?

– Нравится – не нравится, какая теперь разница? – в голосе у Вовчика просквозила нервозность. – Ты ешь давай...

Я оставил опустевшую банку и умиротворенно вздохнул. После еды стало хорошо. Я даже не особо нервничал из-за своих приключений.

– Рассказывай дальше, – потребовал я. – Как вы тут живете, чем занимаетесь?

– Чего тебе рассказывать, – Вовчик встал и прошелся по комнате, о чем-то раздумывая. – Тебе Контролер-проводник все расскажет. Знаешь что, посиди-ка тут часик-другой один, ладно? Мне отойти надо в одно место...

– Если надо – иди.

– Да, схожу кое-куда. А ты поспи или книжку почитай, – он подвинул мне замусоленного «Всадника без головы».

– Лучше посплю. – Меня и в самом деле после еды в сон потянуло.

– Только не выходи никуда.

– А ко мне никто не войдет?

– Еще чего! Эти обезьяны меня за километр обходят. Если боишься, могу автомат оставить.

– Не надо. Тебе, наверно, он нужней.

Вовчик прыгнул в люк, и стало тихо. Я некоторое время постоял у окна, разглядывая город. И снова мне стало не по себе. Все здесь было какое-то чужое, неправильное и неживое.

Пару раз я видел, как люди в огромных штанах крадутся вдоль стенок. А потом через площадь медленно проплыл ялик, где было несколько пассажиров. Они, собравшись в кружок, ели.

Я устроился на лежанке и закрыл глаза. В ту же секунду меня, беззащитного, окружили всякие дурацкие черные мысли. Но я очень ловко ускользнул от них в мир снов. Мысли покружили надо мной и разлетелись в разные стороны до лучших времен.

* * *

Я проснулся от звонкого щелчка, после которого помещение залил яркий свет. Я вскочил, бестолково хлопая глазами, потом выглянул в окно.

В городе уже стояла ночь, но отовсюду лился свет – из окон домов, с верхушек мачт и башен, от толстых столбов, стоящих почти у каждого дома.

Внизу кто-то шаркнул ногой – это был человек, быстро идущий по краю площади. Он поднял голову и тоже увидел меня, после чего в панике убежал куда-то.

– Любуешься? – раздался за спиной голос Пьеро.

Они с Вовчиком выбирались из люка, таща с собой большой бумажный мешок.

– Я спал, – сказал я.

– Дело хорошее. – Они начали деловито выкладывать из мешка дымящуюся картошку в кастрюле, хлеб, консервы и свежие огурцы.

– Во, гляди чего достал! – Вовчик потряс перед собой большой бутылкой из темного стекла. – Чистый спирт. Взял под честное слово, сказал, что для оперативной необходимости – обезьян подпаивать.

– И тебе до сих пор верят? – хмыкнул Пьеро.

– Я же даю результат.

– А как хвостатых будешь подпаивать, если сейчас все выпьешь?

– Еще чего – спирт на них переводить! С хвостатым я уже поговорил: подвесил на балке за ногу и автомат к черепушке приставил. Он мне и без допинга все выложил.

Стол нам заменил широкий деревянный ящик. Пьеро расставил железные кружки, осторожно вскрыл бутылку, потом поставил еще одну – с водой.

– Будешь? – спросил он меня.

– А то!

Однако моя самонадеянность обернулась разочарованием. Едва только запах спирта коснулся моих ноздрей, я понял, что не выпью ни капли. Не могу, и все! Хочу, но не могу. Запах напомнил и тот вечер, и тот бар, и обрыв, и бензовоз... И тут мне стало так гадко, что захотелось выплеснуть этот спирт куда подальше...

Но такого расточительства я, конечно, себе не позволил. Просто отставил кружку и решил к ней не прикасаться.

Ребята не настаивали. Они пили и закусывали, обсуждая между тем свои дела.

– Что ты вытряхнул из обезьяны? – спросил Пьеро у Вовчика.

– Твои соседи свой ялик жратвой загрузили. Завтра отправляются в путь-дорожку.

– Далеко?

– Это надо у них спросить. С утра вылетаем за ними.

– А не проспим?

– Леха за ними следит. Как только они закопошатся, он к нам заскочит на ялике. Так что сегодня ночуешь здесь.

– А с ним что делать? – Пьеро кивнул на меня. Я вздрогнул и оторвался от еды.

– С собой заберем, – пожал плечами Вовчик. – По пути заедем к Жоре на базу и там оставим. Ребята сообщат на остров, пусть Контролеры сами его заберут.

– Куда меня заберут? – заволновался я. – Зачем?

– На остров, – сказал Пьеро и почему-то вздохнул. – На острове хорошо, тебе там понравится, уезжать не захочешь.

– Но придется, – тоже вздохнул Вовчик. – Если получится – просись к нам. У нас лафа. Катаешься себе на ялике, гоняешь обезьян, и никаких хлопот.

– Зачем? – спросил я. – Зачем вы их гоняете?

– Служба, – пожал плечами Вовчик. – Они без строгого надзора слишком борзеют. С ними пожестче надо.

– Как с тем, что на холме?

– На каком холме? Ах, этот... Ну, там был особый случай. Он вооруженное сопротивление оказал. Если б вел себя смирно – глядишь, и ушел бы подобру-поздорову.

– А чего вы вообще к нему привязались? Тоже служба?

– Он оружейник, – сказал Вовчик с таким видом, будто это все объясняло. Кому-то, может, и объясняло, но не мне.

– Серж, все эти заморочки тебе должны рассказывать не мы, а Контролеры, – сказал Пьеро, заметив, какая напряженная умственная работа сейчас во мне происходит. – Мы можем перепутать или лишнего чего наболтать.

– А вы лишнего не болтайте, – предложил я. – Вы дело говорите. И для начала объясните, почему вы их называете то обезьянами, то хрипатыми, то хвостатыми.

– А потому, – сказал Вовчик, – что они хрипатые хвостатые обезьяны. У них из задниц растут маленькие хвостики – завтра покажу, если дохлого найдем. И говорят они «хр-хр» – еще услышишь. А то, что они обезьяны, ты и сам видел, объяснений не надо.

– Допустим, все так и есть, – согласился я. – Но за каким лешим вы хозяйничаете в их городе? Они его построили, а вы...

– Кто?! Они?!! – почти закричал Вовчик. – Да они даже сортир фанерный не построят! Тут все за миллион лет до них уже было.

– Если быть точным, то это и не город вовсе, – добавил Пьеро. – Это, как я понимаю, какой-то передвижной завод. Он то на месте стоит, то вдруг начинает куда-то ползти со всеми своими домами и площадями. Но такое редко бывает.

– Последний раз еще до нас было, – кивнул Вовчик. – Ребята рассказывали: ни с того ни с сего вдруг земля зашевелилась, и все поехало. Обезьяны орут, мечутся, прыгают... Говорят, их тут тысячами подавило.

– Но тут и наших два десятка пацанов полегло, – заметил Пьеро.

Я одарил долгим взглядом свою нетронутую кружку, сожалея, что не могу ею воспользоваться. Смазать мозги сейчас не помешало бы. Но спорить с организмом я не посмел.

– Так вот, что касается обезьян, – продолжал Пьеро. – Их Контролеры высаживают на эту планету в ужасном количестве...

– Вы ж говорили, что это не планета, – напомнил я.

– Ну да, говорили, – кивнул Пьеро. – Но будем пока считать, что как бы планета. Так вот, Контролеры их сюда пихают штабелями. Зачем – не спрашивай, не знаю. Наше дело за ними присматривать и отбирать оружие.

– А оружие они собирают по старым складам, – подключился Вовчик. – Им же заняться тут нечем, вот они и лазят где попало. Находят подземные хранилища, которые еще от старых хозяев остались...

– Тут еще и старые хозяева есть? – не удержался я.

– Были, – уточнил Пьеро. – Нет, давай уж с самого начала, а то у тебя чердак съедет. Да, были тут хозяева, тут кто-то жил. Они оставили после себя и этот город, и завод, где мы тебя подобрали, и хранилища с машинами и оборудованием. Оружие на этих складах тоже попадается.

– Потом появились Контролеры и начали все это прибирать к своим рукам, – добавил Вовчик. – Может, это они хозяев и замочили...

– Ну, это вряд ли, – качнул головой Пьеро. – Слушай дальше. Контролеры борются за эту территорию с Зонтиками.

– С кем? – переспросил я, все настойчивее поглядывая на свою кружку.

– Это такие летающие чудища – одно круглое крыло, а под ним – хвост. Со стороны как зонтик. Может, еще увидишь.

– Стоп, стоп, стоп! – воскликнул я. – Мне надо собраться с мыслями.

И я начал перечислять, загибая пальцы:

– Контролеры, мы, Зонтики, хвостатые, старые хозяева... А кузнечики?

– А кузнечики тут на тех же правах, что и мы, – проговорил Пьеро. – Контролеры их используют как солдат. Как это ни противно, но они наши союзники.

– Союзники... – повторил я. – Союзники против кого?

– Ну, против Зонтиков, конечно!

– А против хвостатых? – Я часто-часто заморгал.

– Тьфу!.. – произнес Вовчик и отвернулся от меня, бестолкового.

– Мне надо выпить, – сказал я и неуверенно взял кружку. Поднес к губам, понюхал – и героическим усилием влил в себя все ее содержимое. Меня скрутило, как наволочку в стиральной машине.

– Ну и гадость... – выдавил я, хватая ртом воздух.

– Ни разу не пробовал, что ли? – пробурчал Вовчик.

– Так, ребята, – решительно проговорил я, когда прокашлялся, – дайте мне карандаш и бумагу. Вы будете говорить, а я записывать в форме плана-схемы. Иначе ни фига не пойму...

– Говорил же я, пусть Контролеры объясняют, – протяжно вздохнул Пьеро. – Связались мы с тобой...

– Попробуйте еще раз, – сердечно попросил я. – Разложите по полочкам, кто тут с кем воюет. Чтоб я хоть знал, от кого, случись что, отстреливаться.

– Ладно, пробую в последний раз, – неохотно согласился Пьеро. – Запоминай. Контролеры воюют с Зонтиками. Но не сами. Для трудных и опасных дел они используют нас и кузнечиков. На отбитые территории они выпускают обезьян. Мы за обезьянами присматриваем. Вот и все! Надеюсь, понял?

– Контролеры воюют с Зонтиками, мы помогаем Контролерам, а обезьяны – это вроде как мирные жители, – сосредоточенно произнес я и радостно улыбнулся. – Кажется, понял!

– Какой сообразительный мальчик, – проговорил Пьеро и сдержанно похлопал в ладоши. – Можно объяснять дальше или повторить еще пару раз для памяти?

– Рассказывайте, – воодушевленно потребовал я.

– Мы в боевых операциях не участвуем, у нас служба скорее полицейская. Как я говорил, обезьянам тут заняться нечем, и они лазят по старым складам...

– Это я говорил! – возмутился Вовчик.

– Тем более. Они даром что тупорылые, быстренько разобрались, как на яликах гонять, как оружием пользоваться. Кто первым разобрался, тот начал было свои порядки устанавливать. Мы это дело пресекаем – быстро и эффективно.

– А порядки у них такие, – добавил Вовчик. – У кого пушка больше, тот и главный. Отбирают у других жратву, женщин...

– Тут и женщины есть? – удивился я.

– Женщины у них есть, это да, – задумчиво кивнул Пьеро. – Певучие, как тепловозные гудки, грациозные, как мешки с дерьмом, и такие же ароматные. Если хочешь встретить среди них свою судьбу, могу познакомить. Только сюда не приводи, а то потом проветривать, блох выметать...

– Ладно, не буду, – пообещал я. – Что там насчет оружия?

– Тот хрипатый, которого мы размазали по камням, был как раз оружейником. Мы его давно пасли. В этот раз он загрузился только «опятами», но мы все равно решили его проверить...

– Опятами?

– «Опята» – это такие белые человечки, похожие на дрессированных червяков. Ну, ты же видел на дороге! Они от старых хозяев остались. Хрипатые их, между прочим, едят, не за столом будь сказано... Так вот, мы решили его проверить, а он не хотел. Ну и пришлось его немножко...

– Туда ему и дорога, – глухо проговорил Вовчик. – Штаны мне прожег из огнемета, скотина.

– А завтра, – продолжал Пьеро, – мы отправляемся гасить других оружейников и взрывать склад, который они откопали. Будет много интересного, но ты ничего не увидишь, потому что тебя мы ссадим по дороге.

– Напрашиваться не буду, – искренне ответил я.

– Да, не стоит. Еще насмотришься.

– Давайте спать, – сказал Вовчик. – Завтра вставать рано.

– Еще по одной. – Пьер взялся за бутылку. – Ты будешь?

– Буду, – проговорил я после короткого, но тяжелого раздумья. – Наливай на сон грядущий. И ответь мне, пожалуйста, напоследок, на кой черт оно вам надо – все эти погони, засады?

– У нас выбора нет, – ответил Пьеро. – Контролеры нас спасли, они нас кормят и поят, а мы им служим. Не скажу, что мне очень здесь нравится, но иногда бывает весело. Особенно когда на остров попадешь.

– А если им не служить?

– Нет проблем. Иди, свободен. Живи один в пустыне или присоединяйся к обезьянам – что хочешь!

– Нет, – пробормотал я. – В пустыню я не хочу. И с обезьянами мне неинтересно. Я лучше с вами пока...

– Вот и я так думаю, – усмехнулся Пьеро. – Возьми вон в том ящике матрас и укладывайся.

«Матрасом» оказался комок ветхих тряпок неопределенного цвета. Я улегся, но уснуть не мог. Из прозрачных труб под потолком бил свет. Я закрывал глаза, и передо мной начинали бродить толпы кузнечиков, Зонтиков, Контролеров... Последних я представлял себе как людей-великанов, которые наблюдали за нами, маленькими, глупыми и слабыми, и строго грозили пальцами.

– Что, свет мешает? – сонно проговорил Вовчик, услышав, как я ворочаюсь. – Потерпи, он скоро сам выключится. Здесь все автоматическое, даже полы греются, когда холодно.

Он помолчал немного, потом снова заговорил:

– Завтра, Серж, разбегаемся. Может, еще и встретимся когда-нибудь, а может, нет...

И через секунду он захрапел.

* * *

Ночь пролетела как один миг. Наутро я на всякий случай напряг память и напомнил себе основные тезисы вчерашнего разговора. А именно: Зонтиков надо бояться, Контролеров надо слушаться, а что касается кузнечиков и хвостатых, то они сами должны меня бояться и слушаться.

Пьеро и Володя слонялись по комнате, держась за головы и проклиная дрянной технический спирт, который им вчера подсунули. За окном были утренние сумерки, серые и неприветливые.

– Завтрак будет? – поинтересовался я.

– Вон, – Пьеро кивнул на ящик, где под белой тряпкой угадывалась тарелка и что-то еще. – Хоть все жри. Я смотреть ни на что не могу...

Я съел кусок ветчины с подсохшим хлебом и запил это чаем из термоса. Не бог весть что, но завтрак состоялся.

– Что дальше?

– Сиди жди, – последовал ответ. – Если скучно, можешь зарядку сделать.

Ждать долго не пришлось. Выглянув в очередной раз в окно, Вовчик проговорил:

– Вон он, долгожданный. Еле тащится.

Через пару минут в люке показалась голова незнакомого парня. У него были всклокоченные черные волосы, во рту на месте переднего зуба зияла дыра.

– Леха, ну где ты пропадаешь? – вздохнул Пьеро. – Думали, уже не приедешь...

Леха развел руками и растерянно сказал:

– Парни, тачка не тянет!

– Что такое? Что значит не тянет?

– На два пальца от земли подымается и еле пылит. Чертова галоша!

– Другую не мог найти, что ли?.. – вздохнул Вовчик, выбираясь через люк.

Мы спустились и вышли на площадь. Здесь стоял ялик, на носу которого громоздился большой квадратный прибор со стеклянной крышечкой наверху. Было прохладно и сыро, я обхватил себя руками.

– Ну и что? – спросил Вовчик.

– А вот... – Леха запрыгнул в ялик и подергал грушу. Машина неохотно пошевелилась, криво приподнялась над железной мостовой и опять бессильно опустилась.

– Тьфу... – Вовчик отвернулся, сунув руки в карман.

– Ты не плюйся, а думай, – сказал ему Пьеро.

– Ладно, – сказал Вовчик. – Ждите.

Он повесил на шею автомат и куда-то ушел. Мы ходили вокруг ялика, преувеличенно внимательно его разглядывая, словно это могло чем-то помочь.

– А топливо? – произнес я.

– Что? – Пьеро поднял на меня свои красные злые глаза.

– Топливо могло кончиться. Или батареи – что там у него...

– Ты автомеханик, что ли?

– Нет, я электронщик.

– А-а... Ну, можешь попробовать поменять батарейки. Если найдешь, где они.

– И найду. – Меня разобрало любопытство. Каждое устройство должно иметь минимум два узла – подвода энергии и ее преобразования. Я взял у Пьеро нож и начал ковыряться в лючках и крышечках, которых на ялике имелось достаточно. Леха наблюдал за мной со смесью тревоги и ожидания.

– Наверно, здесь, – пробормотал я, обнаружив прямоугольную крышку на корме. Под ней было нечто, напоминающее паровозную топку: черная, заросшая шлаком камера, в центре которой держался шершавый брусок, похожий на обугленное полено.

– Может, и так, – пробормотал Пьеро и подозвал Леху. – Погляди, похоже, что здесь и вправду топливо было.

– М-да, – признал Леха, почесав свою всклокоченную шевелюру. – Слушай, а ведь такие бруски в каждом новом ялике есть. Штуки по три-четыре. Мы их всегда выбрасываем.

– Знаю. Только где их теперь искать?

– Я извиняюсь, конечно, – произнес я. – А что, вы раньше не могли догадаться, что топливо нужно иногда добавлять?

– Мы не ищем себе сложностей, – ответил Пьеро. – Мы просто меняем ялик.

В этот момент на другом конце площади раздались испуганные крики, и между домов показалась группа хвостатых. Продолжая кричать, они пересекли площадь и скрылись под ржавой покосившейся фермой. Вслед за ними выехал на ялике Вовчик. Одной рукой он управлял машиной, в другой держал автомат стволом вверх.

– Все в порядке! – крикнул он. – Есть машина!

Последующие несколько минут ребята перетаскивали на новый ялик квадратный прибор, ругаясь и торопя друг друга. Прибор они почему-то называли компасом. Я стоял рядом и ковырял ботинком ржавые плиты мостовой.

– Ну все, прыгаем и поехали, – скомандовал Пьеро.

– Один момент, – сказал Вовчик и умчался в дом. Вскоре он вернулся, неся скомканную черную тряпку.

– Это тебе, – сказал он, протягивая тряпку в мои руки. – А то вид у тебя какой-то легкомысленный в этой маечке.

Тряпка оказалась курткой, похожей на тюремную робу. Впрочем, она была теплой и почти чистой, поэтому я воспринял ее с благодарностью.

Когда ялик поднялся в воздух, я не стал озирать окрестности, а скрючился на полу, завернувшись в свою новую одежонку. Машину чуть покачивало, и я задремал, как только мы выскочили за пределы города.

В реальность меня вернули громкие крики, звучавшие со всех сторон. Я открыл глаза и обнаружил, что ялик остановился. Рядом со мной был только Пьеро, он сидел на носу машины, демонстративно положив автомат на сгиб руки.

– Где ребята? – всполошился я.

Он кивнул куда-то, даже не взглянув в мою сторону. Я осторожно высунулся над краем борта. Наш ялик окружали большие серые валуны, заросшие кустарником. Неподалеку я увидел три колесные платформы и еще один ялик. Рядом с ним Вовчик и Леха общались с четырьмя хвостатыми, то и дело отвешивая им пинки и тыча под ребра автоматными дулами.

Хвостатые стонали, плакали и порывались улизнуть. Леха и Вовчик вразнобой орали на них, используя какой-то незнакомый мне хрюкающий язык. Вдруг один хвостатый бочком отбежал от камня и потрусил среди кустов, опасливо пригибаясь.

Леха недолго думая подобрал булыжник и метнул ему вслед. Хвостатому попало аккурат по затылку, он осел на землю и горько заплакал.

Разговор кончился тем, что Вовчик отвесил каждому по звонкой затрещине и пинками прогнал прочь. Хвостатые умчались не оборачиваясь. Когда ребята вернулись, каждый тащил оранжевый баллон с раструбом, здорово похожий на углекислотный огнетушитель.

– Ну? – с усталым вздохом спросил Пьеро.

– Что «ну»? Сам не видишь?

– Зажигалки отобрали. Молодцы. А дальше что?

– Торопиться надо. Упустили время с утра, теперь будем гнать по компасу. Обезьяны тут хлыстов собирали и ничего не видели.

– Это я и без тебя знал. Залезайте, поехали.

– Обожди, – Вовчик перехватил свой «огнетушитель» и направил раструб на технику, брошенную хвостатыми среди валунов. – Гляди, Серж, вот такими штуками они иногда в нас стреляются.

«Огнетушитель» пискнул, затем из раструба вырвалась ревущая огненная струя, перемешанная с черным дымом. Огонь облизнул колесные платформы, после чего от них остались одни только покореженные дымящиеся куски.

– Впечатляет? – спросил меня Вовчик.

– Нормально, – пожал плечами я.

– Такой же зажигалкой мне вчера штаны прожгли.

– Хватит играть, поехали! – прикрикнул Пьеро.

Когда ялик тронулся в путь, ребята сгрудились над компасом и принялись о чем-то спорить. Я, заглянув через их плечи, увидел, что под стеклом плавает в вязкой жидкости тоненький блестящий волосок. Он то дрожал, то крутился как бешеный.

– Видишь, чего делается? – сказал мне Пьеро.

– Вижу, – ответил я, хотя даже понятия не имел, «что делается».

– Ты извини, Серж, но к Жоре мы тебя забросить не успеем. Иначе оружейников упустим. Ну, ничего, заедем на обратной дороге.

– Как скажете.

– Только вот что... Если жарко станет, ты не лезь никуда, ладно? Не высовывайся, в общем.

– Эй, электронщик! – раздался голос Лехи. – Вот рассуди нас, дураков: если стрелка показывает во все стороны, куда надо лететь?

– Надо лететь во все стороны, – ответил я. – Однозначно.

– А серьезно? Я говорю, что магнит уже далеко и не ловится, а они говорят – прибор сломался. Ты как думаешь?

– Леха поставил магнит на ялик оружейников, – пояснил Пьеро. – Компас должен показывать, куда они летят. А он не показывает.

– Вы, ребята, какие-то странные вещи говорите, – честно ответил я. – Компас всегда показывает на магнитный полюс.

– Да это понятно, но у нас компас специальный. Он как локатор. И магнит тоже непростой.

– Извините, но я по специальным компасам не доктор. Самое большее, что я могу, – это наладить металлодетектор.

– Ну конечно, – разочарованно проговорил Вовчик. – Все вы умные, пока до дела не дойдет...

– Еще хочу напомнить, – невозмутимо продолжал я, – что компасы показывают во все стороны в зонах магнитных аномалий. Вот и думайте, может ли тут железо залегать?

Ребята переглянулись.

– Тут, куда ни плюнь, что-нибудь залегает, – проговорил Леха. – А железа вообще полно.

– Но раньше-то компас работал, – пробурчал Вовчик. – А теперь – железо какое-то...

– Молчать! – заорал вдруг Пьеро. – И не двигаться! Заработал...

– Запоминай направление, – прошептал Леха.

– Уже запомнил. Держитесь крепче...

Ялик круто пошел вверх, так что я даже испугался перевалиться через бортик. Секунду спустя я увидел, как на горизонте блеснуло море. Камни, кусты и деревья под нами слились в неразборчивую массу и вскоре остались далеко позади.

Ялик снова начал прижиматься к земле. У Пьеро, который сидел на управлении, лицо было как у гончей собаки, взявшей след. Мы неслись по волнистой равнине, впереди поднималась гряда голубых холмов.

– Все, я понял где они, – сказал Леха.

– На шарах, – тихо добавил Вовчик, и Леха кивнул.

Ближе к холмам равнина поросла невысокими корявыми деревцами, которые то собирались в рощицы, то разбредались поодиночке. Впрочем, я смотрел не на деревья, а на холмы, где вырисовывалась удивительная картина.

Огромные зеленоватые шары были рассыпаны по склонам, словно виноградины. Мы стремительно приближались, и с каждой минутой я все больше удивлялся, какие эти шары огромные и правильные.

– Что это? – спросил я, толкнув Вовчика в бок.

– Шары! – многозначительно ответил он.

– Серьезно? Я думал, кубы...

Леха заметил что-то впереди и показал Пьеро. Тот кивнул и остановил ялик. Земля под нами была покрыта толстыми спутанными стеблями, по которым оказалось очень неудобно ходить. Требовалось высоко поднимать ноги, чтоб не цепляться.

Мы выбрались из машины, Вовчик закурил, хмуро и настороженно поглядывая вокруг. В ялике остался только Пьеро, он возился с компасом, бормоча под нос ругательства.

Я же продолжал пялиться на шары. До ближайшего было шагов сто. Он почти наполовину врос в землю, и видимая часть, как мне показалось, была высотой с нормальную пятиэтажку. Покатые бока были изрисованы причудливой сеткой трещин.

– О! – сказал вдруг Вовчик, сдергивая с плеча автомат.

Я оторвался от созерцания шаров, поскольку прямо на нас шли три «опенка». Шли – это слишком сильно сказано. Тоненькие водянистые существа едва плелись, то и дело падая на четвереньки. Белые лобики морщились от натуги, ротики кривились и дрожали. Ручки-ножки подгибались, цеплялись за растительность и, казалось, готовы были оторваться при малейшем усилии.

Вовчик прицелился было, но потом опустил руки.

– Я вот все думаю, – сказал он, – они животные или растения?

– Бактерии, – глухо ответил Леха.

– Бактерии... Ну, тогда пусть идут. Если уж хвостатые их не сожрали, то мы тем более не тронем. Мы же хорошие...

– Готово! – раздался голос Пьеро. – Я их засек. Вон там... – он показал рукой направление.

Вовчик деловито отбросил окурок и, кивнув Лехе, пошел по заросшей стеблями земле. Пьеро велел мне запрыгивать в ялик. Он стронул его чуть погодя, причем вел так низко, что растительность шуршала по днищу.

– Ни звука! – тихо предупредил он.

Мы миновали ближайший шар, от которого я долго не мог оторвать взгляд, после этого Леха посигналил нам рукой, и Пьеро заставил машину беззвучно осесть на землю. Леха с Вовчиком углубились в кусты, держа автоматы наготове.

Сначала было тихо, а потом из-за кустов прилетели такие звуки, будто там кто-то бегал в железных сапогах по железной крыше. Пьеро с досадой крякнул, подхватил автомат и скрылся в зарослях вслед за своими. Он успел молча погрозить мне пальцем, что, видимо, означало: сиди тихо и не вылезай.

Я так и сделал. Однако через минуту голова Пьеро снова высунулась из кустов, и он стал делать мне какие-то знаки. Я пожал плечами и сделал непонимающее лицо. Он продолжал что-то мне показывать, и я наконец решил вылезти из ялика и подобраться к нему.

Едва я оказался в пяти шагах от машины, как она издала глухой вздох и... взорвалась. На меня дохнуло жаром. Я с отпавшей челюстью пронаблюдал, как наш ялик превращается в клубок огня, потом повернулся к Пьеро.

– Ты... Я... Ты что! – яростно зашептал я. – Я ведь там только что был!

– Да, я тоже, – шепотом согласился Пьеро. – И что?

– Как что! Ты почему не предупредил?

– Я не предупредил?! – изумился Пьеро. – Я полчаса тебя уговаривал слезать с машины...

В этот момент над нашими головами медленно проплыли два огненных шара. Они рассыпали искры и трещали, как головешки. Вскоре они упали и подожгли кусты где-то у подножия холма. Пьеро выдал искусно подобранный букет ругательств и уполз в заросли. Я остался ждать.

Долго ли коротко, но в конце концов ждать мне надоело. Я улегся на брюхо и медленно пополз к ребятам. Я увидел их довольно скоро – все трое лежали за длинным, похожим на рыбью спину камнем. Пьеро и Вовчик постреливали из автоматов, а Леха возился с какой-то штукой, похожей на вереницу сосисок. Наконец он закинул сосиски далеко за камень, и там что-то тихо жахнуло, будто обвалилась куча песка.

– Ты куда прешься?! – прошипел Вовчик, заметив меня. – Стреляют ведь, хочешь шарик поймать?

Я собрался дать какой-нибудь нейтральный ответ – мол, решил размять ноги, прогуляться, – но не успел. Между нами что-то вспыхнуло, и перед моим носом упали в траву маленькие дымящиеся капельки, похожие на расплавленную канифоль.

– Ползи отсюда, пока цел! – посоветовал мне Вовчик и вновь вернулся к стрельбе.

Куда ползти, он не уточнил, поэтому я остался на месте. Только плотнее вжался в стебли, опутавшие землю. Через некоторое время ребята быстро посовещались и неожиданно разбежались в разные стороны, укрывшись за другими камнями.

Впереди продолжали грохотать железные сапоги, однако я ничего не видел. Иногда над головой проплывали уже знакомые огненные шары, но ни один ко мне не приблизился. Я положил голову на ладони и горестно вздохнул.

Потом я услышал голоса и хруст камней под ногами. Я поднял голову: мои знакомые как ни в чем не бывало шли в мою сторону, закинув автоматы за спину. Вовчик вел трясущегося хвостатого, подгоняя его пинками.

– Эй, электронщик! – крикнули мне. – Ты живой или как?

– В основном живой, – сказал я, поднимаясь.

– Куда ты полез-то? Сидел бы на месте.

Я невольно посмотрел в ту сторону, где догорал наш ялик.

– Здесь было веселее, – сказал я. И затем обратил взгляд на пленного.

Я впервые видел хвостатого так близко. Мне бросились в глаза черты, которые были типичными для его племени: череп, заостряющийся кверху, узкие, близко поставленные глазки, широкий нос и большой рот над узеньким кошачьим подбородком. На первый взгляд – типичный дегенерат. Да и на второй тоже...

– Ну, мы с тобой пока отдохнем, – сказал мне Вовчик, – а ребята с обезьяной поговорят. Ты не против?

– Не против. Все равно я обезьяньего языка не знаю.

– О! А они знают.

Мы с Вовчиком направились туда, где еще минуту назад шло сражение. За кустами я увидел дымящийся перевернутый набок ялик, а рядом – четырех мертвых хвостатых, частично превращенных в слякоть.

Недалеко от ялика валялась пара разбитых ящиков, из которых высыпались полупрозрачные ярко-синие камешки. Я тут же подобрал один, но Вовчик строго сказал «положь!», и мне пришлось подчиняться.

Он уселся на большой круглый камень и принялся что-то выцарапывать на его боку ножом. Мне же оставалось только прохаживаться взад-вперед и поглядывать на следы боя. Потом я вдруг заметил сквозь кусты ребят, оставшихся с хвостатым. Пленник стоял на коленях, Пьеро держал его за волосы, а Леха с размаху бил ремнем автомата и что-то кричал, строя зверские рожи.

– Век живи – век учись, – сказал Вовчик, заметив мой интерес к допросу. – Поживешь тут и тоже их язык выучишь. Это просто, там всего-то сотня-другая слов...

– Чего от него добиваются? – спросил я.

– Чтоб сказал, где они склад нашли. Помнишь, я говорил: склады от старых хозяев? Они их находят, а мы взрываем. И так каждую неделю.

– А если он не знает?

– Ну конечно! А это тогда откуда? – Он поддал ногой синие камешки.

Я, забыв о предостережении, снова поднял один из них, но Вовчик был начеку.

– Брось, тебе говорят! Здоровье лишнее?

– А, собственно, что такое?

– Ничего такого. Обезьяны эти бусинки насыпают в кучу и сидят, млеют. Могут так день просидеть, два. Кайф ловят. Правда, могут потом и не встать. Я уже сколько раз видел: лежит куча камешков, а вокруг – куча дохлых обезьян.

– Камешки – тоже от старых хозяев?

– Старые хозяева мастаки были на всякие заморочки, – ответил Вовчик. И добавил: – Ну вот, готово!

На боку камня красовалась большая, не очень ровная надпись «Вова». Автор убрал нож в чехол и с чувством выполненного долга отряхнул руки.

– Представляешь, – сказал он, – лет через пятьсот, когда эта фигня вырастет, будет мое имя видно за сто километров.

– Вырастет? – осторожно переспросил я. – А камни растут?

– Это не камень, это дерево такое. Ну, может, не дерево, а что-то вроде тыквы. Или гриб. Растение, одним словом. Вот это, и это, и там тоже...

Он указал на склоны холмов, где выпячивали бока огромные шары. В эту минуту нам свистнули. Судя по всему, допрос был окончен. Леха пристегивал ремень к автомату, а хвостатый стоял рядом на полусогнутых, удерживаемый за шиворот. Он трясся, как вибромассажер.

– Вон там, – сказал Пьеро, указывая свободной рукой на дерево-шар, что стояло в паре сотен шагов от нас. – Что будем с этим делать?

– Он чистосердечно сознался, где склад? – спросил Вовчик.

– И даже раскаялся.

– А не соврал?

Леха в ответ фыркнул.

– Ладно, пусть идет, – развел руками Вовчик. – Мы же хорошие?

Пьеро молча кивнул, а затем отвесил хвостатому такого пинка, что первые четыре метра тот летел за счет начального ускорения. Потом юркнул в кусты, и больше мы его не видели.

– Там еще трое внизу, – сказал Пьеро. – Будем хоронить?

– Нам ялик новый нужен, – озабоченно ответил Вовчик. – Надо внутрь лезть.

Мы не спеша, посвистывая, пошли к дереву-шару. Вовчик выглядел беззаботно, но я заметил, как он заменил магазин в автомате, расстегнул застежку на ножнах и приготовил какие-то черные палочки, вынутые из специального чехла на ремне.

У подножия шара мы нашли два больших угловатых камня, а между ними – темный ход, который явно недавно расширили. Мы прислушались – тишина.

– Значит, трое там... – вздохнул Вовчик и полез в черноту норы.

Мы сели на корточки и принялись ждать. Я обнаружил под ногой пару синих камешков и опасливо отодвинул их подальше. Время шло, а новостей не прибывало.

– Чего он один-то полез? – спросил я наконец.

– А сколько надо? – проговорил Пьеро.

– Ну, всем...

– А если там засада? Хочешь, чтоб все там и остались? Один покойник – это меньше, чем четыре, ты не пробовал сам подсчитать?

– А если он не справится один?

– Справится, – беспечно махнул рукой Пьеро.

– Уже справился! – сказал Вовчик. Его самодовольная физиономия высунулась из норы. – Милости просим, залезайте.

– Я с вами! – сразу предупредил я.

Подземелье оказалось неожиданно светлым и просторным. Прямо из дыры мы спрыгнули на кучу мягкого грунта, осыпавшегося, должно быть, совсем недавно. Над нами смыкались полукруглые своды, образованные широкими металлическими дугами. Свет лился с вершин столбов, подпиравших потолок. Подземный зал был длинным, как промышленный цех. С торца железные стены разорвал выросший шар, образовав проход, через который мы и проникли сюда.

Это был типичный склад. Ровными рядами вдаль уходили ящики, трубы, баллоны, прикрытые полупрозрачной пленкой, которую я уже видел в первый день. По центру зала стояли ялики, обвешанные какими-то механизмами и устройствами. Двое хвостатых, нелепо раскидав конечности, валялись поодаль.

– А третий где? – насторожился Пьеро.

– Там... – лениво махнул рукой Вовчик.

– Ладно... – Леха выкатил из общего ряда ялик, сорвал с него пленку и принялся отламывать навесные агрегаты. Он небрежно бросал на пол механизмы и приборы, в них что-то трещало и разбивалось, а гулкое эхо разносило все по огромному помещению.

Естественно, я пошел рассматривать местные достопримечательности. Я, конечно, неосмотрительно поступил, отделившись от своих, но что бы сделали вы, оказавшись среди сотен тысяч вещей, оставленных древней загадочной цивилизацией? Уверен, вы точно так же, забыв об осторожности, полезли бы открывать контейнеры, ворошить пыль, нажимать и крутить все подряд.

Я, конечно, ничего не понял из того, что нашел. Сначала обнаружил целую груду квадратных коробочек с изогнутыми отростками, которые отваливались от одного прикосновения. Потом я набрел на какие-то блестящие трубочки, внутри которых что-то перекатывалось, как в погремушке.

А потом мне попалось наконец оружие – целый ящик. Чем еще могли быть продолговатые черные прямоугольники с удобными пистолетными рукоятками, если не оружием? И курок имелся – шершавая изогнутая пластинка, на которую очень ладно ложился указательный палец.

Я двигался в проходе, разглядывая свою находку и примеряя ее к руке, когда неожиданно заметил краем глаза, что сбоку кто-то стоит. Я даже значения этому не придал – ну, стоит и пусть, – пока не повернул головы. И вот тогда-то я по-настоящему удивился.

На меня смотрел хвостатый. Его узкие глазки так и блестели из полумрака. Неизвестно, правда, кто больше испугался. Наверно, я, потому что увидел в руках у хвостатого знакомый оранжевый «огнетушитель». И раструб очень медленно, но неотвратимо разворачивался в мою сторону.

Я направил на хвостатого свой пистолет. Нет, сначала я раскрыл рот и захлопал глазами. В памяти свежа была картина, каким густым, жирным пламенем может приласкать «огнетушитель». Вот тогда я и вспомнил про свой пистолет.

Я нажал на курок, и пистолет мелко задрожал в моих руках. Не знаю уж, какое действие он произвел на хвостатого, но тот вскрикнул, бросил свой баллон и помчался по проходу – как раз туда, где ребята готовили ялик.

Мне было видно все в мельчайших подробностях. И слышно тоже. Сначала раздался голос Вовчика, запустившего какую-то злобную и очень замысловатую матерщину. Потом защелкали автоматы. Ноги хвостатого еще продолжали бежать, а торс, руки и голова моментально превратились в брызги, осевшие на полу и на стене.

Я, едва переступая, пошел к ребятам. Ноги хвостатого еще дергались в судорогах, и я обогнул их за три метра.

– Ты его сюда пригнал? – спросил Пьеро.

– Я...

– Ты сказал, что всех троих завалил! – закричал Пьеро на Вовчика.

– Ну, пошутил... – ответил тот.

Ялик был уже готов. Мы расселись и стали ждать Леху, который ходил вдоль стены склада, светил фонарем и что-то искал.

– А это тебе зачем? – спросил Пьеро, увидев в моих руках пистолет.

– Надо, – ответил я. – Я из этой штуки в хвостатого стрелял.

– Из этой штуки?! – Пьеро с Вовчиком переглянулись и расхохотались. – А ну, дай сюда.

Пьеро забрал у меня пистолет, направил мне в живот и нажал курок. Я машинально прикрылся руками, но, как видно, зря. Из передней части пистолета выполз золотистый шпенек, который разделился на три лепестка, и эти лепестки быстро-быстро завертелись, как маленький пропеллер.

– Что это? – растерянно спросил я.

– А я знаю? Может, карманный вентилятор, а может, машинка для коктейлей или устройство для разгона мух. Но стрелять оно никак не может, это точно.

Меня прошиб холодный пот. Выходит, хвостатый целил в меня из огнемета, а я, как последний дурак, обдувал его этой жужжалкой... А если б у него нервы оказались покрепче и он бы не убежал?..

– Вы, вместо того чтоб смеяться, – с обидой сказал я, – лучше бы автомат мне дали.

– Нашел! – крикнул Леха. – Осторожнее там...

Он чем-то громыхнул, и над нашими головами раздался громкий зловещий скрежет. Посыпались мелкие камешки и куски земли, после чего своды потолка разошлись, показав полоску неба – пасмурного, но после подземелья очень желанного.

Леха запрыгнул к нам, и ялик начал подниматься. У поверхности Пьеро остановил его, после чего все трое взяли автоматы и начали стрелять по выпуклому и шершавому боку дерева-шара, нависающего над подземным хранилищем. Поверхность трещала и шелушилась, щепки разлетались фонтанами.

– А ты чего не стреляешь? – ухмыльнулся Вовчик.

Я заметил, что все еще держу свой «пистолет» в руках, и со злостью швырнул его вниз. Поверхность шара тем временем лопнула, и из разрыва хлынула мутная белесая вода. Она в один момент смела все ящики и кучи, закрутила их в водоворотах, разбросала в беспорядке и, наконец, накрыла пенистой шапкой. Дерево-шар, оставшись без сока, смялось и треснуло.

На месте древнего хранилища остался глубокий грязный котлован.

* * *

Наверно, я выглядел очень обиженным из-за дурацкой истории с «пистолетом», поэтому на обратном пути мне дали порулить яликом. Это было и в самом деле несложно, требовалось только почувствовать машину и уяснить, как она воспринимает нажатия на грушу.

Мы направлялись на какую-то базу к какому-то Жоре. Деревья-шары давно уже исчезли за горизонтом, холмы стали реже и ниже, а вскоре появилась река. Река как река, ничего особенного. При желании легко было представить здесь парочку рыбаков, скучающих на пологих берегах.

Тут меня сменил Леха, который с профессиональной бесшабашностью разогнал ялик до свиста в ушах.

– Вон база! – крикнул он мне, указав на струйку дыма, поднимающегося из-за бугра.

Вскоре мы опустились в полусотне шагов от берега среди нескольких продолговатых приземистых построек из красно-коричневого камня. Здесь было многолюдно, по местным меркам. Горел костер, сушилась одежда на кустах, молодые ребята слонялись взад-вперед или, собравшись в кучки, что-то поджаривали на прутиках и болтали. На нас мало кто обратил внимание.

Вышел Жора – долговязый, абсолютно лысый мужик с придурковатой улыбочкой.

– А вот этого я не знаю, – сказал он, показывая на меня пальцем.

– Твое счастье, кучерявый, – пробурчал я.

– Это со мной, – сказал Пьеро. – У тебя аппаратура работает?

– А зачем тебе?

– Мамочке позвонить...

Они ушли, а я с Вовчиком и Лехой отправился в один из бараков занимать места для ночлега. Внутри стояли обыкновенные раскладушки, по большей части сломанные. Ни матрасов, ни белья я не заметил.

– Вот, пожалуйста, – сказал Вовчик, – отель на три звездочки. Выбирай любой номер и устраивайся.

– А где горничные? – спросил я.

– Уволены по морально-этическим соображениям, – проговорил Леха. – Только Жора и остался.

Позже мне сунули ведро и послали к реке за водой. Уже темнело, и я с опаской приблизился к молчаливой воде, в которой водилось неизвестно что. К моему возвращению ребята натаскали откуда-то дров и запалили костер. Подошел Жора и высыпал из рюкзака горку картофелин, консервы и несколько перезревших огурцов.

– Любезнейший, а где же трюфеля и шампанское?! – воскликнул Леха.

– Вот тебе трюфеля, – Жора пихнул ногой огурец, – а шампанское в речке, сколько хочешь.

– Крыса ты тыловая....

Он присел рядом с нами, явно настроившись послушать новости. Но Пьеро удивленно посмотрел на него и сказал:

– Ступай, мальчик. Кофе после подашь.

Рассерженно ворча, Жора ушел куда-то в бараки и вскоре вернулся, пряча под одеждой бутылку. Теперь его встретили куда любезнее.

Пили крошечными дозами из консервных банок. Я тоже решился было принять пару глотков, но меня посетил вчерашний приступ отвращения к спиртному, и на этот раз я не смог проглотить ни капли.

Ребята сначала вели разговоры, не имевшие ко мне ни малейшего отношения. Они перебирали общих знакомых, вспоминали какие-то случаи, хвастались друг перед другом боевыми заслугами.

Потом на запах спиртного пришел какой-то тип с забинтованной рукой, потом еще трое. И, наконец, случилось то, чего я боялся. Вовчик начал пересказывать мою историю с «пистолетом». Все громко смеялись, хотя я ничего смешного не видел.

Потом, когда хохот утих, Жора вдруг поскреб лысину и сказал:

– А что вы ржете? Точно такой же случай был: новичок остался один на позиции и увидал четырех обезьян-оружейников. И тоже с перепугу начал на них жужжать таким же вентилятором. Те ничего и не услышали, как шли, так и ушли своей дорогой. А потом ребята поехали – все четыре обезьяны дохлые лежат.

Я при этих словах поперхнулся. Тут же вспомнилось, как Пьеро направлял мне этот «вентилятор» прямо в живот. Мне даже показалось, что внутри что-то зачесалось.

– Мало ли разных баек... – пробормотал Пьеро и тут же проявил преувеличенный интерес к печеной картофелине, которую уже полчаса держал в руках.

– Кстати, помните, пацан у меня был – Андрюха? – продолжал Жора. – Ну, белобрысый такой, щербатый.

– Ну? – кивнул Леха.

– Кончился. В обманку попал на буграх. Они с ребятами там заночевали – так получилось, – а он вдруг будит всех и говорит: в роще женщина кричит. И правда слышно: «Помогите, помогите...» Ему предлагали по приборам проверить, а он говорит, некогда. И пошел один. Пока ребята провода разматывали, он уже там. Догнали, нашли – поздно. Лежит в яме, глаза стекленеют... Завтра его увозят.

Все притихли.

– Зачем, интересно, они покойников наших всегда увозят? – негромко проговорил кто-то. – Закопать бы парня – и все дела.

– Хрипатых тоже увозят, – отозвался Вовчик. – От меня постоянно требуют дохлых обезьян собирать в кучи и сообщать на остров.

– Ну, их-то понятно зачем, – хмыкнул Жора и придурковато улыбнулся.

– Зачем?

– Проверяют, от чего они подохли. Они же по обезьянам смотрят, можно жить на территории или нет. Воздух, микробы, излучение... Обезьяны для того и нужны, чтоб вперед Контролеров пускать.

– Я не знал, – покачал головой Вовчик. – Я всегда докладываю, что все здоровенькие. А если кто подох, беру огнемет и жгу на месте, чтоб не возиться с тухлятиной...

Я прилег, глядя на огонь, а затем взгляд мой переполз на небо. Оно было совершенно черным – ни единой звезды. Мне хотелось увидеть звезды, хотелось найти среди них свое солнце или хотя бы знакомое созвездие.

Мне хотелось представить, что где-то очень далеко по-прежнему стоит Синеводск, и грохочет по вечерам музыка, и море облизывает пляжи, по которым ранним утром бродят похожие на призраков уборщики с пластиковыми мешками...

– Пьеро, – тихо позвал я. – А Земля отсюда далеко?

– Забудь про нее, Серж, – так же тихо ответил Пьеро.

* * *

Похоже, ночи здесь были совсем короткими, потому что спал я мало, а когда встал, было уже светло. Я вылез из барака, продирая глаза, и сразу увидал Вовчика. Он сидел на камне и перекладывал какие-то цветные листики.

Я подошел и с немалым изумлением убедился, что он считает деньги. Да какие деньги! Те самые – образца 1961 года с профилем незабвенного Лукича на самых видных местах.

– Коллекционируешь памятники старины? – поинтересовался я.

– Почему памятники? Зарплату вот получил.

– Поздравляю. А ребята где?

– Здесь где-то бродят... Кстати, пришло время помахать друг другу ручкой. За тобой приехали.

– Кто?

– А вон, гляди...

Я развернулся на сто восемьдесят градусов и заметил, что в некотором отдалении между бараками стоит большой ялик с крытым верхом. Там был Жора и еще какие-то ребята, они выгружали квадратные фанерные ящики. Рядом стоял человек в пятнистой форме с погонами полковника. Стоит ли говорить, что это был тот самый полковник, от которого я едва удрал на берегу. К счастью, сегодня он прибыл без кузнечиков.

– Ты все спрашивал, кто такие Контролеры? – проговорил Вовчик. – Вот, гляди, это и есть самый настоящий Контролер.

Даже с расстояния в несколько десятков метров Контролер мне не понравился. Во-первых, я всегда с недоверием относился к мужчинам, у которых задница шире плеч. Ибо это не просто строение скелета, а склад характера.

Во-вторых, мне не понравилось, что он все время потягивается и чешется, как шелудивый пес.

– Слушай, он сюда идет, – с тревогой сказал Вовчик.

– Зачем?

– К тебе, наверно. Пойду-ка я... Нет, стоп. Вот возьми.

Он протянул мне несколько потрепанных червонцев.

– На кой они мне? – сказал я. – У меня дома ими туалет обклеен.

– То дома. А на острове пивка себе купишь или шоколадку какую-нибудь. Ну, я пошел.

Он торопливо зашагал прочь. Я сунул деньги в карман и обратил взор на полковника, приближавшегося неровной прыгающей походкой.

С близкого расстояния он не понравился мне еще больше. На вид ему было лет, может, пятьдесят. Весь он казался каким-то нездоровым, подгнившим, словно прошлогодняя картофелина. Кожа на лице – серая и прыщавая, губы обветренные, воспаленные, глаза неясные и часто моргающие. И все время чешется. И кашляет.

Только зубы оказались белыми и идеально ровными. Но мне подумалось, что они искусственные.

– Вот ты где... – проговорил он. – Третий день ищем.

Я развел руками: извиняй, мол...

– Ты, случайно, не историк?

– Историк? – удивился я. – Нет, я инженер.

– Жаль. Я интересуюсь военной историей вашего общества. Масса вопросов... – Он достал из кармана пятнистой куртки черную дощечку и пробежал по ней пальцами, как по клавишам калькулятора. – Вот, например, никак не могу точно выяснить – Иван Грозный был король или президент?

– Иван Грозный был Генеральный секретарь, – сказал я.

– Ну вот... А мне тут все говорят, что президент. Точно секретарь?

– Зуб даю.

Он складно строил предложения по-русски, но что-то все же выдавало, что он не наш. То гласную растянет больше, чем нужно, то мягкий знак пропустит, то ударение не там поставит.

– Хорошо, – он спрятал свою дощечку. – Ну, где они?

– Кто?

– Люди, которые с тобой в машине находились. Старик и девочка.

– А я тут при чем? Вы их тоже ищете?

– Да... тоже. Ты их не видел? – полковник искоса посмотрел на меня.

– Конечно, нет! Я и понятия не имел, что они здесь.

– Гм... – Он прошелся передо мной взад-вперед, покашливая и почесывая подмышку. – Ну, пойдем поговорим.

Он отвел меня на самый край поселения, где не было ни единого человека. Мы сели на каменную плиту, поросшую толстым мхом. Контролер с минуту хмыкал и покашливал, потом заговорил:

– Тебе уже, надо полагать, объяснили, что происходит?

– Да, чуть-чуть... – кивнул я. – Я одного не пойму – за каким лешим вы меня сюда выдернули.

Полковник удивленно заморгал. Потом почесал ногу. Потом – шею.

– А ты недоволен? Хочешь обратно – пожалуйста. Там твоя машина падает с обрыва, можешь в нее возвращаться.

– Что значит падает? Она уже третий день как упала.

– Нет, не совсем так, – покачал головой полковник. И, передернув плечами, продолжил: – Я тебе сейчас кое-что объясню – ровно столько, сколько нужно, чтоб ты не испытывал иллюзий и не совершал глупых поступков.

– Внимательно слушаю.

– Существует способ переместить человека и любой предмет из вашего времени и пространства сюда, на нашу территорию. Это своего рода мост между мирами, и мы называем его Линза. Эта Линза – сложное волновое образование, которым мы можем управлять. Она позволяет разглядеть то, что происходит в любой точке вашего пространства, при этом сектор обзора – почти двадцать пять лет. Я понятно сказал?

– Нет.

– Это означает, что мы можем проникать в то, что было за несколько лет до твоей аварии. Или будет через несколько лет после нее. Теперь понятно?

– Уже лучше, – не очень уверенно признал я. – И что из этого следует?

– Мы можем наблюдать и немного вмешиваться, совсем чуть-чуть. И если мы извлекли человека или вещь из какой-то точки, то вернуть их мы можем только в эту же точку. Вот к чему я клоню.

– К чему?

– К тому, чтобы ты не надеялся вернуться домой, когда твоя машина уже сгорела, а ты остался жив. – Он сердито почесал за обоими ушами.

– Машина сгорела, а я жив... – задумчиво повторил я. Похоже, Контролер убеждает меня, что бежать от них бесполезно. Но я вроде пока и повода не давал.

– Да, ты жив. Только потому, что мы отследили трагический случай и тебя спасли, – сказал полковник и глубокомысленно умолк, глядя на меня.

– Спасибо, – ответил я.

– Вот! Кстати, мне недавно сказали, что Элвис Пресли открыл Америку. А, собственно, что такое Америка?

– Это таблетки от поноса, – пробормотал я. – О чем это мы?

– Нет-нет, это я отвлекся. Тебе теперь все понятно.

– Я не очень понял – моя машина разбилась или тоже уцелела?

Полковник сердито засопел.

– Сейчас стану объяснять снова. Между нашими пространствами огромное расстояние. Настолько огромное, что даже время здесь течет в иной плоскости. Пока ты здесь, время там стоит на месте. Для тебя. Для меня – нет. Как только ты там окажешься, время потечет своей чередой. Ясно или нет?

– Время потечет... – повторил я, напрягая мозги. – Машина упадет, и я умру – так?

– О! – обрадовался полковник. – Ты понял!

– Допустим. Что дальше?

– Ты уже знаешь, мы ведем здесь военные действия. Наших сил не хватает. Мы спасаем многих, кто погибает там у вас, а здесь они добровольно становятся нашими союзниками. Это гуманно.

– Добровольно? – с сомнением переспросил я.

– А что?

– Что, если я не захочу стать союзником?

Полковник шмыгнул носом, часто-часто заморгал, глядя в пустоту.

– Не советую, – сказал он. – Да и почему ты не захочешь? Это настоящая мужская работа. – При этих словах он икнул. – Это увлекает, а, кроме того, мы хорошо за это поощряем. И между прочим, у тебя будет возможность появляться на твоей территории.

– Дома? – не понял я.

– Ну да, дома. Не сейчас, правда, а через пятьдесят-восемьдесят лет после извлечения.

– Ничего себе! Да я не доживу!

– Ты неверно понял. Время относительно. Мы можем перенастроить Линзу на другую эпоху, и там ты сможешь появляться на небольшое время. Если будешь очень скучать. Ты рад?

Я ничего не отвечал, только думал и хмурил брови. Контролер некоторое время наблюдал за мной, потом опять заговорил:

– Ты сейчас совершаешь обычную ошибку. Ты думаешь, что мы учинили над тобой насилие, заставив оказаться здесь. И пытаешься решить, надо ли служить нам. Вовсе не так. Твоя гибель была неизбежна, а мы помогли тебе уцелеть. Ты должен быть этому рад.

– Я сейчас спляшу от счастья, – пробормотал я. – Только штаны подтяну...

Я ему не верил. Не знаю, почему. Наверно, он просто не вызывал доверия, хотя говорил гладко и складно. Бывает такое – не нравится человек, и все тут. И никакая логика и красноречие не помогут.

– Привыкнешь, – сказал Контролер и поднялся. – Идем, нам пора улетать.

Лететь в крытом ялике оказалось неприятно. Железная утроба без единого окошка все время дрожала. Полковник сидел напротив меня, нацепив на голову квадратный шлем, скрывший его лицо до самого подбородка. Иногда он что-то на нем подкручивал и тряс головой.

У нас в ногах лежал большой длинный сверток из плотной желтой бумаги. Из-за тряски он то и дело сползал в мою сторону и мешал устроиться удобно. Я отодвигал его сначала ботинком, потом не выдержал и схватил обеими руками, чтоб убрать от себя подальше. И вдруг я нащупал босую человеческую ногу.

У меня мороз пошел по коже. Я моментально понял, что это, должно быть, тот самый Андрюха, попавший в обманку, про которого накануне рассказывал Жора. Я постучал полковника по шлему и спросил:

– Что такое обманка?

– Не знаю, – сказал он, сняв шлем. – Никто не знает. Трупы находим, а понять не можем. Пока. Может, ты узнаешь когда-нибудь.

– Спасибо, не хочется, – сказал я, поежившись.

Он дал мне шлем и проговорил:

– Надень, посмотри.

Не без опаски я нахлобучил на себя это странное устройство. В глаза ударил яркий свет, который на мгновение ослепил. Но затем я начал различать картинку.

Эта штука была похожа на виртуальный шлем, с помощью которых любители компьютерных игр портят себе зрение. Я увидел заснеженную равнину, где паслось несколько сотен конных рыцарей. Повернув голову, я заметил ледовый гребень, на его вершине вспыхивали какие-то огоньки.

Изображение приблизилось, и я понял, что огоньки – это выстрелы из танковых орудий. По конному войску били прямой наводкой танки. Изображение было очень четким, полноцветным, но фигурки рыцарей показались несколько неестественными, недорисованными, что ли.

– Ну как? – спросил полковник, когда я снял шлем.

– Красиво.

– Я моделирую битву на Чудском озере. Говорят, это было крупнейшее танковое сражение в истории вашего общества. Я только не могу выяснить, каким образом Наполеон одними только бумерангами смог уничтожить почти пятьсот танков.

– Это специальные кумулятивные бумеранги, – сказал я. – Они разгоняются до ста метров в секунду, проламывают фанеру и взрываются внутри.

– О, в те времена танки делали из фанеры?!

– Да. Из фанеры и сосновой рейки...

Полковник отложил шлем и начал копаться в каком-то приборе, извлеченном из ящика под скамейкой. Я наблюдал, как дрожат его дряблые прыщавые щечки и как блестит слюна в уголках рта.

– Вы здорово говорите по-русски, – снова сказал я.

– Я много времени провел у вас. Я видел даже русско-эфиопский фронт в 1920 году.

– Это потрясающе... – пробормотал я. – Почему ж я его не видел?

– Что?

– Я говорю, иностранцы тут тоже есть?

– В каком смысле? – почему-то насторожился он.

– Ну... Иностранцы – члены других обществ нашей планеты.

– Нет, – он покачал головой. – Нам не нужно проблем с языковым барьером. Здесь только вы.

– За что такая честь?

– Большая территория, много людей. Сильных, смелых людей. Именно таких, как нам нужно.

– Слазили бы в Америку. Там целые стада бездельников-негров, прохожих грабят и наркотики продают, не знают, чем заняться.

– В Америку? Это ведь такой препарат, который открыл Элвис...

– Да, знаю. Это еще и такой континент. Там тоже много народа.

– Нет-нет, нам больше никуда не надо. У вас больше неурядиц, больше гибнет людей. И про них долго никто не вспоминает. Про тебя подумают, что тело унесло море, и всем будет плевать.

У меня испортилось настроение, и я сердито замолчал. В принципе он был прав. Жаль, в ялике не на что было смотреть, кроме физиономии Контролера. Но я выдержал дорогу и ни разу больше с ним не заговорил.

Наконец ялик проскрежетал брюхом по земле и остановился. В кормовой части открылись лепестки-двери. Я вылез, щурясь от дневного света, и... остолбенел.

Сначала мне показалось, что мираж кончился и я опять дома. За спиной тускло отсвечивало пасмурное море, а в пяти шагах от меня шелестели две березы. Между ними стояла неуклюжая облупленная тумба с рельефным изображением серпа и молота. Чуть дальше я заметил заросшую шиповником фигурную каменную ограду и в ней – проход с высокой аркой и надписью «Центральный парк культуры и отдыха».

– Это что? – выдавил я. – Это зачем?..

– Это место, где отдыхает и развлекается твой народ, – самодовольно ответил Контролер. – Точная копия, разве ты не узнал? Здесь одна из наших баз, тот самый остров, о котором тебе, думаю, уже рассказывали. Тут бойцы отдыхают от войны. И учатся новые люди, как ты.

– Для чего эти дурацкие ворота?

– Чтобы вам легче было привыкать. Ты, наверно, заметил, что здесь многое похоже на твою территорию. Вас окружают знакомые вещи, вы питаетесь своей привычной едой, я одет, как у вас одеты командиры. И оружие похоже на то, что у вас. Все делается для того, чтобы было как дома.

– Остроумно, – согласился я.

В этот момент возле ялика показались кузнечики. Я непроизвольно попытался спрятаться за Контролером. Но, оказалось, мерзкие твари пришли всего лишь разгрузить ялик.

Вблизи я увидел, что не очень-то они и похожи на кузнечиков. Головы у них скорее лошадиные. И ноги тоже – толстые, мощные, с копытами. С каждой из четырех лап свисают какие-то лохмотья, смахивающие на омертвевшую кожу. Короче, зрелище тошнотворное.

Мы с полковником вошли под арку. Я увидел знакомую картину – аллеи, обсаженные акацией, скамеечки, дощатые домики и даже несколько типовых скульптур из серии «Спорт и труд рядом идут». Кое-где слонялись какие-то люди, кто в одиночку, кто небольшими группами. Некоторые явно маялись с похмелья, это уж мой наметанный глаз определил безошибочно. Неподалеку компания из пяти человек, разложившись на скамейке, делила бутылку водки. Действительно, все было очень похоже на дом родной.

– Здесь есть то, что нужно для полноценного отдыха, – горделиво сказал полковник. – Вон там столовая, вечером в ней ресторан и бар с танцами. А это кинозал, туда можно ходить бесплатно.

– А бег в мешках и карусель с лошадками у вас тоже есть? – полюбопытствовал я.

– Думаешь, нужно? – насторожился полковник.

– Однозначно.

Я вдруг почувствовал, что сердце стучит как-то ненормально. Видимо, разбередили душу мне эти аллеи с акациями и гипсовые спортсмены. Даже разговаривать расхотелось. Сесть бы сейчас на скамейку с бутылкой пива, закрыть глаза, а потом открыть – и уже дома...

– Сейчас утро, людей мало, – сказал полковник. – Бойцы спят, курсанты – на занятиях. Зато каждый вечер здесь начинается праздник. Правда, пока не для тебя. Ты еще курсант, и у тебя будет слишком мало денег на развлечения. А теперь пойдем в гостиницу, тебе нужно отдыхать...

Оказывается, я курсант! Может, завтра меня строем ходить заставят? Или плац подметать?

Мы подошли к гостинице – унылому продолговатому зданию, обшитому фанерой. Полковник посоветовал зайти в любую комнату и выбрать любую кровать, после чего удалился.

Внутри гостиница оказалась еще менее привлекательной. Я шагал по гулкому обшарпанному коридору, стараясь не касаться грязных стен и не наступать в подсохшие лужи блевотины.

На втором этаже я увидел сутулого мужика с обрюзгшим от пьянства лицом, который вяло двигал шваброй, делая вид, что моет пол.

– Вот здесь есть свободные кровати, – произнес он, заметив мой нерешительный вид, и показал на дверь, которая, судя по следам, открывалась исключительно ногами. Я выполнил это правило, толкнув ее носком ботинка, и вошел в комнату.

Это не гостиница, подумал я, оглядевшись. Это приемник-распределитель для бродяг. Нет, это декорация к фильму о тяжелом положении бедноты в средневековой Англии.

Моему взору предстали стены с обвалившейся штукатуркой, проломленный в нескольких местах пол, заколоченное фанерой окно и куча слежавшегося мусора у стены. В комнате имелись шесть колченогих кроватей с голыми матрасами. Воняло какой-то тухлятиной.

Я выбрал наименее грязный матрас и присел на него, исполненный растерянности. Дверь скрипнула, в комнату просунулась физиономия забулдыги со шваброй.

– Эй, боец! – бодро воскликнул он. – Если нальешь стаканчик, приберусь тут.

Я ответил ему очень кратко, но емко. Он сразу ушел, ничуть не разочаровавшись. Видимо, привык. Я, отдохнув, подошел к стене и начал внимать письменам, оставленным для меня предшественниками.

«Кто залезет на Любку из столовой, приеду и убью. Гриша».

«Триппер у твоей Любки, Гриша. Наши поздравления».

«Духи, вешайтесь!»

«Имейте совисть не мочитись на пол естьже окна!!!»

«Прощай моя койка, прощай мой матрас, займет тебя скоро другой пианист».

Я подошел к окну и погрузился в тягостные размышления. Если в первый день я какое-то время считал, что попал в ад, то этот парк, видимо, проектировался как человеческий рай. Но в раю должны жить праведники, а не развеселая «пехота», которая напивается до блевоты и мочится в окна.

Одно хорошо, это и в самом деле очень похоже на родные места. Пусть даже не на те, где хотелось бы жить.

Подобрав осколок бутылки, я подошел к стене и решительно начертил большими буквами: «Даешь ДМБ!» После этого почему-то стало легче. Я вернулся к кровати, улегся на матрас, стараясь не касаться его руками, и решил подремать.

Видимо, я уснул, потому что не слышал, как в комнату кто-то вошел. Открыв глаза, я обнаружил, что на соседней кровати сидит мускулистый мужик лет тридцати пяти. На нем были тельняшка и черный берет – все выцветшее и потрепанное.

Он курил и глядел на меня, усмехаясь. Во рту у него поблескивал железный зуб.

– Как зовут? – спросил он.

Я ответил.

– Курсант, наверно?

– А что, так заметно?

– М-да... Больно свеженький. А я – Гена. Ты как сюда свалился-то, курсант Серега?

– Сюда? – Я ткнул пальцем в свою кровать.

– Нет, вообще, – он показал вокруг себя руками.

– А-а... Да так, по комсомольской путевке. А ты – через военкомат вербовался?

– Вроде того. Нас тут целый отряд, спецназ внутренних войск. Вместе на самолете в море кувыркнулись. Слыхал, может?

– Я тоже кувыркнулся, только на машине. Вряд ли ты слыхал.

Он раздавил окурок о матрас и встал.

– Хорошо, что ты днем выспался, Серега. Здесь жизнь ночная. Раз ты курсант, буду тебе все показывать. Вставай, пошли, а то там без нас все выпьют.

На улице вечерело, и в парке царила совсем иная атмосфера, чем днем. По дорожкам, освещенным цветными фонариками, бродили веселые, здорово поддатые компании, где-то ухала музыка. Навстречу нам волокли кого-то с разбитой мордой, из-за кустов слышался хриплый женский смех.

Гена с видом светского завсегдатая вышагивал впереди меня, засунув руки в карманы. Я заметил, что он чуть прихрамывает. И еще, что ему уступают дорогу.

– В пивбар сначала заскочим, – сообщил он. – Ты, кстати, деньгами не богат? Хотя откуда у тебя...

В пивбаре воняло, как в конюшне. Это было большое квадратное помещение, задымленное и замусоренное, полное народа. Вместо стойки – четыре маленьких окошка в стене, куда бойцы совали деньги и получали взамен выпивку.

– Так и быть, угощаю, – сказал Гена, ставя передо мной кружку с отколотой ручкой.

Здесь я впервые увидел местных девушек. Их вид почему-то вызвал у меня мысль о стоянке подержанных автомобилей, которые были когда-то новыми, сверкающими и прекрасными. Правда, автомобили, даже подержанные, не могут так виртуозно материться и не глушат спиртное литрами.

Одна из барышень, заметив мой пристальный взгляд, пьяно проговорила: «Чего вылупился, сволочь?» Ее окружали шестеро мужиков, все они посмотрели на меня строго и многозначительно. Но, увидев Гену, ничего не сказали.

– На девок глядишь, Серега? – усмехнулся мой провожатый. – Понимаю тебя. По женской части тут плоховато. Мало их. Недоработали Контролеры, это уж точно.

Я прислушался к разговорам.

«...а хрипатый подваливает с ребеночком и руки к колбасе тянет. Ну, я ему как вломил в торец прикладом...»

«...понюхали – вроде спирт. Выпили, спать легли, а утром только двое проснулись...»

«...Говорил я ему, не подтирайся этими лопухами. Ну, короче, так у него задница за ночь раздулась, что штаны пополам...»

Послушал я, послушал, и вдруг меня такая тоска взяла, что захотелось водки. Но водку я пить пока не мог, организм все еще не пускал ее в себя. Поэтому я повернулся к Гене и спросил:

– Что со мной дальше будет?

– Тебя сейчас будут учить. Старайся, не ленись. Ялики водить, оружием пользоваться, всякие ловушки и обманки распознавать... Все пригодится. Даже язык обезьяний выучи, не побрезгуй. Ну, потом, конечно, начнешь с кузнечиками на разные вылазки ходить. Я тебе сразу скажу, чтоб ты не боялся, – это не всегда опасно. Хотя иногда страшновато. Там главное, за кузнечиками следить и подгонять. А то разбегутся.

– А не бросятся?

– Могут, но вряд ли. Ты тоже старайся их особо не бесить. Ну а дальше... Попадешь в боевую группу или еще куда. Операции, задания, то да се...

– А домой меня будут отправлять?

– Как это – домой? – удивился Гена.

– Мне Контролер обещал, что будут специальные задания, когда отправляют обратно ненадолго.

– Вот как? Я, честно говоря, про такое не слышал. И не встречал никого, кто бы обратно попадал. Но я не спрашивал, мне и здесь хорошо.

Посидев немного за пивом, мы решили перейти из пивбара в ресторан. Пока шли, я спросил у Гены, какие тут есть еще развлечения.

– Да вроде никаких, – он пожал плечами. – А тебе мало разве?

– А разве много?

– Ну, кино еще есть. Там, правда, такое старье... А, вспомнил, еще библиотека! – Он коротко рассмеялся наивности Контролеров – мол, еще бы хоровой кружок открыли.

– Ты чего хромаешь-то? – поинтересовался я.

– Да ничего, фигня... – он беспечно махнул рукой.

Мы оказались в ресторане. С первого взгляда я не понял, чем он отличается от пивбара. Такой же прокуренный зал, шум, пьяные рожи... Но еще здесь была музыка и танцплощадка.

Я ожидал, что Контролеры с их наивностью станут крутить на танцах Утесова и Шаляпина через граммофон, но тут я их малость недооценил. Музыка была иностранная – не первой свежести, но ритмичная и громкая. Бойцы с удовольствием под нее отплясывали.

– Вон погляди, ребята сидят, видишь? – спросил Гена.

Я увидел сквозь табачный дым дюжину гогочущих мужиков в тельняшках, занявших два сдвинутых стола.

– Мои пацаны. Пойдем познакомлю.

Бойцы не обратили на меня особого внимания, хотя и налили водки. Музыка играла слишком громко, от духоты и дыма заболела голова, и я на мгновение почувствовал, что попал в свой родной Синеводск, на круглосуточную дискотеку. Вот бы сейчас подняться, свистнуть такси и умчать домой. Но куда там! Нет здесь такого такси.

Гена вдруг подбежал и закричал прямо в лицо, перекрывая музыку:

– Слушай, курсант, ты извини, но я тебя покину на сегодня. Мы тут подружку старую встретили, давно не виделись, в общем... Ну, ты понимаешь...

– Понимаю. – Я уже видел, что его бойцы окружили коротко стриженную девицу, пьяную в хлам, размалеванную, как матрешка. Ее поддерживали с трех сторон, чтоб не завалилась на пол.

– Ну, я пошел.

– Обожди! – попросил я. – Мне говорили, тут где-то столовая бесплатная есть. Я не ужинал сегодня.

– С той стороны здание обойди. Только уже поздно, там, наверно, никого нет.

Нет так нет, подумал я. Если не повезет, вернусь сюда и куплю чего-нибудь пожевать. И я пощупал в кармане червонцы, подаренные Вовчиком.

Обойдя здание ресторана, я увидел большой навес, под которым горел свет и стояли длинные, наполовину поломанные столы. Еще я заметил дверь и немедля постучал в нее.

Дверь не шевельнулась, зато открылось окошечко слева от нее. Молоденький парнишка в белой шапочке опасливо высунулся и поглядел на меня.

– Чего? – спросил он.

– Пожрать.

– Закрыто уже все. Ничего не осталось.

– А ты поищи. И совесть поимей – я с боевого задания вернулся, неделю одними кузнечиками питался.

При этих словах на его лице отразился ужас. Он скрылся и через минуту высунул мне жирную пластмассовую тарелку с каким-то варевом.

– Кашу холодную будешь?

– Да, буду. И еще, пожалуйста, бараньи ребрышки, салат из морских гребешков и бокал «Шанро» 1898 года.

– Гребешки завтра, – сказал парень. – Сегодня только каша.

Окошко захлопнулось. Я поковырял было кашу ложкой и даже попробовал. Аппетит почему-то улетучился – каша имела привкус мази Вишневского. Заняться было решительно нечем, сидеть в кабаке не хотелось. Возвращаться в грязную общагу и считать там тараканов – тем более.

Не прошло и минуты, как я услышал из темноты яростные крики. На освещенном участке среди деревьев показались двое. Неуклюжий белобрысый толстяк, нелепо размахивая кулаками, гнал впереди себя узкоплечего паренька в больших очках. Толстяк, наверно, выпил столько, что ничего не видел, он вслепую наносил удары, никуда не попадал и лишь чудом удерживался на ногах.

Паренек в очках забежал под навес и панически заметался между столов. Толстяк орал, как бизон, пытаясь его достать, и задевал столы, которые отзывались жалобным треском.

Настал момент, когда он оказался возле меня. Остановился на мгновение, пытаясь настроить глаза, потом заорал с новой силой и бросился, размахиваясь для удара.

Я не стал с ним играть, а просто отошел и дал ему вдогонку пинка. Он не упал, лишь покачнулся – моей силы оказалось недостаточно, чтобы уронить такую тушу.

Через мгновение противник повторил атаку. Он расплющил бы меня, даже не заметив, но я предпринял меры безопасности. Они заключались в доске, которую я оторвал от стола. Этой самой доской я засветил толстяку точно в лоб, так что он на короткое время даже протрезвел.

Он хотел было еще раз броситься, но я очень наглядно покачал доской перед его лицом, приняв стойку бейсболиста, готового отбить мяч.

Толстяк ушел обратно в темноту, продолжая выкрикивать какие-то бессвязные вещи, выманивать каких-то сволочей из-за деревьев и грозить жестокими убийствами и страшными разрушениями.

Паренек стоял рядом и ощупывал очки, проверяя, не сломаны ли они.

– Хамы, – в отчаянии сказал он. – Мегзавцы. Отгебье.

Он был похож на юного шахматиста, которому устроили взбучку дворовые хулиганы.

– За что он тебя? – спросил я.

– Не знаю. Я его не тгогал. Пгосто шел, а он вылетел...

– Ясно, – вздохнул я. – Белая горячка.

– Да... Еще жидовской могдой обзывал.

Я замолчал, и он тоже молчал, не зная, о чем теперь говорить.

– Каши хочешь? – спросил я на всякий случай.

– Благодагю, но я не голоден. – Он водрузил свои очки на нос и впервые внимательно меня рассмотрел. – Меня зовут Богя.

– Привет, Боря. Я – Серега. Что ж ты так поздно гуляешь?

– Я не гуляю, – он развел руками. – Габота!

– Ты здесь работаешь?

– Да. Я обслуживаю технику в Доме Линзы. Пгавда, мне запгещают об этом говогить, но я плевать на них хотел.

– Дом Линзы... – повторил я. – И ты во всем этом соображаешь?

– Не во всем. К Линзе меня не подпускают. Там достаточно и дгугой техники...

– Жалко. Я хотел тебя кое о чем спросить.

– Спгашивай, сколько хочешь. Я, пгавда, не так много знаю, но...

– А много и не нужно. Скучновато мне здесь, Боря.

– Для таких, как ты, есть гестоган, – ответил он, и меня покоробило, как он это сказал – «для таких, как ты».

– А для таких, как ты, – ответил я, – должен быть шахматный кружок.

– Здесь его нет. Где-то есть библиотека, но я никак не собегусь ее найти.

– Пойдем поищем вместе, – предложил я.

– Я не пготив...

Мы вместе зашагали по одной из аллей, будучи, наверно, самыми трезвыми людьми на сотни гектаров вокруг. Первый же встречный, кого мы спросили про библиотеку, зашелся в таком хохоте, что несколько десятков человек обернулись, а некоторые даже подошли.

– Боюсь, библиотека меня не спасет, Боря, – грустно сказал я.

– А что же тогда? Изысканного общества ты здесь не встгетишь, так и знай.

– Я и не надеюсь. Ты мне вот что скажи, как отсюда смыться?

– Куда? – оторопел Боря.

– Ну... домой. Обратно.

– А, это без пгоблем. Попгоси Контголега – и он тебя отпгавит обгатно. Под пулю или в падающий самолет – не знаю уж, откуда тебя вытащили...

– А иначе нельзя?

– Никак нельзя, – решительно покачал головой Боря. – Некотогые пгобовали отсюда бежать, но безгезультатно.

– Ты-то, бедолага, как сюда попал?

– Пгедпочитаю об этом не тгепаться... Если всегьез надеешься убежать, есть только один вагиант. Но я мало об этом знаю.

– Я внимательно слушаю.

– Если долго лететь на ялике над могем, окажешься у Излома. Не знаю, что это, не видел. Но говогят, за Изломом – новая земля. Контголегы туда не суются. Вгоде бы там пгячутся гебята, котогые не хотят служить Контголегам.

– Так-так, а подробнее? Кажется, я как раз один из этих ребят.

– Это все, что я знаю. Поспгашивай у бойцов на пегедовой, они много всякого слышат.

Мы все-таки нашли библиотеку. Это был небольшой фанерный павильон, в котором все буквально потонуло в пыли. Боря пошарил по стенке и нашел, где включается свет.

– Ну и ггязища... – покачал головой он, глядя на нераспакованные пачки книг, вываленные на пол.

Он начал вскрывать пачки и просматривать обложки.

– Дегьмо, – сказал он наконец. – Но тебе, думаю, понгавится.

– Поищи получше, – мстительно посоветовал я. – Может, найдешь себе «Технику подросткового онанизма». Чтобы и тебе было что почитать.

Он вместо ответа несколько раз чихнул, и мы поспешили на улицу, пока и сами не покрылись пылью.

– Что тут еще есть, говори, – потребовал я.

Он обвел вокруг себя взглядом, припоминая все интересное.

– Да ничего особенного. Погуляй, посмотги. Остгов большой. Вон там – тгениговочные площадки, полигоны. Если ты кугсант, будешь туда ходить.

– А Линза твоя где?

– Линза вон там, видишь, вышки с фонагями тогчат? Туда не суйся, там охгана хогошая. Сам ее боюсь, хотя у меня допуск.

– Боишься, говоришь? Сдается мне, ты вообще к начальству должной нежности не питаешь. Так?

– Какая, к чегту, нежность?! Угоды и мегзавцы! Ты их видел?

– Одного видел.

– Одного мало. Надо всех увидеть и понять.

– Подожди, подожди! Они же тебя спасли от смерти, и не только тебя!

– Спасли?! – визгливо крикнул Боря. – Чегта лысого они спасли! Да знаешь ли ты... – Он вдруг резко замолчал, словно испугался своих слов.

– Что? – осторожно переспросил я.

– Ничего, – тихо буркнул Боря и снял очки, принявшись остервенело протирать их краем куртки. – Спасители хгеновы. Вытащить людей из одной смегти, чтобы тут же обгечь их на дгугую – это спасение? Мы все тут обгечены, ты знаешь это?

– Все? И ты?

– И я, и ты, и все остальные! Все обгечены, но все делают вид, что им весело. Веселятся! Пьянствуют! Пляшут! Это пляска обгеченных, так и знай! Гитуальный танец смегти!

– Какой танец? – не разобрал я.

– Гитуальный!!!

– Э-э... ритуальный? Пляска обреченных, говоришь?

– И говогю, и думаю, и полностью в этом увеген! Посмотги, тут нет никого стагше тгидцати пяти. Тут недолго живут. А кто выживает – спивается, пгевгащается в мусог!

– Во что? В мусор?

– Ты видел, кто здесь моет полы, таскает мегтвецов и выносит отбгосы с кухни? Это все бывшие бойцы, котогым повезло, потому что их не убили. Хочешь стать таким?

– Постой, а ты что предлагаешь?

Он смущенно замолчал, пригладив свои черные кудри.

– Самое сквегное, что я ничего не могу пгедложить. Ни-че-го!

– А если удрать за этот твой Излом?

– Не знаю... Не знаю, что там. Может, еще хуже...

...Я вернулся в общагу, когда уже рассветало. Одну книжку из библиотеки я все-таки прихватил, это был «Лунный камень» Коллинза. Чем шляться по заплеванным рыгаловкам, буду лучше читать.

Гена пришел почти сразу после меня. Он упал на кровать и долго ворочался, постанывая и чертыхаясь.

– Что с тобой? – спросил наконец я.

– А... Напрыгался, нога разболелась.

– Старый перелом, что ли?

– Да нет... Какая-то зараза укусила, еще там, в рейде.

– Сходил бы к доктору. Есть тут доктора?

– Не знаю. Наверно, есть. Схожу попозже. Я знаешь сколько в пустыне торчал, пока на отдых не отпустили? Оторваться хочу на полную катушку. А тогда уж – к докторам, к кому угодно...

Он полежал немного молча, потом спросил:

– Ну а ты сегодня подцепил себе кого-нибудь?

– Нет, – ответил я и отвернулся, давая понять, что намереваюсь уснуть. – Разве что пару блох с этого матраса.

* * *

На следующий день я узнал, что значит быть курсантом. Нет, присягу я не принимал и по плацу не маршировал, все было проще.

С утра по комнатам «гостиницы» прошлись громогласные и бесцеремонные старшины – парни, одетые в камуфляж, но не Контролеры, а наши. Они выгнали всех курсантов к подъезду. Нас всего-то оказалось шесть человек.

Я стоял и отчаянно зевал, пока старшины сверялись с какими-то списками. Меня в них не было, поэтому мое имя пришлось дописать. Я подумал, что мог бы прикинуться валенком и не вставать с кровати – все равно почти никто не знал, что я курсант.

Потом меня познакомили с инструктором. Я увидел парня лет двадцати трех, которого мучил такой жестокий абстинентный синдром, что мое сердце заныло от жалости. Он смотрел на меня, и я видел, какие муки он сейчас испытывает. Похоже, он спал сегодня от силы час.

– Пошли, – сказал инструктор, и мы направились через парк к тренировочным площадкам.

Сегодня мне предстояло овладеть искусством управления яликом. Для этого служил длинный прямой пляж, где песок был ровным и мягким, хотя в некоторых местах со следами гари. Три поцарапанных и помятых ялика стояли под деревьями.

– Пробовал? – спросил инструктор.

– Было раз.

– Показывать надо?

– Нет.

– Тогда гоняй туда-сюда, пока не надоест. – И он без сил опустился в тени дерева. Покрасневшие глаза блаженно закрылись.

Я начал гонять. Сначала было интересно – то над морем со свистом промчишься, то над деревьями поднимешься. Впрочем, слишком высоко ялик не поднимался – был какой-то предел. Я так и не увидел Дом Линзы, хотя очень надеялся посмотреть на него с высоты.

Я подумал, что, пока инструктор отсыпается, я могу преспокойно сбежать с острова и угнать этот ялик куда угодно. Впрочем, куда? И сколько нужно топлива, чтоб добраться до ближайшего берега?

Наконец я оставил машину на прежнем месте и подошел к инструктору.

– Надоело? – спросил он, не открывая глаз.

– Вообще да.

– Ну, ложись рядом, спи.

Я так и сделал. И в самом деле уснул – не забывайте, что в общагу я вернулся под утро. Спать здесь было хорошо – с моря дул теплый ветерок, никто не беспокоил. Правда, с соседней площадки раздавались душераздирающие крики. Позже я узнал, что таким образом курсантов учат разговаривать с кузнечиками командным голосом. Вообще-то между собой кузнечики общались свистом, но понимали и громкий крик.

Вскоре инструктор толкнул меня в бок и сказал:

– Ну, пошли на обед.

Он выглядел чуть посвежевшим, хотя до богатырского здоровья ему было далековато. Мы пошли в столовую и откушали суп с луком и картошкой, который почему-то источал запах скипидара.

После обеда инструктор куда-то пропал, и я до вечера провалялся с книжкой на своей кровати.

С этого дня так и повелось – утром меня выгоняли на занятия, а вечером я занимался чем хотел.

Что касается занятий, то не всегда инструкторы были с похмелья и кое-чему меня все же научили. Я успел вволю пострелять из автомата, хотя так и не выяснил, как он работает. До тошноты накатался в ялике, в общих чертах изучил живую природу здешних мест и постарался запомнить, как процеживать воду из деревьев-шаров, как поджаривать на огне какие-то корешки и как укрываться на ночь от ядовитых тварей.

Я даже вызубрил несколько фраз на языке хвостатых. Меня научили говорить: «Иди сюда», «Пошел вон», «Заткнись» и «Заткнись, урод, а то зарежу». Инструктор уверял, что обычно этих фраз достаточно, чтобы поговорить с обезьяной на любую тему, даже о смысле жизни и строении Вселенной.

Еще меня пытались научить, как распознавать обманки и избегать их, но я ничего не понял. Мне показалось, что инструктор и сам совсем мало в этом соображал.

Если говорить о свободном времени, то его я проводил довольно однообразно. Или таскал книги из библиотеки, или шлялся по острову. Книг у меня под кроватью накопился целый склад, а вот знание местной топографии мало что дало.

Я нашел Дом Линзы. Оказалось, что это огромный участок, огороженный пятиметровым глухим забором. В заборе имелась дверца с окошечком, и иногда туда заходили Контролеры. Это все, что я выяснил.

По периметру забора шли высокие и мощные мачты, на них покоились большие красные шары, которые слабо светились по ночам. Мне с моим инженерным мышлением показалось, что это какие-то энергетические установки.

Как-то я стоял и от нечего делать прикидывал – можно ли с дерева перекинуть веревку на мачту и перебраться за забор. Но тут в заборе открылась дверца, вышел некто угрюмый и до зубов вооруженный. Он ничего не успел сказать – я и сам ушел.

Борю я больше не встречал, наверное, его не выпускали из-за забора. А может, его и в живых уже не было. Сам же говорил, что обреченный...

Однажды я возвращался с занятия по маскировке. Знал бы, что это такое – спрятался б от старшины еще с вечера. Меня привели к какому-то вонючему болоту и велели в нем спрятаться, чтоб инструктор меня не мог найти хотя бы в течение десяти минут. Мне ужасно не хотелось ложиться в грязную жижу, поэтому инструктор всякий раз находил меня с первого взгляда.

Наконец он махнул на меня рукой и сказал:

– Дело твое, парень. Попадешь под обстрел – учить будет некому.

На том мы и расстались. Я – грязный и уставший – шагал на обед по узкой песчаной косе, отделявшей полигон от острова. И вдруг увидел, что навстречу мне движется полковник.

Он нес два металлических ящика, похожих на осциллографы. Заметив меня, опустил их на землю и помахал рукой.

– Ты, кажется, историк, – сказал он, почесав за ушами.

– Как угодно, – смирился я.

– Да-да, мы же разговаривали о... О чем?

– О покорении Ермаком туманности Андромеды, – охотно напомнил я.

Он задумался, а потом сел на один из своих «осциллографов» и достал дощечку, на которую непостижимым образом заносил разные исторические факты. Я заметил, что его щеки и лоб покрывают большие желтоватые пятна, которых раньше не было.

– Вот! – воскликнул он. – Вспомнил, что мне требовалось узнать! Чем прославился Петр Первый?

– Ну как же! – радостно улыбнулся я. – Он же отменил обязательное ношение противогаза для мещанства.

– Любопытно, – качнул головой полковник.

«А то! – подумал я. – Знай наших!»

В эту минуту ветер донес какой-то визг. Я, повертев головой, заметил, что в полусотне метров от нас среди кустарника дерутся несколько кузнечиков.

Зрелище было жуткое. Словами не передать, надо видеть, как они бросались друг на друга, безжалостно били всеми своими лапами, грызлись и швырялись камнями. К ним уже бежали несколько старшин с длинными палками. На кончиках палок засверкали искры, кузнечики завизжали пуще прежнего и бросились врассыпную.

– Наших ребят тоже такими палками гоняют? – поинтересовался я.

– Для ваших ребят есть другие методы. Хлемы – очень дикий народ, а дикари хорошо понимают язык силы и язык боли.

– Хлемы?

– Вы зовете их кузнечиками, но это неверно. У хлемов нет ничего от насекомых. Они немножко птицы, немножко рептилии, но все это условно. По большому счету, это совсем особая биологическая форма. У вас нет ничего подобного.

– И слава богу.

– Кстати, насчет бога. С ними нет психологических проблем. То, что мы даем им здесь, совпадает с их религиозными представлениями. Их можно переселять целыми племенами и ничего при этом не объяснять.

– Да вы и нам не очень-то объясняете, – хмыкнул я. – Что такое Зонтики, например?

– Всему свое время. Узнаешь и увидишь. А к хлемам советую привыкать, ведь тебе придется вместе с ними участвовать в различных мероприятиях.

– Могли бы посимпатичнее компаньонов для мероприятий подобрать.

– Да, мы сначала пробовали кошкообразных. Но ничего не вышло – местный климат их губит.

– Я никак не пойму, зачем вам нужны мы, если у вас есть кузнечики?

– Все вы разные. Вы – умные и хитрые, хлемы – жестокие и бесстрашные. Для всех находятся разные дела.

Полковник встал, поднял свои ящики. Потом опустил их и небрежно поманил меня рукой.

– Помоги донести.

Пришлось тащить его чертовы ящики – не отказывать же собственным спасителям в такой ерунде? Полковник шел впереди, покачиваясь на своих Х-образных ногах и почесываясь. Небо было, как всегда, серое и пасмурное.

– У вас тут когда-нибудь бывает солнце? – спросил я.

– Никогда. Здесь вообще нет светила.

– Как так? А вокруг чего тогда вращается планета?

– А это вовсе не планета.

– Мне что-то подобное говорили, но я не очень понял...

– Естественно. Вы, люди, с вашим узким трехмерным мышлением считаете, что Вселенная – это только звезды и планеты, на которых вы живете. Точно так же червяк считает, что весь мир – это только яблоко, которое он грызет.

– Я не считаю, что мир – это яблоко. Что это, если не планета? Астероид?

– Нет, это не астероид и не комета, – сказал он, досадуя на мою бестолковость. – Это периферийное образование, существующее на границе двух волновых порогов энергетического возмущения атомарной протоплазмы.

– Ну, так бы сразу и сказали... – хмыкнул я. – А то червяки, яблоки какие-то... – И тут мне в голову пришел новый вопрос: – А как же смена дня и ночи?

– Это мир с пульсирующей энергетикой. Есть миры вообще без энергетики, есть миры даже без пространства. Надеюсь, это тебе понятно?

– Уж лучше я буду считать мир яблоком, – пробормотал я.

Мы дошли до пустынного края острова, где волны бились о невысокий каменный порог, окаймляющий берег. По команде полковника я поставил один ящик у самой воды, а второй в двух десятках шагов от береговой кромки. После этого он велел мне уходить.

Я и ушел. Но перед тем как скрыться за поворотом, оглянулся. На берегу бушевало сражение – «осциллографы» проецировали объемное изображение прямо на воздух. С моря наступали полупрозрачные парусники. С берега по ним стреляли какие-то странные орудия, которые я видел, кажется, в «Звездных войнах». Среди этого призрачного боя стоял счастливый полковник и нажимал кнопки на небольшом черном пульте, висящем на животе.

Перекусив в столовой, я пошел к себе в комнату отдыхать. Гена лежал на кровати и глядел в потолок.

– Нога болит, – глухо проговорил он.

– Покажи.

– А ты – доктор?

– Нет, не доктор, но...

– Ладно, смотри, если хочется, – кисло усмехнулся он и засучил штанину.

Под коленом темнела отвратительная язва. Вокруг нее нога распухла так, что сустав сравнялся по толщине с икрой. Кожа здесь была натянутая, блестящая, с мертвенной синевой.

– Полюбовался?

– Сходил бы к Контролерам, Гена, – вздохнул я. – Они ж должны следить за здоровьем личного состава.

– Может, и должны... Схожу попозже. Сегодня еще погудим с пацанами малость, и пойду. Все равно деньги кончаются.

Я завалился на матрас и тоже начал глядеть в потолок. Последнее время меня мучил вопрос: почему им всем здесь так хорошо и весело, а мне нет? Почему они так красиво вписались в эту пустопорожнюю жизнь? И ведь не похоже, что притворяются.

Может, я личность исключительная? Может, у меня судьба особенная? Приятно, конечно, так думать, но какой мне прок от моей особенной судьбы? Валяюсь вот один на матрасе, не знаю, чем заняться...

За Геной зашел какой-то друг, помог подняться, и оба ушли. Видимо, гудеть... Я наугад взял из-под кровати какую-то книжку и попробовал читать.

Но ничего не вышло. Стоило устроиться поудобнее, в комнату ввалились двое парней. Один – толстый и белобрысый, второй же, наоборот, – маленький, скукоженный, с растопыренными ушами, похожий на мартышку.

Толстый посмотрел на меня и часто-часто заморгал.

– Я тебя где-то видел, – сказал он.

– Наверно, по телевизору, – пожал плечами я.

Я-то понял, где и когда он меня видел. Ночью возле столовой, где получил доской по физиономии. Вон, до сих пор синяк на лбу...

И тут он меня вспомнил. Он ничего не сказал, но по его лицу я ясно понял – он вспомнил. И растерялся.

– Вам чего надо, ребята? – спокойно спросил я.

– Пойдем, Бося, я ж говорил, что на другом этаже, – произнес человек-мартышка.

– Обожди, Чита, – отмахнулся толстый. Он продолжал хлопать глазами, при этом нервно облизывал губы и чесал затылок. Он, наверно, размышлял – отомстить ли мне за шишку на лбу, пользуясь численным перевесом, или прикинуться шлангом и спокойно уйти.

Мстить он, видимо, боялся. У меня могла оказаться в запасе еще одна доска. А его мелкого товарища я мог выбросить из комнаты одним пинком. Но и уходить с позором ему претило.

– Вспомнил? – нетерпеливо спросил я.

– Кажется... кажется, ты... – он нерешительно замолчал.

– Кажется, я дал тебе по башке деревяшкой. И еще могу дать, если ты за этим пришел. Кажется.

– Зачем? – окончательно растерялся он. – Не надо еще. Слушай, может, колдырнем по пять капель, раз уж так получилось.

Он, конечно, применил весьма дипломатичный ход. Если нет возможности врагу отомстить, с врагом надо подружиться.

– Наливай, – сказал я.

– Я думал, у тебя есть...

– Что?! – От такой наглости я даже с кровати встал. – Да откуда ж у меня есть, если я еще курсант!

– Ты – курсант? – Его аж перекосило. Оказывается, он получил по лбу от зеленого новобранца.

– Пойдем, Бося! – ныл человек-мартышка.

Бося присел на край кровати.

– И я все уже пропил, – сокрушенно сказал он. – Теперь только на людской доброте и держусь. – Но тут же спохватился: – Нет, не думай, я тут не самый бедный.

– Да мне наплевать, какой ты, – чистосердечно признался я.

– Нет-нет, у меня деньги всегда есть. Почти всегда. Мне Контролеры особо доплачивают за... за разные там вещи.

– За какие? Может, и мне такими вещами заняться?

– Тебе не поручат, ты курсант. – И тут, желая удержать фасон, он негромко похвастался: – Мне ведь на Земле задания поручают.

При этих словах я растопырил уши, хотя внешне вида не подал.

– Да ну! – с восторгом сказал я. – За это надо бы и вправду выпить. Такие люди – и у меня в гостях...

– Слушай, курсант, есть один вариант, – неуверенно проговорил толстяк. – Тут где-то один тип живет, он мне должен. Надо ему навешать звездюлин, тогда он отдаст. Немного, но нам хватит.

Я почесал лоб. Вариант мне не нравился. Вышибать бабки – дело гнусное, даже если должник и сам виноват. А я не был уверен, что толстому кто-то должен. По его роже не скажешь, что он способен дать человеку взаймы.

– Ладно, – махнул я рукой. Пригодились-таки денежки, подаренные Вовчиком. – Есть у меня заначка на черный день. Ради такого дела – угощаю. Сколько бутылка стоит?

– Чирик всего!

– Эй! – поманил я пальцем человека-мартышку. – Принесешь две бутылки, лети мухой, одна нога здесь, другая – там...

Он умчался.

– Извини, что так получилось, – сказал я, имея в виду происшествие у столовой. – Я тебя просто перепутал с одним там...

– Я так и подумал, – охотно закивал толстяк. Он радовался, что мы быстро нашли общий язык.

Вернулся Чита, радостно размахивая двумя бутылками.

– Чуть не отобрали по дороге, – пожаловался он, вытаскивая из кармана надтреснутый стакан. – Но я убежал.

Я сразу сказал, что выпью самую капельку, и они этому вежливо обрадовались. Меня поразило, как они пьют: словно в последний раз. Один стакан, второй, третий – без тоста, без слова, без единого звука. Профессионалы!

– Ну и как там, на Земле? – начал я гнуть свою линию. – Погода хорошая?

– Погода там разная, – сказал толстяк, и я с удовлетворением заметил, что он уже «поплыл». – Но мне там за погодой особо некогда следить.

– Чем же ты так занят?

– Дел невпроворот, – многозначительно прищурился Бося. – Контролеры на Земле – как котята слепые. Им все показать надо, все объяснить. Вплоть до того, какую жратву брать и где водку доставать. Даже какие записи для ресторана крутить и какие кино показывать...

Дверь скрипнула, и мы увидели, что к нам пожаловала дама неопределенного возраста – помятая, всклокоченная и явно который день нетрезвая.

Ее взгляд благополучно миновал нас троих и остановился на бутылке.

– Ага! – сказала она.

– Пошла вон, шалава! – прикрикнул Бося, закрывая бутылку жирным телом. – Иди своей дорогой!

Визит дамы отвлек нас от разговора, который был для меня очень важным.

– Так что там Контролеры?.. – напомнил я.

– А-а... – Толстяк махнул рукой. – Ты же видел, какие они. Им только бабочек в сачок ловить и цветочки собирать. Интилихенты вшивые... Здесь все на крутых ребятах держится. На таких, как мы!

– А на Землю как крутые ребята попадают? – нажимал я.

– Через Дом Линзы, естественно. Я толком не знаю, как. Мое дело – встать в круг, а дальше все по приборам... Последний раз, когда там был, сам чуть не гикнулся. Представляешь, дали задание сшибить какой-то «Москвич» в пропасть...

У меня при этих словах все внутри окаменело. Но я героически сохранял спокойствие.

– ...Ну и вот, значит. Угнал я «зилок» с цистерной, подкараулил этот «Москвич», черт бы его взял... А там внутри какой-то дед был, они его очень хотели поймать. Ну, я и дал в этот «Москвич» бампером. А скользко было, я поплыл по дороге прямо к обрыву. Думал, все, кранты. Но ничего, Линза сработала, втянула меня...

– А «Москвич» что?

– А чего-то у них не получилось. Не смогли сфокусировать Линзу, и тот дед куда-то пропал. И шофер тоже пропал, не знаю, где он. А там еще девка в кабине была – хороша, зараза! Жалко, ее тоже не нашли. – Он придвинулся и доверительно сообщил: – Я стараюсь всех девок, которых сюда поставляют, первым пробовать. Сказал Контролерам, что обязательно нужна дегустация, и они поверили. Сами мне их приводят.

Он захихикал. Потом забросил пустую бутылку под кровать, открыл вторую. Его приятель, кажется, начал засыпать. Толстяк толкнул его локтем.

– Не спи! Сходи поищи этого придурка, может, он пришел уже.

Чита встал и как привидение побрел к выходу. Дверь за ним закрылась, и в следующую секунду раздался грохот. Видимо, он упал прямо в коридоре да так и остался там лежать.

– Что еще интересного расскажешь, Бося? – произнес я, подвигая к нему бутылку.

– Да что рассказывать... – Он шатался, сидя на кровати, и прикладывал немало сил, чтобы не ронять голову и не закрывать глаза. – Все интересно.

– Про Линзу расскажи. Как она работает? Я могу, например, на себя в детстве поглядеть? Или обратно домой вернуться?

– Тут, понимаешь ли, хитростей много, – пробормотал он, наполняя стакан. – Энергия, космос, время... Можно все, только хитрости надо знать...

Следующий стакан, как мне показалось, был для него уже лишним. Он пил, а струйки изо рта стекали за шиворот. Наконец толстяк крякнул и отвалился к стене, замерев в неподвижности.

– Рассказывай дальше, Бося, – теребил я его. – Рассказывай про Линзу, про секреты...

– А зачем тебе? – Он расплылся в идиотской улыбке. – Смыться хочешь? Ты смотри, я не стукач, но закладывать люблю...

Я пытался его расшевелить, но он только глупо улыбался и говорил: «А? Что?» Пришлось врезать ему по физиономии. Он на секунду пришел в себя.

– Ты что? – настороженно пробормотал он.

– Ничего. Муха села. Ты здесь спать собрался?

– Спать? Нет... – Он опять закрыл глаза. Потом заворчал и наконец выдал какую-то фразу: – ...интересно. Самолеты сбивать трудно, а так... машины, ерунда.

– Что?! – заорал я. – Что ты сказал, гнида, повтори!

Он открыл глаза и вдруг посмотрел на меня удивительно ясным взглядом.

– Ничего там интересного, – сказал он. – Здесь скоро будет интересно. У Контролеров дела хреновые пошли. Вот увидишь, скоро и тебя куда-нибудь отправят. И не поглядят, что не доучился.

На этом наш разговор прекратился окончательно.

* * *

Толстяк оказался прав, дела у Контролеров действительно пошли наперекосяк. Я догадывался об этом по косвенным признакам, которым раньше вряд ли придал бы значение.

Однако теперь я всему придавал значение. Если раньше я частенько видел, как Контролеры прогуливаются вдоль берега, предаются каким-то странным забавам и вообще ведут почти курортную жизнь, то теперь их словно подменили.

Они носились по острову, ожесточенно спорили, гоняли туда-сюда кузнечиков и наших старшин. На остров то и дело прибывали новые ялики, но еще больше их убывало. С людьми. На аллеях, в столовой я видел много новых лиц. Одни были уставшими и злыми, другие – растерянными и печальными. Последним я особенно сочувствовал, ибо это были такие же, как я, новички.

На три дня про меня словно забыли. Никто не выгонял меня на тренировки, и я мог заниматься чем заблагорассудится. Я тратил время на прогулки по острову и запоминание местных достопримечательностей – дорожек, кустов, заборов. К определенному моменту, видимо, уже никто здесь не знал лучше меня географии острова, поскольку бойцы изучили только одну дорогу: общага – кабак.

Но настал момент, когда вспомнили и обо мне.

Был вечер, и я пытался выгнать из комнаты невыносимо пьяного бойца, который решил, что попал в ресторан, и настойчиво требовал у меня жалобную книгу. Неожиданно к нам заглянул злой, взмыленный старшина, окинул нас быстрым взглядом и снова скрылся. Однако через секунду он вернулся.

– Курсант? – спросил он.

– Допустим, – осторожно ответил я, выпуская из рук пришельца, мягко осевшего на пол.

– Трезвый?

В этот момент в дверь просунулся еще один старшина, внимательно на меня посмотрел и сказал:

– Веди!

И меня повели. В парке темнело, здесь все было, как обычно бывает в эти часы. Одно странно – целых двое взбудораженных старшин куда-то тащили меня, подгоняя и отказываясь отвечать на вопросы.

Мы шли в направлении Дома Линзы. Я сгоряча решил, что срочно понадобился для какого-нибудь задания на Земле – и уже успел обрадоваться, – но быстро разочаровался.

Мы обогнули Дом Линзы со стороны берега и оказались в зоне множества хозяйственных построек. Это было похоже на городок из кубиков – скопление домиков, будочек, переходиков и лесенок, где шныряли Контролеры, ползали во всех направлениях ялики, гудели какие-то установки.

Меня завели под навес, и навстречу мне вышел мой старый знакомый – полковник.

– Годится? – спросил у него старшина.

– Да-да, то, что надо! – радостно ответил полковник. Я заметил, что кожа на его руках шелушится, а вокруг носа расцвело бледно-бордовым цветом какое-то раздражение.

– Что происходит? – спросил я. – Понадобилась очередная историческая справка?

– Для тебя нашлось дело, – ответил полковник. – Быстренько надевай это... – мне протянули тяжелый черный ранец с тонкими, но прочными лямками. – И вот это, – он передал крепкую цепочку, на которой болталась стеклянная палочка чуть покороче сигареты. В стекло были вплавлены серебристые проволочки, образующие замысловатый узор.

– И что теперь? – спросил я, устраивая ношу поудобнее. – Первый раз в первый класс?

– А теперь ты отправляешься на боевое задание, – обрадовал меня полковник. – Но не один, с тобой будет напарник. Знакомься...

Из какой-то двери вышел дрожащий узкоплечий паренек с черными кудрями. Он поднял голову, и я увидел блеск очков.

– Боря! – присвистнул я. – Какая встреча!

За его спиной был такой же ранец, на ремне висело пять-шесть коробочек неизвестного мне назначения.

– Плохая встгеча, – сказал Боря, и его голос задрожал. – Нечему гадоваться, Сегежа.

– Тебя-то зачем сюда? – удивлялся я. – Добровольцем пошел, что ли?

– Прекратите разговоры, – нервно сказал полковник. – Нет времени. Хочу вас всех успокоить: это не очень опасно. У вас простая функция, и вы очень быстро сюда вернетесь. Вот... – Он извлек откуда-то две пачки потрепанных купюр и раздал нам. – Еще столько же получите, когда встретимся здесь. Идемте за мной...

Мы спустились по лестнице и зашагали узким коридором, проложенным, как мне показалось, под землей. Я и Боря перли свои рюкзаки, словно два туриста, собравшихся на пикник.

– Кстати! – воскликнул полковник. – В каком году впервые было применено электрическое освещение?

– В год крещения Руси, – ответил я. – Специально к празднику по всей Руси вкрутили новые лампочки, чтоб не в темноте креститься.

– Да? – произнес полковник и глубоко задумался.

Когда нас вывели на свежий воздух, я сразу уловил близкий шум моря. Мы стояли на широком песчаном берегу, здесь было светло от фонарей и шумно от бойцов, которые кучками сидели повсюду, смоля сигареты. Чуть в стороне ровным рядком стояли десятка полтора больших яликов с крытым верхом.

Полковник подозвал кого-то из своих, коротко поговорил на своем контролерском языке, а затем повернулся к нам.

– Ждите транспорт, я с вами прощаюсь. Объяснишь ему все... – Последние слова адресовались Боре.

– Эй, как это «прощаюсь»?! – заорал я. – Вы нам даже захудалый автомат не дали...

– Вам не нужно оружие, – нетерпеливо сказал полковник. – Вот они вооружены... – И он посмотрел за наши спины.

Я обернулся. К нам неторопливо плыл открытый ялик, в котором копошилось с десяток мерзких тварей – кузнечиков.

– Это зачем?.. – пробормотал я, но полковника уже рядом не было. Я повернулся к Боре: – Слушай, что происходит? Меня выдернули из комнаты, тут же сунули в какую-то авантюру и даже ничего не объяснили.

Боря выглядел скверно. Он сгорбился, поник, а на лице, казалось, вот-вот появятся слезы. Он изо всех сил не хотел никуда улетать.

– Я все тебе объясню, Сегежа, – горестно вздохнул он. – Мне успели дать все инстгукции.

Между тем ялик остановился рядом. Кузнечики посвистывали, толкались, бряцали оружием и поглядывали на нас своими оловянными глазами.

– Садись в машину, Сегежа, нужно тогопиться. Я все объясню по догоге...

Как ни странно, яликом управлял кузнечик. Мы медленно поднялись и отплыли в темноту, а через минуту под нами уже плескались волны. Боря провожал прощальным взглядом берег, залитый светом.

Он рассказал мне все кратко, но понятно. В каком-то районе случились осложнения с Зонтиками. Контролеры вознамерились жахнуть туда каким-то своим супероружием. А на нас возлагалась задача доставить блоки наведения, которые и сунули в наши рюкзаки.

– Нам нужно только пгибыть на место, – говорил Боря, – включить аппагаты, а потом – дгапать оттуда со всех ног.

– Почему драпать?

– Потому что неизвестно, когда они дадут залп! Не исключено, что нас накгоет, как только мы задействуем целеуказатель.

– Не берегут они личный состав, – пробормотал я, невольно покосившись на кузнечиков. Мне пришло в голову, что уродцев сюда напихали не для того, чтоб охранять нас, а чтоб стеречь – как бы не убежали.

Может, объяснить им ситуацию, а потом вместе смыться? Мол, так и так, ребята, подохнем все, лучше разбежимся, пока не поздно.

– А меня зачем? – вдруг спросил я. – Я все равно не умею с этими ящиками...

– На всякий случай, – как-то слишком уж многозначительно ответил Боря. И добавил: – Для надежности.

– Ты хочешь сказать, на случай, если тебя прихлопнут?

– Ну, пгимегно так...

– Ничего себе! Так ведь от меня проку никакого, я ж хоть и инженер, но не по инопланетной же технике!

– Я тебе все покажу, – совсем уж угрюмо пробормотал Боря. – Это нетгудно, в общем-то. Тем более ты – инженег.

Становилось прохладно, я начал укутываться в куртку. Вокруг была непроглядная мгла, и как кузнечик мог вести в ней ялик, для меня оставалось загадкой.

– Выходит, Боря, на смерть летим, – нервно пробормотал я.

– Необязательно, – вяло отозвался тот. – Но возможно.

– Тебя-то, очкарика, зачем вытащили? Сидел бы, свои болтики крутил...

– Дело сгочное, а габотать с целеуказателями никто больше не умеет. Вот и вытащили.

– Вон как? Выходит, от учености своей страдаешь... Нет, мне это не нравится. Давай, Боря, думать, как выбираться.

– Никак не выбегешься, – уныло отвечал Боря. – Мы под охганой.

– Ну, это пока. А там видно будет...

– Советую поспать, – сказал мне Боря. – Догога длинная, только к утгу пгибудем.

Я лег на дно ялика и настроился уснуть. И ни холод, ни качка, ни посвист кузнечиков не смогли мне в этом помешать.

* * *

К счастью, оказалось, что в рюкзаках наших нашлось кое-что пожрать. Контролеры все-таки о нас малость позаботились. Еда скрасила тоскливое пробуждение в качающемся ялике, среди свистящих тварей, в холодном рассветном воздухе.

А вскоре мы увидели картину, которой даже залюбовались. Ялик завис над громадной долиной, окаймленной с двух сторон крутыми безжизненными горными грядами. Дно долины было плоским, как стол, и по нему извивалось не меньше десятка рек!

От них шел густой пар, и поэтому дно долины было затянуто белой мглой. Впереди она сгущалась, и казалось, что мы плывем прямо к краю света.

Мы медленно снижались, ближе к земле становилось сильно теплее. Воздух был влажный и тяжелый, как в бане. Я заметил, что Боря энергично вертит головой, хлопает глазами, и очки его испуганно поблескивают. Кажется, он понимал что-то такое, чего я не мог разглядеть в этом душном, затянутом паром месте.

Вскоре я услышал какой-то гул, почувствовал, как вздрагивают земля и воздух. И тогда мне тоже стало не по себе. Мы уже были у самой земли. Кузнечики притихли, заняв места по бортам ялика и выставив в стороны свои самострелы. Боря полез в рюкзак и начал там щелкать переключателями.

– Что, уже? – встревожился я.

– Нет. Пока только установка связи с центгальной батагеей.

Теперь я уже видел, что поверхность долины не такая и ровная. В земле темнели обгоревшие трещины, повсюду можно было заметить свежие траншеи. Казалось, кто-то процарапал их огромным когтем.

Вскоре я стал замечать куски искореженного железа, разбросанные тут и там, какое-то тряпье, застывшие темные лужицы...

Ялик двигался уже вдоль берега одной из рек. Я не видел воды – все покрывала пелена пара. Пар этот плыл над землей, как невесомое одеяло, он мешал видеть, что впереди.

– Есть связь, – завороженно проговорил Боря и с испугом посмотрел на меня. – Уже ского.

– Мой рюкзак будешь включать? – поинтересовался я.

– Нет, они настгаиваются вместе, дуплетом.

Неожиданно из тумана выплыло несколько человеческих фигур, почти сразу мы услышали и голоса. Кузнечики заверещали было, но тут же успокоились. Это были хвостатые – перепуганные, плачущие, совершенно голые. Они убегали оттуда, куда предстояло добраться нам. Я увидел, что один сильно обожжен, он громче всех стонал и еле ковылял на своих кривых ножках. Действительно, повыше ягодиц у него вертелся легкомысленный подвижный хвостик, чем-то напоминающий поросячий.

– Боря, – сказал я. – Я не трус, но я боюсь. Мне здесь не нравится.

Он не ответил. Туман впереди вдруг начал редеть, ялик прибавил скорости. Вскоре мы увидели широкую, как футбольное поле, площадку, по которой ходили взад-вперед плачущие хвостатые. Они все были голые. Некоторые не ходили, а лежали, не шевелясь. Чуть дальше я разглядел какую-то тяжелую темную кучу, похожую на тушу кита, выброшенную штормом. Повсюду валялся различный мусор – железки, тряпки, кости.

– Тут что-то произошло, – пробормотал Боря, и он был совершенно прав.

«Туша кита» оказалась смятым, сломанным пополам корпусом какой-то машины, очевидно, летающей. Это мог быть ялик величиной с хороший самолет. Я таких никогда еще не видал. Вокруг темнели небольшие кучки – тела хвостатых, лежащих группами и поодиночке. Судя по всему, мы наблюдали последствия невиданной воздушной катастрофы.

Мы медленно плыли над самой землей, прорезая клоки тумана. Хвостатые иногда с плачем устремлялись за нами, но кузнечики очень быстро их отгоняли.

– Все, дальше пешком, – сказал Боря и протер очки дрожащими руками. – Надевай гюкзак.

– Зачем пешком? А если драпать придется?

– На машине нас быстго засекут. Пешком безопаснее.

Ялик остановился перед обрывом, который оказался берегом реки. Впрочем, воды в этой реке уже не было. Она не высохла, ее выжгла какая-то неведомая сила. От небольших лужиц на дне русла еще шел пар, копошились какие-то небольшие существа, облепленные коричневой жижей.

Оставив ялик, мы сразу оказались по колено в грязи. Кузнечики взяли нас в кольцо, и мы поплелись вперед, не видя ничего, кроме душного тумана.

Скоро пришлось прибавить шагу. К этому нас вынудили кузнечики, сердито посвистывая и бесцеремонно подталкивая в спину. Они двигались порывисто, проворно, как курицы или ящерицы: несколько быстрых шагов, остановка, голова, как секундная стрелка, влево-вправо, снова вперед...

– С какой стати они командуют? – возмущенно спросил я. Боря не ответил, он сгорбился под тяжестью ранца и то и дело тряс головой, сбрасывая капельки пота.

Два высоких берега поднимались с боков, не давая видеть, что происходит вокруг, и смотреть приходилось только под ноги. Однажды я едва не наступил на обгоревший металлический диск, который шипел в грязи и сыпал искрами. Боря успел крикнуть, чтоб я обошел его стороной.

Подняв голову, я вдруг увидел, что небо уже чистое – тумана словно и не бывало. Одновременно я заметил, что где-то далеко в небо поднимаются гигантские столбы дыма. Воздух и земля продолжали вздрагивать от далеких ударов грома.

Сколько мы прошли, не знаю. Наверно, не очень много, потому что движению мешали комки грязи, налипшие на обувь. Но выдохлись мы с Борей, как ломовые лошади в базарный день. Кончилось тем, что он просто сел в грязь, расставив ноги. Он тяжело дышал и водил туда-сюда осатаневшим взглядом.

Кузнечики принялись было свистеть и бегать вокруг него, но он вдруг так заорал на них, что гадкие твари мигом присмирели.

– Ну что, привал? – вздохнул я, присаживаясь на свой ранец.

Он вяло шевельнул плечами.

– Боря, я ни черта не понимаю. Куда мы идем, от кого прячемся, что будем делать дальше?

– Я и сам не пгедставляю, куда идем, – ответил он. – Кузнечики нас пгиведут, а там мы должны оставить гюкзаки и включить сигнал. И по этому месту Контголегы влупят из своего огудия.

– Какого черта! – простонал я. – Я не нанимался к ним таскать ранцы, меня не спрашивали, хочу я или не хочу. И деньги их мне без надобности. Скажи честно, мы успеем удрать?

– Я не знаю даже, успеем ли мы дойти... – уныло и непонятно ответил Боря.

Русло уходило вперед мрачным ущельем. Далекие столбы дыма все так же тянулись в небо, растекаясь там серой пеленой. Воздух дрожал от приглушенных громовых раскатов. Мы – мокрые и злые – сидели в грязище, не понимая, за каким лешим нам это надо. Ну, Боря, может, и понимал, у него свои резоны... А я-то зачем?

– Пога идти, Сегежа, – сказал он, тяжело поднимаясь. Ноги его так и разъезжались от слабости.

Мне даже захотелось поддержать его за плечи. И вдруг я заметил, что его глаза словно остекленели вслед за очками. Мелькнула мысль, что ему стало плохо, и я успел испугаться – чего мне теперь с ним делать?

Тут я наконец обратил внимание, что мой слух беспокоит какой-то низкий гул, похожий на жужжание шмеля. И вдруг...

...Дин-н-нь...

Я обернулся – и замер в ужасе. Я наконец узнал, что такое Зонтики. Я сразу узнал их, хотя ни разу не видел.

Они плыли стайкой посреди выжженного русла навстречу нам. Их было шесть или семь, они и в самом деле походили на зонтики – большое кожистое крыло и щупальце, которое болталось под ним, иногда задевая землю. Крылья мелко трепетали, издавая гул, от которого мороз шел по коже.

Динь... Дин-н-нь...

Что-то происходило. Краем глаза я заметил, что двое кузнечиков медленно оседают. Остальные устроили целый концерт художественного свиста, но не убежали, а рассредоточились и залегли в грязи, спрятавшись за валунами, гнилыми бревнами и кучами мокрой травы.

Я невольно отпустил руки, и Боря свалился как мешок, успев пробормотать:

– Все, Сегежа, это конец...

Я попятился, но споткнулся обо что-то и потерял равновесие, сумев в последний момент извернуться и приземлиться на четвереньки. Я так и стоял, как баран перед новыми воротами, а наши кузнечики между тем уже начали обороняться. Их самострелы заработали, издавая звук велосипедного насоса.

От их выстрелов Зонтики иногда останавливались, начиная крутиться, подобно волчку, но потом, грациозно качнувшись, возобновляли наступление.

...Дин-н-нь...

Один из кузнечиков вскочил с жутким визгом и тут же свалился, мгновенно замерев. Во лбу у него появилась золотистая трубочка размером с карандаш.

Я начал осторожно выбираться из своего рюкзака, который сковывал движения и, наверно, издалека привлекал внимание. Бросив взгляд на спутника, я увидел, что он уже давно избавился от груза и теперь делает неловкие попытки закопаться в грязь.

И вдруг я понял, что в живых у нас остался только один кузнечик. Впрочем, через секунду и он рухнул с блестящий трубочкой в голове.

«Кранты, – с грустью подумал я. – Сейчас и в меня загонят такую трубочку, и буду я лежать в этой канаве – никому не ведомый герой». Я сместился в сторону и, не переставая следить за приближающимися Зонтиками, потянулся к самострелу, оброненному уже покойным кузнечиком.

– Не вздумай! – яростно зашипел Боря. – Стой, говогю, лежи спокойно!

Я замер, удивленный, откуда в полудохлом от страха пареньке вдруг столько эмоций.

– Замги! – процедил он, корча мне страшные рожи.

И тут моих волос коснулся какой-то сквознячок. Я сначала не придал этому значения, но дуновение оказалось очень уж навязчивым. И тогда я обернулся...

Я не заорал в тот момент благим матом лишь потому, что в легких не оказалось воздуха. Кожистый купол Зонтика трепетал прямо надо мной, создавая легкий ветерок. Щупальце изогнулось змеей и плавно пошло вдоль моего тела, как будто искало место, куда вонзиться...

Я закрыл глаза и перестал дышать. Время шло минута за минутой, и это были такие долгие минуты, что, казалось, я успел состариться, пока не понял, что больше не слышу шмелиного гудения.

Зато я услышал голос Бори.

– Вставай уже, – сказал он.

Я открыл глаза. Кроме нас с Борей, в округе никого не было, если не считать мертвых кузнечиков. Они валялись в грязи, и их лапы беспомощно торчали к небу.

– Улетели? – недоверчиво спросил я.

– Улетели. И гюкзаки наши забгали с собой.

– И пускай, – проговорил я, облизнув пересохшие губы. – Мне рюкзаков не жалко.

– А мне жалко! Ты подумал, как нам на остгов тепегь возвгащаться?

– А в чем дело-то?

– В том, что мы не выполнили задание Контголегов!

– Ах какой позор! – покачал я головой. – Будем каяться перед строем, перед лицом своих товарищей. Родина не простит нашего предательства...

– Година, может, и пгостит, – тихо и зловеще проговорил Боря. – А вот Контголегы – вгяд ли!

Мы уже не спеша возвращались к тому месту, где оставили ялик. Я, правда, высказал сомнение, что он нас ждет – вокруг было полно вороватых обезьян. Но Боря мои страхи развеял.

– Они еще не умеют, – сказал он. – Этих, похоже, только-только доставили.

Ялик действительно оказался на месте. Мы сели на скамеечки и блаженно вытянули облепленные речной грязью ноги.

– Вот что, дорогой мой Боря, – сказал я. – Возвращаться на остров у меня нет никакого желания. Но тебя могу подбросить.

– Чегта с два! – проговорил Боря. – Видеть больше не хочу этот остгов со всеми его пгелестями. Только что мы пгидумаем взамен?..

– Ты ведь уже придумал, Боря! – вскричал я. – Излом, другая земля, другие люди – ты ведь сам мне рассказывал!

– Тебя устгоит жизнь в пегвобытном обществе? – удивился он.

Я ответил не сразу. Я не знал, стоит ли сейчас посвящать Борю в мои истинные планы и желания. Впрочем, что я теряю?..

– Вообще-то не устроит, – сказал я. – Меня устроит только одна жизнь – которая у меня была и которую у меня отняли. Я ведь не погиб случайно, Боря. Меня убили. Убили Контролеры.

– Я знаю, – глухо проговорил он. – Я не хотел говогить.

– Почему?

– Чтобы згя тебя не огогчать. Согласись, лучше чувствовать себя спасенным, чем убитым. Они убили не только тебя. Они убили и меня, и еще многих людей. Они специально пговоцигуют катастгофы, чтобы забгать побольше сильных обученных бойцов.

Я этому не удивился. Я понял это еще тогда, после разговора с засыпающим Босей.

– Они убийцы, Боря, – сказал я. – Убийцы, а не спасители несчастных жертв. Мы оба это знаем, и ничто не связывает нам руки. Я твердо хочу домой. А ты?

– Я тоже, конечно, хочу, – неуверенно сказал он. – Только...

– Что «только»? Опять начнешь повторять мне сказки, что Линза это может, а это не может? Все она может!

– Да, может, ты пгав... – бормотал Боря, пряча глаза. – Но в моем случае это не совсем то...

– В каком таком случае? Что ты там бубнишь? Боря, кстати, ты так и не рассказал мне, как сюда попал...

– Я... – Он задумался на секунду, потом махнул рукой и покачал головой. – Не нужно. Не хочу гассказывать.

– Ладно, не буду душу тянуть. Но ты со мной согласен?

– С чем, я не очень пойму...

– С тем, что отсюда надо драпать – через Линзу, через что угодно.

– Думаешь, мы сможем? – Он, казалось, изо всех сил борется с самим собой.

– Мы постараемся!

Боря медленно, нерешительно кивнул.

– Постагаемся, – сказал он.

– Значит, заговор? – Я твердо посмотрел ему в глаза.

– Заговог, – завороженно произнес он. – Заговог обгеченных.

– Заговор обреченных, – повторил я, и мы символически пожали друг другу руки.

* * *

Став заговорщиками, мы не получили бесплатного рецепта, как проникнуть в охраняемую зону и разобраться с Линзой. Мы по-прежнему оставались двумя растерянными парнями, оказавшимися в незнакомом, враждебном и непонятном мире.

У меня в этом мире было лишь одно место, где я мог кому-то довериться. Поэтому я описал Боре железный город, а тот, порывшись в памяти, понял, о чем идет речь. Дороги туда он, конечно, не знал, зато смог вспомнить кое-какие ориентиры.

Мы полдня гоняли ялик взад-вперед, пока не выбрались на берег моря. Дальше было легче. Я в конце концов нашел тот огромный холм, на вершине которого мне пришлось провести первую ночь, а от него уже можно было приблизительно определить направление.

Город мы все-таки нашли. Однако он поразил меня своей пустотой. Не прогуливались между домами хвостатые, не летали ялики, не слышалось криков. Ни единого признака жизни я не обнаружил, пока кружил в поисках площади, мощенной железными плитами.

Мой боевой запал в связи с этим таял, как маргарин на горячей сковородке. Я боялся даже подумать: а что будет, если мы тут вообще никого не найдем?

Боря помалкивал. Он, наивный, верил, что у меня есть какой-то план. Ни хрена у меня не было, кроме моей безумной башки, которая сама не знает, чего хочет и на что надеется.

Наконец мы оказались возле знакомого дома-корабля на железной площади. Я брякнул ялик о землю и прокричал:

– Вовчик! Отзовись!

Мне отозвалась только тишина. Тишина заброшенного города. Мое везение кончилось, даже не начавшись. Может, ребята всего лишь на очередном мероприятии и скоро вернутся, но сколько нам придется ждать – без еды, без оружия, почти без надежды?

Я, конечно, полез в дом, оставив Борю на стреме. Пробрался по темному первому этажу, вскарабкался в люк. Если там нет людей, то, может, остались какие-то следы? Хоть что-то!

Едва моя голова просунулась в люк, я увидел Вовчика. И тут же понял: плохи наши дела.

Вовчик полулежал, привалившись к стене, и не подавал признаков жизни. Его ноги и руки безвольно вытянулись на полу, словно веревки. На стене над самой его головой расплылось большое темное пятно.

Глаза привыкли к полумраку, я подошел чуть ближе. Глаза Вовчика были открыты, но словно затянуты пергаментом. В этот момент он вдруг едва заметно пошевелился.

– Вовчик! – закричал я. – Ты жив? Ну, отзовись!

Да, он был жив. Он даже пытался мне что-то сказать, губы его шевелились, но выходило лишь бессвязное ворчанье. Я опустился перед ним на корточки.

– Что с тобой, скажи наконец! Что мне делать?

Его губы опять зашевелились, и на этот раз я, кажется, разобрал:

– Не стреляй...

– Я не собираюсь стрелять. Подожди, я сейчас вытащу тебя на улицу.

И едва я потянул его на себя, как пятно на стене вдруг зашевелилось. Я отскочил к люку и только теперь заметил – это был Зонтик! Небольшой Зонтик, он прилепился крылом к стене, почти сливаясь с ней. С ужасом я убедился, что щупальце уходит Вовчику под воротник.

– Не бойся... – прохрипел Вовчик. – Он ничего... ничего тебе не сделает.

– Скажи, что мне делать?! – с отчаянием воскликнул я.

– Ничего... ничего не надо... мне хорошо... уходи.

Я запаниковал. Пожалуй, следовало позвать Борю, который наверняка что-то мог подсказать на этот счет, но я почему-то и не вспомнил про него. Меня здорово нервировало соседство с Зонтиком, и лихорадочные раздумья ничего не давали.

– Вовчик, где ребята, давай я их позову! – взмолился я.

– Никого нет... – выдавил он. – И меня нет. И тебя не будет. Уходи...

– Ну нет уж! – процедил я. – Я не оставлю тебя с этим чудищем. Да и уходить мне без тебя некуда.

Я снова попробовал оттянуть его от стены, но Зонтик тут же заколыхался, изогнулся, как пантера перед прыжком. Я отступил на шаг, и тут моя нога зацепилась за ремень автомата, валявшегося на полу.

Я схватил оружие, наученным движением сдернул регулятор и навел на Зонтика.

– Ну, будем ссориться?

Зонтик беспокойно загудел и начал отклеиваться от стены. Щупальце выползло из-за шиворота Вовчика, отчего он задрожал и всхлипнул.

Мне бы стрельнуть без размышлений – и размазать чудище по стене. Но я медлил. Словно что-то в голове щелкнуло – не стреляй, и все тут. Я только водил стволом туда-сюда да грозно шевелил бровями.

Зонтик между тем времени не терял. Щупальце приподнялось, и его кончик завис как раз на уровне моего лба. В следующий момент я с ужасом заметил блеснувший край золотой трубочки, уже знакомой мне.

Все, допрыгался. Кирдык. Который раз за сегодняшний день?

– Вали отсюда, – процедил я. Мне казалось, Зонтик прекрасно меня понимает. – Вали, говорю! Некогда нам с тобой заниматься.

Щупальце качалось перед моими глазами, как кобра. Зонтик тоже медлил, и не понять мне было его тайных замыслов.

– Лети подобру, а то сейчас выстрелю, – побожился я и пошевелил стволом автомата. Но не выстрелил, а, наоборот, опустил его. – Ну, все, поиграли – и хватит. До свидания, приятно было познакомиться.

Зонтик окончательно отклеился от стены, подвернул крылья и, выскользнув в окно, исчез в небе.

Автомат выскочил из моих ослабевших рук и грохнул об пол. Я едва удержался, чтобы не свалиться рядом с Вовчиком.

* * *

Нам с Борей пришлось затратить массу сил, пока мы приводили Вовчика в чувства. Сначала он был очень плох. Мы вытащили его на улицу, и он долго не мог ничего сказать, только мычал и смотрел на нас ошалелыми глазами.

Мы хлопали его по щекам, обдували и брызгали водой, которую нашли неподалеку, капающую из трубы.

Наконец настал момент, когда Вовчик оттолкнул меня, сел самостоятельно и сказал:

– Хватит меня по морде дубасить.

Мы с Борей облегченно переглянулись.

– Вовчик, что все это значит? – спросил я. – И где все, где ребята?

– Нету никого больше, – сказал Вовчик, растирая виски. – Беда у нас тут случилась. Мы с Лехой сидели ночью в яме и следили за хрипатыми. Вдруг светло стало, как днем. И какие-то твари поползли со стороны ущелий...

– Зонтики?

– Нет, хуже. Похожи на каракатиц, рыжие только. Они собрали всех в кучу – и наших ребят, и обезьян – и погнали куда-то. Леха перепугался, выскочил и побежал. Ну, и его тоже... А я в колодце спрятался. До утра там просидел, чуть со страха не умер. Потом вылез – уже никого. Вообще никого. Пришел в дом, свалился спать... Глаза открываю – а тут ты.

– А Зонтик откуда взялся?

– А я знаю? Я не больше тебя видел.

– Что он с тобой делал?

– Это называется «поцелуй Зонтика», – вмешался Боря. – Никто не знает, что это значит. Но никто от этого и не умег.

– Да, только внутри как-то пусто, словно в пропасти... – Вовчик поглядел на Борю и, кажется, только тогда понял, что с нами новый человек. – Серега, а это кто? И вообще, откуда вы тут взялись? Ты разве не на острове?

– Был я на вашем острове, – ответил я. – Ничего хорошего, между прочим. А это – Боря, мой напарник.

– Напарник? – удивился Вовчик. – А я подумал, его прислали шахматный кружок у нас вести.

– Для вас газве что стгельбу по шахматам, – не остался в долгу Боря.

– У нас, Вовчик, к тебе серьезный разговор, – сказал я. – Но для начала скажи, не найдется ли в твоих закромах пары хлебных корочек для усталых путников?

– Найдется, – сказал Вовчик. – Корочек у меня сколько угодно.

Мы перекусили остатками старых обедов и ужинов, которые завалялись у Вовчика по ящикам. Во время еды я начал выдавать ему все, что мы задумали.

Пока он слушал мои откровения, лицо его меняло выражение – от насмешливого к изумленному, от испуганного к еще более испуганному.

– Ну, вы даете... – сокрушенно сказал он. – И ты думаешь, что вместе с этим шахматистом захватишь Линзу? Бедные вы, бедные глупенькие мальчики...

– Вовчик, нам не соболезнования от тебя нужны, а совет, – строго сказал я. – Но сначала скажи – ты с нами или против нас?

– Я не против вас... – он с сомнением покачал головой. – Но с вами не пойду. Я не самоубийца. Валяйте, делайте что хотите, Контролерам я вас не сдам.

Мы с Борей торжествующе переглянулись. Заговор обреченных ширился на глазах.

– Если так, – проговорил я, – то мы откроем тебе еще один секрет. Мы хотим не только попользоваться Линзой. Мы хотим ее уничтожить...

– Ну, это вы зря, – разочарованно протянул Вовчик. – Не нравится вам тут – дело ваше. Но Линза ведь сама по себе – штука неплохая, даже полезная. Это же шанс для тех, кто... Для...

– Для обреченных, ты хочешь сказать? – закончил я.

– Точно!

– А что ты скажешь, если мы с Борей сейчас откроем тебе еще один секрет? Если мы выдадим, кто обрекал нас на гибель?

– Кто?

– Контролеры! Это они проникают в нашу реальность, творят там черт знает что, сбивают самолеты и топят корабли! А потом, конечно, спасают – вот мы какие, хорошие и добрые!

Вовчик при этих словах поежился. Я думал, он не поверил. Но вышло не совсем так.

– Я вообще-то подозревал... – пробормотал он. – Тут иногда такое говорят, но... Но никто не знает, правда это или нет.

– Пгавда, пгавда! – подал голос Боря. – Абсолютно достовегно.

Он разговаривал несколько свысока. И похоже, с недоверием относился к Вовчику, которого считал одним из тех пьяниц и уродов, которых привык видеть на острове.

– Вот! – сказал я. – Человек, между прочим, работал в Доме Линзы на острове. Он не по слухам знает.

Слова о потопленных кораблях и самолетах как-то подействовали на Вовчика. Словно бы он горел – и вдруг погас.

– Но я-то что могу? – тихо пробормотал он.

– Посоветуй что-нибудь, – сказал я. – Нам с Борей не справиться. Подскажи, где найти еще ребят. Говорят, за каким-то Изломом что-то вроде бы есть...

– Есть, – уверенно кивнул Вовчик. – Есть Излом. Все про него знают, хотя мало кто видел.

– Мало или вообще никто? – деликатно поинтересовался Боря.

– Не знаю, – признался Вовчик. – Но есть такая примета – если на компасе поставить все переключатели вниз – он будет показывать на Излом. Без всяких магнитов.

– И что там?

– Говорят, там живет какой-то Батя, – продолжал Вовчик. – Он вроде бы все про Линзу знает. Получается, что он чуть ли не сам ее для Контролеров открыл, наладил, а потом что-то с ними не поделил и сбежал. И теперь вот за Изломом прячется.

– А это точно?

Вовчик растерянно развел руками.

– Ребята говорят, – привел он свой аргумент.

– Жаль, нет на компасе переключателя, чтоб прямо на Батю показывал, – вздохнул я. – Нам в дорогу понадобится еда и, наверно, оружие. Раздобудешь?

Вовчик кивнул.

– Могу даже свежий ялик с компасом подогнать, – добавил он.

– Тогда последний вопрос. Ты с нами или останешься здесь?

Вовчик посмотрел в окно, за которым назревали холодные сумерки. Явно ему не хотелось оставаться одному.

– Прогуляюсь с вами, – сказал он. – Прослежу, что бы вы там глупостей не натворили. Супермены, блин...

* * *

Мы с Борей встали рано, а вот Вовчик после «поцелуя Зонтика» был еще плох. Он отбивался, пока мы пытались его поднять, и, кажется, так и не проснулся, когда мы перетащили его в ялик.

На душе у нас было неспокойно. Знать бы, что такое Излом и что за ним ждет – тогда мы, наверно, были бы веселы и говорливы. Но сейчас мы только хмуро вглядывались в горизонт, пережевывая каждый свои мысли.

Ялик вел я. Когда впереди тускло заблестело море, я вопросительно посмотрел на Борю. Тот молча махнул рукой – жми, мол, вперед, а там видно будет. Мы не мудрствуя углубились в морские просторы под прямым углом к берегу. Компас, настроенный по народному рецепту, действительно указывал какое-то постоянное направление, но мы не очень-то на него смотрели. Нам достаточно было знать, что Излом за морем.

Очень быстро нас с Борей взяла тоска. Вокруг плескались только серые монотонные волны, и даже на небе была одна лишь серость. Казалось, время остановилось в этой пасмурной водной пустыне.

Потом начал просыпаться Вовчик. Он оглядел нас бездумным взглядом и спросил:

– Где я?

– Где положено, – коротко ответил я.

Вовчик некоторое время еще хлопал глазами, приводя мысли в порядок и вспоминая минувший день.

– Пить хочется, – сказал он.

– На, – Боря протянул ему железную флягу. – Все не пей, о дгугих подумай.

– Да ладно тебе, – вздохнул Вовчик. – Воду-то чего жалеть – вон ее вокруг сколько...

Он смотрел за борт ялика и, видимо, жалел, что проснулся. Ему предстояло окунуться в ту же смертную скуку, в которой плавали сейчас мы с Борей. Он по-пытался покурить, но сморщился и выплюнул сигарету.

– Когда пойдем через Излом, – сказал Вовчик, – вниз не смотрите. Говорят, люди от этого с ума сходят.

– Нашел чем напугать, – фыркнул я.

– И в самом деле... Вам-то уже не грозит.

Мы помолчали еще некоторое время. Боря проворчал, что неплохо было бы сначала поговорить хоть с одним человеком, который видел Излом, а потом уж пускаться в дорогу. Но ему не отвечали. И без его реплик было тоскливо.

– Серега, – позвал вдруг Вовчик. – А я не понял, чего тебе остров не понравился?

– Видишь ли, Вовчик, я надеялся, что на другом конце мира найду что-то необычное. И что же – стоило оказаться на другой планете, а здесь те же пьяные хари, что и дома. Скучно...

– Ну, у тебя философский склад мозга. Соболезную.

– Склад ума, ты хочешь сказать? – насмешливо изрек Боря.

– А как девчонки? – продолжал Вовчик.

– Корявые. А ты разве сам не видел?

– Ну... – Вовчик вздохнул. – Видел, конечно, но что ж поделаешь...

– Кгасивые тоже есть, – заметил Боря. – Только их в ваш дугдом не выпускают.

– А куда ж их выпускают?

– А никуда. Контголегы их для своих надобностей дегжат.

– Это для каких еще надобностей? – возмущенно проговорил Вовчик.

– Кгасивых и здоговых они используют для оздоговления своего генофонда. Вы ж видели Контголегов – все кгивые да пгыщавые. Вот они и чегпают генный матегиал из наших девчонок...

– Как это, черпают? – Вовчик, казалось, окончательно выздоровел. – Они что же, наших девок... – он продолжил свою мысль расхожим интернациональным жестом.

– Нет, ни в коем случае, – помотал головой Боря. – За подобные дела они бы от своего начальства по шее получили. Да и мало они способны на такие подвиги, скажу по секгету. Нет, заггязнять матегиал своими больными генами им не газгешают. Там все делается искусственным путем.

– Ну, блин! – в сердцах проговорил Вовчик. – Такой подлянки я даже от них не ожидал.

– А ты подожди, – зловеще усмехнулся Боря. – Еще и не таких подлянок дождешься.

Время шло, морские просторы не менялись, а день клонился к своему завершению. Мы перекусили, после чего Боря сменил меня за управлением. Очень скоро он вдруг растерянно проговорил:

– Кажется, земля...

Впереди была темная полоска суши, в которой мы не увидели ничего особенного.

– Ну, и где Излом? – хмыкнул Вовчик. – Пока я вижу просто берег.

– Обгати внимание на компас, – невзначай заметил Боря.

Компас показывал своим волоском как раз туда, куда мы сейчас летели, стрелка стояла как приклеенная.

Море закончилось грядой голых скал. Мы перебрались через их острый зазубренный хребет и увидели картину довольно необычную. Дело в том, что сразу за хребтом начинался резкий спуск, все круче с каждым десятком метров. Скалы шли вниз и вниз, ниже уровня моря. Боря пока держал машину прямо, и пропасть под нами становилась все глубже.

– Это Излом, – взволнованно проговорил Вовчик. – Точно – он! Ребята, только вниз не смотрите.

И сам тут же свесился с бортика, наблюдая, как разверзается под нами безжизненная горная страна в глубине.

– Почему же моге туда не стекает? – удивленно бормотал Боря.

Вскоре он получил ответ на свой вопрос. Чем дальше мы летели, тем яснее ощущали какую-то странность в теле. Ну, словно притяжение тянет нас не только вниз, но и чуть назад. Все встало на свои места, когда Боря выровнял ялик относительно поверхности под нами.

– Ну, естественно! – тихо, но радостно проговорил он. – Поле тяготения искгивляется вслед за повегхностью! Это и есть настоящий Излом. Излом пгостганства!

Вовчик, который не отлипал от края бортика, вдруг резко подался назад.

– Не смотрите туда! – зачарованно прошептал он.

Но мы все же посмотрели.

Было от чего сойти с ума. Под нами расстилалась космическая чернота, а в ней – звезды! Звезды – внизу, вы видели когда-нибудь такое? Я сразу же вцепился в борт ялика – мне показалось, что мы перевернулись. Даже голова закружилась.

– Пегвый газ вижу здесь звезды, – пробормотал Боря. – Пегвый газ...

Земля позади уже почти скрылась из вида, превратившись в скопище теней. Стало холодно, изо рта шел пар. Нам всем показалось, что наш крошечный ялик завис в пространстве, где нет ничего, даже времени.

Не успели мы как следует испугаться, впереди обозначилась земная твердь. На нас надвигалось что-то очень большое, грозное и непостижимое.

Долгожданный берег приближался под каким-то странным углом, впрочем, это уже никого не удивило. Боря выровнял ялик, и постепенно мы начали различать внизу очертания рельефа. Сквозь мутную атмосферу обозначились реки, холмы, леса. Наблюдать за этим было очень увлекательно, но настроение у нас портилось.

– Как, скажите на милость, разыскать тут одного-единственного человека? – уныло проговорил Вовчик.

Мы мотались над лесными зарослями, над каменными хребтами, выступающими поверх деревьев, над огромными болотами – и не видели никакого следа человека. Вообще никакого.

Это продолжалось, пока впереди не обозначился изгиб широкой реки, поросшей мохнатым лесом.

– Пгедлагаю остановиться, газжечь огонь и подоггеть консегвы, – сказал Боря.

Ялик опустился на чистом выпуклом бережку, свободном от кустов и деревьев. Я не видел подобной растительности на Земле, но в глаза это не бросалось. Смотришь – ну, незнакомое дерево, подумаешь...

Вовчик сел, свесив ноги к воде, и закурил.

– Знаете, что я подумал? – проговорил он. – Люди всегда стараются у воды селиться. Что, если нам так и двигать над рекой? Сегодня в одну сторону, завтра – в другую. Может, и набредем на какое-нибудь поселение.

– А если в этой воде такие монстгы водятся, – возразил Боря, – что ни один человек и близко к ней не подойдет?

– Ну вот! Заодно и узнаем – водятся ли монстры.

Боря махнул рукой и стал собирать сухие деревяшки. Скоро он скрылся за кустами, а затем вышел с крайне озадаченным выражением на лице.

– Вот, – сказал он и протянул руку.

На ладони лежала смятая и обгоревшая консервная банка. Мы с Вовчиком внимательно осмотрели находку, словно она таила какую-то дополнительную информацию.

– Гм... банка, – пробормотал Вовчик. – Что бы это значило?

– А больше там ничего нет? – поинтересовался я. – Ну, след от костра, например? Или тропинка?

– Следа от костга там нет, – уверенно ответил Боря. – Но место очень удобное для лагегя. Скгытное и в то же вгемя пгостогное. Я даже пгедлагаю туда пегебгаться на ночлег.

– Пойдем посмотрим, – сказал Вовчик. – Сдается мне, Боря, ты плохо искал.

Мы пробрались сквозь заросли и действительно увидели очень милое место для стоянки. Ровная полянка, покрытая мягкой травой, была прикрыта сверху кронами деревьев. Со стороны воды ее загораживали кусты, которые были достаточно прозрачны, чтобы мы видели все, что делается на реке. Нас же через эти кусты увидеть было невозможно.

– Нормальное место, – согласился Вовчик. – Пошли, консервы, дрова сюда перетащим.

Мы все полезли через кусты к машине. Там-то нас и поджидал сюрприз.

Целых пять человек глядели на нас и весело скалились, покачивая автоматами. Я ойкнул и машинально сделал шаг назад, но тут же ощутил, как спина наткнулась на еще один ствол автомата.

– Прилетели, птички? – сказал один из чужаков – взрослый уже мужик с седой головой и грубым, неприветливым лицом.

В тот момент я много чего подумал. Первой была такая мысль: Контролеры послали за нами в погоню бригаду головорезов, согласных стрелять в своих. Но потом я эту идею отмел. Парни не походили на «островитян».

Кто-то рылся в ялике и, удивленно присвистывая, вытаскивал автоматы и стопки запасных батарей к ним. Вовчик вчера не поскупился, восемь автоматов сложил под сиденьями. Кто-то другой жрал из нашей банки тушенку, вытаскивая ее ножом. В этой связи мне подумалось, что мы налетели на банду одичавших грабителей.

– Кто такие? – спросил седой. – Откуда и когда прибыли?

На его командный голос мне так и захотелось ответить: «Осмелюсь доложить...» Но я не стал кочевряжиться.

– Сбежали от Контролеров, – сказал я. – Ищем здесь людей.

– Ну и как, нашли? – ухмыльнулся седой.

– Пока нашли только пожирателей нашей тушенки, – ответил я.

– Жалко одной баночки, да? – спросил тот, кому адресовались мои слова. Он был толстый, с несчастными глазами вечно голодного человека.

Потом нас стали обыскивать. Ничего запрещенного, кажется, не нашли. Правда, у Вовчика стрельнули одну сигарету, попросив сначала разрешения.

– Сколько вас тут? – спросил седой.

– Что-то около трех, – сказал я, демонстративно посчитав своих по пальцам.

– Я спрашиваю, сколько всего? Вы что же, втроем через Излом перешли?

– Так и есть.

– Ну, вы даете...

– Ладно, Сан Саныч, – сказал один из чужаков, – хватит тебе их теребить. Нормальные ребята – видно же.

– Расслабьтесь, парни, – разрешил нам седой. – Проверка закончена. Поздравляю с прибытием.

– А с чем связан такой нелюбезный прием? – поинтересовался я.

– Да так... Есть информация, что к нам будут направляться карательные экспедиции. Слишком много народа сюда бежит, вот Контролеры и хотят перерезать ниточку.

– Мы ваш ялик давно уже засекли, – добавил один из парней. – Все видели: как вы летали, как вынюхивали...

– А что было делать? – развел руками Вовчик. – Где вас искать? Орать с горы, что ли?

– Ребята, вы идиоты, – ухмыльнулся Седой. – У нас стоит целая батарея магнитов, которые настроены так, чтобы все компасы показывали только на сборный пункт. Мы специально слух пускали, и на той стороне, наверно, все об этом знают.

– И Контролеры тоже? – осторожно поинтересовался я.

– И Контролеры тоже. С одной разницей – они не знают, что на сборном пункте их ждут кое-какие сюрпризы...

– Хогошо, что мы туда не попали, – пробормотал Боря. – А то пегепутали бы нас с кагателями – и пгивет...

– Да, Боря, – тихо ответил я. – Ты – типичный каратель. Нас бы, может, пожалели, а тебя точно бы замочили...

* * *

В этот вечер я наконец-то как следует напился.

Такая на меня навалилась расслабуха, что я не выдержал. Мы пили самодельные настойки, мы ели с деревянных тарелок мясо и овощи, мы чувствовали себя среди своих. После долгих дней тоски, страха и безысходности мы все увидели, что есть другой мир.

Мы веселились в большом поселке на берегу озера. Здесь были просторные хижины, сплетенные из прутьев, в загонах стояли животные, похожие на очень крупных свиней, горели костры, звучали голоса.

И потом, когда ноги отказались мне служить и я уселся под огромным деревом, ко мне еще подходили какие-то люди, заглядывали в лицо, пытались заговорить...

Проснулся я под навесом из зеленых стеблей. Было тепло и сухо. Боря сидел неподалеку и грыз орехи.

– Ты вчега был пьян, как скотина, – сказал он.

– Хотел бы я видеть ту скотину, – вздохнул я, – которая выпьет столько, сколько могу я.

– Ты огал на весь лес, что взогвешь Линзу и пегестгеляешь Контголегов, – продолжал Боря. – Ты звал всех садиться в ялики и лететь на остгов, чтобы захватить его.

– Ну... бывает. Кто-нибудь полетел, кстати?

– Згя смеешься. Алкоголь губит даже самых сильных и кгепких. Это было омегзительно.

Я вздохнул и поплелся к озеру совершать водные процедуры. Поселок был почти пуст, только несколько женщин хлопотали у костра.

– А где Вовчик? – спросил я, вернувшись.

– Спит. Ему дали какой-то отваг. Сказали, что после «поцелуя Зонтика» ему лучше поспать два-тги дня, не вставая.

– М-да... Мне бы тоже сейчас поспать два-три дня, – сказал я, ощупывая больную голову. – Что делать-то будем?

– Отдыхай пока. Вон в том сагайчике попгоси себе завтгак.

Я отправился бродить по окрестностям поселка. Стоило мне удалиться на полсотни шагов, как из кустов раздался голос:

– Куда?

– Да так... – растерялся я.

– Лучше никуда не отходи. Тебе же лучше.

Лучше так лучше. Я обошел поселок вокруг, осмотрел хижины, нашел колодец, постоял возле десятка земляных холмиков с большими деревянными крестами.

Заняться было нечем, а спать я уже не мог. Как и слушать нравоучения Бори. В этот момент ко мне приблизился какой-то парень, кажется, мы с ним вчера пили на брудершафт.

– Ну как? – спросил он, круша зубами орешки.

– Спасибо, уже лучше. Вы всегда так новичков встречаете?

– Да нет... Но и новички не всегда такие заводные попадаются. Ты мне вот что скажи... Ты вчера звенел насчет Линзы – всерьез или так?

– Если б я помнил, что я звенел...

– Ну, говорил, Батя тебе нужен.

– Батя? Да, Батя нужен, – оживился я. – А ты его знаешь?

– Да, он бывает тут... Но нелюдимый мужик, неразговорчивый. Не знаю, захочет он с тобой говорить или нет.

– А ему и не надо со мной говорить, – сказал я. – Я и сам с ним поговорю. Ты лучше объясни мне, что он такое?

– А я знаю? Живет один тут неподалеку, занимается какими-то вещами странными. Говорят, он Линзу придумал, а потом Контролеры хотели его убить, а он убежал.

– Это точно – про Линзу? Он в самом деле все про нее знает?

– Не знаю. Но вообще здорово ты вчера выступал. Если б все было правдой...

На этом разговор окончился. Но вечером, когда поселок стал наполняться людьми, этот же парень снова подошел и повел за собой.

– Вон, гляди, ялик стоит. На нем Батя прилетел. Он сегодня здесь ночует. Иди, в общем.

Я решил, что мне крупно повезло. Встав возле ялика, я принялся ждать, потом начал спрашивать всех проходящих, куда подевался Батя. Наконец мне сказали:

– А вот он идет...

Я обернулся – и у меня от удивления отвалилась челюсть.

– Здравствуйте, господин Чайковский, – только и смог сказать я.

* * *

Батя удивлен был, казалось, не меньше моего. Он некоторое время стоял, хлопая глазами, хмыкая и почесывая бороду. Потом сказал:

– Значит, и вы тоже... Надо же...

Потом появился Боря, и Батя удивился еще больше.

– Я вас, кажется, видел...

Оказалось, они пару раз встречались в Доме Линзы, когда Батя еще служил Контролерам. Но я отодвинул Борю в сторонку, а сам вплотную приступил к разговору с дедом.

– А где Рианна? – проговорил Батя и посмотрел на меня с такой надеждой, что мне стало не по себе.

– Какая Рианна? – участливо спросил я.

– Та девушка, что была со мной. Ее, случайно, не было рядом, когда вы оказались здесь?

Я только развел руками. Он опустил голову и замолчал, трогая пальцами переносицу.

– Вы действительно отец Линзы? – спросил я, прервав его скорбное молчание. Он недоверчиво уставился на меня, словно заподозрил в чем-то неблаговидном.

– Зачем вам это?

– Надо, представьте себе. Очень хочу с вами поговорить, но не знаю – правду ли о вас болтают на той стороне.

– Всякое болтают...

– Ладно, нам не стоит тратить время на любезности. Говорить буду начистоту. Мне здесь не нравится, и я хочу обратно – это раз. Контролеры меня подставили, как подставляют и других парней. Я хочу, чтобы у них больше не было никакой Линзы, – это два. Взорвать или сломать – это уж как посоветуете.

– Обратно? – удивился Батя. – Как вы себе это представляете?

– Очень просто. Я хочу вернуться не в момент катастрофы, а на пять минут позже, когда машина уже свалилась, а мне ничто не угрожает.

– На пять минут позже не получится, – покачал головой Батя. – Это – будущее, в котором вас уже нет. Теоретически возможно на некоторое время раньше...

– Но как же так? – опешил я. – Ведь это прошлое, где я еще есть. И что же, выходит, там будет два меня?

Батя почесал бороду еще некоторое время, потом сказал:

– Ну, это непростой разговор... А как вы собираетесь добраться до самой Линзы?

Тут я ему и выложил свой план. Дело в том, что я не зря столько времени провел в прогулках по острову, мне удалось заметить кое-что любопытное.

Почти каждый день ближе к вечеру с разных концов света ялики привозили убитых бойцов. Тела складывали в особом месте на платформу. Иногда за этим складом присматривали кузнечики, но часто там вообще никого не было. Поздно вечером из Дома Линзы выходили Контролеры и увозили нагруженную платформу за забор через подъемные ворота.

Я считал, что можно улучить момент и улечься в куче мертвецов, завернувшись, как и все они, в желтую плотную бумагу. В крайнем случае оттащить одного в кусты и занять его место в бумажном свертке. В темноте никто не заметит подмены.

Естественно, я не знал, что за воротами делали с покойниками. Может, их сразу сжигали в печи – почем мне знать? Но тут уж все зависело от моей ловкости.

Батя выслушал меня, почесывая бороду и хмыкая.

– Может быть, может быть... – пробормотал он.

– Вы поможете? – прямо спросил я.

– Это все очень неожиданно, – вздохнул Батя. – Но я перед вами виноват. Из-за меня вы сюда попали. Кроме того, признаюсь, наши интересы кое в чем совпадают. М-да... Поэтому завтра вы отправляетесь со мной, и мы будем обсуждать вашу мысль со всей серьезностью.

Батя жил на отшибе, в просторном доме, собранном из жердей, сквозь которые днем просвечивало небо. Погода, как я понял, здесь всегда стояла хорошая, поэтому необходимости в основательном жилище не было.

В доме у Бати на специальных полках стояло много всяких интересных штук, накрытых мешками или тряпками. Как я понял, это были какие-то древние приборы, собранные в хранилищах и обветшавших городах за многие годы. Уже в первый день они с Борей, пожалуй, не меньше двух часов лазили по этим полкам, крутили-вертели приборы и обменивались мнениями.

Я тоже попытался проявить интерес – инженер все-таки, – но ничегошеньки не понял. Батя и сам понимал смысл и назначение далеко не всех своих экспонатов и проводил дни в экспериментах.

Впрочем, к Бате мы пришли не ради разного занимательного старья. Нам с Борей нужна была Линза, и мы жаждали информации.

– Контролеры слишком надеются на вашу непритязательность, – сказал нам Батя. – Они думают, что вам, кроме алкоголя и развлечений, ничего не нужно, поэтому слишком мало уделяют внимания охране Линзы. Не вы первые, между прочим, пытаетесь прорваться к ней. Раньше Дом Линзы окружал просто забор. После первого нападения этот забор стали охранять хлемы. Потом добавились еще какие-то меры, но все равно остается шанс пройти. И ради этого шанса вам стоит постараться. Нам нужно очень хорошо все продумать, и тогда все получится.

– Какие у нас шансы? – спросил я.

– Думаю, немалые. Учтите, Контролеры – цивилизация, которая отстает от вас в социальном и техническом развитии. Они пользуются Линзой, которую дал им я, и техникой, оставшейся от старых хозяев этого мира. Без Линзы они до сих пор сидели бы дома и не видели ни этого, ни других миров.

– А зачем, позвольте узнать, вы дали им Линзу?

Батя нахмурился, почесал бороду.

– Я не могу этого сказать. Простите, но я очень многого не смогу сказать вам о себе и не на все вопросы дам ответы.

– Но скажите хотя бы, что вы с той девчонкой делали там, в Капитанской бухте? – воскликнул я. – Как вы там оказались?

Батя при этих словах заметно поскучнел. Он ответил не сразу.

– Мы пытались бежать, – сказал он. – Это была неудачная попытка. Скажу больше: на этот раз мы снова попробуем уйти, но теперь – вместе с вами.

* * *

Наше с Борей обучение продлилось несколько дней. Вначале мы запоминали планировку Дома Линзы, структуру тайных ходов и служебных помещений. Боря слушал с таким же вниманием, как и я. Оказалось, он совершенно ничего не знал о Доме Линзы, хотя и просидел там много дней. Он видел внутри лишь одно небольшое помещение, в котором следил за показаниями какого-то датчика, и в эту комнату он всегда приходил по одному и тому же коридору.

Потом Батя приступил к описанию Линзы. По его словам, Линза – уникальное природное образование, клубок, сотканный из энергетических полей. Сама по себе Линза ничего не дает, нужно много сложного оборудования, чтобы ею управлять. Ну, это примерно как нефтяная скважина, где для добычи нефти требуются и буровая вышка, и насос, и трубопроводы, и станции перекачки, и многое другое.

Батя брал прутик и рисовал на земле планы помещений и внешний вид приборных панелей, объясняя нам, где и как действовать. Он переживал, понимая, что дает нам несколько устаревшие сведения. Пока его не было, кое-что изменилось, кое-что поломалось, где-то одну железку заменили на другую, и так далее. Я тоже нервничал, но по другой причине. Очень трудно было все понять, еще труднее – запомнить.

А понимать и запоминать было обязательно. Небольшая ошибка могла привести, например, к тому, что нас выбросит в какой-нибудь замкнутый мир без света и воздуха или вообще в открытый космос. Батя собирался бежать с нами, но мы не могли предугадать, как развернутся события, поэтому каждый должен был надеяться не только на Батю, но и на себя.

Однажды он бережно снял с полки какой-то прибор, сдул с него пыль и сказал:

– Хочу кое-что показать вам, друзья. Ничего особенного, но вам будет интересно.

Зажегся крошечный экранчик, и мы с Борей увидели смутные контуры женщины, сидящей за столом. Изображение держалось всего несколько секунд, а затем свернулось в точку.

– Если смотреть раз за разом, то можно разглядеть, что это выступление диктора Си-эн-эн. Это единственное, что мне удается поймать за несколько лет. И все время одно и то же.

– Вы поймали телепрограмму? – изумился я. – Выходит, наша Земля так близко?

– Она ближе, чем ты думаешь, но для тебя она бесконечно далеко. Поймешь ли ты... Земля находится примерно в ста пятидесяти метрах под нами.

– Не понял...

– Естественно. Земля здесь, рядом, но она – крошечная пылинка. Луна, Солнце, Большая Медведица и Млечный Путь – все это сгруппировано в микросфере, на поверхности которой находится этот мир. Для того и нужна Линза, чтобы сделать оба мира совместимыми.

– Вы хотите сказать, что Линза – увеличивает?

– В очень приблизительном и условном значении – да. Теоретически можно добраться туда и линейным маршрутом – сквозь космос. Но это так далеко, что, когда закончится путешествие, Солнце уже погаснет. Да и космического транспорта у нас нет. Линза – единственный реальный путь.

Через несколько дней мы, вооруженные знаниями и умениями, вернулись в поселок. Первым делом я разыскал Володю, который, смешно сказать, помогал какой-то женщине работать на огородике.

– Ну, что, Вовчик, – сказал я, – с нами не надумал бежать?

– Я остаюсь, – ответил он.

– Зря, – вздохнул я. – Мы уже все продумали, все рассчитали.

– Нет, Серега. Нечего мне там делать, меня там уже похоронили. Нехорошее это дело – из мертвых восставать. Я здесь останусь.

– Что ты будешь тут делать? – не мог понять я.

– Жить буду, Серега. Ребятам техника нужна, а я много старых хранилищ знаю, которые еще не взорваны. Да и вообще... Кстати, тут девчонки получше, чем на острове, да и больше их.

– Ну, раз девчонки... – пробормотал я. – Как знаешь, Вовчик. Может, ты и прав. Просьба у меня к тебе. Коль уж ты решил заделаться снабженцем... Ну, в общем, перевезли бы вы сюда библиотеку с острова. Жалко ведь, сгниет там все или сожгут спьяну.

– Отличная мысль. Я подумаю, как это сделать... Слышь, Серега, а не страшно тебе?

– Страшно, Вовчик. А что делать? Такой у меня дурацкий характер – решил, как уперся.

– Тут многие уже про тебя знают... Не всем, конечно, верится, что вы сможете, но... Все хотят, чтобы у вас получилось, веришь? Контролеры без Линзы – пустое место. Если вы ее разломаете, мы тут станем хозяевами.

– Вы и так тут хозяева, – сказал я. – Побольше думайте о себе, поменьше о Контролерах – и все будет в порядке.

– Когда отбываете?

– Сегодня, Вовчик. Только я отбываю один...

– Как – один?

– Т-с-с...

Я увидел, что к нам идут Батя и седой.

– На, – сказал седой, протягивая мне автомат, с которого кто-то предусмотрительно свинтил приклад. – Полетишь с двумя нашими парнями, у них там тоже дела... Без них все равно не выйдешь из Излома. Как прибудете на место – ялик им оставишь, он все равно тебе уже не понадобится.

– Надеюсь, – кивнул я.

– Вот и прекрасно. Честно сказать, не терпится узнать, чем кончится ваша авантюра. У нас тут все спорят...

– А вы пари на деньги заключайте, – посоветовал я. – А нам процент – как участникам заезда.

– Шути, шути...

Подошел ялик, в котором сидели двое парней с хмурыми физиономиями. Я понял, что попутчики мне достались такие, что не поболтаешь. Ну и пусть, не очень-то я и настроен на болтовню.

Я и в самом деле отбывал на остров без Бори. План Бати был таков: я под видом трупа проникаю в Дом Линзы и любым способом пытаюсь подобраться к управляющей аппаратуре. При необходимости помогаю себе огнем из автомата. Ну а дальше...

Дальше начинались какие-то чудеса, в которых я мало что понял. Выходило так, что, если я правильно включу Линзу, Батя с Борей в тот же миг окажутся рядом, как двое из ларца одинаковы с лица. И далее все сделают сами.

План был в общем-то сырой и невразумительный, и я прекрасно это понимал. Многое зависело от моей изобретательности и умения импровизировать на ходу. Однако у меня было преимущество: Контролеры не знали, что я готовлюсь пошалить в их берлоге. Хреновое преимущество, если честно, но другого, увы, не нашлось...

Мы обнялись с Вовчиком, и я забрался в ялик.

– Дай, что ли, сигарету, – попросил я.

– Курить вредно, – ответил он. – Думай о будущем.

– Пытаюсь, – вздохнул я. – Но перед глазами почему-то только прошлое, одно только прошлое...

Нас провожало довольно много людей. Я смотрел в их глаза и явственно видел, что они чувствуют. Они одновременно и жалели меня, и надеялись, что мне повезет. Но особенно мне запомнился взгляд Бати – неподвижный, невыразительный, отрешенный. Как у человека, который твердо решил прыгнуть с обрыва в бездну...

Ялик плыл в сером небе, остров был еще далек, но неумолимо приближался. Я сидел как на иголках, барабаня пальцами по скамейке. Было странное ощущение, что с каждой минутой я уменьшаюсь в размере и к моменту прибытия стану совсем маленьким. И что я там смогу, такой крошечный человечек?

– Далеко еще? – спросил я.

– Угу, – ответил один из моих спутников.

М-да, скоротать дорогу в непринужденной беседе, видимо, не удастся. Парни лениво переговаривались, перекладывали что-то из рюкзаков в карманы и обратно. Потом один уронил какой-то сверток, и по полу ялика рассыпались черные кругляши, больше всего похожие на обыкновенные хоккейные шайбы. Я собрал то, что было под ногами, и протянул ребятам.

– Что это? – спросил я.

– Какафоны.

– Вот как? А для чего они?

– Никогда не видел, что ли? Если надо разогнать хвостатых, поворачиваешь здесь и швыряешь. А сам отбегаешь подальше.

– Они взрываются?

– Нет, круче. От них хвостатые начинают блевать и испражняться прямо в штаны. Но и сам можешь, поэтому лучше рядом не стоять.

– Классная штука, – заметил я.

– Возьми себе парочку...

Когда мы оказались в самом сердце Излома, я покрепче ухватился за скамейку, чтоб не сорваться в космическую бездну. Парням же все было трын-трава. Они в эту бездну совершенно спокойно поплевывали.

На нас надвигалась угрюмая стена невообразимых размеров – твердь земная. Я то и дело терял ориентацию в пространстве, не понимая, где верх, где низ, и мои пальцы болели от напряжения.

– Просьба есть, – проговорил один из парней, повернувшись ко мне ухом. – Как прибудем на остров, посиди где-нибудь часок тихо. У нас там тоже дела, не хотим, чтоб раньше времени шум поднялся.

– Будет сделано, – кивнул я. – А ваши дела шум не поднимут?

– Нет.

Нет так нет. Я закутался в куртку, мы уже летели в темноте над морскими волнами, было холодно.

– Пацаны, – позвал я. – А что, на остров так легко попасть? Он не охраняется?

– Охраняется.

– А как же мы туда попадем?

– Легко.

– Спасибо за развернутые объяснения, – пробормотал я.

Еще долго я сидел молча, отгоняя тревожные мысли, как надоедливых комаров. Потом заметил, что парни чуть оживились, и посмотрел вперед. Похоже, мы приближались к острову – где-то далеко блеснули огни. Мое сердце бешено заколотилось.

– Пригнись, – сказали мне.

– Что? – не понял я, но тут мне действительно пришлось пригнуться, потому что из боков ялика вдруг поползли полупрозрачные створки, которые сомкнулись надо мной глухим колпаком. В дно ялика что-то ударило, после чего меня резко бросило вперед.

– Эй! – заорал я. – Предупреждать надо!

– Все нормально. Мы под водой.

Мы всплыли в кромешной тьме. Когда створки раскрылись, я начал смутно различать вокруг стволы деревьев. Здесь была заводь или глубокая бухта, наш ялик спокойно покачивался на воде. Где-то приглушенно долбила музыка, сквозь листву пробивался свет фонарей.

Мы выбрались на берег, парни тащили за собой рюкзаки, у меня же был только автомат без приклада и пара какафонов в кармане.

– Ну, разбегаемся, – услышал я. – Ты, кстати, не хочешь спрятать ствол под курткой?

Действительно, я, как последний идиот, собрался идти с автоматом на плече. Нервишки...

Я и ребята распрощались обыденно и немногословно. Будто собирались завтра как ни в чем не бывало встретиться за покером. Я побрел сквозь деревья на свет. Одиночество обступило меня со всех сторон, сдавило между землей и черным небом без звезд. И вдруг жутко захотелось обратно, за Излом – сесть у костра с Вовчиком и Борей, погрызть обжаренные ребрышки, поболтать, посмеяться среди своих...

Нет, домой мне тоже хотелось, но дом был так далек, и так труден казался путь к нему, а Излом – почти рядом.

Вскоре я очутился в парке. Здесь ничего не изменилось – все те же аллеи, фонари, пьяные вопли, грохот музыки из кабака. В веселящейся толпе вроде бы легко затеряться, но мне казалось, что все смотрят только на меня, что моя мрачная физиономия выделяется пятном и что оружие топорщится из-под одежды.

Я направлялся к забору, к тому его участку, возле которого складировались убитые. Часов у меня не было (разве что биологические), но мне казалось, что час завоза трупов еще не пробил, груженая платформа еще стоит у ворот.

Я жестоко ошибался. Платформы вообще не было – ни груженой, ни пустой!

Еще не веря своим глазам, я обшарил лихорадочным взглядом окрестности, даже пробежался вдоль забора – платформы не было. Совершенно точно.

Я бессильно опустился на траву, глядя в пустоту. Что прикажете делать? Все пошло через пень-колоду, еще не начавшись. Можно, конечно, подождать, но неудача на первом ходу меня просто подкосила.

Вдруг послышались шаги. Я хотел нырнуть в кусты, но поздно – меня заметили. Это были двое забулдыг – из той части местной публики, которая пробавлялась мытьем полов и тасканием мусора. Они остановились, нерешительно и с испугом глядя на меня.

– Извините, – очень вежливо сказал я. – Здесь всегда были погибшие сыны божии, а сегодня я их не вижу...

– А тебе зачем? – настороженно спросил один из забулдыг. – По карманам будешь шарить?

– Нет, что вы!..

– Если по карманам – только после нас. Мы это место давно заняли.

– Нет-нет, я не по карманам... Я в той жизни был пастырем и хочу справить обряд над погибшими воинами.

– Лучше нужду над ними справь, – посоветовал второй забулдыга. – Да вот беда – покойников теперь прямо за забор с яликов вываливают. Здесь больше не держат.

– Давно ли? – живо поинтересовался я.

– Три дня уже. Сами ходим каждый день, ждем. Но все никак...

– Я опечален, – вздохнул я, сложив руки на груди. – А не могу ли я справлять обряды там, за забором?

– А попробуй. Сунься без допуска – тебя кузнечики тут же в клочья порвут. И все, аминь...

– Благодарю на добром слове, – чуть поклонился я. – Вступайте в церковь «Благодать» – и обрящете...

Они ушли, а я со злостью врезал ногой по стволу дерева. На том конце света ждут Батя и Боря, а я ничегошеньки не могу поделать. План мой развалился у самого фундамента. А может, правда угнать с полигона ялик и рвануть через забор внаглую?

Я уже почти решился на это безрассудство, но вовремя остановил отчаянный порыв. Не надо спешки, не надо паники и преждевременной тревоги. В конце концов, можно подождать до завтра. Не исключено, что-то изменится. Плохо только, что с каждым часом росли шансы моего разоблачения. Вот встречусь случайно с полковником – и все, привет...

Мне требовалось где-то отсидеться. Хотя бы пару часов. Просто собраться с мыслями. А где? В общаге, где же еще...

Я пришел к знакомому до отвращения зданию, поднялся по пустой лестнице на свой этаж. Из-за дверей кое-где доносился знакомый пьяный шум, но он меня не пугал. Здесь я могу просто лечь вниз лицом на любую кровать, и никто меня не тронет. А если тронет – получит.

Я вошел в свою комнату. Гена лежал на кровати в окружении пустых бутылок. Он приподнял голову и выдавил:

– А-а, курсант... Ты где пропадал?

– Воевал, – ответил я. Похоже, Гена был не на шутку пьян.

– А я вот совсем развалился, – вздохнул он. – Теперь даже водка не помогает.

Под задранной штаниной я увидел его больную ногу. Ткани помертвели и начали гнить, зрелище было страшным и омерзительным.

– Совсем меня доконала, сука! – Гена в бессильной ярости ударил кулаком по кровати. – Заснуть не могу, на стены лезу.

– Ты не говорил Контролерам?

– Сказал. Тут заходил один, хотел меня в рейд вытащить, а я говорю – вот... Он сказал, что скоро опять придет.

– Когда?

– А-а... – Гена махнул рукой. Потом с трудом приподнялся на локтях. – Слышь, курсант, отведи меня к ним, а? Я сам ходить не могу уже, а ребят моих чего-то не видно. Может, их отправили уже.

Я не знал, что ответить. Заниматься с ним – верный способ засветиться перед Контролерами. Но как отказать человеку, который с ума сходит от боли?

После непродолжительной внутренней борьбы я решился.

– Пойдем, – сказал я. – Прямо сейчас пойдем, тут тянуть нельзя. Держись за меня, поднимайся...

– Постой-ка... – он достал из-под матраса початую бутылку водки, немного отхлебнул, а затем смочил ладонь и побрызгал на язву.

– Это от микробов, – пояснил Гена, морщась от боли. – Теперь пойдем, курсант. Может, ихние доктора меня починят...

Я подставил плечо, и мы выбрались на улицу, где бродили расслабленные «островитяне». Гена сказал, что ему вроде бы стало легче.

– Конечно! – ответил я. – Ты встал, к ноге свежая кровь прилила. Тебе и надо-то пару уколов, чтоб поправиться.

На самом деле я понимал, что все это только слова. Гене стало легче, потому что он начал двигаться, и это отвлекло его от боли. Но боль скоро вернется. Я чувствовал через ткань тельняшки, как горит и лихорадит его тело. Похоже, у моего приятеля было заражение крови.

Мы медленно шли через замусоренные газоны к охраняемой зоне. Вообще-то я понятия не имел, куда девать Гену, но там, возле Дома Линзы, всегда была охрана и она могла что-то подсказать.

Гена стонал – сначала тихо, но с каждым шагом все громче. Потом он вовсе свалился на траву.

– Погоди, курсант. Передохну...

Нас увидела какая-то компания из-под фонарей.

– А мне этот полосатенький нравится! – пропищал женский голос, и все заржали.

Гена вдруг изогнулся в судороге, и его начало рвать. Он колотился о землю, скреб ее ногтями, и его голая распухшая нога выглядела сейчас как ненужный болезненный придаток.

– Ну, пошли, пошли скорей, – выдавил он, когда прокашлялся.

Но едва я попытался его поднять, он вскрикнул и снова упал, воя от боли.

– С-сука! – крикнул он сквозь стон. – Ну за что?!

На его щеках заблестели слезы. Смотреть на это было тяжело: сильный веселый Генка, которому море было по колено, вдруг стал беспомощным и жалким. Я потянул его за рукав и осторожно взвалил себе на плечи.

– Я ведь здоровый, курсант, – шептал он. – Не дотащишь... Что это у тебя? Автомат? Здесь же запрещено...

Он и правда был здоровый. Но и меня мать-природа силой не обидела. Я тащил его на плечах, как мешок, и всякий встречный считал своим долгом отпустить на этот счет какую-нибудь глупость. Я не отвечал, а лишь шел и шел вперед.

Вскоре из-за деревьев выплыли фонари и пятиметровые заборы охраняемой зоны. Возле пропускного пункта я осторожно усадил Гену на траву. На стук вышел коротко стриженный старшина, что-то дожевывая на ходу.

– Чего надо? – проговорил он, обдав меня духом свежевыпитой водки.

– Человеку плохо, – ответил я, стараясь прятать лицо в тени. – Куда его?

– Плохо... – хмыкнул старшина. – А здесь тебе что – вытрезвитель?

– Да нет... – тихо сказал я. – Он болен. У него старое ранение обострилось.

Из-за забора появились еще двое старшин-охранников. Оба жевали – как я понял, закусывали.

– А шо такое? – спросил один. Получив ответ, он кивнул и скрылся в проходе. Я услышал, как он вызывает кого-то по рации или телефону. Остальные с любопытством смотрели на Гену, который корчился от боли на траве, стонал и обливался горячим потом.

Охранник наконец вернулся.

– Сейчас, – сказал он, и я заметил, что он старательно не смотрит мне в глаза.

Вскоре появился один из тех забулдыг, которых я в немалом количестве встречал на острове. Он что-то бормотал и держался за забор, чтоб не свалиться.

– Готовый уже?! – со злостью крикнул стриженый старшина. – А Одноглазый где?

– Там... там... – забулдыга неопределенно махал рукой, одновременно стараясь не упасть.

– Придется самим тащить. – Стриженый посветил на Гену фонариком и тут заметил, что тельняшка вся запачкана блевотиной. – А, черт...

Они малость пошептались, потом обратились ко мне:

– Слышь, браток, а может, ты его сам как-нибудь... Бери, в общем, и тащи. А я покажу, куда.

Я молился, чтобы автомат не выскочил из-под куртки, пока я поднимал стонущего Гену с травы. Если б сейчас было светло, они бы точно увидели, как выпирает ствол.

Меня пропустили в проход в заборе, за ним была решетка с дверцей. Стриженый старшина достал блестящую рукоятку и отпер замок. Решетка оказалась двойной – я увидел, что в промежутке катаются и прыгают какие-то темные мохнатые шары. Вот о каких мерах безопасности предупреждал меня Батя...

У меня перехватило дыхание. Мы шли в охраняемую зону!

За решеткой начиналась ровная каменистая дорожка. Она уходила вниз, теряясь в спутанных колючих кустах. Когда на эти кусты упал луч фонарика, я вдруг заметил, что среди веток прячутся два кузнечика. Они неподвижно провожали нас глазами. Да уж, непросто, оказывается, подойти к Дому Линзы, даже если сможешь перемахнуть огромный забор.

Вскоре кусты кончились. И я увидел Дом Линзы.

Передо мной лежала обширная бетонированная ниша в земле, опоясанная гладкой стеной, вдоль которой вздымались стойки энергетических башен. В центре – огромный металлический купол со шлюзами. Все ярко освещено, я даже залюбовался, остановившись на секунду.

– Пошли, пошли, – поторопил старшина.

– Где мы? – прохрипел Гена, вернувшись из кратковременного забытья.

– Потерпи, уже скоро...

По железному трапу мы спустились на дно ниши. Мы двигались в лучах прожекторов, как по цирковой арене. Эхо разносило звук шагов в пустом пространстве. Наконец старшина постучал прикладом по металлической стене, раздался глухой звон. Ничего не последовало.

– Сейчас, – сказал старшина и снова постучал.

Я здорово устал, хотелось ссадить с себя Гену. Но сейчас ведь кто-нибудь выйдет, и придется опять его поднимать, беспокоить...

Было время обдумать, как действовать дальше. Однако в голове вертелся только один вариант. Он был простой и радикальный и выглядел так: убить всех. Убить старшину, убить того, кто откроет нам шлюз, а затем ворваться, убить еще кого-нибудь и еще кого-нибудь...

При всей простоте я к такому ходу событий был не очень-то готов. В конце концов, старшина не сделал лично мне ничего плохого...

Минуты шли, а на наш зов так никто и не являлся. Старшина уже нервно кривил губы. Я вдруг увидел, что вдоль стены бетонной «арены» медленно бредут два кузнечика, то и дело зыркая в нашу сторону.

– Дрыня! – донеслось со стороны пропускного пункта. – Смена пришла!

– Иду! – заорал в ответ стриженый и снова загремел автоматом по стене.

– Дрыня! – донеслось минуту спустя. – Ну водка же стынет!

Старшина засуетился, совершив несколько порывистых бестолковых движений, потом посмотрел на меня.

– Это... Может, подождешь здесь, пока за ним не выйдут?

– Подожду, – охотно согласился я. Пожалуй, даже слишком охотно.

– Ага... А потом тем же макаром обратно выйдешь, ладно?

«Щас!» – подумал я, но в ответ только кивнул.

– А меня кузнечики не похряпают?

– Не, они сейчас не тронут, – замотал головой старшина. – Только с дорожки не сходи. Ну, я пошел, да?

– Да, – сказал я.

Он быстро зашагал к трапу. Я проводил его удивленным взглядом. Нет, объясните мне на милость – на кой черт забор, вооруженные чудища под каждым кустом, если раздолбай-старшина взял да и провел первого встречного к самым дверям? Может, конечно, за дверями ждут новые сюрпризы, но тем не менее...

В этот момент створка шлюза лязгнула и уползла вверх. Я увидел два одинаковых темных силуэта на фоне длинного коридора. Один шагнул вперед, и свет упал на его лицо. По дряблой коже, запавшим больным глазам и шелушащимся губам я легко догадался, что передо мной Контролер.

– Ему очень плохо, – сказал я, скосив глаза на Гену, который, похоже, отключился на моих плечах. – Нужен врач. Помогите ему.

Если Контролеры и поняли что-то, то ничем не выдали этого. Они без лишних слов забрали у меня Гену, схватили его за руки и поволокли по коридору, как мешок картошки. Мне это очень не понравилось: с пациентами так не обращаются даже в грязных, завшивленных горбольницах.

Однако проход оставался открытым. «Что дальше?» – спросил я себя. И не смог ничего ответить.

Можно взять да и шагнуть в коридор вслед за Контролерами. А там какое-нибудь чудо из-за угла – здравствуй, дорогой товарищ! На тебе в лоб из самострела!

Черт меня побери! Все так хорошо складывалось, а тут вдруг словно парализовало. Слишком много везения – это, наверно, не очень хорошо. Это расслабляет. Я боялся войти. Я боялся умереть, как только окажусь на запретной территории.

И тут со мной случилось что-то невообразимое. Я, представьте себе, вдруг ощутил привязанность к парку развлечений, к его уютным питейным залам, милым ребятам с их невинными забавами, ласковым девчонкам... Мне нестерпимо захотелось быстро-быстро взбежать по трапу, выскочить из дверей КПП – и в кабак, в запой!

Не успел я как следует себя отругать за предательские мысли, как створка шлюза лязгнула и опустилась. Передо мной снова была глухая стена. Мне оставалось только с досадой крякнуть.

Торчать здесь, у стены, на пустом месте, не было никакого смысла. Я побрел обратно к трапу, проклиная себя за то, что бездарно проиграл столь блестящий шанс. Но в трусливой моей душонке я слышал невольный вздох облегчения. Мол, провалился шанс – и ладно. Зато не надо рисковать.

Нет, черт побери, я собирался рисковать! И чем дальше я отходил от Дома Линзы, тем больше был в этом уверен. А что еще делать? Идти в заплеванную общагу, ложиться на кровать и вздыхать, глядя в потолок? Или болтаться, как оторванный листок, по аллеям, пока за Изломом Батя с Борей ждут моих действий?

В нескольких шагах от трапа я заприметил штабель длинных ящиков, накрытых брезентом. Можно было спрятаться в щели и... И что? Ну, может, понаблюдать за обстановкой, подождать следующего удобного момента.

Я остановился и присел на корточки, делая вид, что завязываю шнурки. А сам аккуратно посмотрел по сторонам. На «арене» никого не было, а край бетонного кольца надежно прикрывал меня от кузнечиков, которые могли прятаться в кустах. Правда, могли быть системы теленаблюдения – мне ли о них не помнить?..

Я уже почти решился. Спрячусь под брезент, понаблюдаю. Узнаю, заметил ли кто-нибудь, что я вошел через КПП, но не вышел. Если поднимется тревога – спрячу автомат до лучших времен, выйду, скажу, что... Ну, например, что заблудился. Мысль была, конечно, хорошая, однако слишком уж глупая.

Одним словом, я решился. Ящики поднимались на высоту метра в два с половиной. Я схватился за край, подтянул тело, уперся ногами... На несколько секунд замешкался, чтобы поудобнее перехватить руки. И тут же заметил краем глаза какое-то движение слева и сзади.

Я перестал дышать и замер, вися на одних пальцах. По трапу спускались два вооруженных кузнечика. Их механические дерганые движения вдруг вызвали у меня ужас. Вот так сейчас повернется, глянет мертвыми глазами, поднимет свой самострел...

Они не спешили, видимо, это был обычный патруль. Я, обливаясь потом, висел на краю ящика и пытался успокоить сердце, чтобы они не услышали его стук. Пальцы уже нестерпимо болели от напряжения, вот-вот и сорвутся... Кузнечики между тем заворачивали в мою сторону, и мне было уже очень хорошо их видно. Вот один посмотрел на Дом Линзы. Потом – перед собой. Его голова начала поворачиваться ко мне...

Еще шаг – и меня увидят. Этим членистоногим не докажешь, что заблудился. Расшлепают из своих самострелов и тут же про меня забудут. Еще шаг – и... Я судорожно сжался.

Шаг был сделан. Но уродцы как ни в чем не бывало прошли мимо, не обратив на меня никакого внимания. В другой раз я бы удивился, но сейчас такое сложное чувство было мне недоступно.

Я тихо выдохнул. Чуть ослабил руки, оперся на ногу. Как же так – они были в двух шагах от меня! Один идиот провел меня к Дому Линзы, другие два идиота прошли мимо нарушителя. Может, им это не в диковинку, может, здесь принято иногда висеть на ящиках?

И тут я вспомнил. Да-да, как я раньше не догадался? Полковник как-то говорил, что они не кузнечики вовсе, а наполовину рептилии. А раз такое дело – они просто не видели меня! Рептилии игнорируют все неподвижное, им подавай шевелящуюся добычу!

Повезло дураку, нечего сказать. Вот бы и дальше так везло. Я смотрел в спины удаляющихся кузнечиков, и меня прямо-таки разбирал смех. Хотя говорят, хорошо смеется тот, чей выстрел последний...

Да, смеяться было рано, и я убедился в этом буквально в следующую секунду. Не успели кузнечики скрыться за поворотом, как вокруг что-то начало происходить. Сначала изменилось освещение – прожектора померкли, откуда-то полился тревожный красный свет. А затем я услышал жуткий раскатистый вой. Звучала сирена.

Так и есть, тревога, подумал я. Меня все-таки засекли. Я спрыгнул с ящиков и застыл на голом бетоне, растерянно озираясь – куда бежать, от кого спасаться? Или сразу поднять руки вверх?

Поднимать руки было бесполезно, поскольку ко мне со всех ног мчались оба кузнечика, которые этот мирный жест вряд ли поймут. Мне ничего не оставалось, я начал судорожно вырывать из-под куртки автомат, который, как назло, за что-то зацепился. Пока я боролся с автоматом, кузнечики проскочили мимо и устремились вверх по трапу. И тут я понял.

Это была не тревога. Это был отбой.

Трап вздрогнул и пополз наверх, отрезая мне путь назад.

Свет стал тускло-багровым. Со зловещим лязгом по окружности бетонного кольца стали открываться люки. Я понял, что сейчас начнется что-то страшное. Уже через секунду я затих на самом верхнем ящике под брезентом.

Из ближайшего люка высунулись два изогнутых прутика. Они пошевелились, словно пробуя воздух, а потом показалась маленькая треугольная голова. За головой потянулось тело, и наконец на бетон вывалилась, отряхивая воду, омерзительная многоножка величиной с кабана. На хвосте у нее покачивался загнутый шип. Меня просто передернуло от ужаса и отвращения. А из люка уже высунулась новая пара усиков.

Чудовища прибывали – они лезли из люков, как фарш из мясорубки, и скоро заполнили все пространство вокруг Дома Линзы. Как ни странно, они оказались очень подвижны – бегали, катались, даже прыгали друг через друга. Я видел их блестящие пластинчатые тела совсем рядом, они резвились прямо подо мной.

Вдруг где-то блеснула синяя вспышка, затем еще раз. Я успел заметить, как между двумя чудовищами проскочила искра. В тот же момент на бетон упало какое-то ночное летающее существо. На него бросилось не меньше десятка монстров, мгновенно оставив от несчастного только темное пятно на бетоне.

Теперь-то я понял, почему Дом Линзы окружен высоким бетонным кольцом. Многоножки блокировали все шлюзы, но не могли вырваться наружу. Даже если бы я подлетел сюда на ялике, мне все равно пришлось бы опускаться в этот смертельный котлован.

Между тем мне стало неудобно лежать, и я по-пытался переменить позу. Но едва я шевельнулся, пять или шесть чудищ перестали играть, встали столбиками и замерли, настороженно прислушиваясь. При этом все они повернулись в мою сторону.

Я застыл в нелепой, дьявольски неудобной позе. Многоножки терпеливо ждали, чуть шевеля усиками. Не знаю, из какого ада Контролеры вытащили эту гадость, но своей цели они добились. Мне вдруг представилась умирающая каменистая планета, залитая лучами багрового солнца, где ползают эти твари, убивая все живое своим электричеством.

Вскоре они успокоились и расползлись, а я начал очень острожно устраиваться в своем убежище. Положение мое казалось безнадежным. Адские создания продержат меня на ящиках до утра, а утром тут станет многолюдно. И что мне тогда делать? Между прочим, мне и есть уже хотелось...

Я подумал было, не испытать ли на многоножках какафон, оставшийся в кармане, но отмел эту мысль. Лучше сейчас поменьше шевелиться. Мне оставалось только ждать.

* * *

Не знаю, сколько времени я провел, наблюдая за животным миром Дома Линзы. Пожалуй, немало. А сколько я передумал всякого неприятного и гнетущего, это словами не передать. Иногда, честное слово, просто хотелось застрелиться.

Но вдруг мое внимание привлек низкий вибрирующий звук. Многоножки тоже услышали его и встали столбиками, задрав свои уродливые головы к небу.

На бетон опускался крытый ялик размером, пожалуй, с локомотив. Многоножки уже начали нетерпеливо подпрыгивать, пытаясь сшибить его своей вольтовой дугой. Но тут из ялика ударил яркий луч прожектора. Там, куда он падал, чудища разлетались как ошпаренные – видать, боялись яркого света.

Затем на крыше ялика появилась маленькая фигурка. Человек вытянул шланг с широким раструбом и ударил по многоножкам струей желтого дыма. Дым оседал и растекался плоским облаком. Многоножки разбегались от него проворно, как застигнутые на кухне тараканы.

Ялик опустился ниже, заскрежетал брюхом по бетону, затем я услышал, как загремели створки шлюза. Потом наступила тишина.

Нечего было и сомневаться – путь снова открыт. Я понял, что, если и теперь не воспользуюсь шансом, мне останется только утопиться в сортире от позора.

Желтое облако расползалось, отгоняя чудовищ все дальше и дальше. Некоторые начали прятаться обратно в свои люки. И наконец наступил момент, когда между мной и Домом Линзы стало чисто.

Нужно было идти. Пульс бил по виску чугунным молотом, ладони вспотели. Я сделал несколько глубоких вдохов – и спрыгнул на бетон. Ничего не произошло – меня не окликнули, многоножки все также извивались на границе желтого тумана.

Освещенное пространство я миновал бегом, настраиваясь при необходимости расстрелять всякого, кто встанет у меня на пути. Возле ялика остановился, перевел дыхание, затем начал настороженно обходить машину вокруг.

Вот он – открытый шлюз и светлый коридор за ним. Я оглянулся на всякий случай, а когда вновь посмотрел в коридор, там уже стоял Контролер.

Он стоял и смотрел на меня, и ни единого чувства нельзя было прочитать на его лице. Я почему-то резко забыл, что секунду назад собирался расстрелять любого встречного.

– Все в порядке? – спросил он. Голос у него был какой-то железный, и доносился он из коробочки, висящей на поясе. Видать, у бедолаги проблемы с голосовыми связками.

– Все в порядке, – оторопело согласился я.

– Помоги разгрузить машину.

Я, словно робот, пошагал за ним и начал заносить в коридор какие-то ржавые баллоны. Похоже, он принял меня за охранника, хотя на мне и не было пятнистой формы. Что ж, еще один раздолбай на моем многотрудном пути – это не так плохо...

Когда с разгрузкой было покончено, Контролер забрался в ялик и сказал из своей коробочки:

– Возвращайся на пост. Газ скоро разойдется.

Я кивнул и зашел, конечно, в коридор. Пусть думает, что там мой пост. Ох, пронеси, господи!..

Шлюз закрылся, и я очутился один в страшной тишине. Ну, что... Надо двигать костями. Не стоять же здесь до утра...

Когда Батя объяснял архитектуру Дома Линзы, все казалось понятным. Теперь же я озадаченно чесал затылок. Согласитесь, между теорией и практикой всегда есть какая-то разница.

Коридор закончился винтовой лестницей, ведущей вниз. Здесь почти все лестницы вели под землю – Дом Линзы высовывался над ней только самой макушкой.

Внизу раздались голоса. Я распознал язык Контролеров, который мне уже приходилось не раз слышать.

Опять стало тихо. Спустившись по лестнице, я оказался на перекрестке двух коридоров и тут же заметил овальную дверь в стене. Все мои попытки вспомнить, куда идти, были безрезультатны. Следовательно, настало время проб и ошибок. Я молил небеса, чтобы моя первая проба не оказалась последней ошибкой.

Я толкнул дверь, и она легко отворилась. Передо мною было ярко освещенное помещение неопределенной формы с длинным столом вдоль противоположной стены. И на том столе лежал Гена.

Он был такой же – в тельняшке, в брюках с задранной штаниной. Единственное, что появилось нового, – это два отверстия, темнеющие на груди в кровавом обрамлении. Аккуратные, выверенные, будто не на человеческом теле сделанные, а на металлической детали.

Вот, значит, как лечат Контролеры... А ведь, как ни крути, это я привел Гену к ним.

Я отвернулся, и тут же мой взгляд упал на груду свертков из желтой бумаги. Из некоторых высовывались клоки одежды, пожелтевшие ладони, всклокоченные волосы.

Меня немного «повело» от соседства с кучей измочаленных трупов, и я схватился за стену. Их, видимо, привозили сюда прямо с операций. На некоторых еще болтались мешки и чехлы с экипировкой. Только зачем они здесь?

В коридоре послышались голоса. Я отскочил на середину комнаты, лихорадочно озираясь. Некуда, решительно некуда спрятаться, разве что...

Была не была. Я подбежал к мертвецам, сорвал с одного бумагу и, кое-как завернувшись в нее, бухнулся в общую кучу. Дверь начала открываться.

Я чувствовал, что еще несколько секунд, и меня вывернет. Вот будет потеха! Между тем в комнату вошли два Контролера. Они притащили высокий черный бак, который поставили рядом со столом. Меня посетила странная ассоциация: показалось, что этот стол – разделочный.

Негромко переговариваясь, они общупали одежду на моем мертвом приятеле, затем поверхность стола начала двигаться, и тело медленно уехало в отверстие, открывшееся в стене. На стол переложили еще одного, срезали ремень, вытряхнули что-то из карманов, побросав в бак. Тело небрежно завернули бумагой и точно так же отправили в неизвестность по движущемуся столу. У следующего они не нашли ничего для себя интересного.

Затем наступила моя очередь. Я весь был напичкан «интересным» – от какафонов в кармане до автомата под курткой. Я как-то сумел сохранить присутствие духа и напыжил все мышцы, чтоб казаться окоченевшим трупом.

Вы никогда не пробовали прикинуться окоченевшим трупом? Рекомендую попробовать – незабываемое чувство! Контролеры бросили меня на твердый стол, сорвали бумагу. Один удивленно вскрикнул – они увидели автомат...

Я открыл глаза и сел, беспечно улыбнувшись. Ствол оказался направлен прямо на них. Контролеры моргали своими нездоровыми глазками, перебирали кривыми пальчиками, их челюсти нервозно ходили туда-сюда.

– Все нормально, – сказал я. – Продолжайте работать.

И, оттолкнувшись ногами от края стола, переместился на поверхность транспортера. Меня повлекло к отверстию в стене, пришлось лечь, продолжая держать оторопевших Контролеров на прицеле.

Стало темно. Я плыл по какому-то из внутренних тоннелей Дома Линзы и размышлял: когда те двое опомнятся и сообщат о моем воскрешении? И через какое время меня снимут с этой ленты?

Тоннель тем временем пошел под уклон. Может, снимать меня нет никакой необходимости? Может, трупы идут прямиком на уничтожение и я сейчас окажусь в шахте газовой печи?

И тут транспортер остановился. Было темно и очень тихо, только какой-то едва уловимый рокот доносился до ушей. Словно глубоко внизу работала большая мощная машина.

«Начинается... – сокрушенно подумал я, чувствуя, как за шиворот пополз холодок. – Что теперь? Заполнят тоннель газами?»

Но никакими газами не пахло. Я лежал на жесткой ленте, обняв автомат и стараясь не трястись. «Уползать надо», – подумал я. И уполз бы непременно, но тут рядом послышалось какое-то чириканье или посвистывание. Кузнечики!

Они были совсем близко, может, буквально за стеной. Через секунду я убедился, что все значительно хуже. Они не за стеной. Они ползут за мной по транспортеру. И ползут очень быстро – я слышал это. Казалось, еще минута – и они вцепятся своими жалами мне в пятки.

Самое время было выходить на тропу войны. Я потер друг о друга взмокшие ладошки, перехватил удобнее автомат и, прикусив губу, вслепую выстрелил в темноту. Моментально посвист перешел в пронзительный визг – попал! А поскольку визжат, надо попасть еще хотя бы пару раз...

Я нажал на спусковой крючок с такой силой, что хрустнул палец. Шум поднялся неимоверный – орали кузнечики, скрежетали стены, что-то рушилось. Впереди появились просветы – своей пальбой я исковеркал стены тоннеля. Однако пересвист кузнечиков прекратился. Пора драпать!

Я развернулся и на четвереньках побежал по тоннелю, закинув автомат за спину. Рука наткнулась на что-то твердое – ботинок одного из тех бедолаг, что уползли по ленте вперед меня. Меня посетило очень красочное видение, как я нахожусь в одном гробу с покойником, но оно быстро прошло.

Волос коснулся легкий сквознячок. Я поднял руку, ощупал потолок тоннеля и нашел уходящую вверх шахту. Она оказалась довольно узкой, с гладкими стенами. Однако вскоре я нашел опору. Это была какая-то деталь крепления, которая годилась в качестве ступеньки.

Итак, на том конце тоннеля меня скорее всего ждут Контролеры с приветливыми улыбками и ласковыми ручными кузнечиками. Остается уползать вверх. Догадаются ли они, что жертва ушла в другое измерение? Выбора, впрочем, у меня нет.

Я, ослабив брючный ремень, засунул за него автомат и прикрыл курткой, чтоб не грохать о стены. Наверху было тусклое светлое пятнышко, но мне оно казалось ярче и приветливее весеннего солнца.

Поднявшись, я убедился, что свет выбивается из-за мелкой сетки, закрывающей отверстие в стене какого-то большого помещения. Попытка выдавить, а затем и выбить эту сетку ничего мне не дала. Пришлось стрелять. От этого внутри что-то загремело и рухнуло, зато передо мной было отверстие, чтобы выбраться на свет.

Я выкатился на рифленый металлический пол и тут же замер, изумленно тараща глаза. На середине зала стоял здоровенный стеклянный цилиндр, внутри которого шевелил крыльями настоящий живой Зонтик!

Мне даже стало его чуточку жалко. Помещение было, наверно, мастерской или лабораторией – повсюду какие-то приборы, шланги, огоньки. Потолок – сводчатый, стало быть, я попал под самый купол Дома.

И тут меня окликнули. Я невольно выглянул из-за шкафа и понял, что нарвался на неприятности.

В десятке шагов от меня сидели за столом несколько Контролеров. И один из них – мой старый знакомый, историк недоделанный, которому неизвестно кто присвоил звание полковника.

Они просто сидели и смотрели на меня, будто вошел электрик поменять лампочку. Но стоило мне шагнуть вперед и попасть под свет ламп, они в панике вскочили, загомонили и замахали руками.

Полковник, продрав глаза, узнал меня.

– Э-э... Ты откуда? Ты зачем? – залепетал он.

Боится, определил я. Это хорошо.

– Зашел попрощаться, – сказал я самым дружелюбным тоном. – Вы не могли бы проводить меня к Линзе? Пожалуйста!

Контролеры снова загомонили на своем языке, они меня не понимали.

– К Линзе? – озадаченно переспросил полковник. – С какой целью?

– С целью отбытия к родным берегам с последующим возвращением домой и желанием больше вас не видеть, даже во сне, – пояснил я. – Ответ понятен?

– Э-э... В каком смысле?

– Хватит глазами хлопать! – заорал я, потеряв самообладание. – Скажи своим друзьям, чтоб ложились на пол лицом вниз, а сам веди меня к Линзе, и никаких разговоров!

– Это безумие, – развел руками полковник. – Это не имеет перспективы...

На столе перед ним стояла круглая коробка, вроде как от шляпы. Внутри – маленькие цветные трубочки врассыпную, может, какие-то особые макароны. Я взял да и врезал из автомата по этой коробке. Цветные трубочки усеяли пол.

– Приятного аппетита. А теперь – пошел ко мне! Остальные – на пол!

Да ведь это не мастерская, а столовая, сообразил я. А Зонтик зачем? Может, для уюта – вроде аквариума в кафе?

Контролеры загалдели. Но послушались и начали неловко опускаться на пол.

– Они очень недовольны, – с укором перевел полковник.

– Пусть пришлют ноту протеста в наше посольство, – быстро ответил я. И затем кивнул на овальную дверь. – Все, пошли...

Как водится, наглость прибавила мне смелости. Однако смелость моя моментально испарилась, едва я толкнул дверь.

Из коридора на меня с любопытством смотрели с десяток кузнечиков. Все вооружены, и на каждом – черный угловатый жилет, видимо, броня. Из-за них трусливо высовывались Контролеры.

Меня спасло то, что я пустил полковника вперед себя. Кузнечики не рискнули стрелять через него, и у меня появилась пара секунд для активных действий.

Как ошпаренный я влетел обратно в «столовую», затащив полковника за собой. Его друзья уже успели встать, но теперь снова попадали на пол. Не обращая на них внимания, я поволок полковника в глубину зала, где можно было укрыться в нагромождении шкафов и приборов.

Рывком уложив его на пол, я и сам лег.

– Только дернись, старый хрен! – прошипел я.

– Это непочтительно, – с грустью заметил полковник.

– Зато емко и конкретно!

Моим первым желанием было нырнуть обратно в шахту. Но там бы меня и взяли тепленьким. А теперь... Черт его знает, что теперь.

Кузнечики заскакивали в помещение и моментально находили какие-нибудь укрытия. В принципе их можно было расстреливать прямо в этой двери – легко, как в тире, – но я упустил время. Когда я нашел удобную позицию и высунул ствол между двумя тумбами, уже пара десятков тварей заскочили внутрь. Их уродливые головы то и дело мелькали у противоположной стены.

– Если ты прекратишь враждебные действия, – прошипел полковник, – я еще смогу все уладить. Вот, смотри...

Он вынул из-под воротника изогнутую трубочку и несколько раз в нее свистнул. Кузнечики заволновались и начали высовывать бошки. Я, не теряясь, сделал пару прицельных выстрелов и с удовольствием увидел, что к стене прилипли ошметки двух неприятелей.

– Здорово! – сказал я. – Давай еще. На пару будем работать.

Он обиделся и замолчал. А в следующий миг тумба, за которой я прятался, разлетелась вдребезги. Я, едва живой от испуга, перекатился на другое место и залег рядом с полковником. Тот начал неистово дудеть в свою трубочку, и Кузнечики тут же прекратили стрельбу.

Но дел они успели натворить. За нашими спинами появилась огромная рваная дыра в стене, сквозь которую пополз ночной холодок. Обернувшись на мгновение, я увидел красноватое от искусственного освещения небо.

И тут я понял, зачем кузнечиков засунули в черные жилеты. Адские создания отталкивались от пола и... поднимались в воздух, к самому потолку. И там они медленно плыли, выискивая меня!

Итого, шансов ноль. Пока я не двигаюсь, они меня не видят. Но стоит только пошевелить стволом автомата, и от меня останется кровавая каша! Я скосил глаза на полковника. Тот лежал неподвижно и с тревогой смотрел вперед.

Он смотрел на стекляшку, в которой томился Зонтик. Несчастный пленник вел себя как-то странно – он весь трепетал и извивался, видимо, от обилия летающих кузнечиков...

И тут меня прошила неожиданная мысль. Я уже дважды нос к носу встречался с Зонтиками, и оба раза они меня не тронули. Может, и теперь разойдемся друзьями?

Мой автомат смотрел точнехонько на стеклянную колбу. Даже шевелиться не нужно. Я взял да и нажал на спуск...

За грохотом стекла я едва расслышал звук, который убедил меня в правильности выбранного решения.

...Динь-динь... Динннь....

Золотистые трубочки сверкали в воздухе. Оружие кузнечиков с мертвым стуком падало на пол. Сами они, уже мертвые, продолжали парить под потолком, поддерживаемые энергией своих левитирующих жилетов.

Через несколько секунд в помещении остались только трое – я, полковник и Зонтик. Впрочем, последний с нами не задержался. Он стряхнул осколки стекла, расправил крыло и бесшумно скрылся через дыру в стене.

Я перевел дыхание. Пора подумать о делах. Хочешь не хочешь, а придется возвращаться в шахту, да еще и заложника с собой тащить. Неплохо бы прихватить один из летающих жилетов, но как, скажите на милость, допрыгнуть до потолка?

Полковник отчаянно вздыхал и кряхтел, пока мы спускались в шахту. И вдруг вскрикнул, наткнувшись на покойника.

– Здесь кто-то есть!

– Не пугайся, это свои, – хмуро сказал я и подтолкнул его автоматом.

Потом мы медленно ползли по неподвижной ленте транспортера. Полковник стонал и сопел, наверно, давил на жалость и на совесть. Зря надеялся!

Тоннель кончился, транспортер вышел в прозрачную трубу, которая тянулась под потолком полупустых однообразных помещений. Я заметил, что здесь царит тот же зловещий багровый полумрак, что и на улице.

Когда мы оказались в Зале Линзы, я понял: полковник мне больше не нужен.

Здесь никого не было. Только тишина, мертвая аппаратура и изнуряющий багровый свет. Странно... Батя, помнится, говорил, что Линза работает круглосуточно, здесь всегда кто-то есть. Может, всех эвакуировали, опасаясь моих шалостей?

Линза была рядом. Я узнал ее по описанию: возвышение, похожее на эстраду, и на нем – круглый колодец, закрытый створками. Здесь же и панель управления – широкий шкаф с рычагами и колесами, напоминающими детали паровозной кабины. Ниже располагался зал, уставленный столами и экранами, – аппаратура поиска и слежения.

Затем мой взгляд натолкнулся на знакомые свертки из желтой бумаги. И тут до меня дошло – трупы отправлялись назад! Нами попользовались и теперь возвращают, чтобы свести к минимуму бесследные исчезновения людей. Видать, что-то у Контролеров пошло не так, раз они на это дело время и энергию тратят...

Наши шаги отзывались гулким эхом. Я подтолкнул полковника, который озирался так испуганно, словно видел здесь все впервые и ждал подвоха.

– Заводи шарманку.

– А?

– Включай, говорю, аппарат.

Он, осторожно оглядываясь, засеменил к панели.

– Учти, я знаю, как работает эта штука, – предупредил я. – Сделаешь что-то не так, отстрелю башку.

Он молча повернулся и начал возиться с управлением. Аппаратура стала оживать – зазвенели невидимые механизмы, зашелестел газ в трубках. Я сел на корточки, привалившись к какому-то шкафу. Вот так бы сидел и сидел. И пошло оно все к чертям собачьим...

– Все, дальше я сам! – Я с трудом поднялся. – Только экран включи...

На стене засветился широкий овальный экран, пока еще покрытый серой рябью. На нем должно было проявиться место, на котором фокусируется Линза. Сейчас надо было настроить ее на лагерь за Изломом, где с нетерпением ждали Батя с Борей.

Теперь бы вспомнить, что говорил мне Батя. Ага... Утопить три стеклянных шарика в их нишах... Поворачивать большое колесо, пока не сойдутся риски на двух малых колесах. Вот же, блин, техника... Хорошо еще, уголь в топку кидать не надо.

Теперь... Теперь совместить значки – один похож на весы, второй – на перевернутую букву А. И, наконец, самое сложное.

Я открыл заслонку, и мои пальцы легли на шершавый металлический шар. Нужно было осторожно вращать его, нажимая под разными углами. Едва я шевельнул рукой, по экрану побежали полосы. Я начал искать нужную позицию.

На экране что-то появилось, но настолько размытое, что ни понять, ни разобрать. Однако, сверившись с рисками и значками, я понял, что дело сделано. Теперь главное – терпение.

И тут звонко щелкнули створки колодца. Я вытянул шею... Боже мой, наконец-то! Из колодца выбирался Боря, вытаскивая за собой Батю. Все, моя роль в этом спектакле окончена. Дальше все сделают другие. Отбой, в общем...

– Все ногмально? – деловито поинтересовался Боря. Он теперь доставал из колодца два здоровенных металлических чемодана.

– Ага, – расплылся я в идиотской улыбке. И тут я посмотрел на полковника.

Он, грозно выставив перед собой пальчик, двигался на Батю.

– Ты... Ты... – хрипел он, злобно тараща глаза.

– Его надо убрать, – нахмурился Батя. Он распахнул какой-то шкаф и, схватив полковника за шиворот, затащил внутрь, заперев за ним дверь. Я только подивился – надо же, как котенка швырнул, а казался таким робким и интеллигентным. Вот что значит личные счеты!

– Ну что, уходим? – нетерпеливо проговорил я.

– Ты – да, – печально кивнул Батя. – А я еще должен позаботиться о Рианне.

– Это сделаю я! – вдруг воскликнул Боря.

– Нет, Боря, – покачал головой Батя. – Это моя боль и моя беда. Ты уже помог и немало сделал для меня. Дальше я сам.

– Вы не сможете! – упорствовал Боря. – А я спгавлюсь, я не боюсь!

– Нет-нет, Боря. И так слишком многие оказались замешаны в моей личной проблеме.

– Это не личная проблема! Это долг любого ногмального человека – помочь дгугому человеку!

– Постойте, вы о чем толкуете? – встревожился я. – Нашли время спорить, не могли раньше решить.

– Я для себя уже все решил, ребята, – сказал Батя. – Уходите.

– Ты только посмотги! – всплеснул руками Боря. – Нет, Сеггей, ты посмотги на это! Он хочет один идти за своей дочкой, а мы – два здоговых пагня – должны его бгосить?

– Куда идти? – осторожно поинтересовался я.

– Вон... – Боря кивнул на створки, закрывающие путь к Линзе.

– То есть... То есть далеко надо идти?

– Очень далеко, – кивнул Батя. – Но недолго. Здесь я буду отсутствовать от силы минуту-две.

– Если вообще вегнетесь, – возмущенно воскликнул Боря.

– Это не так опасно, – грустно улыбнулся Батя. – Кстати, Сергей, одолжи мне автомат.

– Да пожалуйста... – Я пожал плечами и передал оружие. Но Боря схватил его вперед Бати.

– Иду я, и никаких газговогов, – решительно сказал он. Его глаза так и вспыхивали за стеклами очков.

Я понял, что рано успокоился. Злоключения мои, похоже, не кончились. Ну не отпускать же этого шахматиста черт знает куда одного. Очками сверкать он умеет, это факт, а вот автомат, похоже, первый раз в руки взял...

– Ладно, – сказал я, недовольно хмурясь. – Так и быть, идем за этой девчонкой. Только быстро – одна нога здесь, другая...

– Сергей, ты тоже хочешь мне помочь? – удивленно проговорил Батя. – Я правильно понял?

– Только давайте побыстрее, – хмуро проговорил я.

Батя согласился на удивление быстро, когда узнал, что я тоже в игре. Он бросился к чемоданам и начал разматывать провода, опутывая ими панель управления. Боря по-хозяйски повесил мой автомат на плечо и, похоже, не собирался его возвращать.

– Рассказывай, – подступился я к нему. – Куда нас сейчас понесет и что там будет?

– Гасскажу, – с важным видом ответил Боря. – Гасскажу, когда на месте будем. И покажу там же.

– Готово, – воскликнул Батя. – Вставайте на позицию.

Мы с Борей устроились на створках колодца, Батя тем временем регулировал аппаратуру, сверяясь по овальному экрану. Почему-то там была сплошная чернота.

– Запускаю! – крикнул Батя. – Удачи вам!

Створки колодца разъехались под нашими ногами так быстро, что я даже не успел испугаться. И тут же на меня навалился ледяной холод. Глаза ничего не видели, только непроницаемый белый туман.

– Боря! – заорал я. – Что происходит? Где ты?

– Здесь, здесь... – спокойно ответил Боря. В ту же секунду туман начал темнеть. И вдруг я ощутил, что стою на чем-то твердом в кромешной темноте. Невольно взмахнув рукой, я коснулся холодной металлической стены. Слышался какой-то гул, пол под ногами иногда несильно вздрагивал.

– Стой на месте, – сказал Боря. – Иначе свалишься на геактогы.

– Куда я свалюсь?

– Стой, говогю... Можешь сесть на когточки.

– Боря, что происходит? – упорствовал я.

– Сейчас объясню. Чегез несколько минут эту гондолу собьет беспилотный стгатоплан-убийца. До этого момента нам надо пгоникнуть в салон и вытащить девчонку...

– Ничего себе, вляпались... – обронил я.

– Сейчас я вскгою стену, и мы войдем в салон. Я покажу, где она сидит. Сгазу хватай ее в охапку и тащи к дыгке в стене, котогую я сделаю. И двигай быстгее, а то охгана нас пегехватит.

– Так там еще и охрана?! – воскликнул я.

– Она без огужия. Но по могде дать может. Так что надо тогопиться.

– Слышь, Боря, а у меня какафон есть. Может, его в охрану кинуть?

– Не стоит. Он излучает инфгазвук большой мощности. Гондола может пгосто газвалиться на куски.

В темноте послышось металлическое бряцанье.

– Что ты там делаешь? – насторожился я. – С автоматом не балуйся, а то шмальнешь сослепу...

– Это не автомат. Я устанавливаю откгывашку на стену, чтоб мы могли войти.

– Какую еще открывашку?

– Сейчас увидишь... Тихо!

Я замер.

– Нет, показалось... – проговорил Боря. – Показалось, что стгатоплан уже на подлете. Думал, опоздали.

– Так давай быстрее! – воскликнул я.

– Нельзя быстгее. Линза настгоена на опгеделенный момент. Надо ждать.

И мы стали ждать. Я ощупал пол под собой и обнаружил, что в полуметре от моих подошв он обрывается. Оттуда снизу поднимались волны теплого воздуха. Продолжали мерно гудеть реакторы.

Я решительно не мог сидеть молча в темноте, ничего не понимая, и поэтому снова пристал к Боре.

– Может, скажешь наконец, что происходит? Какая-то гондола, какой-то стратоплан... Где мы? Кто такой этот Батя и его девчонка?

Боря некоторое время молчал.

– Нежелательно об этом говогить, – ответил он наконец. – Я скажу, но совсем немного. Не обижайся, постагайся понять.

– Постараюсь, – с сомнением хмыкнул я.

– Эта девчонка – она дочка Бати. Она была в числе пассажигов мегалайна, котогый сбил стгатоплан-убийца. Батя пгосто хотел ее спасти, поэтому затеял всю эту истогию с Линзой. Но он ничего не мог один. Он нашел Контголегов, котогые помогли создать Дом Линзы...

– Как это – нашел? – не утерпел я. – Объявление в газету дал, что ли?

– Не спгашивай, – неохотно сказал Боря. – А то далеко зайдет наш газговог.

– А где Батя нашел Линзу – тоже не спрашивать?

– Тоже.

– Ладно, давай дальше.

– Они обманули Батю. Они используют Линзу только в своих интегесах. Контголегы живут в очень сквегном месте, это видно по их здоговью. Они ищут колонии, где могли бы поселиться их дети. Но они тгусливые и недалекие существа. Они ничего не могут без Бати, без тебя, без меня, понимаешь?

– Без кузнечиков, да?

– Да, без них тоже. Они не дают Бате спасти девочку, потому что тогда он уйдет.

– Что значит не дают? Я же видел его с этой Рианной!

– Вегно. Он уже пытался, но они... Как бы тебе объяснить?

– Не знаю, – вздохнул я.

– Ну... Как бы отменяют попытки. И все возвгащается на пгежние позиции. Ну, ты же знаешь свойства вгемени! Там, в Доме Линзы, могут пгойти столетия, а этот мегалайн пголетит всего сантиметг...

– Непонятно, но здорово, – признал я.

– Ладно уж, не утгуждай мозги. Сейчас – уже четвегтая попытка. Все должно получиться.

– То есть мы в этом мегалайне? И нас сейчас собьют?

– Да, это так...

Я присвистнул. С одной стороны, жалко и старичка, и девочку, но и себя, между прочим, тоже.

– А где мы летим? Над какой страной?

– Не могу сказать, – угрюмо ответил Боря.

– Не могу, не могу... Слушай, а откуда ты все это знаешь?

– Батя объяснил, откуда же еще?

– А мне он почему ничего не объяснил?

– Видишь ли, обстоятельства...

– Какие еще, на хрен, обстоятельства?! – возмутился я. – Не доверяете? По-прежнему за придурка держите?

– Зачем ты так говогишь? Тебе же довегили самое тгудное, самое важное!

– Ну, конечно! Самое трудное и опасное – это мне, дурачку. А пошептаться – это уже без меня. Рылом не вышел.

– Не надо гугаться, Сегежа, – тихо ответил Боря. – Все не так. Извини, не могу сказать.

Я все-таки обиделся. Я из-за них тут жизнью рискую, а у них от меня секреты. Каково? Нашли себе дурачка, под пули подставлять. Некоторое время я обиженно сопел, потом не выдержал.

– Если б не ваши хитрости, – сказал я, – сидел бы я уже в кабаке, дома, и водку хлестал на радостях. А теперь уж не знаю – доберусь ли до дома.

– Добегешься, – тихо, но уверенно ответил Боря.

– А ты куда, когда домой попадешь? К мамочке скорей?

– Не знаю.

– Давай со мной. Закажем стол, вызвоним девчонок, всю ночь будем гудеть! Такое событие надо отмечать, пока здоровья хватит.

– Не пей алкоголь, Сегежа. Это очень сквегно. Ты же видел остгов, хочешь стать таким же, как все они?

– Да ладно, я таким не стану.

– Они тоже так думали.

– Я подумаю. Может, действительно, сразу рванем в шахматный кружок и будем играть на радостях, пока глаза на лоб не вылезут...

– Тихо! – Боря схватил меня за плечо. В тот же миг я ощутил, как пол закачался. – Они начали маневгиговать!

– И что?

– Они пытаются уйти от стгатоплана! Ты готов?

– К чему?

Боря чем-то громыхнул, и рядом со мной по стене побежала огненная дорожка, от которой повалил густой едкий дым. В следующий момент кусок железной стены отвалился, и из проема хлынул свет.

– Впегед! – крикнул Боря, и мы рванулись в проем.

Я прищурил глаза, свет в первый миг показался мне нестерпимо ярким. Я увидел большой квадратный зал, где рядами стояли сиденья, а в них – люди, множество людей. Как в кинотеатре.

Мы, окутанные дымом, выбежали в проход. Пол вдруг прилично содрогнулся, поднялся крик.

– Туда! – закричал Боря, но я и так уже видел Рианну. Она смотрела на нас с тем же ужасом, что и остальные. – Быстгее! – надрывался Боря.

Я помчался по проходу. Когда я подлетел к девчонке, та выставила вперед руки и завизжала, как циркулярная пила. Я вдруг понял, что она еще не знает меня – ведь сейчас происходит то, что было до нашей незабываемой встречи в Капитанской бухте.

– Сегежа, быстгее! – снова закричал Боря.

Гондолу уже трясло, люди повскакивали с мест. Еще минута – и начнется паника, давка, из которой мне не вылезти. Я бесцеремонно подхватил девчонку на плечи и потащил, как какой-нибудь мешок, к Боре. Она вырывалась отчаянно, однажды даже царапнула меня по виску, содрав кожу.

Потом кто-то схватил меня за штанину, пытаясь удержать, но я отбрыкнулся. Уши закладывало от криков, причем я не мог понять ни единого слова. И сквозь этот гвалт просачивался голос Бори:

– Сюда, Сегежа, сюда! Быстгее!

Он втащил меня, а вернее, нас, в какой-то тамбур, захлопнул тяжелую металлическую дверь. И затем шарахнул из автомата прямо в стену... Поток холодного воздуха ударил с сокрушительной силой, меня буквально припечатало к стене.

– Туда! – закричал Боря.

Но тут вырвалась девчонка. Она забилась в угол и начала отбиваться от меня ногами и руками. Я и не знал, что женщины могут так отчаянно драться с мужиками. В глазах было столько ненависти, что я боялся расплавиться под ее взглядом. Не знаю, сколько синяков и царапин я получил, пока снова не скрутил ее.

В дверь тамбура уже кто-то ломился. Боря подтолкнул меня к изувеченной стене:

– Пгыгай!

Я сунулся было, но тут же отскочил обратно. Я увидел темное небо в рваных облаках, а далеко внизу – земля, горы, какие-то огоньки.

– Ты с ума сошел! – заорал я. – Сам туда прыгай!

Боря разбежался и... врезался в мою спину, протолкнув меня в дыру. И, конечно, сам пролетел за мной.

Я падал. Падал один-одинешенек в полной пустоте. Я даже не мог кричать.

И тут почему-то вокруг стало светло. Секунда, другая – и я оказался в том самом холодном тумане, в который попал из колодца Линзы.

– Сегежа, отзовись... – услышал я слабый голос Бори, но не мог выдавить ни звука. «Душа летит, а тело всмятку...» – была последняя мысль...

* * *

Я пришел в себя на возвышении рядом с колодцем. Надо мной нависал Боря, хлопая меня по щекам. Где-то скулила девчонка, Батя монотонным голосом успокаивал ее. Раздражающий багровый свет все так же висел в воздухе.

– Отвали, – сказал я Боре. – Знал бы раньше, куда вы меня втянете...

Я поднялся на ноги, ощупал кости. Вроде цел. Девчонка по-прежнему смотрела на меня, как на маньяка-убийцу. Она прямо в комок сжалась, стоило мне подойти на шаг. «Никакой благодарности», – устало подумал я.

Я вернулся к Боре.

– А что с остальными? – спросил я.

– С кем?

– Там же еще были пассажиры. Их тоже можно было спасти.

Боря долго и пристально смотрел на меня.

– А пьяных бойцов с остгова ты заодно спасти не хочешь? Давай иди за ними, веди всех сюда.

– Не мешало бы, между прочим.

– Сегежа, – сердито сказал Боря, – пойми пгостую вещь: всех не спасешь.

– Да почему?

– Потому. Есть такой закон пгигоды – естественная убыль особей.

– Сам ты особь, – буркнул я. Вообще-то я уже был не в состоянии продолжать спасательные работы. Мне сегодняшнего дня на сто лет вперед хватит.

– Пора сваливать, – сказал я громко, чтоб услышал Батя, который никак не мог отлипнуть от своей Рианны. Он услышал и, видимо, понял.

Поспешно подойдя к панели, он начал возиться с ручками и колесами, а я стоял рядом, наблюдая за ним.

– Мы с Рианной первые уйдем, – сказал вдруг Батя, смущенно посмотрев на меня. – Так нужно по технологии.

Я пожал плечами. Потом сказал:

– Меня смущает одно обстоятельство. Мы тут спокойно творим свои дела, а Контролеры снаружи локти кусают. Неужто они даже не попытаются нам помешать?

– А разве это плохо?

– Это хорошо, но я почему-то каждую минуту жду каверзы. Не верю, что нас просто так отпустят. Что-нибудь да придумают.

– Они уже пгидумали, – сказал вдруг Боря каким-то замогильным голосом.

Я обернулся на него, а он показал на зал слежения. Сначала я ничего не разглядел в багровом полумраке. Но потом обратил внимание на ленту транспортера, с которой мы недавно слезли... И мои ноги едва не подкосились.

Там стояли столбиком две многоножки. Еще одна, шевеля усиками, выползала из прозрачной трубы.

– Где автомат?.. – выдавил я, оторопело обводя глазами зал. Возле большого дверного проема тоже были многоножки, не меньше десятка.

– Автомат... – отрешенно повторил Боря. – Там остался.

– Где там?! Ты рехнулся?

Батя обернулся и моментально понял, что происходит. Он метнулся к своим чемоданам и бросил мне большой тяжелый пистолет, отливающий стальной синевой.

– Попробуйте их задержать! – крикнул он. – Мне осталось совсем немного...

Многоножки пока не нападали. Они просто надвигались – медленно, но неотвратимо. Я боялся стрелять, боялся их рассердить.

– Боря, – тихо проговорил я. – А ведь у нас есть заложник.

– Ага, – сказал Боря. И очень медленно, чтоб не раздражать электрических чудищ, двинулся к шкафу, в котором томился полковник.

Впрочем, мы тут же убедились, что полковник нам не поможет. Едва увидев многоножек, он метнулся к шкафу, чтобы снова там запереться. Однако я схватил его за рукав.

– Минуточку! Задание следующее: за десять секунд остановить это нашествие. Время пошло...

Полковник хрипло дышал, водя по сторонам ошалелыми глазами, и слабо пытался вырваться.

– Может, и для них найдется какой-нибудь свисток? – почти умоляюще проговорил я. И тут пара усиков высунулась из-за какого-то выступа прямо перед нами – буквально в трех шагах.

– Убей ее! – закричал полковник.

Я машинально нажал на спуск. Чудище высоко подпрыгнуло, перевернувшись в воздухе, и завизжало. Впрочем, нет. Визжала, кажется, Рианна.

Раненая многоножка извивалась на полу. Клочья бурой пены летели в стороны. Однако между столами и тумбами аппаратуры мелькали уже десятки членистых тел и усиков. Чтобы всех перестрелять, мне понадобился бы спаренный шестиствольный пулемет. Да и то, знаете ли...

– Нужен свет, – пробормотал полковник. – Любой свет, кроме красного. Они боятся света.

– Ну так включай! – крикнул я.

– Я не смогу! Зачем вы меня затащили сюда?! Мы все погибнем!

– А может, и не все...

Тут вдруг подскочил Боря, держа две охапки желтой бумаги – трупной обертки. Оказалось, ее тут было полно.

– Как ее поджечь? – проговорил Боря, задыхаясь.

– А я знаю?!

– Я знаю! – торжествующе объявил полковник. Он выхватил из кармана какую-то палочку, переломил и швырнул на пол. Палочка вспыхнула яркой звездой, многоножки тут же забеспокоились.

– И долго это будет гореть? – спросил я.

– Нет, совсем недолго, – жалобно проговорил полковник.

Боря уже швырнул на «звездочку» комок бумаги. Та занялась, хотя и неохотно. Света от нее было, честно сказать, маловато. Но все равно мы с Борей начали бегать и раскидывать вокруг бумагу, создавая пылающую баррикаду.

Полковник метался взад-вперед, не принося никакой пользы. Но и не мешал. Над нами вдруг мелькнула тень, в следующий момент воздух пронзила синяя вспышка. Я уронил комок бумаги, судорожно схватившись за пистолет. Оказалось, одно из чудищ каким-то образом перемахнуло через огонь и обменялось смертоносным зарядом с кем-то из собратьев. Запахло озоном.

– Света мало! – заорал я. – Это не топливо, а дерьмо.

Полковник при этих словах куда-то прыгнул и вернулся, неся два белых матовых сосуда с узкими горлышками.

– Это тоже горит! – выпалил он.

– Ну так поджигай!

Он ливанул на нашу баррикаду сиреневой жидкости и едва успел убраться – столб огня ударил в потолок. Многоножки с визгом отскочили на несколько метров.

– Ага! – торжествующе закричал Боря.

– Скоро там?! – крикнул я Бате.

– Вот... – он указал на батарею стеклянных трубок, которые медленно наливались желто-красным светом. Я понял: идет накачка разрядников.

Девчонка жалась к Бате, сумасшедшими глазами наблюдая за происходящим. Она ничегошеньки не понимала – вряд ли Батя успел ей объяснить, как она сюда попала из гондолы и что творится в этом странном месте.

Вдруг навалилась какая-то тяжесть, я едва передвигал ноги. Посмотрев на Борю, я убедился, что и с ним происходит что-то не то.

– Энеггия пегешла в накопители, – выдавил он. – Пгоисходит сгущение ггавитации.

– Это хорошо или плохо?

– Ногмально...

– Все! – закричал Батя. – Мы уходим. Вы – следующие. Боря, ты знаешь, что надо делать...

Я отвлекся от многоножек, чтобы бросить последний взгляд. Батя с девчонкой стояли на створках колодца. Оба смотрели на меня. Я хотел помахать рукой, но не успел. Створки разошлись – и они оба словно испарились. Только два железных чемодана валялись в стороне.

И тут мой взгляд упал на овальный экран. Я замер с отпавшей челюстью, моментально забыв обо всем на свете. Я никогда еще не видел ничего подобного. Ни во сне, ни наяву мне не грезился такой чудесный мир – огромные воздушные дома-замки, вздымающиеся к облакам горы фантастической красоты, причудливые мосты, поднятые на головокружительную высь, летающие корабли, огни, пенистые водопады...

Все это я успел заметить за несколько секунд, пока изображение держалось на экране. Если б я верил в бога, я бы подумал, что именно так выглядит царство небесное. «И все-таки кто же они такие?» – мелькнуло в голове. А в следующий миг я вдруг понял: только что мы с Борей были в этом мире!

Только что мы спасали перепуганную девчонку из подбитого воздушного корабля, чтобы, сделав пересадку здесь, они с Батей снова вернулись туда – домой. Господи, ну неужели и в раю гибнут люди, неужели и там летают самолеты-убийцы...

Воистину прав был Боря – всех не спасешь.

Тут мне пришлось вернуться в реальность, потому что многоножкам мои грезы не мешали делать свое дело. Боря крикнул, чтобы я держал огонь, а сам бросился к панели управления, чтобы настроить Линзу на новую позицию.

Полковник – красный и распаренный – метался туда-сюда, подкладывая бумагу в гаснущий костер. Впрочем, от костра уже мало что осталось. Кое-где была всего лишь полоса дымящегося пепла, и электрические чудища робко пробовали ее своими усиками.

Я взял пистолет в обе руки и начал методично расстреливать самых смелых многоножек, гадая, надолго ли хватит зарядов. Должен сказать, еще никогда в жизни я не стрелял так метко и с таким злобным удовольствием.

– Боря, сколько нам тут еще торчать?! – крикнул я.

– Я уже поставил таймег! Отходи понемногу к колодцу. Уже ского...

Я не стал никуда отходить, поскольку с моего места было удобнее всего стрелять. Было видно, что толстозадый полковник едва-едва держится на ногах – как-никак вокруг царила повышенная гравитация. Мне тоже было несладко, но уже близок был миг победы и откуда-то брались силы, чтоб не свалиться от усталости.

И тут все вокруг мягко вздрогнуло. Потом еще раз и еще. Полковник остановился, ошалело хлопая глазами.

– Что вы делаете! – выдавил он. – Как вы смеете!

Взрывались энергетические башни. После нашего ухода Линза прекращала существование. Иначе Контролеры снова бы отыскали Батю, выдернули его в свое измерение, и все пошло бы сначала.

– Сегежа, отходи к колодцу! – пронзительно закричал Боря. – Быстгее, сейчас Линза сгаботает...

Меня не нужно было упрашивать. Я только сделал пару выстрелов, чтоб обезопасить тыл, и повернулся к колодцу. На экране почему-то ничего не было, только серая рябь. Неужели все кончилось, неужели домой...

Бори почему-то тоже не было. Я сгоряча подумал, что он уже нырнул в колодец, но вдруг увидел его.

Я не хотел верить своим глазам. Зрелище было слишком ужасным. После всего, что мы вместе пережили, это не должно было случиться.

Боря лежал лицом вниз между колодцем и панелью, а на его спине извивалась гадкая членистая тварь. Рядом валялись разбитые очки.

Я, не успев даже ничего подумать, оказался рядом. Размахнулся ногой и что есть силы врезал по лоснящемуся боку. Чудище с визгом отлетело в сторону и разлетелось в брызги от моего выстрела вдогонку.

– Боря! – я перевернул его на спину.

На его губах пузырилась белая пена. Кривая обугленная трещина пересекала грудь, в которой еще судорожно сжималась и сочилась кровью живая плоть.

– Боря... как же так? – беспомощно проговорил я, проводя ладонью по его волосам.

Он вдруг открыл глаза:

– Сегежа... Уходи скогей. Я уже все...

– Да нет, не все! – отчаянно замотал я головой. – Потерпи, я тебя сейчас дотащу до колодца.

– Нет, не тгогай! – Его лицо страдальчески сморщилось. – Все пгавильно, все закономегно...

– Ничего не правильно! Сейчас мы вместе вернемся домой, тебя вылечат, заштопают, а потом мы будем целый месяц гудеть по кабакам, мы весь город на уши поставим!

– Послушай меня, Сегежа... – его голос звучал все тише, лицо белело. – Я не смог бы вегнуться домой. Это невозможно...

– Почему? Для нас все возможно, ты же знаешь!

– Невозможно... Я гожден в две тысячи тгиста двадцатом году. Меня вытащили из твоего будущего, Сегежа. Линзу уже невозможно настгоить на это вгемя. Все кончено...

– Невозможно? Зачем же ты пошел с нами, Боря?! Зачем рисковал, ведь ты мог остаться здесь.

– Я надеялся... – едва слышно проговорил он. – Я думал, что уйду с тобой... Я мог бы жить у вас. Мне здесь плохо...

Его глаза уже не видели меня. Он слабел с каждой секундой.

– Я не хочу умигать здесь... – прошептали его губы. – Уходи... Линза сейчас сгаботает.

– Боря, не надо! – умолял я. – Мы сейчас уберемся отсюда, все будет хорошо! Я что угодно для тебя сделаю. Хочешь – пить брошу!

– Хочу, – выдохнул Боря и, кажется, улыбнулся.

– Осторожно! – закричал полковник. Я оглянулся и почти рефлекторно выстрелил. Визжащая тварь упала рядом, я отпихнул ее ногой.

– Уходи... – шептал Боря. – Тогопись...

Я посмотрел на экран. Он был пустым!

– Боря, Линза не настроена! – в отчаянии закричал я. – Что мне делать? Бога ради скажи, я же ни хрена в этом не понимаю.

Он что-то попытался проговорить, но я только видел, как шевелятся его губы. Я склонился над ним.

– Ме... он... Ме... льон.

– Что? Миллион?

– Ме... аль...

– Я не понимаю, Боря! Что ты говоришь?

– Мет... аль...

– Что – медаль, металл? Повтори!

Боря был мертв. Глаза потухли окончательно, кожа стала серой. Лишь белая пена стекала из уголка рта. Я остался один, совершенно один в этом проклятом месте!

Я встал, лихорадочно озираясь. Бросился было к панели управления, но остановился, не решившись вмешиваться в настройку.

Что же он хотел мне сказать? Медаль, миллион?..

Взгляд упал на тумбу, напоминающую автомат для газировки. На откинутой полочке поблескивали стеклянные трубки с впаянными серебристыми проволочками и оборванными шнурками.

Я понял. Не медаль и не миллион, а медальон! Тот самый медальон, что до сих пор висел на моей груди! В серебристых волосках, видимо, зашифрована информация для настройки. Ну конечно, а то как бы они определяли, куда возвращать трупы?

Я сорвал медальон и осторожно вставил его в отверстие, обрамленное серебристыми кольцами. Стеклянная трубочка вошла с легким щелчком. Секунда – и она вывалилась, упав на полочку.

И тут начал нарастать шум. Заработала автоматика, ручки и колеса на панели вдруг сами пришли в движение. Иглы-разрядники зашевелились над колодцем, принимая новое положение. Овальный экран потемнел...

И в следующую секунду я увидел на нем Капитанскую бухту.

Ноги сами бросили меня к колодцу. Я остановился на его створках, настороженно оглядываясь. Теперь уже никто не помешает мне уйти – ни Контролеры, ни кузнечики, ни многоножки. Разорву пополам любого, кто лишь попробует мне помешать.

Я ждал, пока сработает таймер, установленный Борей. Не очень понятно, зачем он был нужен. Кажется, «отматывать» время назад или, наоборот, – нагнетать вперед...

То ли моя психика дала сбой, то ли действительно что-то творилось со временем. Я видел, как полковник отскакивает от края возвышения – медленно, как во сне. Вот он подпрыгнул, завис в воздухе, плавно опустился, удержав равновесие. За ним так же медленно взвилась в воздух многоножка, изогнувшись калачом...

Пристрелить ее, что ли? Не хочется. Надоело. Все надоело. Я хочу домой.

И еще одна тварь вскочила на возвышение, наставив на меня свои усики. Полковник валится на бок, зацепившись ногой за лежащего Борю...

Створки колодца разошлись подо мной, обнажив ослепительно белую глубину, из которой вырвалось ледяное дыхание Линзы. Я не падал, я медленно погружался в эту белизну, холод пробирал меня до сердца.

Вот и полковник тянет ко мне руки, что-то кричит... Просит не оставлять здесь, с этими тварями. Мне все равно. Я не мог да и не хотел ему мешать.

Мы погружались в ледяную бесконечность вместе.

* * *

Раскат грома оглушил меня. Я стоял на дороге, подняв лицо навстречу ливню, и вдыхал запахи, по которым успел истосковаться. Мне было и холодно, и мокро, и тяжело от усталости, но так хорошо, как никогда в жизни.

И полковник, который сейчас валялся в грязи у моих ног, казался только ожившим сновидением – совсем не страшным. Я мог просто повернуться и уйти от него. И забыть навсегда – легко, даже с удовольствием.

Я чуть пошевелился, и в тот же миг меня обняло легкое голубое сияние. Оно затрепетало и погасло. Оно напомнило, что, как это ни печально, я еще не дома. Это была энергия, которая удерживала меня в своем мире. Это была огромная энергия, но... ее было мало, и она вот-вот могла иссякнуть.

Я должен был что-то делать. Мне надо было сосредоточиться, но что-то мешало. То ли шум дождя, то ли возня полковника под ногами.

Нет, это нечто иное. В голове – неясный шум, какие-то голоса... И странный белый прямоугольник перед самыми глазами – то разгорается, то гаснет. Что это?

Я сжал виски ладонями. Голова просто пухнет, вот-вот она может разорваться, треснуть пополам. Не больно, но тяжело, противно.

И тут я вспомнил ключевое слово, которое вколачивал в меня Батя. Раздвоение! Я тогда никак не мог понять, что это значит, но теперь понял все.

Раздвоение! Я пришел на Землю на пять минут раньше своей гибели, и теперь где-то рядом мой двойник – он катится по мокрой дороге на «Москвиче». Мы видим и чувствуем одно и то же, потому что мы с ним – один человек.

А мерцающий прямоугольник перед моими глазами – это просто лобовое стекло машины, теперь мне все ясно. И руль... руки держат руль. Как странно... Все смешалось.

Напряжение в черепе все нарастает, поскольку мой двойник приближается... я приближаюсь. Сейчас моя голова... наша голова разорвется, как бомба. Надо скорее бежать, что-то делать. Я срываюсь с места, но... ударяюсь грудью о руль.

А дождь все так же льет. Дождь в машине – откуда? И снова какие-то голоса. Я, кажется, сейчас рехнусь. Я оборачиваюсь и вижу – Батя и Рианна. Сидят на заднем сиденье, испуганно смотрят на меня. Почему они сидят в машине, если я стою на дороге? Когда же это кончится?!

А откуда-то изнутри пробивается монотонный голос Бати. Он говорит... Что он говорит? Поскорее вспомнить, пока я не сошел с ума...

«...И еще нужно помнить: нет никаких парадоксов времени, есть лишь закон сохранения энергии и материи. Теоретически человек не может существовать в двух лицах, это нарушает энергетический и материальный баланс. Но если он принесет энергию с собой, она поможет продержаться. Это должна быть очень большая энергия – весь запас Линзы...»

Да, меня окружает энергия. Вот она – голубоватое сияние, которое пляшет вокруг, стоит мне пошевелиться...

Полковник что-то кричит из-под ног, и я машу ему рукой: тише, тише...

«...В тот момент, когда энергия иссякнет, один из вас исчезнет. Либо ты, либо твой двойник в машине. Кто именно, определить невозможно. Да и не нужно, поскольку ты и он – одно и то же...»

Мне кажется, что я вижу глаза Бати – две ярко светящиеся точки. Они мерцают в такт словам. Ну когда, когда же закончится это сумасшествие?

«...одно и то же. Взаимообмен окончится. Поэтому нет никакой разницы, кто из вас перестанет существовать. Вы будете равнозначными существами с одинаковыми мыслями, воспоминаниями и даже с равным количеством волос на голове и пор в коже. Это не смерть, а только восстановление баланса...»

И вдруг я с ужасом понимаю – передо мной не светящиеся глаза, а фары сумасшедшего бензовоза, катящегося с горы. Свет выхватывает беззащитную мокрую машинку, стоящую на обочине, – мой «Москвич». Накатывает волна ужаса – ведь это на меня мчится бензовоз. Я закрываю глаза и содрогаюсь, слыша грохот и скрежет...

И тут же все кончилось. Словно бы сработал клапан, который выпустил из моей головы все лишнее. Мне стало легко – ни боли, ни раздвоения, ни постороннего шума и голосов в ушах.

Искореженный бензовоз катится под уклон дороги. Обгоняя его, льется поток пылающего топлива. Я стряхнул оцепенение и начал карабкаться на обрыв, чтоб меня не слизнула огненная река. Рядом послышалось хриплое дыхание полковника, он тоже спасался от огня.

Горящий бензин обдал нас жаром, но мы уже были в безопасности. Бензовоз сбил ограждение дороги и на какой-то миг завис над пропастью. Мне вдруг показалось, что я вижу белобрысого толстяка Босю, который мечется в кабине.

– Ты не знаешь, что ты наделал! – зловеще прошипел полковник. – Ты сделал себе только хуже, сейчас я буду смотреть, как тебя поглотит время! Ты не будешь жить здесь.

– Господин полковник, – устало сказал я. – Властью, данной мне от природы, я разжалую вас в рядовые. Идите в задницу!

И тут вокруг стало светло. Исполинский столб света обрушился с неба и уперся прямо в кабину бензовоза, который медленно переваливался через край дороги в обрыв.

Полковник ликующе вскрикнул, сиганул на дорогу, рискуя сломать ноги, и помчался прямо на свет. Огненный поток уже почти выдохся, но все равно на ботинках полковника заплясали язычки пламени. Он подбежал к краю обрыва и, не тормозя, влетел в столб света.

«Ну да, – подумал я. – Линза должна была забрать Босю, и она его забрала. Полковнику, кажется, повезло. Интересно только, как он будет там разбираться с пространством и временем, с раздвоением и взаимообменом...

Впрочем, нет. Совсем неинтересно. Плевать».

* * *

Я шел по темной дороге, и меня беспощадно хлестал дождь. Словно бы матушка Земля лупила меня его струями за то, что без спроса уходил неизвестно куда. Ну ничего – мать накажет, она же и простит, накормит, согреет.

И вдруг я буквально наткнулся на легковую машину, стоящую на обочине без габаритных огней. Обойдя ее со всех сторон, я с великим изумлением понял, что это точная копия моего «Москвича» – та же модель, тот же цвет...

А еще через секунду я убедился, что это и есть мой «Москвич». Потому что номерные знаки оказались тоже мои. Дверца не заперта, ключи в замке зажигания. Я забрался в кабину, готовый к любому подвоху.

С замирающим сердцем я повернул ключ. Мотор завелся подозрительно ровно, задул горячий воздух из печки. Это, конечно, хорошо, но, знаете ли, странно. Моя машина – я только что это видел – окончила свой век под ударом бензовоза. Я уже и простился со своей старенькой «керосинкой», с которой прошел столько дорог и испытал столько приключений в былые времена.

Тут я заметил бумажный лист, лежащий на боковом сиденье. Он лежал как-то нарочито аккуратно, ровно, точно в центре, будто не случайно здесь оказался.

Я включил свет.

«Дорогой Сергей, – прочитал я слова, выведенные четким ровным почерком. – Я уже все знаю. И про тебя, и про Борю.

Я так и не сказал тебе ничего о нас с Рианной, ты не узнал, кто мы и откуда. Ты и не должен этого знать. Постарайся понять и простить.

Я – самый несчастный человек во Вселенной. Все, что я хотел, – это спасти свою дочь, погибшую в войне, которую не я начал. Только для этого я активировал Линзу, только ради Рианны я доверил аппаратуру Контролерам. Откуда мне было знать, что мое желание обернется варварским вмешательством в чужие культуры, войной, массовой гибелью людей и рабовладельческими законами?

Теперь, благодаря твоей помощи, Рианна со мной. Исполнилось желание, с которым я жил долгие годы. Стал ли я счастливее? Может быть. Но осознание своей вины сейчас навалилось на меня особенно тяжким грузом. У меня появилось время, чтобы хорошо подумать.

Я знаю, что в твоих глазах я – чудовище. Надеюсь, ты простишь меня. Мы ведь, в конце концов, исправили мою ошибку. У Контролеров больше нет Линзы. А ты вернулся домой. И вроде бы все на своих местах.

Надеюсь, что скромный подарок, который мы тебе оставляем, хоть немного скрасит те несчастья и трудности, которые ты из-за меня испытал.

На этом прощаюсь.

Батя».

Я отложил листок в сторону, а сам уставился на стекло, на котором разбивались дождевые капли. Я ни о чем не думал, просто сидел и смотрел на дождь. Я трогал царапины, оставленные девчонкой, и жалел, что не могу сохранить их на память.

Через несколько минут мой новый «Москвич» весело бежал по дороге. На той стороне бухты сквозь дождь блестели огни Синеводска. Скоро я буду дома.

А ведь здесь прошло совсем немного времени, с той поры как меня выкинули из бара. Тот пузатый мужик и его дружки еще небось дуют пиво и поминают меня разными обидными словами.

Вернуться, что ли? Метнуть им в окно какафон, который так и валялся в кармане, а потом прыгнуть в машину – и поминай, как звали. Вот будет весело!

Я подбросил черную шайбу на ладони. Мысленно посмеялся, представляя, какой там начнется кавардак.

Нет. Никуда я сегодня уже не поеду. Этот день – самый длинный в моей жизни – должен наконец закончиться. Теперь только домой.

Я опустил стекло и вышвырнул какафон куда-то под обрыв. Надоело. Домой.

* * *

Знаете, а пить я так и не бросил. Хоть и обещал.

Это стало моим проклятием. Только возьму стакан, тут же в голове: «Бгосай пить, Сегежа». И ничего не могу с этим поделать. Так что любая наша пьянка после работы часто кончается тем, что я с хмурой физиономией одеваюсь и ухожу, буркнув что-нибудь ребятам на прощание.

Нет, не подумайте, что я превратился в угрюмого типа, который не умеет даже поддержать веселую компанию. У меня все в порядке. Нормально работаю, расслабляюсь тоже неплохо.

Теперь, кстати, стараюсь не пропускать новости по телевизору. Вроде бы самолеты стали падать реже и корабли не так часто тонут. А может, просто кажется – я ж статистику не веду...

Бывает, что поздней ночью мне не спится. Я еду в гараж, выкатываю «Москвич» и отправляюсь на ту сторону Капитанской бухты.

Там я выхожу из машины и пристально всматриваюсь в небо. Я гадаю, в каком из миллионов миров обо мне помнят. Ведь они обещали не забывать!

Все равно не угадаю. Возможно, Батя с девчонкой так далеко, что их звезду от нас и не видно вовсе. И Вовчик... Но он, наверно, еще дальше.

И почему-то до сих пор не верится, что мы попрощались навсегда. Да, у Контролеров больше нет Линзы. Но у Бати-то она есть! Иначе как бы он смог вернуть из небытия мой «Москвич»? Я ручаться готов, что Батя все восстановил и, возможно, даже опять что-то затеял.

Поэтому, когда вечерами с причала бьют вверх прожекторные лучи, у меня от волнения замирает сердце. Все время кажется, что это свет Линзы, пробившийся из неведомых далей. Очень похоже. Добрый это свет или злой, я судить не могу. Свет, он и есть свет, а остальное решают люди.

Все у меня в жизни наладилось, все устаканилось, все катится по своим рельсам. И кошмары по ночам уже не мучают, и кузнечики за каждым кустом не мерещатся. А все равно неспокойно мне.

Я не просто смотрю в небо. Я чего-то жду. А чего в моем ожидании больше – надежды или тревоги, – этого я и сам не знаю.

ПУСТОЗЕМСКИЕ КАМНИ

Не важно, в каком году произошла или произойдет эта история. Важно, что все это – чистая правда.

Первая молния рассадила небо, как раз когда Витек собрался сойти с бетонки на утоптанную тракторами кромку поля. Он уже занес ногу, как вдруг черная стена ночи раскололась пополам и из трещины вырвался ослепительный свет, на мгновение превращая ночь в день.

Витек замер было в испуге, но тут тяжелая дождевая капля разбилась о его макушку, заставив устремиться вперед. От края до края земли перекатился рассыпчатый гром, а когда он смолк, стало слышно, как капли шлепаются о дорогу все чаще, быстрей, громче...

Через минуту вокруг были только темная муть и монотонный шелест. Огни поселка, что так призывно блеснули из-за реки, сгинули в дожде. Витек, спотыкаясь и раскачиваясь, двигался вдоль края кукурузного поля, чувствуя, как над головой нагнетается вся сила и злость, на которую способна летняя гроза.

Земля под ногами стремительно раскисала, а ему предстояло еще немало пройти: обогнуть поле, пересечь березовую рощу, спуститься по долгому пологому берегу к переправе, вновь подняться. А там еще миновать картофельные огороды, которые сейчас неотвратимо превращались в болота, и лишь тогда выйти к задворкам поселка.

Тетка была бы им недовольна. Только круглый дурень, сказала бы она, мог попасть в такую грозу, когда все нормальные люди сидят по домам. Но тетки здесь не было. Тетка находилась сейчас в своей кровати и похрапывала.

Надо было оставаться у свояка, допивать самогонку и слушать продолжение лекции о различных способах ловли рыбы. Об этом свояк мог рассуждать хоть до утра. Витек бы и остался, но понадеялся поспеть домой до грозы. Не послушал никого, понесло его в ночь домой, потому что договорился с утра снимать двигатель с молоковозки и ставить его на ремонт. А теперь вот сам – как рыба, весь мокрый...

Вода рушилась с неба, и не было ей конца. Поминутно сверкали молнии, гром сотрясал небеса над самой головой. Витек то и дело испуганно вжимал голову в плечи, и струйки холодной воды стекали с волос за шиворот. Громадные куски мокрой глинистой земли налипли на сапоги и нипочем не хотели отваливаться. Приходилось останавливаться, трясти ногами, бить ими друг о друга.

Витек вдруг сообразил, что может выгадать не меньше полукилометра, если пойдет не вокруг поля, а прямиком через него. Была бы здесь тетка, она догадалась бы раньше. Витек только не мог для себя решить, что лучше: продираться сквозь чащу кукурузных стеблей, где земля покрепче и посуше, или ползти по просторной, но грязной и топкой обочине.

Он выбрал первое. Сначала идти было легко – грязь и впрямь не приставала к ногам. Но уже скоро борьба с упрямыми кукурузными стеблями настолько замучила, что Витек остановился и, словно заклинание, прокричал в небо длинное замысловатое ругательство.

Заклинание не помогло. Было холодно и мокро. Уставшие, избитые стеблями ноги ныли и подгибались, путь домой уже казался бесконечным. Витек нащупал в кармане четвертинку самогона, которую ему вручили в дорогу, и сделал несколько неторопливых, вдумчивых глотков. Тело согрелось лишь изнутри.

Витек захотел повторить прием микстуры и уже нашел губами горлышко, как вдруг случилось что-то невообразимое.

Громадная огненная стрела обрушилась с неба и вонзилась в землю с такой силой, что все вокруг затряслось. От грохота заложило уши. Витек выронил бутылку и оцепенел. Всего в десятке метров от него поднялся фонтан вздыбленной земли, кукурузные стебли с треском вспыхнули, но тут же погасли, сбитые дождевыми струями. Пошел густой дым.

Витек не одну минуту простоял, хлопая глазами и представляя себе, что могло с ним случиться, не остановись он принять самогонки. Он нагнулся, поднял бутылку и бережно поместил в карман. «Спасительница», – подумал он.

Огонь выдохся, дым рассеялся, и все опять погрузилось в мокрый мрак. Витек сделал несколько робких шагов к месту удара молнии. Ему все казалось, что в любую секунду это может повториться, и тогда от него точно мокрого места не останется.

Пахло гарью, жженые стебли расползались под ногами. Витек всматривался в темноту и вроде бы различал опаленный круг и воронку в его середине. Он поежился. Может, не молния это была, а бомба, случайно упавшая с пролетавшего самолета? Идти дальше было страшно, оставаться – еще страшнее, да и незачем.

В этот момент высоко в небе в очередной раз проскочила извилистая огненная дорожка, и Витек даже присел, закрывшись руками. Это была всего лишь молния. И в момент разряда он успел увидеть, что какой-то большой булыжник показал ему свой круглый бок из самого центра воронки.

Рассматривать сейчас булыжники для Витька не имело никакого смысла. Он вскочил и помчался через поле, пригибаясь, как под обстрелом. Он несся, уже не обращая внимания на хлещущие тело стебли, дождь и раскаты грома.

Меньше чем через час он ввалился в сени, сбросил на пол мокрые сапоги, пиджак, штаны, наскоро вытерся покрывалом с диванчика.

– Где тебя леший носил? – сонно проворчала тетка, заворочавшись на кровати. – Небось ни одной собаки на улице нет, только ты шатаешься по чужим дворам.

– Я кукурузу тушил, – сообщил Витек. – Молния поле подожгла, а я там оказался, и вот...

– Ну что за дурень! – сокрушенно пробормотала тетка. – На дворе дождь, а он тушит. А завтра сушить пойдешь? Иди-иди, без тебя не обойдутся...

Через минуту она уснула, а Витек еще долго ворочался, во всех красках представляя, как могло бы корчиться его маленькое мокренькое тельце под ударом грозной небесной силы.

* * *

Пожалуй, это была самая беспокойная для Егорыча ночь за последние месяцы. Делать новую крышу на амбаре он закончил аккурат в тот вечер, когда ударила гроза.

Он лежал на кровати, тревожно прислушиваясь к громовым раскатам, и рассуждал, одолеют ли хлесткие дождевые струи новый рубероид, только что уложенный и закрепленный. По всему выходило, что не должны. Материал ложился добротно, на совесть. Для себя делалось, а не для государства.

Егорычу не спалось, он думал о крыше. Словно бы не листы мертвого покрытия мокли под дождем, а родное и близкое существо. Жалко новую крышу. Лучше бы гроза прошла неделей раньше, когда была еще старая, из трухлявого шифера.

С этими мыслями Егорыч засыпал – с ними же и проснулся. За окнами избы улыбалось свежее, мокрое утро, дождь ушел своей дорогой.

Егорыч натянул штаны и заторопился на двор – смотреть, как пережила стихию новая кровля. Куры неуклюже разбежались в стороны и снова сошлись за его спиной, чтоб укоризненно склонить набок головы и поквохать в адрес хозяина.

Егорыч ворвался в сарай и с первого же мига понял: здесь что-то не так. Было слишком светло. Причина этого открылась ему в следующую секунду и поразила в самое сердце. В новенькой крыше зияла большая круглая дыра, ровная, как циркулем проведенная.

Не меньше минуты Егорыч простоял, глядя на эту дыру и жадно хватая ртом воздух, пропахший сеном и пылью. Еще один удар ожидал его, когда он опустил взгляд вниз. Такая же дыра, только изломанная, имелась и в полу.

У Егорыча подкосились ноги. Ни от кого он не мог ожидать такой подлости по отношению к творению рук своих: ни от грозы, ни от зверя, ни от человека. Кто мог позволить подобное варварство, невозможно было и представить.

Он приблизился к пролому в полу и заглянул туда, но ничего не разглядел в полумраке. Хлопнул по карманам – спички остались в рубашке.

Егорыч побрел за фонариком. Куры, увидев его, насторожились, но хозяин прошел в этот раз медленно, никого не беспокоя. Перекинувшись несколькими птичьими фразами, куры продолжили свои занятия.

– Чего, опять сердце болит? – встревожилась Дарья, супруга Егорыча, заметив из кухни его понурый вид.

Егорыч помотал головой и отмахнулся. Жена не стала выпытывать, ей надо было наблюдать за кастрюлей на плите.

Вооружившись фонарем, Егорыч вернулся на место своей скорби. Он заглянул в пролом, надеясь найти там причину несчастья.

Под полом было много перегнивших опилок, куриного помета и костей, которые натаскала собака. Среди всего этого точно под дырой покоился темный булыжник размером с нормальный кочан капусты.

«Вот он, курва!» – процедил Егорыч и протянул руку, касаясь камня. Он был какой-то очень уж круглый, будто его специально ровняли. Обычно камни такими правильными не бывают, обязательно найдется изъян.

Егорыч хотел пошевелить его, но не смог – булыжник оказался чудовищно тяжелым.

Сопя от обиды и расстройства, Егорыч вышел за калитку и присел на корточки у ограды. Мимо гнали коров. Они медленно и уныло, как военнопленные, тащились вдоль хат и огородов, с печалью глядя на мир. Некоторые сходили с дороги, чтобы потыкаться мордой под какой-нибудь столб или забор, поискать вкусную травку, но ничего не находили и брели дальше.

– Куда! Куда пошла, говяжье отродье! – надсаживался пастух. – Ровней шагай, холера! Равняйсь в затылок, каторжные! Куда прешь! Чего там забыла, холера каторжная...

Рядом с пастухом вышагивал с охапкой пустых мешков дед Харлам, очевидно, направляясь в этот ранний час на свиноферму за посыпкой для поросят.

– Дед! – позвал Егорыч. – Дай закурить.

Харлам остановился, поглядел на Егорыча с некоторым удивлением, но подошел.

– Ты чего? – спросил он, протягивая папиросу.

– Чего?

– Ну, смурной. Заболел или, к примеру, не спамши?

– Спамши, – угрюмо проговорил Егорыч. Затянулся дымом, затем со злостью сплюнул под ноги. – Пошли, дед, кой-чего покажу...

– Ах, растудыть тя по углам! – сокрушенно проговорил дед, оказавшись в сарае и увидав дыру в крыше. – И кто ж такое сделал?

– А вот не знаю кто! Погляди-ка еще сюда...

Дед внимательно разглядел булыжник, затаившийся под испорченным полом, покачивая головой и ворча про себя.

– Кто ж такое зверство сотворил? – опять спросил он.

– Я почем знаю?

– А если, к примеру, закинули мальчишки?

– Мальчишки? А ты возьмись подыми его!

Дед потрогал булыжник пальцем, подергал, попробовал раскачать. Если камень и сдвинулся, то самую малость.

– Тяжелый!

– А то!

– Я, к примеру, вот что думаю. Вчера гроза была? Была. Вот к тебе шаровая молния и залетела. Крышу попортила, пол сломала, а там и сама остудилась и улеглась тут.

– По мозгам тебе, дед, молния не ударила, нет? Если бы молния, от сарая одни уголья б остались!

Дед почесал затылок, прошелся из угла в угол, не переставая что-то бормотать. Снял кепку, снова надел.

– Тяжелое, – проговорил он.

– Тяжелое, – подтвердил Егорыч, зыркнув на деда.

– Может, свинец?

– Ты что? Какой свинец?

– Ну, свинец. По радио говорят, в воздухе свинца щас много – тыщи тонн. К примеру, молния ударила, он растопился да и упал на твою крышу.

– Знаешь что, дед! – рассердился Егорыч. – Шел бы ты поросям своим истории рассказывать. У меня амбар чуть ли не разнесло, а ты, как нарочно, байки травишь, словно насмехаешься.

– Я к примеру сказал, – растерялся Харлам. – Ну, не знаю... Можно у людей спросить, к примеру...

– Только людей мне не хватало. Всякий будет ходить, руками трогать и говорить мне чепуху...

Когда дед ушел, Егорыч поднялся на крышу и осмотрел пробоину. Для ремонта требовалась пара хороших досок да кусок рубероида. Достать не трудно, но...

Но обидно. До чего ж обидно!

* * *

С утра у Алешки было чудесное настроение. А, собственно, какое может быть настроение у мальчишки на летних каникулах, когда целый мир лежит перед тобой и есть время, чтоб весь его облазить и проверить?

Алешка направлялся к броду, намереваясь посмотреть свои баллоны. Еще в начале лета он стащил к речке с десяток автомобильных и мотоциклетных баллонов и побросал их на мелководье. Если тихо подкрасться и быстро поднять такой баллон, внутри можно было обнаружить одного, а то и двух жирных вертлявых пескарей.

Толку от такой добычи мало – разве что кота накормить. Зато какое удовольствие обмануть и поймать хитрую скользкую рыбину! Пока про его рыбхозяйство не знал никто из деревенских пацанов, и почти каждый день Алешка приносил в дом не меньше пяти крупных пескарей, насаженных на травинку.

Если же охота оказывалась неудачной, можно было посидеть в развилке трех сучьев старого вяза, выросшего на берегу, помечтать в густой кроне, тайком понаблюдать за каким-нибудь мужиком, что шел себе с граблями по дороге, не ведая, что на него глядят из ветвей.

Между огромных шершавых сучьев было удобно, как в кресле. Алешка планировал со временем прибить тут пару дощечек для еще большего удобства, а еще сделать веревку, чтоб лучше было спускаться и подниматься.

Однако этим планам суждено было остаться неосуществленными. Едва лишь увидев вяз издалека, мальчик понял, что обустраивать свой наблюдательный пункт ему уже не придется.

Дерево было искалечено. Один из трех сучьев валялся на земле, трагически белея обнаженным древесным нутром. Остальные два разошлись рогаткой – могучий ствол оказался расколот надвое. Внутри он был черен, как головешка.

Он и был головешкой. Подойдя ближе, Алешка понял, что его любимое дерево сожгла молния. Он обошел вяз вокруг два или три раза, словно желал убедиться, что его уютного и безопасного уголка больше не существует. Дерево было испорчено безнадежно.

Мальчик сел на траву лицом к реке и уставился на воду, которая, как всегда, легко и беззаботно бежала по камушкам. Ничего не изменилось, если не считать гибели вяза. Всего-то старое дерево, но без него место стало другим – чужим, неинтересным, голым каким-то...

Алешка поискал взглядом, где бы еще он мог устроить себе гнездо, но так и не нашел. Вокруг были только кусты, жиденько покрывающие однообразные покатые берега.

Мальчик наконец поднялся, снял сандалии и ступил в прозрачную воду, тут же обхватившую его лодыжки холодными упругими пальцами. Если дерева больше нет, то надо хотя бы проверить баллоны.

С этого места он еще раз взглянул на вяз и вдруг заметил нечто необычное. В трещине между половинками ствола темнел круглый предмет. Как будто кто-то закинул туда мяч и не смог достать.

Алешка, позабыв про пескарей, вернулся к дереву. Допрыгнуть до круглого предмета не удавалось, и мальчик начал карабкаться по стволу, пачкаясь обугленной корой.

Через полминуты странный кругляш оказался перед его глазами. Покрытый копотью шар размером чуть меньше Алешкиной головы висел в расщелине, как пушечное ядро, застрявшее в стене крепости.

Эта штука выглядела подозрительно правильной, словно и впрямь была сработана человеческими руками, а затем выпущена из неведомого орудия. Получалось, что именно она своим ударом и расколола старый вяз надвое.

Алешка попробовал выковырнуть шар из расщелины, но ничего не вышло. Дерево прочно держало причину своего несчастья. Алешка повисел на стволе еще пару минут, осматривая и ощупывая находку, пытаясь сдвинуть ее хоть на волос. Ничего не выходило. Здесь требовались топор и сильная взрослая рука.

На взрослую руку мальчик не надеялся – кто согласится тащиться к броду и рубить дерево из-за какого-то булдыгана, неизвестно почему застрявшего в стволе?

И тогда мальчик решился все сделать сам. Утащить из сарая топор, взять с собой пару поленьев для распорок и освободить таинственный шар, чтобы разобраться с ним не на весу, а в спокойной обстановке у себя во дворе.

Надев сандалии, Алешка помчался домой, позабыв даже проверить свои баллоны, где отдыхали в тот момент семь крупных мясистых пескарей.

* * *

Гендос соскочил с автобуса и, бросив водителю «Будь здоров!», бодро зашагал по наезженной стежке в сторону поселка. Не пройдя и двух сотен шагов, он услыхал за спиной гул двигателя. По звуку он определил, что едет «УАЗ» и что заправлялся он последний раз возле гаража «Сельхозтехники» – только там так бессовестно разбавляли бензин.

Не оборачиваясь, Гендос вскинул свою забинтованную руку. Если свои – сами остановятся, подберут, а если чужие, то тут уж следует намекнуть.

Оказалось, чужие. Желтый «уазик» остановился точно возле него. Стекла были опущены, внутри маялись от духоты двое незнакомых мужиков. Один – толстый и бородатый, в очках, в рубашке на заклепках – высунулся и спросил:

– Милейший, эта вот дорога – она куда?

– На поселок, – с некоторым удивлением ответил Гендос. Вопрос был откровенно глупым: всякий здесь знал, что эта дорога ведет только к поселку, и больше никуда. Для того и проложена, чтоб люди могли по ней добираться до поселка, сходя или съезжая с большака.

– Какой поселок?

– Пустозем, конечно, – ответил Гендос. – Здесь других нет, извиняюсь за выражение.

– Ну да, конечно. – Бородатый скрылся в кабине, шурша там какой-то бумагой. – Название оптимистичное, – добавил он.

– Вы, извиняюсь за выражение, меня-то подбросите? – напомнил о себе Гендос.

– Давай садись, милейший, – кивнул бородатый. – Заодно и поговорим.

Гендос забрался на заднее сиденье, принюхался. Машина была совсем чужая, издалека. Скорее всего из области. За рулем сидел мужик в повязанном на голову платке. Брови у него были белые, прозрачные, да и лицо казалось каким-то блеклым. Словно и не загорал человек никогда.

Бумага на коленях у бородатого оказалась картой. Он водил по ней карандашом, рисуя линии и кружочки.

– Слушай, – сказал он. – Тут никакого Пустозема нет.

– Ну правильно! Он по картам и документам проходит как, извиняюсь, Перспективный. Но у нас все по старинке говорят – Пустозем.

– Ага, Перспективный, есть такой...

– Вы, извиняюсь за выражение, откуда, мужики? – спросил Гендос.

– Издалека, – вздохнул бородатый мужик. – Значит, Пустозем, говоришь?

– Сто пудов – Пустозем! – побожился Гендос.

Бородатый сунул руку под панель и вытащил микрофон рации на витом шнуре.

– База, база, как слышно? – В рации заскворчало. – Слышь, Петрович, а Пустозем, в смысле Перспективный, в плане? Я что-то не пойму...

Рация еще раз проскворчала. Гендос, сколько ни напрягал уши, ни слова не разобрал. Но бородатый все выслушал и вернул микрофон на место.

– Надо проверять, – сказал он.

– Будем проверять, – безразлично отозвался шофер.

Гендос почувствовал тревогу. Что это, интересно, они собрались проверять? И за какие грехи их поселок надо проверять? А может, зря он к ним подсел?

– Вы, извиняюсь, чего хотели-то? – неуверенно спросил Гендос.

– Тебя как зовут, милейший? – спросил вместо ответа бородатый.

– Гендосом. Генка я. А вы...

– Скажи нам, Генка, прошлой ночью слышал ты что-нибудь? Или, может, видел? Что-то странное, а?

– Слышал. И видел. К дежурной сестре шабашники приходили, которые крышу делают, так вот она с ними всю ночь спирт пила.

– Какой спирт? Какие шабашники?

– В больнице. Я всю неделю там пропадал, только сегодня вот домой отпустили.

– Тебя, значит, не было тут? – разочарованно проговорил бородатый.

– Не-а. Не было. Я в городе был. Во, гляди, – он продемонстрировал забинтованную ладонь. – Работал, извиняюсь за выражение, на току, и какая-то погань в болячку попала. Рука опухла что лопата и болит же, сволочь! Ну, я в город, к докторам. Те болячку срезали, а оттуда как потекло! Чуть не пузырями! И такое ведь вонючее...

– Жаль, – сказал бородатый. – Что ж, придется по дворам походить.

– Чего ищете-то? Может, я знаю?

– Ищем, милейший, метеориты. Как назло, в грозу упали, никто не видел и не слышал. Уже с десяток деревень объехали – хоть бы что!

– Ну, это надо у людей узнать, – рассудил Гендос. – Если что, могу подсобить. Работать мне все равно пока нельзя, а я тут всех, извиняюсь за выражение, знаю.

Ему вдруг приглянулась роль участника научной экспедиции: возят на машине, спрашивают, интересуются, а ты им только показываешь да рассказываешь: вот тут колодец, вот коровник, вот силосная яма... Ничего они, конечно, не найдут – в Пустоземе сроду ничего не происходило, – но все равно приятно.

– Посмотрим, – сказал бородатый. – Это уже поселок, что ли?

Он указал на верхушки крыш, показавшиеся за бугром.

– Точно, – кивнул Гендос. – Вон первый дом, там Ызя живет.

– Кто-кто?

– Ызя, говорю, механизатор. Только у него трактор покамест отобрали. Он весной, извиняюсь, уснул за рычагами да и снес курятник, а потом хорошо в болоте застрял, а то б еще чего натворил.

– Чей курятник-то, свой?

– Еще чего – свой! Пастуха, Сквалыгина. Тот тоже чудик. В прошлую весну переводил стадо через брод, и у него двух коров в реку унесло! Одну потом вытащили, а другая так и плавает, может, уже и морской коровой стала, извиняюсь за выражение. Или, наверно, кто-то прибрал к рукам. А вон видите домик? Там Гена-грех живет. Вот он чудило, каких еще поискать надо. Отсюда не видать, у него трубы вкруг дома. Решил, извиняюсь, устроить себе канализацию – чтоб все из нужника прямо в канаву. Ну и что, на другой день вся его канализация на соседском дворе плавала. Хотели ему за то морду бить, но не стали – он назавтра полез на крышу ставить ветровой двигатель и свалился, руку сломал.

Незнакомцы переглядывались, медленно шалея от потока столь занимательной информации.

– А вон избенка серенькая, видите? Там Варвара, вдова. Баба хорошая, но суровая. Одна живет – и муж, и сын померли. Сын – вертолетчик был, разбился.

– Вертолетчик, говоришь?.. – произнес наконец бородатый. – А все-таки с кем поговорить тут можно?

– А с кем хошь, с тем и говори. Вон хоть бы с Бабаем, он небось дома сейчас сидит. Но тот тоже с мозгами набекрень. В прошлый год бабку свою накормил, извиняюсь, мухоморами. Набрал их целый карман, как нарочно, отварил – кушай, говорит, дорогая бабушка, на здоровье. А сам, стервец, сидит смотрит, чего ей будет. А ей чего – денек в туалете помаялась, а на другой уже на работу вышла...

Одна захватывающая история сменялась другой, приезжие все больше сатанели, но слушали. Вскоре «уазик» въехал на улицу поселка.

* * *

Вечером, когда Егорыч работал на огороде, к нему заглянул дед Харлам.

– Ну чего, сходил ты к москвичам? – спросил гость.

– Каким москвичам? – удивился Егорыч, отставляя лопату.

– Ну, что сегодня приехали. Сходил?

– Кто приехал? Зачем к ним ходить? – недоверчиво переспросил Егорыч.

– Вот же голова трухлявая! – всплеснул руками дед. – Ты ничего не слыхал, что ли?

– А когда? Я только с работы, чуть поужинал, сразу сюда...

– Ну, человек! – рассмеялся дед Харлам, радуясь, что именно ему выпало сообщить такую замечательную новость. – Москвичи приехали. Сказали, в грозу с неба падали камни, и теперь ищут, где они лежат.

– Да ты что! – оторопел Егорыч.

– Беги скорей, дурилка! – радостно засмеялся дед. – Их в учительском доме поселили. Беги разбирайся.

Егорыч отбросил лопату и выскочил за калитку, не потрудившись надеть рубаху поверх потной майки. Учительский дом был в самом конце поселка. Его так прозвали, потому что раньше туда каждую осень селили новых учителей – молодых ребят, приезжавших работать в деревню, чтоб не попасть в армию. Долго никто не задерживался, обычно через полгода и след их простывал. А на следующую осень приезжали новые.

Пару лет назад школу упразднили – мало стало учеников. Оставшимся приходилось ездить теперь в Белые Грязи – большую деревню в пяти километрах от поселка. Но дом в народном сознании так и остался учительским. Хотя селили в него теперь только шабашников, командированных и прочий временный люд.

Егорыч издалека приметил незнакомый желтый «уазик», приткнувшийся к крыльцу. Рядом сидел на чурбачке толстый бородатый мужик в очках и хлебал из пластмассовой бутылки газировку. На подбежавшего Егорыча он посмотрел задумчиво, но без интереса.

– Вы, значит, насчет камней? – уточнил Егорыч, отдышавшись.

– Мы, а что? – Глаза за очками слегка ожили.

– Вы то есть по этим камням здесь главные, верно?

– Ну, верно. А в чем дело? – Бородатый даже сделал попытку встать, но передумал.

– То есть когда людям на головы эти камни сыплются – это по вашей части, точно?

– На головы? – озадаченно переспросил незнакомец.

– А то! Да мне эти ваши камни пол-амбара развалили! И кто будет отвечать?

Бородатый наконец встал, пристроил бутылку на чурбак, затем повернул голову к дому:

– Матвей, выйди на разговор!

На крыльце показался худой парень с белыми волосами и бровями. Он был одет в спортивный костюм, в руке держал книгу.

– Где твой амбар? – спросил бородатый у Егорыча. – Пойдем глядеть.

– Ух ты, какой скорый! Кто отвечать будет, я спрашиваю? Вы свои камни раскидываете, а мне расходы за них нести? Так, по-вашему?

– Да мы их, собственно, не раскидываем...

– Ты мне мозги не забивай, а говори начистоту. Кто ущерб возмещать будет?

– Вы камень нашли? – спросил белый.

– Нашли, нашли... Еще б чуть-чуть – и в голове бы у меня нашли.

– Ты успокойся, брат, – посоветовал бородатый. – Ты сначала покажи камень-то.

– Ишь ты! А ущерб?

Москвичи переглянулись. Молодой сунул руку в карман и чем-то там погремел – мелочью или ключами.

– Сколько ущерба? – прямо спросил он.

– Сейчас прикину, сколько. Крышу латать – рулон рубероида надо. И доски – полкубометра.

– Завтра начальство приедет – все выдадим.

– Тогда завтра и приходите. А то, знаю я вас, опять забудете или скажете, что не уполномочены или еще какую чепуху.

– А ежели ты врешь, милейший? – подал голос бородатый. – Вот мы сейчас, не посмотревши, начальство побеспокоим, а окажется, что нет ничего. Как быть? Нам сначала убедиться надо.

– Ах, убедиться? – усмехнулся Егорыч. – Ну, это завсегда пожалуйста. Идем, сейчас я вам амбар покажу.

– Далеко? – спросил молодой. – А то, может... – он кивнул на машину.

– Недалеко, ножками дотопаем, – пообещал Егорыч.

Москвичи пошушукались и отправились вслед за ним.

– Значит, говорите, вру я? – сказал Егорыч, подходя к своему двору, где в ожидании развязки ошивался дед Харлам. – А вот!

Он торжественно указал на круглую дыру, чернеющую в скате крыши.

– Это что, по-вашему, ворона мне проклевала?

Молодой присвистнул, они с бородатым вновь начали шептаться. Егорыч услышал что-то вроде «маловата дырочка».

– Как так – «маловата»? – встревожился он. – Да у меня крыша напрочь изувечена, а вы – «маловата»...

– Мы не о том, – туманно ответил молодой, делая успокаивающий жест, а сам продолжил совещаться с бородатым. – ...по массе, конечно, больше представляли, но кто знает, какая там масса? – услышал Егорыч. – А если разлетелось в атмосфере? Может и так быть. Потому и шума почти не было... Вокруг надо смотреть...

– А ну-ка погляжу, – сказал бородатый и самым нахальным образом направился в калитку.

– Стоять! – скомандовал Егорыч и расставил руки в стороны, оберегая от чужаков двор. – Сказано – сначала ущерб, потом забирайте! И не имеешь такое право, на мое имущество заходить!

– Да я только поглядеть... – начал было бородатый, но Егорыч стоял насмерть.

– Оплотишь, потом смотри, пока глаза не вылезут.

Пускать чужаков в амбар Егорыч не собирался. Там они быстренько узнали бы, что затребованных полкубометра досок на ремонт не нужно, хватило бы и пары штук.

– Может, все-таки пустите взглянуть? – еще раз подступился молодой.

– Ни в какую, – замотал головой Егорыч. – Мое слово сказано как приклеено.

Москвичи еще пошептались, затем повернулись и пошли к себе.

– Ладно, – сказал на прощание бородатый. – Завтра все будет. Смотри, метеорит не профукай. Завтра после обеда решим вопрос.

– Эй, я на работе до восьми! – крикнул вслед Егорыч.

Дед Харлам, который наблюдал все переговоры молча, теперь только крякнул. Егорычу было немного совестно, что люди пришли по серьезному делу, а он их так турнул из-за каких-то досок. Поэтому, чтобы заглушить голос совести, он громко сказал:

– Больно деловые! Думают, им тут все на тарелочке поднесут, раз москвичи.

Дед что-то промямлил да и пошел дальше по своим делам. Егорыч вернулся на огород, прикидывая, что досок, вырученных за разоренный амбар, ему хватит не только на ремонт, но и на то, чтоб поставить новое крыльцо.

«Мало попросил, – досадовал он, ковыряя лопатой грядку. – Надо было больше. Надо было кубометр просить...»

* * *

Если накануне о приезде экспедиции знала только половина поселка, то утром об этом говорили уже все. Витек тоже слушал разговоры и удивлялся вместе со всеми, однако не мог связать ночное происшествие в кукурузе с поисками каких-то камней.

Сначала он хотел сходить на то место и осмотреть все при свете дня, но так и не собрался. Должность моториста довольно хлопотная, особенно в хозяйстве, где большая часть техники не то что просится, а просто умоляет отправить ее на свалку.

А потом и интерес пропал. Ну, ударила молния, ну пожгла маленько посадок – разве событие? А в то, что эта молния ударила ему чуть ли не по макушке, никто не поверил. Все только посмеивались и участливо справлялись, сколько в той молнии было градусов и из чего ее нагнали. Особенно тетка издевалась, жаля своим ядовитым языком.

Зато Алешка, даром что пацан, сразу смекнул, что к чему. И теперь в нем боролись сомнения. С одной стороны, хотелось сейчас же прибежать к москвичам, гордо выкатить грудь и заявить: я камень нашел!

Но если рассудить по-другому, то взрослые сразу отберут находку и больше не подпустят. А так хотелось сначала самому с ней повозиться, все потрогать, по возможности расковырять...

В конце концов победили нетерпение и мальчишеское тщеславие. Тем более Алешка понимал, что сам он вряд ли сможет выковырнуть булыжник из ствола – маловато силенки.

С утра мальчик приблизился к учительскому дому и с подчеркнутым безразличием спросил у бородатого москвича:

– Вы, что ли, круглые камни ищете?

– Мы, – ответил москвич с таким же безразличием. Но в следующую секунду подпрыгнул: – А откуда знаешь, что круглые?

Через десять минут мальчик уже сидел на переднем сиденье желтого «уазика» и показывал дорогу белобрысому водителю. Проезжая поселок, он энергично крутил головой, пытаясь выяснить, видит ли кто-нибудь его триумф. Но, кажется, никто не видел – большинство поселковых были на работе.

– Как звать, пионер? – спросил бородатый дядька.

– Алешка.

– Это хорошо, – ответил москвич и умолк, задумавшись.

– А вы кто? – поинтересовался мальчик.

– Мы? Да мы так...

– Из Министерства бороны?

– Какой еще бороны?

– А вон у вас бумажка из-под сиденья торчит...

Водитель, нахмурившись, запихнул поглубже мятый бланк с грифом «Министерство обороны».

– Лично я – из Академии наук, – сказал бородатый. Его напарник промолчал.

Верхушку вяза обычно было видно с дороги метров за триста до брода. Алешка ждал, когда изувеченное, но непобежденное дерево покажется из-за бугра, однако этого никак не происходило.

Вот уже и поворот, за которым дорога вела через реку по мелководью, по веселым гремучим камешкам, а дерева не видно. И когда машина выкатилась на берег, мальчик понял, что вяза больше вообще нет.

На его месте находился большой желтый бугор, похожий на шапку пены. По размеру он не уступал «уазику». Снизу торчали остатки вяза – он раскинул в стороны свои сучья и лежал как раздавленный. Прежде могучие ветви поникли и примялись к земле, став какими-то жалкими, немощными, будто стариковские руки.

Алешка смотрел на это широко раскрытыми глазами, ровным счетом ничего не понимая. Откуда эта желтая штука? Как она могла раздавить большое дерево?

– Ну? – спросил бородатый.

– Здесь был, – ответил мальчик. – На этом месте.

Москвичи вышли из машины, обошли желтый бугор кругом. Алешка несмело выглядывал из-за их спин. Теперь было видно, что это огромный ком спутанных кучерявых волокон, похожих на медную стружку. Или на гигантскую мочалку.

– Сергеич, ты такое когда-нибудь видел? – спросил шофер.

– М-м-м... – ответил бородатый.

Шофер начал подносить к мочалке маленькую коробочку и слушать, как она пищит. Сергеич тем временем подобрал палочку и начал поддевать ею желтые скрученные волокна. Наконец он поймал одно из них и вытянул наружу. Волокно было как пружинка – упругое, витое, с остреньким кончиком-завитком.

– Значит, говоришь, камень был в дереве? – обратился бородатый к Алешке, который малость осмелел, подошел к мочалке и трогал ее кончиком сандалии.

– Ага. В стволе засел.

– Точно? Не врешь? Не показалось?

– Точно. Черный такой, как обгорелый.

– А теперь – ни камня, ни дерева. Ясненько... Слышь, Матвей! Как думаешь, увезем мы с собой эту штуку?

Вместо ответа вдруг раздался испуганный вскрик. Матвей, как оказалось, зашел с другой стороны и сунул руку в переплетение желтых пружинок. Теперь он не мог ее вытащить.

– Сергеич, помоги! Оно вроде затягивает...

Бородатый проворно вскочил и подбежал к товарищу. Он уперся ногой в мочалку и начал оттягивать ее руками в сторону.

– Дергай! Дергай руку! – скомандовал он.

Белобрысый дернул и снова вскрикнул. Рука была на свободе, но вся оказалась исцарапана, из множества крошечных ранок сочились капельки крови.

– Хотел внутри проверить – думал, может, есть что, – растерянно проговорил он, обтирая кровь краем рубахи. – А оно как потянуло, будто болото.

– Думать надо! – рассердился бородатый. – А если заразу подцепил? Иди возьми бинт в аптечке...

– Никуда мы ее не повезем, – сказал Матвей, торопливо оборачивая руку бинтом. – На месте надо смотреть. Ставить комплекс прямо в деревне и разбираться.

– Да, разворачиваться нужно по полной программе, – согласился бородатый.

– И людей хорошо бы отселить.

– Ага, размечтался. И трехметровым забором поселок обнести, еще скажи... Охрану выставить – вот что надо.

– Кого ж выставлять? – вздохнул Матвей. – Кто тут, кроме нас?

– Значит, сами и будем. Слышь, пионер! – бородатый обернулся к Алешке и сделал насколько возможно серьезное лицо. – Ты беги домой. И никому про это место не говори, ладно?

– Ладно, – пожал плечами мальчик. – А вы что будете делать?

– А ничего. Ждать своих будем.

Алешка, конечно, не поверил, что ученые будут просто так сидеть возле этой штуки и чего-то там ждать. Но оставаться здесь он не мог: мать просила прийти домой пораньше и помочь отметить зеленкой кур, чтоб не путать с соседскими.

Уходя, Алешка знал, что вскоре вернется и тайком подсмотрит, чем будут заниматься таинственные москвичи.

* * *

С утра дед Харлам вышел на луг, догола общипанный коровами, и некоторое время занимался там подбором сухих коровьих лепешек, намереваясь переложить ими грядки в теплице.

Когда солнце и мухи истомили его и он принялся складывать урожай на тележку, на дороге вдруг показалась необычная процессия. Впереди ехал «уазик» защитного цвета. На его крыше громоздился большой белый ящик, утыканный целым ворохом антенн.

За «уазиком» катились три «КамАЗа»-вездехода с фургонами. И еще два бортовых «ЗИЛа» замыкали колонну. Ни одна из машин не походила на обычную раздолбанную сельскую технику, к которой за долгие годы так привык глаз старика. Каждый автомобиль был обвешан какими-то посторонними деталями – лебедками, баками, подпорками. Выглядело это довольно грозно.

«Война, что ли...» – пробормотал дед, невольно отступая к кустам вместе со своей лопатой и тележкой.

Колонна между тем сбавила скорость и начала заворачивать на тот самый луг, где дед едва закончил подбор удобрений. Откуда-то вырулил и желтый «уазик», из него показался бородатый москвич и помахал прибывшим рукой.

Из машин начали высыпать люди, некоторые действительно были в военной форме.

– Чего делается-то! – завороженно прошептал дед, отползая все дальше в кусты. Он все пригибался и пригибался к земле, пока вовсе не лег, собрав перед собой кучу веток, как опытный разведчик.

Прибывшие люди встали в круг, поговорили, потом разошлись и занялись делами. Одни доставали грузы из машин, другие размечали что-то на земле, третьи, взяв топоры и пилы, отправились к перелеску.

Огромное впечатление на деда произвело то, что они делали с «КамАЗами». Водитель поворачивал что-то в кабине, мотор начинал натужно гудеть, а фургон – раздвигаться вширь, превращаясь во вместительный домик с окнами.

Деду Харламу вдруг стало страшно, что кто-то засечет его наблюдательный пост и выволочет наружу и его самого, и тележку с навозом. Он отполз еще на десяток метров, а там привстал и торопливо покатил тележку прочь, оглядываясь и прислушиваясь.

В поселке уже заметили прибытие автоколонны, и навстречу деду вылетела ватага мальчишек, спешивших первыми про все узнать.

К обеду эти же мальчишки принесли в поселок достаточно полные сведения о происходящем. Оказалось, приехали ученые – целая экспедиция с походными лабораториями. Они расставили на лугу свои фургоны, воздвигли разные навесы и палатки и теперь собирались искать метеориты, которыми посыпало землю в ту грозовую ночь.

Мальчишки по секрету добавляли, что падение метеоритов засекли военные локаторы. Уже на следующий день целый полк солдат прочесывал лес в семи километрах от поселка, но никто ничего не нашел. Теперь эти же солдаты будут искать камни здесь.

Кроме того, мальчишки дополнительно сообщили, что ученым активно помогает в обустройстве Гендос, держится там за своего и очень задирает нос. Уже дважды его посылали в магазин – за вином и, кажется, за хлебом.

Самым приятным известием оказалось то, что за каждый найденный метеорит поселковым была обещана премия – небольшая, но приятная. В доказательство говорилось, что Алешка показал москвичам, где лежит один такой камень, и получил награду. Теперь он, правда, объевшись жвачками и шоколадками, сидел дома, ничем не интересуясь.

Вечером, когда народ вернулся с работы, почти весь поселок пришел на луг, чтобы лично посмотреть, как обустраиваются незваные гости. Мужики собирались в кучки, рассаживались вдоль канавы, что отделяла луг от дороги, и наблюдали за пришельцами, смоля папиросы.

Ученые перетаскивали ящики и коробы, гремели ложками о тарелки, жгли костры, тянули провода, хлопали дверями машин и в свою очередь поглядывали на поселковых. Местные и приезжие стояли друг против друга, как два войска, разделенных канавой, и не спешили вступать в знакомство.

То и дело между палаток и фургонов мелькала забинтованная рука Гендоса. Он летал взад-вперед, как ласточка, стремясь всем помочь и дать совет. Вот он участвует в забивании колышков для навеса, вот показывает, как обтесать жердь, а вот уже несется к кому-то с ведром воды.

Мужики пускали папиросные дымки и комментировали:

– Гля, как старается – аж штаны трещат.

– Думает, наверно, ему академика присвоят.

– И особую благодарность с занесением в грудную клетку...

Гендос, не слыша реплик, иногда останавливался, отдувался, вытирая пот с лица, и, бросив беглый взгляд на односельчан, несся дальше.

– Эй, не торопись – пупок развяжется! – кричали мужики.

Егорыч сегодня припозднился с работы и пришел на луг, когда там было уже полно публики. Он помнил, что сегодня должно было приехать начальство и оплатить изувеченный амбар. Некоторое время он бродил вдоль канавы, высматривая бородатого москвича и никак не решаясь пересечь невидимую границу. Затем увидел Гендоса, бегущего куда-то с мотком провода, и бросился ему наперерез.

– А ну, по тормозам!

– Чего? – Гендос остановился и принял вид крайне занятого человека.

– Где этот... С бородой, в очках. Где он?

– Кто, Сергеич? Отъехал вроде. Куда-то к речке, к броду. А чего тебе?

– А надо. Где тут начальство, отвечай. Разговор есть.

– Ты что?! – Гендос обозначил на лице ужас. – Люди делом заняты, а ты, извиняюсь за выражение, с разговорами. – Ему явно не хотелось упускать монополию на близость к важным гостям.

Тем временем мужики заметили, что граница между местными и приезжими как бы прорвана, и начали подтягиваться к разговору.

– Ну, чего, – усмехнулся Ленечка Шурочкин по кличке Выкусь-Накусь. – Ты тут всех уже обслужил, обстирал, нет?

– Чего тебе? – рассердился Гендос.

– Бегаешь быстро. Народ волнуется, как бы вторую клешню не надорвал.

– Ты б не зубоскалил, а лучше б людям баньку приготовил. Люди с дороги, уже спрашивали, у кого, извиняюсь за выражение, попариться можно.

– А я им банщик? – высокомерно ответил Ленечка, хотя и остался польщен предложением.

– Не хочешь, они к другим пойдут, подумаешь... – пожал плечами Гендос. – А завтра, между прочим, начальник этого табора прибудет. А начальник знаешь кто?

– Алла Пугачева, – ухмыльнулся Ленечка.

– Хрен тебе в ухо, а не Пугачева. Начальник – Борис Михайлович Олейник, понял?

– Кто это? – озадачился Ленечка. – Из «Динамо», что ли?

– Ага, ты еще скажи, из балета. Космонавт Олейник, тот самый! Деревня!

– А-а, – сказал Ленечка, перестав усмехаться.

– Ага! Что, не хочешь космонавта в своей баньке попарить?

– Э, постой! – вмешался Егорыч. – Выходит, начальства еще нет?

– Сказано – завтра он будет.

– Слышь, Гендос, – подал голос кто-то из мужиков. – А взаправду говорят, за камни деньги давать будут?

– Вот же чудные, извиняюсь за выражение! Я ведь говорил уже – будут давать. Ну, не за всякие, конечно...

– Оно понятно. Завтра бабу свою за грибами отправлю, может, найдет метеорит...

– Деньги? – испугался Егорыч. – Какие такие деньги? Кому – всем, что ли? И сколько?

– Сказано – всем, кто найдет. Немного, конечно...

Егорыч отошел в сторону совершенно обескураженный. За найденный метеорит полагалось куда меньше, чем он рассчитывал запросить за сломанную крышу. Выходило, что теперь любой голодранец понесет москвичам камни и получит мзду, а ему, Егорычу, ущерба не возместят. Зачем возмещать, если метеоритов и так будет завались?

Злой и расстроенный он поплелся домой. Вскоре за ним потянулись и остальные. У всех были свои дела, никто не собирался торчать тут до темноты. Кроме, может быть, Гендоса.

* * *

Наконец произошло то, что должно было. Витек, когда речь зашла о деньгах, малость напряг мозги и понял – между происшествием на кукурузном поле и приездом экспедиции есть связь.

Ему, конечно, следовало сначала сбегать на поле самому и убедиться, что действительно там есть камень. Но времени на это не хватало. Витек поздно заканчивал работать, и ему не улыбалось после тяжелого дня тащиться за реку. Лучше все рассказать москвичам, а они – люди серьезные, не поленятся послать в кукурузу машину.

Вечером, переодевшись и наскоро сполоснувшись колодезной водой, он явился в стан ученых, походил среди палаток и наконец обратился со своим сообщением к загорелому мужичку в желтой иностранной кепке.

К словам Витька отнеслись довольно скептически. Дело в том, что за прошедший день ученым принесли не меньше двух центнеров больших и малых булыжников, уверяя, что это как раз те самые камни, что упали в грозу. Вдобавок поселковые замучили москвичей рассказами, что, дескать, на кладбище по ночам ходит какой-то парень, которого десять лет назад там зарезали беглые зэки, что в реке водится пятиметровый сом, способный утащить под воду лодку с рыбаками, и что в старой церкви, отданной под склад, таинственным образом пропадают овес и комбикорм.

Ученые от таких речей приуныли. Их решительный настрой несколько пошатнулся. У Витька прежде всего спросили, сколько он выпил накануне падения метеорита. Тот божился, что самую малость – ну, от силы литр на троих. И все равно на него поглядывали недоверчиво.

Недоверие не рассеялось и в машине, которая везла его на кукурузное поле. За рулем сидел белобрысый москвич Матвей, а еще с ними поехал некий Сева – бойкий молодой парень, одетый в жилетку с парой десятков карманов. На ремне у него висело несколько черных кожаных футлярчиков с ножом, маленьким биноклем и еще какими-то приспособлениями.

Какое-то время машина медленно шла по краю поля, переваливаясь на кочках, вспугивая птиц, устроивших в густой траве гнезда. Витек пытался оживить память – он решительно не помнил, где сошел с бетонки и куда затем направился.

Москвичи его не торопили, лишь иногда как-то странно переглядывались и протяжно вздыхали.

– Куда вам столько кукурузы? – вяло поинтересовался Матвей. – На зиму маринуете или так едите?

– Это кормовая, – рассеянно ответил Витек, вглядываясь в зеленый горизонт. – Для еды у нас не вызревает.

– А вон там? – сказал вдруг Сева, приложив к глазам бинокль. – Там вроде зрелая – желтая...

Действительно, далеко в поле желтело малопонятное пятно. Витек даже забрался на крышу машины, чтоб убедиться.

– Идем, что ли? – вздохнул Матвей, останавливая машину и вытаскивая из-за сидений прямоугольный кожаный кофр.

Витек плелся сзади и молился, чтоб камень оказался именно там. Иначе он был бы просто опозорен. В поселке начали бы смеяться, что, мол, хотел сорвать премию и потащил москвичей в кукурузу. А каких гадостей наговорила бы тетка!..

– Ну, и что это? – сказал Матвей, остановившись у края желтой прогалины.

Витек вышел вперед. Кукуруза была желтая не от спелости, конечно. Она была сухая. Стебли стояли поникшие и чахлые. Даже земля под ногами казалась какой-то вялой, сухой, она проваливалась под ногами, как песок.

Витек прошел еще немного вперед и увидел воронку. Неглубокую, всего по колено. Ее окружали черные спаленные кукурузные стебли. Но никакого камня в ней не оказалось.

– Это здесь было, – проговорил Витек, присаживаясь на корточки и трогая землю руками. Она и на ощупь была как песок.

Москвичи тоже присели, потрогали землю.

– И что? – спросил Сева. – Где метеорит?

Витек встал, осмотрелся. Ночью под дождем все, конечно, выглядело иначе. Теперь здесь было жарко и почти тихо, если не считать стрекота кузнечиков.

– Здесь было, – проговорил он. – Ничего не понимаю...

– Знаешь, мы тоже.

В воздухе повисла неприятная напряженность. Матвей, что-то ворча себе под нос, взял в пробирку несколько проб земли из воронки, Сева же озирал окрестности через свой бинокль. Витьку осталось только смущенно покашливать да крошить пальцами комочки земли.

Можно было предположить, что камень был здесь, а потом укатился или ушел в землю, но...

* * *

После обеда Алешка помчался к броду, чтоб выяснить, что нового на месте падения метеорита. К тому времени желтую мочалку накрыли шатром из темной пленки, а охранять ее поставили двух солдат с автоматами.

В первый раз Алешка боялся, что его случайно подстрелят, но потом увидел, что солдаты очень мирные, они в основном сидели или лежали в тени прибрежных кустов и рассказывали друг другу всякие истории. Да и автоматы у них были без патронов.

Сегодня шатер словно бы распух – мочалка явно подросла. Рядом стояла машина, здесь же прогуливались бородатый москвич и какой-то незнакомый дедушка в широких синих брюках и выцветшей штормовке. Солдаты в этот раз не лежали под кустом, а стояли чуть поодаль, положив руки на свои автоматы без рожков.

Берег явно изменился, и не только из-за погибшего вяза и шатра, появившегося на его месте. Подойдя ближе, Алешка почувствовал через подошвы сандалий, что сама земля стала иной. Она словно бы осела, стала мягче, а трава на ней поблекла и высохла. Да и ближние кусты выглядели поникшими. Зловредная мочалка, казалось, отравила все кругом.

– Здрасьте! – громко сказал мальчик взрослым.

– А, привет, – ответил бородатый, обернувшись. – Как жизнь? Нашел еще что-нибудь?

– Нет пока, – отрапортовал Алешка.

– Это тот паренек, который место показал, – негромко сообщил москвич незнакомому дедушке.

– Ты? – заинтересовался незнакомец. – А ну подойди, оголец.

Алешка приблизился, изнывая от любопытства.

– Здравствуй, мальчик. Так, говоришь, ты метеорит тут видел?

– Ага. Он в самое дерево врезался.

– Прямо в самое дерево?

– Ага. И сук один снес, и ствол расщепил.

– Интересно... И что дальше произошло?

– А вот он все знает, – Алешка указал на бородатого. – Когда мы приехали, здесь уже желтая куча была.

– Знаешь хоть, с кем разговариваешь? – с добродушной усмешкой спросил бородатый. – Это ж Олейник, тот самый космонавт...

– Космонавт?! – Алешка часто-часто заморгал. – Настоящий?

– Нет, игрушечный.

– А другие мальчишки ничего не находили? – спросил Олейник.

– Не-а, – Алешка помотал головой. – Больше никто. Нашли бы – сразу бы к вам прибежали за премией.

– Вот оно как... На что ж вам деньги?

– На папиросы, – широко улыбнулся мальчик.

– Ну... – Старый космонавт огорченно вздохнул.

– Хочешь поглядеть, во что твоя желтая куча превратилась? – предложил бородатый.

– Ага! – Алешка обрадовался – он, собственно, только за этим и прибежал.

– Ну, гляди. – Москвич отодвинул полог пленочного шатра.

Никакой желтой мочалки там уже не было. Алешка увидел огромный клубок каких-то темных блестящих шлангов, некоторые были толщиной с его руку. Он даже малость отпрянул – показалось, что вся эта масса тихонько двигается, словно дышит.

– Вот так, парень, – сказал москвич. – Смотри – найдешь чего, сам не лезь, нас позови.

Вскоре ученые уехали. Алешка залез в реку и обнаружил в своих баллонах полтора десятка отличных пескарей. Тут же им нашлось применение: пожарить на прутике над костром, который очень даже просто развели солдаты. И сами же схряпали рыбешек, только кости в стороны летели.

После этого Алешка, проявляя недетскую осведомленность, ответил служивым на некоторые насущные вопросы: рассказал, что самогонку в любое время можно купить у тетки Миронихи, что ближайшее разливное пиво есть на заправке возле «Сельхозтехники» и что дискотеки по пятницам и субботам проходят в соседнем поселке, до которого всего час ходьбы.

* * *

Приезд начальства Егорыч прозевал, поскольку два дня был в командировке в областном центре – принимал после капремонта зернозагрузчик.

Вернувшись домой, он уже от дороги заметил, что во дворе происходит какой-то непорядок. Он бросил взгляд на амбар – и ужаснулся. Строение стало каким-то уродливым, скособоченным, словно сдерживало натиск урагана.

Егорыч бросился было к сараю, но вдруг замер на месте. Земля – она как-то не так ответила на поступь его ног. Родной старый двор – тысячи раз перехоженный во всех направлениях, знакомый до каждой ямки, утоптанный до каменной твердости – вдруг начал качаться под ногами.

Может, показалось? Егорыч для пробы переступил с ноги на ногу. Нет, определенно с землей творилось что-то не то. Ноги привыкли за много лет к совсем другим ощущениям.

Сердце начало ненормально сильно колотиться. Егорыч растерялся, как птица, которая почувствовала, что в ее отсутствие кто-то побывал в гнезде.

Осторожно переступая ногами, он добрался до сарая, распахнул дверь. И в следующий миг сдавленно вскрикнул от ужаса.

Пол был вздыбленным, повсюду топорщились выломанные доски. Из огромных щелей, появившихся в стенах, бил свет. Даже потолок прогнулся внутрь.

– Разорили, – прошептал Егорыч. – По миру пустили, курвы! Да что ж это творится! Да что ж они позволяют!

Он все же нашел силы приподнять одну из поломанных досок и заглянуть в подпол. Когда глаза привыкли к полумраку, он испугался еще больше. Все пространство под амбаром занимала мешанина каких-то шлангов или канатов – толстых, угрожающе темных, перепутанных, как клубок ниток.

Егорыч тронул один из шлангов и тут же отдернул руку. Ему почудилась легкая дрожь. Вообще из подпола исходила неясная гнетущая волна, словно темные силы свили себе гнездо под амбаром. Хотелось скорее выбраться на свет и держаться от этого места подальше.

Егорыч выскочил на улицу и недолго думая помчался на луг.

– Разорители! – закричал он, едва показавшись в лагере ученых. – Что ж вы творите, а?! Под суд, всех под суд! За что трудовому человеку такая подлость?! За что, курвы?

Его окружили встревоженные незнакомые люди, спросили, что случилось.

– Что случилось? – Егорыч аж затрясся. – Они еще спрашивают! Никакого житья нет от ваших опытов, а они еще спрашивают! Найду управу! Всех под суд...

Его еще раз настойчиво спросили, что произошло.

– А вот я сейчас покажу, что произошло! – прокричал Егорыч, и тон его ничего доброго не предвещал.

Все пошли смотреть. По пути увязались и несколько поселковых. Двор Егорыча заполнился чужими людьми, которые бесцеремонно ходили по его земле, осматривали, замеряли, вслух изумлялись. Егорыч с женой стояли на крыльце, с испугом наблюдая, как разваливается их родовой покой, который образовывался годами. Ничего хорошего они не ждали. Даже куры присмирели и помалкивали под кустами смородины.

– Надо разбирать твой сарай, дядя, – сообщил один из москвичей.

– Курва, – процедил Егорыч. – Под суд!

Но мешать не стал. Он уже понимал, что сам с такой бедой не справится, а люди хоть посочувствуют.

Из лагеря приехала машина. Застучали топоры, завыла бензопила, завизжали выдираемые гвозди. Односельчане, что собрались за калиткой, молча глазели на Егорыча. Иные взгляды были такие, будто он стоит не на пороге дома, а на табуретке под веревочной петлей. Чувство непоправимой беды сдавило горло и сердце, мешая дышать и говорить, на глаза просились слезы.

Вскоре стало ясно, что под амбаром, от которого теперь почти ничего не осталось, притаилось целое скопище темных перепутанных канатов. Из разговоров Егорыч понял, что они уходят под землю, тянутся на многие метры, опутывая все вокруг. И убрать эту заразу одним махом невозможно.

А затем к нему приблизился один из чужаков, закурил, небрежно кинул под ноги смятую пачку и сказал:

– Плохи дела, батя. Эта штука – она везде. Разрослась по всему твоему двору и дальше будет расти. Не знаю, когда мы ее выковырнем. Утром обещали экскаватор подогнать...

– И что? – глухо проговорил Егорыч.

– А что? Лучше, батя, если ты разберешь дом и перенесешь на другое место, пока он сам не рухнул. Если успеешь. А то он, как и сарай, того...

– Чего того? – зарычал Егорыч, сжимая кулаки.

– Ага. И вообще, переночевали бы вы сегодня у соседей от греха...

– Господи... – прошептала побледневшая супруга.

– Да, такие вот дела, – вздохнул чужак.

Егорыча душили и страх, и злость, и обида. Он даже не заикнулся про ущерб, хотя об этом ему и следовало сейчас подумать. Он только кусал губы и хрустел пальцами, поток проклятий так и рвался наружу.

– Раньше надо было сообщать, – развел руками москвич. – А теперь – что ж...

Егорыч не пошел ночевать к соседям. Работы в его дворе продолжались всю ночь, а он так и сидел на крыльце, не сомкнув глаз. Сидел, хотя усталость валила с ног. Сидел и прислушивался, как тихонько вздрагивает и шевелится под ним земля, как помаленьку оседает и корежится родимый дом.

* * *

На следующий день после полудня в поселке увидели Севу – как всегда, бодрого и деловитого. На плече у него висело новенькое помповое ружье со складным прикладом. Свидетелями его появления стали трое мужиков, которые стояли, подперев магазин, курили папиросы и распивали одну бутылку пива на троих.

Сева зашел в магазин, купил сигарет и бутылку газировки. Вышел на улицу, закурил.

– Пойду поохочусь, – сказал он, уловив пристальные взгляды мужиков.

Те не ответили, молча проводив его взглядами. Минут через пять один из них – кубообразный Степа Брикет – раздумчиво проговорил:

– Любопытно было узнать, на кого?

– Последний заяц еще при колхозах удобрениями отравился, – согласился его товарищ.

– В позатом году у бабки Жучихи свинья в лес убежала, – добавил третий. – Может, словит ее, дикую...

После этого они допили бутылку и пересчитали оставшуюся наличность. С учетом освободившейся стеклотары, которую можно было здесь же сдать, хватало еще на одно пиво и пачку папирос.

Они еще некоторое время стояли у магазина, курили, бережно отпивали из бутылки и роняли всякие малозначительные фразы. И вдруг раздался выстрел.

– Глянь! Уже шмаляет.

– Рядом где-то. Прямо за рекой.

– Пожалуй, стадо увидел.

– Ясное дело, перепугался. Городской же человек...

– Вот же чудило. Даром что ружье хорошее.

– Дрянь, а не ружье. Я помочиться дальше могу, чем оно стрельнет.

Снова раздался выстрел. И сразу же – еще один. Это прозвучало уже как-то тревожно. Мужики даже отклеились от стенки магазина и посмотрели в сторону реки. Ничего они, конечно, не увидели.

– Не пойму я... – нахмурился Степа.

И опять раздался выстрел.

– Слышали? Вроде крик...

– Надо бы это... Сходить, что ли. Поглядеть. А то...

Вся троица поспешно направилась к переправе. По пути было слышно еще три выстрела, и это помогло не ошибиться с направлением. За мостом стало ясно, что пальба ведется в ельнике, нависающем над спуском к реке, – больше было негде.

Ребята прибавили шагу. И вскоре отчетливо услышали: «Помогите!» Тогда они, не сговариваясь, перешли на бег.

– Клещи его там заели, что ли? – бормотал Степа.

Они ступили в черно-зеленую еловую гущу и пошли дальше, отодвигая с пути тяжелые ветви. Очередное «помогите» раздалось уже совсем близко.

Степан увидел Севу первым. Увидел – и встал как вкопанный, тараща глаза.

– Вот же чудило! – только и смог выговорить он.

Его товарищи, заметив Севу, сказали приблизительно такие же слова.

Сева висел в метре от земли на каких-то лианах. Несколько молодых пышных елок оказались опутаны толстыми, тускло блестящими стеблями, сходившимися у земли в единый мощный ствол. В этих стеблях и завис Сева, беспомощно дрыгающий конечностями и кричащий о помощи. Ружье уже валялось внизу, рядом краснели цилиндрики стреляных гильз.

– Ну ты попал! – с чувством проговорил Степан, делая попытку выдернуть москвича из растительного плена.

– Глядите сами не попадите, – ответил тот, приободрившись при виде спасателей.

– Да мы уж не попадем, не волнуйся. Это только вы попадаете...

– Как же так угораздило, это ж уметь надо!

Между тем попытки вызволить Севу успеха не приносили. Два мощных стебля перехлестнулись у него через туловище – от пояса к плечу, еще один обвил ногу. Десятки более мелких опутали руки и ноги, заползли в карманы жилетки, уцепились даже за ремень джинсов.

Сева свободной рукой вытащил из футляра свой нож и попробовал пилить, но тщетно. Мужики облились тремя потами, пока не осилили задачу. Пока двое оттягивали стебли в стороны, Степан по частям освобождал пленника, выдергивая из западни то руку, то ногу.

Наконец Сева вывалился из паутины, упал на землю и некоторое время лежал, нервно дрожа.

– Вставай, чего разлегся?

– Нет, ты скажи, зачем туда полез, обезьянья твоя душа?

– Я не полез, – проговорил Сева, переводя дыхание. – Я подошел посмотреть, что тут за джунгли выросли. Пока смотрел – одной ногой зацепился, другой запутался... Гляжу – а я уже повис. И никуда. Лучше вы расскажите, что у вас за кусты такие растут, что людям пройти нельзя?

– Кусты как кусты, не хуже, чем у вас в Москве.

– Вообще я таких не видал еще... – осторожно проговорил один из мужиков.

Все замолкли и еще раз посмотрели на захлестнутые лианами елки. И поняли, что действительно никто не видел ничего подобного. Пучок, из которого тянулись темные упругие стебли, был толще и мощнее, чем все растения вокруг, включая и деревья. Он словно бы верховодил над ельником, захватив его в свою власть.

Мужикам стало неуютно.

– Пошли отсюда, а?

– Да уж, пошли...

Все четверо зашагали прочь от странного места, постепенно набирая темп. И вдруг позади раздался оглушительный треск. Сева сорвался, пробежал метров десять и лишь затем остановился посмотреть.

Земля ходила ходуном. Лианы скручивались, сползались к центру, ломая толстенные еловые ветви. Со стороны казалось, что весь этот участок леса накручивается на шнек мясорубки.

Мужики, ошеломленно вскрикивая и охая, начали пятиться. С пушечным грохотом переломилась пополам толстенная елка. Земля вспухала, покрывалась трещинами, из нее ползли и ползли могучие грязные корни.

– Уходим! – пронзительно крикнул Сева.

Все как по команде рванули к опушке. Миновали ее и, не останавливаясь, выскочили на пологий склон берега. Лишь здесь остановились и обернулись.

В ельнике не прекращался хруст и треск. Верхушки самых высоких деревьев раскачивались в разные стороны. Отсюда казалось, что через лес движется великан, раздвигая путь могучими лапами.

И вдруг все стихло. Только потревоженные птицы истерично голосили и метались в небе да где-то стонала беспокойная корова.

– Ну, чего? Куда теперь? – сдавленно проговорил Сева.

– Не знаю, куда ты, – сказал Степан, в упор посмотрев на москвича, – а мы – нервы лечить.

– Вы чего? – встревожился Сева. Взгляд Степана был слишком уж многозначительным.

– А чего? По-моему, с тебя причитается, – и он протянул широкую, как лопата, ладонь.

– Ну да, ну да... – Сева поспешно залез в карман, выгреб горсть купюр и, не считая, положил на ладонь-лопату.

– Айда, мужики, за микстурой, – улыбнулся вмиг подобревший Степан.

* * *

К вечеру Ленечка Выкусь-Накусь ждал гостей.

У москвичей возникла проблема – хорошенько пропечь старого космонавта Олейника в баньке, дабы избавить хоть на время от радикулита. Само собой, все указали на Леньку, у которого была лучшая в поселке баня – большая, новая, пахнущая дымом, свежим деревом и чем-то еще, от чего сладко хватает сердце и делается хорошо на душе.

Гендос, уже твердо взявший на себя добровольные обязанности сотрудника по связям с общественностью, протянул Ленечке несколько денежных бумажек, завернутых в платок, и наказал:

– Сделай вроде банкета. Деньги общественные, извиняюсь, специально выделены.

Ленечка некоторое время ходил с этими деньгами, не зная, на что их употребить. Все продукты были свои: и соленья, и кровяная колбаска, и картошка, и самогон... Хотя самогон, пожалуй, не вписывался.

Ленечка сходил в магазин, где имелись водка и коньяк. Он раздумчиво побродил вдоль прилавка, прикидывая, сколько бутылок брать, как бы не ошибиться. Наконец, взял из расчета бутылка на двух человек и одна запасная, чтоб потом не бежать.

Кроме космонавта, в баньку был приглашен, естественно, Гендос, а также несколько мужиков, которых нестыдно было усадить на одну лавку со знаменитостью. Список приглашенных Ленечка составлял очень придирчиво и даже нажил на этом несколько врагов. Ясное дело, всем хотелось попариться с тем самым Олейником, послушать разговоры, всякие новости, да мало ли что...

Еще Ленечка позвал соседку, вдову Варвару. Не париться, конечно, а помочь собрать в саду столик, за которым вся компания могла бы посидеть после парилки.

К девяти стали подтягиваться участники мероприятия. Пришел Ызя, которого считали ученым, поскольку он был когда-то женат на учительнице. Затем появился Веня Марафет – большой специалист по разным банно-лечебным процедурам. Вслед ему притопал с дальнего конца поселка Ледоколыч – бывший инженер корабельной верфи. Несколько лет назад он сбежал в сельскую местность от стервозной жены и тещи да так и прижился тут.

Космонавта привезли на машине. Парня, который сидел за рулем, тоже пригласили в компанию, но тот отчего-то отказался.

Мужики робели в присутствии Олейника, хотя тот был прост и обыкновенен, как любой из них. Он неторопливо поздоровался с каждым, затем присел под яблоню, умиротворенно поглядывая вокруг.

– Надо бы тяпнуть по маленькой, – тихо предложил Ызя Ледоколычу. И виновато добавил: – Как бы для начала разговора, понимаешь?

– Надо бы, – туманно согласился Ледоколыч, почесав затылок трубкой, но так ничего и не предпринял.

Наконец Ленечка позвал всех в парилку. На первом заходе стало ясно, что космонавт прекрасно во всем разбирается – как по бокам веничком пройтись, какого настоя плеснуть на камни, чтоб сделать в воздухе приятный аромат. Позже, когда языки у мужиков оболтались и все дули квас в предбаннике, мало-помалу завязался разговор.

– Домашний квас-то? – спросил Олейник. – Давно такого не пробовал.

– После бани лучше квас, чем пиво, – сказал Веня, подняв палец. – Оно для печени лучше. Пиво можно в любой момент принять, но сейчас надо квас.

– На орбиту пиво брать разрешают? – поинтересовался Ледоколыч, прочищая пальцем свою трубку.

– Не то чтобы разрешают, – пожал плечами Олейник. – Было, ребята коньяк с собой привозили.

– А чего ж, – проговорил Веня, – их и не обыскивают, когда летят?

– Нет, не обыскивают, – рассмеялся Олейник. – Немного личных вещей брать можно.

– А страшно в космосе? – подал голос Ленечка.

– Как сказать... Домой очень хочется. С орбиты ведь все видно – можно даже свой дом в телескоп увидеть.

– Зато когда прилетаешь, тогда полный отходняк, ага? – предположил Ледоколыч.

– Когда прилетаешь, тебя тяготение так плющит, что ни о чем не думаешь поначалу, – печально улыбнулся космонавт. – Это только по телевизору мы улыбаемся, а в жизни – нелегкие это минуты.

– А я слыхал, что, когда Гагарин прилетел, – таинственно проговорил Веня, – его на носилках унесли.

– Положим, Гагарин не так долго летал, чтоб его на носилках уносить, – ответил Олейник. – Хотя там случай был особый. Первый человек в космосе, первый раз – мало ли что с ним там стало...

– Да брехня! – наконец вступил в разговор Ызя. – Я другое слыхал. Гагарин на поле упал, а там люди работали. Подумали, шпион – да и поперли на него с вилами. Он им – товарищи, я Гагарин! Да какой там... Хорошо, вертолеты подлетели, еле отбили его от колхозников.

Космонавт на эти слова рассмеялся, но ничего не сказал. Гендос охотно подхватил смех, по-свойски поглядев на Олейника: мол, дикие люди, чего с них взять...

Как ни крути, а земные проблемы волновали мужиков поболее, чем космические. Каждому интересно было развеять туман вокруг таинственных метеоритов, наделавших столько переполоха. Но впрямую спросить не решались – вдруг военный секрет?

Первым не выдержал Ледоколыч. Он вынул изо рта трубку, которую так и не решился запалить, и осторожно спросил:

– А вообще вы тут надолго обосновались?

– Может, и надолго, – задумчиво ответил Олейник. – А что, сильно помешали?

– Да нет, – безразлично ответил Ледоколыч, рисуя трубкой круги на столе. – Просто народ волнуется. У Егорыча сарай развалился, а у других, между прочим, тоже сараи имеются. А тут, понимаешь, камни на голову сыплются. Да и что за камни такие, что корни пускают?

– Вот-вот, – присоединился Ызя. – Люди-то беспокоятся. Оно понятно, вы – москвичи, вам неинтересно какому-нибудь трактористу сложные вещи растолковывать...

Гендос толкнул Ызю локтем и одними губами произнес какое-то неслышное, но зверское ругательство.

– Растолковали бы, если б сами знали, – вздохнул космонавт. – А знаем мы очень-очень мало.

– А вы мало расскажите, – изрек Веня. – Нам много и не надо, мы люди простые...

– Хорошо, – легко согласился старый космонавт. – Секретов тут никаких нет, а если и есть – мы и сами их не знаем. Засекли эти штуки еще в космосе. Сначала думали, большой метеорит движется. Честно сказать, даже беды ждали – взрыва, пожара. Обошлось. Более того, оказалось, никто этого метеорита и не заметил, да еще и гроза небо закрыла... Выехали на поиски, поспрашивали – никто ничего не знает. Солдат на проческу пустили. Все бесполезно, пока до вас не добрались. Ну, дальше вы и сами знаете.

– Да мы ничего не знаем, – развел руками Веня. – Что за камни, почему с корнями?

– Пока можем только догадываться. Это, конечно, не камни, а полноценная органическая жизнь. Это или споры, или яйца, или семена...

– Хе, озимые... – тихонько выдавил Ызя, за что тут же получил от Гендоса тычок локтем.

– Откуда они, сколько веков летят – не знаю, – продолжал Олейник. – Может, миллиарды лет. Упали, почувствовали теплое солнце, воду, плодородную землю – и раскрылись. Выпустили корни, присосались к земле и начали тянуть соки, расти, крепнуть...

– Сараи людям ломать, – буркнул Ледоколыч, загодя отодвинувшись от Гендоса.

– Я думаю, легко еще отделались, – ответил на это Олейник.

– Так выходит, что это вроде деревьев, – уточнил Веня.

– Деревья, или животные, или еще что-то – сказать трудно, – покачал головой Олейник. – Мы такого еще не видели и не знаем, какие формы жизни есть во Вселенной. Главное, что жизнь есть. – Он вдруг замолк и вроде как померк глазами. Но потом вернулся к разговору: – Изучаем, работаем, ищем ответы.

– Вы уж получше изучайте, – с беспокойством проговорил Ленечка. – Чтоб точно знать. А может, они не только сараи ломают. Может, от них телята трехголовые рождаться начнут. Или там поросята восьминогие.

– Во-во, – добавил Веня. – Или куры шестикрылые.

– Точно, – присоединился Ызя. – Или кони с двумя хвостами.

– Будем работать, – сказал Олейник. – Не знаю, как насчет кур и коней, а непонятного в этих, как вы говорите, камнях много. Растения или животные? Видели, какая мягкая почва становится там, где они раскрылись? Они все, что можно, из нее вытягивают, а затем на другое место переползают. Вот еще пример. С их массой они должны были при ударе на много метров в землю зарыться или скорей взорваться, как бомбы. А они на поверхности лежат – целехонькие. Значит, есть какая-то система торможения. Какая, спрашивается? А вот еще факт. Их засекли еще в районе орбиты Марса. И по расчетам, на Марс они и должны были упасть – притяжение. Но почему-то пролетели мимо, и даже траектория не искривилась. Почему, как?

– Страсть какая... – нахмурился Веня. – И все на нашу голову. За что, спрашивается?

– А может, просто повезло? – улыбнулся космонавт. – Может, важнейшие открытия века на ваших глазах свершаются?

Все замолчали, задумались.

– Ну, пошли на второй заход? – засуетился вскоре Ленечка.

– Вы идите, а я в садике минутку посижу, – сказал Олейник. – Что-то голова кружится.

– Старенький космонавт стал, – вздохнул Ледоколыч, когда Олейник вышел. – Слабенький. Голова вон уже кружится.

– А что ж ты хотел, – сказал Гендос, забираясь на полок. – Там же невесомость была всякая, еда, извиняюсь, из тюбиков. Это у нас тут и банька, и огурки с помидорками, и, извиняюсь, воздух свежий...

– Честно говоря, – произнес Ледоколыч, – никак не припомню, куда он летал. Раньше, бывало, чуть не каждый день по радио – Олейник, Олейник... Все он откуда-то возвращается, месяц остался, неделя осталась... А как вернулся, что-то и перестали совсем о нем вспоминать.

– Я, извиняюсь, тоже подзабыл, – признался Гендос. – Я только знаю, что уж больно долго он летал. Лет пятнадцать или поболее того.

– Пятнадцать?! – присвистнул Ызя и почесал щетину. – За пятнадцать куда хочешь можно долететь. Хоть до Марса.

– Да нет, – с сомнением качнул головой Веня. – Припоминается, дальше он летал. Чуть ли не в какую-то галактику.

– Оно и понятно, почему у него голова кружится, – подвел итог Гендос.

Олейник тем временем, обернувшись в простыню, вышел в сад и присел там на чурбачок. Он вдруг увидел Варвару, которая накрывала стол под яблонями, и по-городскому смутился своего вида.

– Сидите, сидите, – успокоила его женщина. – Хотите, квасу принесу?

– Если не трудно, – улыбнулся космонавт.

Варвара подала ему большую эмалированную кружку с пузырящимся квасом, а затем и сама присела неподалеку передохнуть.

– Хорошо у вас, – сказал Олейник, обведя взглядом зеленеющий сад. – Спокойно так, по-доброму. Я и сам ведь деревенский, только так давно это было... Сейчас вот гляжу – будто сон какой-то вспоминаю.

Варвара усмехнулась:

– Все вы, приезжие, говорите, что хорошо. День хорошо, два хорошо, а через месяц не знаете, как отсюда сбежать поскорее. Наш уклад лентяев и птичек перелетных не любит.

– Верно, верно... – вздохнул космонавт. – А я, по-вашему, кто – лентяй или птичка перелетная?

– Нет, зачем так? – смутилась Варвара. – А вы правда тот самый космонавт, который?..

– Правда, правда, – ответил Олейник, устало махнув рукой. – Тот самый. Сейчас, наверно, будете спрашивать, страшно ли там было?

– Пожалуй, не буду, – сказала Варвара, и вдруг какая-то хмурь послышалась в ее голосе, словно давняя печаль проснулась. – Сама знаю, что страшно. Сама неба боюсь и одну беду в нем вижу.

– Почему же сразу беду? – осторожно спросил Олейник.

– Так ведь двоих у меня небо забрало. Сначала сына, а через два года и мужа. У меня ведь сын тоже летал. И в космический отряд его пробовали, только не взяли. У него зубов двух не было, в детстве клюшкой выбили. А там надо, чтоб все зубы на месте стояли.

– Разбился?

– Разбился, – кивнула Варвара, не став объяснять, как и где это произошло.

– А муж?

– А муж после похорон сдал. Сердце плохое стало. Два года промаялся, а потом уж... Но я его тоже на счет неба записала.

Они помолчали, вспоминая и переживая каждый свое. Что мог сказать старый космонавт этой одинокой и печальной женщине? Он много знал хороших и крепких ребят, которые уходили, мало что успев сделать. Ничего не попишешь, всех не убережешь. В какую бы стихию ни бросал себя человек, ему приходится платить ей страшную дань, отдавая жизни лучших. Привыкнуть к этому нельзя, смириться – тем более. И потому старый космонавт не пытался успокоить женщину, зная, что любые слова здесь останутся всего лишь словами.

– И все-таки хорошо у вас, – опять заговорил он, обрывая грустное молчание. – Что б вы про нас, приезжих, ни говорили, а иногда хочется бросить все и остаться жить здесь.

– А вы и живите, – неожиданно ответила женщина. – Если сердце зовет, приезжайте и живите. Дело найдется, и люди вас примут. Хороший человек везде может сгодиться, не только в космосе.

– Да какой мне теперь космос, – с печалью усмехнулся Олейник. – Это так, нашли для старика должность, вроде рядом с ракетами. Чтоб на пенсии не скучал.

– Тем более приезжайте. У нас никто не скучает, скучать некогда. Все-таки на земле работаем.

– Это верно, – сказал Олейник. – Все дело и вся суть в земле. В какие дали ни улетай, как высоко ни поднимайся, но всегда надо возвращаться к ней. А иначе – зачем летать?

* * *

Как назло, это был единственный ключ нужного калибра, и именно он сломался, попав под колесо погрузчика. Витьку ничего не оставалось, как отправляться на поиски обрезка какой-нибудь трубы, которым можно нарастить сломанный инструмент.

Он зашел за мастерские, где, подобно музейным скелетам, покоились останки списанных машин. Сюда обычно сбрасывали всякое барахло, и наверняка где-нибудь валялся и обрезок трубы.

Витек походил вдоль старых рам и кузовов, пошуровал в куче более мелкого лома, но ничего подходящего не присмотрел. Тогда он запрыгнул в кузов древнего «ЗИЛа», нашедшего свою смерть на перевозке химических удобрений. Здесь имелась немалая куча разных слесарных отбросов.

Витек и здесь не нашел себе трубы. Зато нашел другое. В самом углу, разбросав кучу стальных опилок, устроился темный шар с неровными, словно бы обглоданными боками. Витек глядел на него с минуту, пока не убедил себя, что действительно перед ним лежит шар, что он не укатится, не исчезнет, что его можно потрогать и даже забрать отсюда.

Последнее оказалось нелегким. Шар был чудовищно тяжел. Витек едва смог оторвать его от опилок, после чего решил просто катить.

Шар упал с кузова, оставив впечатляющую вмятину на старом асфальте. Витек огляделся. Вокруг никого не было. Только гнилые грузовики таращились глазницами выбитых фар.

Тетка рассудила бы, что проще вызвать ученых сюда, чем, наоборот, тащить к ним шар. Витек тоже нашел это справедливым. Он набросал несколько слов на бумажке и, скрепив ее булавкой, отдал попутному водителю, чтобы тот передал в стан москвичей.

За шаром почему-то приехали только вечером. Как назло, снова это были Матвей и Сева, которые при виде Витька выразительно переглянулись.

– Что на этот раз? – бесстрастно спросил Матвей, облокотившись о дверь «уазика». – В картошку поедем или в овес?

Витек некоторое время соображал, что бы такое ответить, но ничего не придумал. Тетка обязательно что-нибудь сказала бы, а ему не удалось. Он просто поманил москвичей за собой и пошел за мастерские.

– Вот! – Он откинул железный лист, под которым замаскировал свою находку.

– Эге... – выдохнул Матвей, присаживаясь перед шаром на корточки.

Витек с торжеством понял, что на этот раз не промахнулся. С большим трудом они погрузили шар в машину, и та резво понеслась на луг. Витька москвичи посадили с собой – ему полагалось получать награду.

По приезде он долго ходил от палатки к палатке, искал какого-то Мирзояна, потом какого-то Абрамыча, пока наконец незнакомый маленький человек с железными зубами не отсчитал ему несколько бумажек.

Витек вышел от него довольный и успокоенный. Он считал, что теперь даже тетка не найдет, что съязвить. Неподалеку он заметил Матвея, который покуривал, сидя на пластиковом бочонке.

– Ну как? – спросил Витек, присаживаясь на другой бочонок. – Разобрались с камнем? Поглядели, что у него там?

– Смотрят, – скучно ответил Матвей.

Они некоторое время сидели молча и курили. Витек щупал в кармане купюры и обдумывал предстоящие траты. Надо бы, думал он, купить тетке точильный брусок, а то она все точит ножи о булыжник, которым придавливает капусту.

Вскоре из-за палатки появился Сева и тоже присел рядом. На нем был теперь просторный белый комбинезон, на шее болтались очки и респиратор.

– Ну? – спросил Матвей.

– Органика, – сказал Сева. – Мономолекулы, очень плотные. Все спрессовано, как полотенце в таблетке. Сверху-то одни огарки, а дальше... Сейчас будем бурить. Ищут бор с алмазом, очень твердая штука. Пойдешь смотреть?

– Да нет, посижу тут.

Витек понял, что ему эти разговоры ни к чему. Он поднялся, тщательно раздавил окурок и проговорил:

– Если найду еще, сообщать?

– Непременно, – ответили ему.

– Ну, бывайте. – Он повернулся и не торопясь зашагал к поселку.

Он уже почти миновал лагерь и мысленно был дома, хвастаясь тетке премией, как вдруг произошло нечто чрезвычайное. Сначала раздался грохот – настоящий взрыв, от которого дрогнул воздух. За ним последовала мгновенная тишина, во время которой Витек лихорадочно соображал, в какую сторону удирать. И лишь затем мягкий вечерний полутон разодрали людские крики.

Все бежали к центру лагеря. Витек, как тугая струна, несколько секунд колебался, а потом побежал вместе со всеми. События разворачивались вокруг большой белой палатки, где происходило исследование шара. Палатка напоминала цирковой шатер. У входа в шатер стоял Сева. Он, растопырив руки и выпучив глаза, пытался куда-то бежать, но за ним, обвивая ноги, тянулась из палатки какая-то желтая борода.

Севу окружили переполошенные люди, подхватили на руки и освободили от «бороды». Витек, прибежавший почти последним, подпрыгивал за чужими спинами и ловил обрывки разговоров.

Собственно, ничего, кроме обрывков, услышать было нельзя. Сева беспорядочно кричал – его, видимо, контузило, и он не слышал сам себя. Наконец слова начали складываться в какие-то фразы.

– ...Только закрепили! Включили станок... Еще и сверлить не начали! Только бором чуть коснулись! Оно как шарахнет! Как подпрыгнет! Как полезло это мочало!

– Васька! Васька где?! – вопрошали люди.

– Да Васька выскочил! Другого придавило – местного, который с рукой забинтованной. Надо вынимать, пока жив!

Витька вдруг прошиб холодный пот. Ведь это он навел ученых на опасную штуку, которая взорвалась и придавила Гендоса. Тетка непременно сказала бы, что... Да что тетка! Ноги уносить надо!

Он вжал голову в плечи и начал тихонько отходить назад. Развернулся и скачками побежал в поселок, опасаясь, что сейчас его окликнут, поймают, набьют морду и отберут деньги.

Поэтому он не увидел, как огромный спутанный клубок разорвал стену шатра и вывалился на улицу, распугав людей. Как покатился к краю луга и мягко шлепнулся в воду, быстро погрузившись.

И сколько ни искали москвичи Гендоса среди остатков шатра и обломков оборудования, так и не нашли...

* * *

Как водится, беда пришла не в одиночку.

Ночью Егорыч вдруг почуял какую-то тревогу. Он уже остерегался ночевать в своем доме, где расположились и творили свои неведомые дела столичные ученые. Его с женой пока приютили соседи, у которых пустовал летний домик в саду.

Среди ночи Егорыч отчего-то проснулся. То ли сердце екнуло, то ли воздух дрогнул, а может, и какой сверхъестественный сигнал свыше...

Он не знал, откуда это. Он только открыл глаза и в ту же секунду понял – по его душу пришла беда. И тут же застучало сердце, задрожали пальцы и расхотелось спать.

Егорыч вскочил и, на ходу одеваясь, побежал к дому. В свете луны ему открылась картина, заставившая его остановиться с раскрытым ртом.

Дом был на месте. Стоял покой, стрекотали кузнечики, издалека доносились редкие птичьи вскрики. И лишь одно нарушало состояние обыкновенности, мира и благодушия – огромная, черная, вся кривая коряга, нависшая над двором.

Не дерево, не видение, не причудливая ночная тень напугали Егорыча. Все деревья и тени здесь он знал по пальцам с раннего детства. Нечто чужое образовалось в его дворе, как раз на том месте, где прежде стоял сарай.

Шаг за шагом, хоть и было невыразимо страшно, Егорыч стал приближаться. Непонятная пугающая штуковина все более нависала над ним. Она была словно свита из сотен больших и маленьких труб, переплетенных единым канатом. Вверху эти трубы расходились уродливыми лапами, как сучья замшелого колдовского дерева. Правда, в поселке не нашлось бы ни одного дерева такой чудовищной высоты. Да и во всей округе.

– Видал чего! – раздался вдруг голос из темноты.

Егорыч шарахнулся было в сторону, но узнал одного из молодых ученых, которые теперь днем и ночью дежурили в его дворе.

– Это... Это... зачем мне такое? – выдавил Егорыч. Он не знал, что говорить, как себя вести и чего теперь ожидать.

– Чуть ли не в полчаса поднялась, – проговорил ученый. – Ползла, как из мясорубки. И вся крутится, скрипит, сучьями машет. Сейчас угомонилась малость...

Они стояли вдвоем и разглядывали чудовище, пока из-за поворота не блеснули фары. Из лагеря прибыла подмога. Еще сонные, но уже взбудораженные москвичи высыпали из кабины, замахали фонарями, заговорили короткими непонятными фразами. Кто-то истошно звал кого-то по радиосвязи, кто-то лишь матерился с испугом и восхищением...

В свете фар поднявшаяся коряга стала отчетливой. Более всего она напоминала обрывок размочаленного железного троса, торчащего из земли. Единственное, трос не мог сам шевелиться, а эта штука вроде...

Через минуту Егорыч понял, что не ошибся. Это сначала ему показалось, что лапы-сучья колышет ночной ветер. Теперь же стало ясно – чудовище шевелится само по себе. Гнется, извивается, вытягивает в стороны щупальца, будто ищет, откуда выдернуть себе жертву.

Прошло еще некоторое время под гомон бестолковой ученой братии, и случилось то, чего Егорыч подсознательно ждал и боялся.

Чудовище сдвинулось с места.

Сначала накренилось, затем раздался оглушительный треск – оно выдирало из земли свои корни. Треск сменился противным скрипом, видимо, гигантские сплетенные стволы терлись друг о друга. И вот оно двинулось.

Егорыч жалобно вскрикнул. Все вокруг вскрикнули, но никто не услышал другого. Егорычу вдруг показалось, что все это немыслимое образование валится прямо на него. Он даже не заметил, что ствол задел угол избы и вырвал несколько бревен. Дом сразу осел, перекосился, зазвенели стекла.

Егорыч уже удирал со всех ног. Он бежал и боялся, что медленно бежит. Он думал, что своим движением только привлечет внимание монстра и, может, лучше просто спрятаться, затаиться, затихнуть в укромном уголке. Ну какое дело этой исполинской ходячей коряге до маленького испуганного человечка в мятой рубашке и кедах на босу ногу?

Он быстро обессилел и наконец упал за колодцем, дрожа и всхлипывая. Он слышал дьявольский скрип, который все приближался.

А потом стали слышны и другие звуки: хлопали двери, голосили бабы, трещали заборы, надрывались осатаневшие собаки...

И наконец Егорыч увидел чудище вблизи. Он решился открыть глаза и маленько высунуться из-за колодца, а когда сделал это, едва не закричал в голос.

Оно ломилось наискосок через дворы, все снося на своем пути. У него не было ног, оно само было огромной ногой и двигалось каждой своей частицей. Раскачивался из стороны в сторону могучий ствол, змеились и били по пыльной дороге длинные гибкие стебли, рассекали воздух сотни или тысячи более мелких стебельков.

Шум, треск, крики и плач не прекращались еще долго. Со времен войны поселок не переживал такой страшной ночи.

* * *

Утром народ впервые за много лет дружно не вышел на работу. Еще толком не рассвело, когда почти все собрались на лугу в лагере ученых и подняли шум, слышный на многие версты.

В поселке остались только дряхлые старики, которые не могли ходить. Да еще Ленечка Выкусь-Накусь, так мучившийся с похмелья, что не заметил бы и конца света. Да еще продавщица Валентина – она сидела на развалинах магазина, перебирала изувеченные консервные банки, разодранные мешки и битые бутылки и говорила с сумасшедшими нотками в голосе:

– И что же это – мне за все отвечать? Мне за все платить? Оно и гречку поело, и хлеб, и водку выпило – а мне возмещать?

Все остальные были на лугу. Включая грудных детей и даже собак. Все, кроме детей и собак, требовали от ученых ответа за те жуткие события, что произошли ночью. Впереди толпы, как знамя народного гнева, трепетал Егорыч, первым пострадавший от нашествия метеоритов.

Ученые и сами были бы рады у кого-нибудь потребовать ответа, поскольку ничего не понимали. Две машины колесили сейчас вокруг поселка, пытаясь найти шагающего монстра. Никто не видел, куда он в конце концов подевался. Можно было только догадываться, каких жутких злодеяний он мог сейчас натворить. Тем более многие слышали, он выпил всю водку в магазине у Валентины.

Хотя местами и вспыхивали локальные перебранки, до рукопашной дело не доходило. Людям больше нужны были решительные действия или, на худой конец, слова. Ученая братия же отвечала лишь жалобным блеянием, которое вызывало только новые приступы раздражения.

Немного поодаль выстроились солдаты. Молодой командир нервничал, вглядываясь в туман. Он молил, чтоб не настала минута, когда придется отдавать приказ и вклинивать своих бойцов в клокочущую толпу.

Потом в тумане раздался шум подъезжающих машин. Появился Олейник, он при помощи своего водителя забрался на какой-то ящик и поднял руку.

Люди хоть неохотно, но притихли. Сказался авторитет старого космонавта. Он выглядел осунувшимся и расстроенным, однако решимости в его глазах было чуть больше, чем у коллег.

– Беда, – сказал он. – Сам вижу, что беда, и хорошо вас понимаю. И еще понимаю, что коль назвались мы учеными и военными, то должны вас по мере сил оберегать. Не уберегли. Простите, если можете.

Он говорил негромко, но народ его слушал. Кричать на пожилого человека было уже как-то неловко.

– Мы тут посмотрели, посчитали – людских жертв за ночь вроде нет, – продолжал космонавт. – Хотя один из ваших и пропал без вести, считать его погибшим мы пока не имеем права.

– А вот нечего было нос совать куда не следует, – тихо буркнул кто-то в толпе насчет Гендоса.

– А ущерб? – осмелился подать голос Егорыч. И тут же толпа поддержала его сдержанным гулом – многие в эту ночь обездворели, лишились целостности домов, сараев, заборов.

– Что до ущерба, то хочу вас успокоить, – сказал Олейник. – И вас, товарищ, и всех остальных. За неделю вопрос будет целиком решен. Средства на ремонт строений выделит областной фонд чрезвычайных ситуаций. Там уже про вас знают. А теперь что касается безопасности...

Космонавт остановился, угрюмо задумавшись о чем-то. Люди невольно придвинулись.

– Сегодня вечером, – проговорил Олейник, – здесь будет спецкоманда ВВС. И если что-то похожее на сегодняшнюю ночь начнет повторяться – они очень быстро наведут порядок. Это я гарантирую.

– А доживем до вечера-то? – тихо сказал кто-то.

– В райцентре ждут команды двадцать больших грузовиков. Случись что – мы вывезем отсюда всех буквально за три часа. Мы бы и раньше вас вывезли, да разве б вы поехали? И все же советую быть готовыми к эвакуации. Соберите самое нужное – деньги, документы, вещи теплые...

Эти речи малость напугали народ, однако заставили присмиреть и сплотиться. Давно не звучавшие здесь слова – спецкоманда, эвакуация – были тревожными, от них исходило чувство угрозы, общей беды, против которой нужно стоять вместе. Тем временем из-за кромки леса, вспугнув туман, выползло сонное солнце. Мир стал отчетливее, проступили углы дальних палаток, показались кусты и деревья на краю луга. Все как будто приблизилось.

И вдруг в толпе кто-то ахнул.

– Смотрите! – раздался полный ужаса возглас.

Люди дружно повернули головы, и теперь уже ахнул или крикнул почти каждый. Шагающий многорукий монстр стоял совсем рядом, в какой-нибудь сотне шагов. Он выглядывал из тумана, распушив свои щупальца, словно одуванчик.

– Вон еще! И еще! – зазвучали тревожные голоса.

По мере отступления утренней мглы стало видно, что целых шесть чудовищ выстроились в линейку вдоль края луга.

– По берегу стоят, – определил кто-то.

Время шло, чудища не подавали признаков агрессии. Люди потихоньку начали подтекать ближе. Сначала пошли москвичи, за ними двинулись поселковые мужики, а там и женщины с детьми по шажочку начали подходить, прячась за мужскими спинами.

Монстры стояли не на берегу, а в самой реке. Смирная утренняя вода плавно обтекала их. По ней стелились радужные пленки, в которых тускло блестели бока мертвых рыбешек.

– Надо ж, какие здоровенные! – роптал народ.

– Ясно, заботвели на наших-то хлебах.

– А вон вроде шевелится! Не, померещилось...

Бородатый москвич Сергеич опустился на корточки, поводил по воде прутиком, затем понюхал его. Пожал плечами, оглянувшись на своих.

– Думаю, ил, – сказал он. – Их привлек ил. Активная органика.

– Будут стоять, пока весь не сожрут, – проговорил Сева, нервно теребя свой бинокль.

– Может, и так... Другой вопрос, как быстро они его сожрут? И что будут жрать потом?

Поселковые встревоженно загудели. Витек на правах уже своего человека взял у Севы бинокль и тут же сделал открытие.

– А вон тот какой-то пузатый! – заметил он, поглядев через линзы.

В самом деле, нижняя часть одного из монстров, стоящего поодаль, была раздута. Сергеич, а за ним и остальные подтянулись поближе.

– Как беременный, – хмыкнул Витек.

– Слышь... – Сергеич поднял палец.

– Чего? – Витек прислушался. – Ага. Вроде буркотня какая-то.

– Оно словно дрожит. Вон и рябь по воде идет.

– Что-то будет, – дрогнувшим голосом проговорил Сева, отбирая у Витька бинокль и машинально застегивая карманы на своей жилетке.

– И, видимо, скоро, – подтвердил Сергеич.

– Уберите отсюда людей, – тихо сказал Олейник командиру. – Бойцов – в оцепление.

В это время вдруг зашумели мальчишки, которые уже осмелели и разбежались по берегу, швыряя в неподвижных чудищ камешки и палки.

– Гендос! – кричали они, вне себя от переполняющих чувств. – Там Гендос лежит!

Все взволнованно загомонили, послышались женские ахи. Народ решил, что раз Гендос лежит, то, видимо...

Но Гендос был жив. Он – мокрый и грязный – спал на куче старых водорослей, подложив под щеку завязанную руку. Его начали хлестать по щекам и кричать на ухо, чтоб просыпался.

Наконец Гендос поднял голову и испуганно заморгал.

– Что? Где я? – проговорил он с изумлением.

– Что с тобой? Где ты был? – наседали на него люди.

– А что вы тут собрались? – продолжал удивляться Гендос.

– Так ты не помнишь ничего?

– А что было-то? – испуганно сказал Гендос и потер лоб. – Что мы хоть, извиняюсь за выражение, пили?

Старый космонавт отошел в сторонку и присел на изогнутый ствол березы.

– Слава тебе господи, – прошептал он. – Живой парнишка.

После этого он повернулся к поселковым – тем, что стояли рядом, и другим, оставшимся на гребне высокого берега, – и громко сказал:

– И тем не менее еще раз настоятельно советую: соберите самые нужные вещи и будьте готовы к срочной эвакуации.

* * *

Уже к обеду во многих дворах можно было наблюдать примерно одинаковую картину: у калитки кучей громоздились узлы, мешки и чемоданы, на которых сидел кто-то из домочадцев, приглядывая за вещами и ожидая приказа к отъезду. Необходимых вещей у каждого набралось как раз на грузовик.

Впрочем, бежать готовились далеко не все. Многие не желали бросать дом даже ненадолго и надеялись, что все обойдется. Самые хладнокровные даже пошли в этот день на работу.

Что касается Гендоса, то он так ничего и не вспомнил. И хотя он отчаянно сопротивлялся, ученые отправили его в областную больницу на обследование – на всякий случай.

Ближе к вечеру прибыли на двух бронетранспортерах бойцы спецкоманды. Все – немолодые, обветренные, с прищуренными глазами и коротко стриженными головами. И форма на них была заметно поношенная, кое-где перешитая, пожалуй, много повидавшая со своими хозяевами.

Бойцы неторопливо обследовали местность, взглянули на чудищ, грозно поднимающихся из медленных вод, и, похоже, не очень-то и удивились. Сразу было ясно, что люди бывалые.

В сумерках над рекой раскатилось несколько коротких пулеметных очередей. Спецназовцы для начала опробовали на новом противнике старое оружие – крупнокалиберные пулеметы, установленные на броневиках. Как позже свидетельствовал кто-то из случайных очевидцев, на чудищ эта стрельба не произвела ровно никакого впечатления. Они лишь лениво пошевелились, словно переступили с ноги на ногу, но не сдвинулись с места, не упали, не разлетелись в клочья.

В арсенале спецкоманды имелись и многие другие средства. Наутро было решено попробовать огнеметы. Из походной лаборатории подсказали, что в теле чудовищ много каких-то масел, высокомолекулярных соединений, так что гореть они должны примерно.

В разговорах, ожиданиях и тревоге поселок пережил еще одну ночь.

* * *

Утром в вагончик, где жил Олейник, заглянул командир спецназовцев – угрюмый майор с непомерно широкими плечами и приплюснутой, как башня танка, головой.

– Начальник, мы начинаем, – сообщил он. – Смотреть будете?

Олейник выбрался на мокрую росистую траву, глянул в сторону реки. Сквозь дымку были видны все шесть чудовищ. Казалось, за прошедшую ночь они выпрямились, окрепли, стали массивнее. Они глядели в утреннее небо, как батарея старых, почерневших пушек.

– Здесь шесть штук, – сказал майор. Потом помахал затрепанной картой. – И в лесах еще авиация десяток засекла. За сегодня, думаю, не управимся.

Неподалеку тарахтел БТР, спецназовцы все, как один, курили, хотя воздух и так был серым от дизельных выхлопов.

– Значит, будете жечь, – произнес космонавт.

– Жечь, – подтвердил майор и решительно крутанул колесико зажигалки. – А что, не хочется?

– Хочется или не хочется – не вопрос. Приказ есть из центра. Ввиду опасности... и так далее. Вот еще что: людей бы надо дальше отвести.

– Уже вроде отвели...

– И моих тоже. Оцепление убрать. Я останусь. Кто-нибудь из ваших умеет снимать на видео?

Майор красноречиво ухмыльнулся.

– Действуйте, – сказал Олейник.

Бронемашина, злорадно урча, подползла к краю берегового склона, развернулась, встала вдоль реки. Двое бойцов неторопливо, не вынимая окурков, нацепили ранцы и подожгли запальники огнеметов. Заняли позиции, прикрываясь угловатым телом машины.

Олейник тоже отошел за БТР. Он чувствовал себя соучастником убийства. И никак нельзя было избавиться от этого ощущения, хотя шагающих монстров легче было отнести к врагам человека, чем к друзьям.

– Давай огня! – крикнул майор.

Из форсунок рванулись огненные струи и тут же опали, иссякли. Бойцы сделали пробный залп. Пламя облизнуло тело ближайшего чудища, раздался треск, ветви-щупальца взметнулись, рассекая воздух, некоторые лопнули и упали в воду, продолжая извиваться. Торопливый трескучий огонек пробежал снизу вверх и быстро выдохся.

– Если хорошо прогреть, то возьмется, – высказался один боец.

– Пожалуй, – согласился его товарищ. – Ну, давай еще...

– Стойте! – закричал вдруг Олейник.

Бойцы с изумлением обернулись.

– Стойте, – повторил космонавт. – Подождите немного.

Он и сам не очень понял, зачем остановил бойцов. Нет, не чувство вины сработало и заставило встать на защиту пришельцев из далеких миров. Просто что-то произошло или почудилось: то ли какая-то дрожь пробежала по земле, то ли сам воздух стал другим... Некое напряжение сковало мир, и даже утренние птицы, казалось, притихли.

– Проблемы? – поинтересовался майор.

Олейник покачал головой, прислушиваясь. Он не мог ничего выразить словами, но сердце шептало: сейчас что-то должно произойти.

И это произошло.

Вдруг тело одного из чудищ разошлось с громким хрустом, открыв темную щель-пещеру. Из этой щели что-то вывалилось и бултыхнулось в воду. А затем всплыло, неистово извиваясь и поднимая фонтаны брызг.

– Э! – пробормотал майор. – Оно сюда плывет! Ну что, жечь, что ли?

– Нет! – воскликнул Олейник. – Подождите, нужно убедиться...

Он не досказал, в чем нужно убедиться. Потому что уже было видно – к берегу плывет человек.

Это оказался очень странный человек. И когда он выкарабкался из воды, его странность стала особенно заметна. Во-первых, весь – от макушки до пяток – он был одного цвета – темно-коричневого. Во-вторых, он блестел, как лакированный. Вообще складывалось впечатление, что кто-то отлил из шоколада фигуру человека в полный рост и эта фигура вдруг ожила.

Бойцы пятились, вцепившись в огнеметы. Олейник стоял, беспомощно раскинув руки, и совершенно не понимал, что ему теперь делать.

– Осторожно! – крикнул майор. – Отойдите лучше...

– З-знясь... з-зражение... – вдруг проговорил шоколадный человек.

– Что? – насторожился майор. – Какое такое заражение?

И вдруг Олейник понял, что видит точную копию того паренька, которого накануне нашли на берегу, Гендоса. Темно-коричневый дубликат повторял все в мельчайших подробностях – родинку на подбородке, развязавшийся шнурок, даже повязку на руке. И все это было блестящим, гладким, можно сказать, новеньким.

– З-знясь... з-зражение... – сказал шоколадный Гендос и пошел в сторону поселка.

«Извиняюсь за выражение», – понял наконец Олейник.

– Ну, что? – кричал майор. – Валить его, да?

– Не надо, – категорично ответил космонавт, и тут снова раздался плеск воды. Еще один шоколадный Гендос вывалился из ствола шагающего дерева и поплыл к берегу. Потом еще один. Потом Гендосы стали выпадать и из других чудищ.

– Если валить, то сразу, – предупредил майор. – Потом ищи их...

Олейник попытался встать на пути у одного из Гендосов, но тот сказал «знясь з-зражение» и спокойненько его обошел, отправившись своей дорогой.

Поселковые при появлении шоколадных Гендосов чуть было не впали в панику. Трогать их боялись, хоть мужики и старались держать под рукой топоры и ружья. В основном народ позакрывался в домах и следил за нашествием коричневых болванчиков из окон.

Те вели себя очень мирно. Расхаживали по улицам, останавливались перед домами, подолгу разглядывая их. Потом шли дальше, снова останавливались... К обеду их образовалось уже, пожалуй, не меньше полусотни.

Олейник почти принял окончательное решение об эвакуации, но поселковые не дались. «Не оставим дома этим чучелам ходячим!» – решительно заявили люди.

Ученые же изнывали от нетерпения поймать одного из шоколадных Гендосов, распилить, рассверлить, посмотреть под микроскопом и под ренгеном. Но Олейник пока запрещал препринимать какие-то активные действия.

Ночью в поселке мало кто спал. В основном прислушивались к шорохам за окнами и выглядывали между ставень. Но никаких происшествий не случилось.

* * *

Ранним утром Егорыча растолкал дед Харлам. Глаза у деда были не просто удивленные, а какие-то светящиеся, как фонари.

– Только не падай, – сказал дед. – Главное, не падай.

– Как я упаду, если я еще лежу? – пробормотал Егорыч, выбираясь из объятий сна.

– Вот вставай и иди. И главное, не падай.

– Что хоть случилось? – хмуро спросил Егорыч, когда оделся и вышел.

– Ничего не скажу. Сам гляди.

– Да ладно уж... Меня уже ничем не напугаешь.

– Сказано, нет, – упорствовал Харлам.

Пока шли по поселку, Егорыч обратил внимание на какую-то странность. Сначала дорогу перешла одна баба. Она шла, как деревянная – руки расставила, глаза выкатила. Даже не поздоровалась, ушла к соседям.

Потом попался Ызя. Он промчался мимо, бормоча бессвязные выражения, и не остановился, когда дед кликнул его.

Егорыч дошел до своего покалеченного дома, глянул – и остолбенел.

Покалеченного дома не было. Был новый дом. Совершенно новый, крепкий, аккуратный – лучше прежнего, хотя по форме точно такой же.

– А я что говорил? – послышался голос деда, но Егорыч не ответил.

Он смотрел на четырех шоколадных Гендосов, которые крутились вокруг дома, что-то подделывали, подглаживали, но по большому счету неизвестно что творили. «З-знясь з-зражение», – сказал один, поворотившись к Егорычу, и тут же вернулся к своему занятию.

Егорыч вдруг заметил, что на стене появился какой-то странный знак. Эдакая скособоченная спираль, пересеченная волнистой линией. В другой раз могло показаться, что это какой-то случайный след. Но сейчас Егорыч не верил в случайности.

– И у вас тоже? – раздался за спиной сиплый голос Миронихи.

– Что? – Егорыч словно очнулся.

– Я говорю, колодец-то возле нас – двадцать лет стоял сухой. Так ведь раскопали! Вода там теперь. И сруб новый поставили.

Прошел мимо мужик и сказал, что Гендосы сделали ему сарай, который уже давно стоял на огороде заброшенный и кривой.

И потом уже новости посыпались, как горох из стручка. То один, то другой человек приносил известия. На реке образовался крепкий, хороший новый мост взамен старого. Давно заброшенный коровник закрасовался новыми стенами. На гараже появились новые крыша и ворота. И повсюду крутились шоколадные Гендосы, делая что-то своими коричневыми ручками.

Самую невероятную новость принес Витек из автохозяйства. Он сказал, что вместо десятка списанных грузовиков, что догнивали сзади мастерской, теперь стоят совершенно пригодные машины – заводи и поезжай. Кто-то не поленился сбегать и проверить – все правда! Стоят машины, и на каждой – знак в виде кривой спирали.

По всему поселку обновились дома, сараи, заборы. Кто-то обратил внимание, что на улице больше нет ямы, в которой каждый дождь собиралось целое озеро грязи.

Люди ходили по поселку как неприкаянные. Почему-то никто не улыбался. Ни единого радостного слова по поводу обновленного дома или погреба так и не прозвучало. Поселковых напугало, что их в один момент подменили какие-то ходячие болванчики, взяли на себя привычный и каждодневный человеческий труд.

Потом по улице промчался Ленька Выкусь-Накусь. Всем встречным он с испугом сообщал, что подозрительное скопление Гендосов наблюдается возле старой ракетной шахты, возле которой народ обычно собирал в большом количестве крупную и сладкую землянику. А потом пацан Алешка рассказал кому-то, что вместо его баллонов на броде появилась какая-то «махина из камней и щепочек», где можно ходить и собирать рыбу руками.

Москвичи бродили по поселку с таким же осоловелым видом, как и все остальные. Они, похоже, уже отказались от мысли что-то исследовать и объяснять.

А толстый Сергеич, увидев очередную кособокую спиральку на заборе, почесал затылок и пробормотал: «Где ж я это видел?..»

* * *

После обеда к Олейнику в вагончик заглянул молодой лейтенант и сказал, что его солдаты из оцепления задержали в лесу двоих подозрительных. Космонавт поднялся и вышел поглядеть на задержанных, пока их вели.

Те и в самом деле выглядели подозрительно. Особенно если учесть, что их задержали в лесу. Оба в длинных черных плащах, наглухо застегнутых белых рубашках да еще с галстуками. И на обоих – шляпы.

Один был худощавый, с длинным тонким носом и в очках. Второй же, напротив, оказался румяным здоровячком с невозмутимыми глазами. Он все время что-то жевал.

Лейтенант поинтересовался, сообщать ли о них в часть, но Олейник попросил не торопиться с этим.

– Для начала их ко мне, – скомандовал он.

– Что вы тут делаете, товарищи? – удивленно спросил Олейник, когда оба незнакомца уже сидели в его вагончике. – Извините, но вы не очень похожи на местных.

– Э-э... М-да... – нервно сказал худощавый. – Я так понимаю, здесь уже целая экспедиция?

– Да, экспедиция, – спокойно кивнул Олейник. – Так вы ответите на мой вопрос?

– Только не говорите, что гуляли, – предупредил лейтенант, который оставался в вагончике из соображений безопасности.

– Э-э-э... Вы начальник экспедиции? – спросил худощавый у Олейника.

– Да, я. Меня зовут...

– Я знаю, как вас зовут, – усмехнулся худощавый. – М-да...

– Личность известная, – добавил его напарник.

– Если вы не станете нас задерживать, – продолжал худощавый, – мы... как сказать? Гм... Мы это безобразие очень быстро прекратим.

– Какое безобразие?

– Ну, вот это... которое здесь творится.

Олейник переглянулся с лейтенантом.

– А вы не хотели бы для начала объясниться? – спросил он. – Кто такие, откуда, зачем?..

– Действительно, зачем? – сухо усмехнулся худощавый. – Зачем это объяснять? Мы здесь по делу.

– Возможно, – пожал плечами Олейник. – Но слабо верится, что вы имеете отношение к нашим делам.

– Имеем, имеем, – негромко ответил здоровяк, не переставая жевать.

– Но только... Гм... – худощавый хмыкнул и почесал лоб.

– Уважаемый, нам нужно поговорить с вами один на один, – пояснил крепыш.

– Это исключено, – задиристо заявил лейтенант, но Олейник успокоил его жестом.

– Ничего страшного, – сказал он. – Выйдите пока, а мы тут пообщаемся с товарищами.

Лейтенант покинул вагончик с выражением недовольства. На улице он кликнул солдат и велел им на всякий случай оцепить вагончик.

– Итак? – Олейник в упор посмотрел на незнакомцев.

– Учтите, – произнес худощавый, – мы с вами разговариваем лишь потому, что... гм... просто знаем вас как личность. Разговор должен остаться между нами. М-да.

– Я не могу этого обещать, – с сомнением покачал головой космонавт.

– Придется пообещать, – вздохнул крепыш. – Сейчас вы поймете, насколько все серьезно, и тогда станете покладистее.

– Ну, хорошо, хорошо... Продолжайте.

– Вас, естественно, интересует, что здесь происходит, – сказал худощавый. – Постараемся объяснить, м-да... Здесь... Гм, как сказать?

– Здесь действует колониальная восстановительная команда, – продолжил крепыш, – автономное биоподразделение.

– Простите... – Олейник удивленно поднял брови.

– Не понимаете? Гм... – проговорил худощавый. – Естественно. Я и сам ума не приложу, как она сюда попала.

– Мне больше интересно, откуда она сюда по-пала, – проговорил Олейник.

– Из далекого космоса, конечно. Я думал, вы догадались...

– Да, мы догадались, что из космоса, – неуверенно кивнул Олейник, – но...

– Ну, хорошо, хорошо... Объясняю. Гм... – Худощавый задумался. – Подобные команды патрулируют в автономном режиме все звездные системы, где есть колонии. В случае крупной аварии они десантируются в виде спорофитных образований – небольших, но очень тяжелых шаров, в которых сконцентрирована программа развертки. Затем разворачиваются в форме, наиболее пригодной для местных условий, и приступают к восстановлению магистралей, энергетических установок, жилых корпусов. Они делают то, что необходимо для выживания колонии, пока не прибудут основные спасательные силы. Вот, собственно... М-да.

– Я не очень хорошо уяснил, о каких колониях вы говорите, – пробормотал Олейник.

– О каких колониях... – усмехнулся крепыш и наконец снял шляпу, бросив ее на стол. – Не о ваших, естественно.

– Мы говорим о колониях, – продолжил худощавый, – основанных... э-э... скажем так, организацией, в которую планета Земля пока не входит. М-да.

– Планета Земля? – переспросил Олейник, промокнув платком вспотевший лоб. – Я не понимаю, вы шутите или издеваетесь?

Здоровяк при этих словах слегка усмехнулся, не переставая жевать.

– Я ничего не собираюсь вам доказывать, – упрямо продолжил худощавый, блеснув очками. – Доказательства – вон они, повсюду гуляют. Я рассказываю только для того, чтобы... э-э... найти ваше понимание. Чтобы вы не мешали нам действовать – вот!

– Ладно, – сказал Олейник, собираясь с мыслями. – Допустим, все так и есть. Но как они здесь оказались? Этот поселок – он что, колония? Даже если так, здесь нет никакой аварии...

– Здесь сто лет сплошная авария, – пробормотал здоровячок.

– Нам тоже удивительно, – сказал худощавый. – Нонсенс! Чтобы прибыла команда, нужен сигнал. Световой, визуальный, волновой – полтора десятка способов его передать. Но сигнал настолько сложен, что его невозможно воспроизвести без специальных знаний...

– Постойте, постойте... – настороженно проговорил Олейник. – А вы-то откуда?..

– Откуда мы это знаем? – худощавый словно запнулся. Он вздохнул и опустил глаза. – Дело в том, что мы... э-э-э... мы представляем ту организацию, о которой...

– Давайте называть ее галактическим союзом, – предложил здоровяк.

– М-да... Именно так. А мы – в некотором роде его представители, скорее даже наблюдатели...

Олейник переводил настороженный взгляд с одного на другого, но ничего не говорил.

– Нам все равно, верите вы или не верите, – заметил крепыш. – Единственный способ убедиться – дать нам возможность действовать. Уберите от нас конвой, и в течение дня мы свернем команду...

Худощавый тронул его за рукав.

– Может быть, надо... э-э... продемонстрировать что-то? Так сказать, доказательства...

– Хорошо, – легко согласился крепыш. – Попробуйте.

Худощавый вдруг напрягся, напыжился, уставившись перед собой. Через минуту дверь вагончика распахнулась. На пороге стояли два шоколадных Гендоса.

– З-знясь з-зражение....

– Ну, что... – хмыкнул крепыш. – А ну – танцевать!

Гендосы моментально взялись друг за друга и начали переступать ногами, изображая очень неуклюжее подобие вальса.

– Хватит! – закричал Олейник, когда танцоры опрокинули табуретку и ведро с водой. – Уберите их!

– С легкостью, – усмехнулся крепыш, и Гендосы моментально исчезли.

В вагончик просунулась голова лейтенанта.

– Все нормально? – спросил он с выражением крайней подозрительности.

– Да-да, все хорошо, – ответил Олейник, отдуваясь.

– Ну, мы... э-э... мы договорились? – Худощавый придвинулся.

Олейник промычал что-то неопределенное.

– Будем очень признательны, – сказал крепыш, – если кто-то нас проводит, и мы посмотрим, что тут натворила команда за это время.

– Ну что ж... – Олейник беспомощно пожал плечами.

В этот момент в вагончик вдруг буквально ворвался Сергеич.

– Вспомнил! – закричал он, швырнув на стол какой-то глянцевый листок. – Вспомнил, где я видел эту штуку!

Худощавый взглянул на листок и вдруг вскочил.

– Что это?! – воскликнул он.

– Похоже на аэрофотографию, – сказал Олейник, придвинув листок к себе.

– Она и есть, – кивнул Сергеич. – Я ее в нашем доме нашел, на стенде.

– Я спрашиваю, что вот это?! – худощавый провел пальцем по фигуре, проступающей на фоне нечетких очертаний поля и реки. Фигура изображала кособокую перечеркнутую спираль.

– Вот и я думаю, что это? – поддержал его Сергеич. И вдруг осекся, пристально взглянув на незнакомцев. – А вы, собственно, кто?

– Все нормально, – успокоил его Олейник. – Что вас так взволновало?

– Ведь это и есть визуальный сигнал тревоги! – почти прокричал худощавый, тыча пальцем в спираль. – Откуда это здесь?

– Может, какой-то дефект пленки? – пробормотал Олейник.

– Все равно не догадаемся, – махнул рукой Сергеич. – Надо местных звать.

Послали искать местных. Оказалось, неподалеку ошивается дед Харлам.

– Да, – сказал он, взглянув на снимок. – Наши места. Вот поле свекольное, вот речка. Было дело, летали тут летчики, чего-то фотографировали. Еще какие-то геологи вроде были. Может, к примеру, карту хотели сделать. А одну фотографию потом председателю подарили. На память как бы.

– А это откуда? – худощавого по-прежнему волновала спираль.

Дед пригляделся, наморщил лоб.

– А-а! – обрадованно воскликнул он. – Это дело известное! Это ж Ызя на тракторе такую загогулину выписал. Он пьяный был да заснул. А трактор с плугом как ехал, так и пошел кругами. И вот, значит, нарисовал фигуру.

Воцарилась пауза. Все переглядывались и изумленно хлопали глазами.

– Трактор? – проговорил крепыш, почесывая лоб. – Трактор воспроизвел сигнал?

– Вы же говорили, он сложный, – напомнил Олейник и вопросительно посмотрел на гостей.

– Ну да, сложный, – закивал худощавый. – Расстояния между кольцами спирали точно просчитаны, в них зашифрованы условия посадки, плотность атмосферы... М-да... А тут, понимаете, какой-то пьяный тракторист... Это невозможно!

– Но очевидно, – изрек его напарник. – Ладно уж. Надо работать.

Олейник вдруг почувствовал острую необходимость выйти на воздух. Он молча поднялся и покинул помещение. Гости потянулись за ним. В паре шагов от вагончика четыре шоколадных Гендоса невозмутимо ковырялись в двигателе «КамАЗа». Водитель был неподалеку, он весь извелся, боясь их прогнать.

– Кыш! – сердито крикнул худощавый и махнул на них рукой.

Гендосы зашевелились, беспокойно засеменили ножками, словно почуяли свое космическое начальство.

– Я согласен, – хрипло проговорил Олейник. – Что от нас нужно?

* * *

Оказалось, нужно было совсем немного. Всего-то – очистить берег, где стояли чудища, от людей. Да еще – с помощью солдат убедить поселковых сидеть по домам и не высовываться. Улицы поселка обезлюдели.

Космические представители гоняли туда-сюда на машине и делали что-то непонятное. Никто так и не увидел, в чем суть их работы, однако вскоре Гендосов в округе поубавилось, а к вечеру не осталось вообще ни одного.

Худощавый вечером выглядел вымотанным, его галстук с ослабленным узлом болтался на боку. Напарник же был, как всегда, невозмутим и по-прежнему жевал.

– Буквально через полчаса их здесь не будет, – сказал худощавый Олейнику. – Однако процесс будет э-э... несколько шумным. Хотелось бы, чтоб люди не тревожились без нужды.

– Людей тут уже ничем не встревожишь, – ответил старый космонавт. – Я смогу увидеть, что за процесс вы обещаете?

– Это увидят все, – усмехнулся крепыш. – Такое не скроешь.

Они не спеша направились на берег. Олейник был хмур и разговаривал отрывистыми фразами. Ему словно что-то давило на сердце.

Бойцы спецкоманды, заметив, что начальник экспедиции уходит куда-то с подозрительными незнакомцами, тихонько тронулись следом.

– Я вот все думаю... – проговорил старый космонавт, остановившись на берегу. – То, что вы мне наговорили про галактический союз, про колонии... Давно вы об этом знаете?

– Не трудитесь узнать от нас что-то еще, – невозмутимо сказал крепыш. – Мы сказали вам ровно столько, сколько необходимо. На большее просто не имеем права. Надеюсь, вы поймете...

– Мне это труднее понять, чем всем прочим здесь, – ответил Олейник, тяжело вздохнув. – Вы же знаете, кто я такой?

– Да, мы знаем. Вы были первым пилотом межзвездного космического аппарата. Вы двадцать лет летели к... к альфе Центавра, кажется?

– Да, двадцать лет туда и восемнадцать обратно. И ничего там не нашел. Вообще ничего. Моя жизнь ушла на то, чтоб разочарованные люди поставили космические корабли ржаветь в ангары.

– Ну, не преувеличивайте, – спокойно сказал крепыш. – Будут новые экспедиции, кому-то наконец повезет...

– И вы так спокойно об этом говорите?! – вспылил Олейник. – Вы равнодушно наблюдали, как человечество посылает меня в пустой, безжизненный мир, вы знали, что все эти годы пройдут для меня зря, и ничего не сделали!

– Простите, а что мы должны были сделать? – развел руками худощавый. – Прибежать и откорректировать вам маршрут? Это исключено! Невмешательство – наиболее важный принцип галактического союза. То, что мы с вами об этом говорим, – уже нарушение этого принципа. Если б не крайние обстоятельства, вы бы вообще о нас не узнали.

– Да, – согласился крепыш. – Нас вообще-то нет. То есть мы есть, но... Но нас нет.

Космические монстры неподвижно стояли, отражаясь в воде. Олейник смотрел на них, осознавая чувство какой-то новой потери, которая вот-вот совершится.

– Для вас все просто, – угрюмо сказал он. – А каково мне?

– Что ж... – вздохнул худощавый. – Вы сделали еще один шаг на пути естественного развития человечества. Разве мог единственный шаг сразу что-то дать? Второй, третий тоже могут быть бесплодными.

– И вы будете спокойно смотреть, как мы делаем эти бесплодные, но невероятно тяжелые шаги?

– Да, будем смотреть, – отрезал крепыш. – В деле освоения Вселенной мы вам не помощники. Мы лишь наблюдатели, разве забыли?

Олейник хотел что-то ответить, но не успел. Худощавый вдруг схватил его за рукав.

– Тихо! Слышите? Сейчас, кажется, начнется.

Все присутствующие, в том числе и стоящие неподалеку спецназовцы, прислушались. Каждый смутно почувствовал легкую дрожь, которая шла, казалось, и от земли, и от воздуха.

– Нам лучше немного отойти, – сказал худощавый и повел всех прочь от берега. Но не прошло и полминуты, как мир раскололся.

Ужасный грохот разорвал вечернюю тишину. Все дрогнуло, вода в реке всплеснулась, омочив берега. Олейник на секунду потерял ориентацию, он успел увидеть только, как ошеломленные спецназовцы приседают, валятся на траву, закрывая головы руками.

Еще не разбежалось по далеким холмам эхо первого взрыва, как грохнул второй. Он уже не показался таким громким. И теперь Олейник рассмотрел, что щупальца космического монстра собрались вместе, образовав тугой пучок. И из середины этого пучка вырвалась в небо ревущая белая стрела, на острие которой разгорелась маленькая звездочка.

Олейник в какой-то миг взглянул на наблюдателей – те морщились от грохота, однако были вполне спокойны. Между тем майор, вращая глазами и корча страшные рожи, тянул Олейника за собой.

– Отходим! Быстро отходим! – кричал он. Его бойцы пятились от реки, машинально пригибаясь. – Бегом, бегом!

В ушах звенело. Удары меж тем не прекращались, и земля продолжала вздрагивать. Космонавт позволил отвести себя подальше от берега. Теперь он с расстояния в сотню метров наблюдал, как чудовище стреляет в небо. Затем к нему присоединилось и второе. Они работали, как исполинская спаренная пушка, желающая расколоть вдребезги небесный свод.

– Какие указания, начальник? – прокричал майор.

Олейник лишь покачал головой – в ушах еще звенело. Он не отрываясь следил за стреляющими монстрами. Огненные стрелы уходили за облака и исчезали, сверкнув напоследок крошечной искоркой.

– Они уходят в том же виде, в каком и пришли к вам, – прокричал худощавый на ухо Олейнику. – Небольшие шары-споры, в которых собрана информация и энергия. И где они снова упадут, никому не ведомо.

Уже стреляли три чудища, эхо металось от края до края горизонта. У людей щипало в носу – воздух пропитался раздражающим кислым запахом.

Из поселка понемногу подтягивался напуганный народ. Некоторые с рюкзаками и сумками – им казалось, настал обещанный час для эвакуации. Никто, правда, не бунтовал, не паниковал, не пророчил худого. Приходили и становились меж остальных, завороженно глядя в небо.

– Интересно... – пробормотал Олейник. – Это какая же нужна скорость, чтоб запустить в космос баллистический снаряд! Достаточная, чтоб этот снаряд зарылся в атмосферу и сгорел. У них такой скорости нет.

– Верно, – загадочно улыбнулся худощавый.

– Но ведь не падают! Идут по прямой.

– Не в скорости дело, – проговорил крепыш. – Да вы сейчас не о том думаете, уважаемый.

– А о чем?

Худощавый переглянулся с напарником, скромно потупился и снова не удержал загадочной улыбки.

– Я вам говорил уже, что неведомо, где они упадут. Однако маршрут их проходит вблизи обитаемых миров, колоний и... э-э-э... И так далее. Вы меня понимаете?

– Кажется, начинаю понимать, – зачарованно проговорил Олейник.

– Вам нужно только засечь направление... – Худощавый издал короткий смешок.

Олейник несколько секунд пребывал в оцепенении. Затем подозвал кого-то из своих и отдал распоряжение. Вскоре к нему подбежал взмыленный Сергеич.

– Я связался с центром. Кавказская обсерватория взяла их на пятистах километрах, – сообщил он, теребя бороду. – Пока ведет, но они скоро выйдут из зоны видимости. Минут через двадцать их сможет принять орбитальный радиотелескоп.

– И все?

– Пока все. Остальные пробуют засечь, но...

Канонада стала стихать. Дымные полосы медленно таяли в небе. Да и чудища уже не выглядели огромными и грозными. Они как-то обмякли, пообвисли, накренились. Будто завяли.

– Я думаю, теперь можно подойти, – предложил Олейник.

Поселковые молча смотрели, как небольшая группа ученых по пустому туманному лугу идет к реке, где топорщились останки шагающих чудищ. Четверо бойцов спецкоманды крались впереди, по-прежнему ожидая подвоха.

На берегу стало ясно, что огневая поддержка уже не требуется. Поникшие чудища выглядели жалко и бессильно, как сухие деревья, затопленные рекой. Течение несло прочь отвалившиеся куски, мусор, опавшие щупальца.

– Кончено, – тихо проговорил кто-то.

Через несколько минут на берегу собралась уже половина поселка. Солдаты, хоть из них и пытались образовать оцепление, не очень прилежно ограждали зону аномалии от любопытных. Может, потому, что и сами были не менее любопытны.

Алешка – перепуганный и восторженный одновременно – увидел в толпе Олейника и бородатого Сергеича и подбежал, надеясь, что его узнают.

Его и в самом деле узнали, космонавт даже помог пройти в первые ряды и поглядеть, что осталось от монстров, нагнавших страху на поселок.

– Они умерли? – спросил мальчик.

– Нет, малыш, – покачал головой Олейник. – Они живы. Но они уже не здесь. Они просто ушли.

Где-то вдалеке гулко грохнуло. Люди встрепенулись, завертели головами.

– Вон там! – раздался крик. – Вон, смотрите!

Далеко в небо поднимались еще две огненных стрелы. Потом взметнулись еще три, и ветер донес запоздалый гром.

Майор вытащил из кармана карту, но тут же сунул обратно. Все и так было ясно.

– Из леса долбят, – сказал он.

Худощавый наблюдатель тихонько коснулся плеча старого космонавта.

– Но учтите, я вам ничего не говорил, – произнес он и тихо рассмеялся.

Сергеич принял новое сообщение по рации.

– Ага! – обрадованно воскликнул он. – Орбитальный телескоп взял их и будет держать не меньше пяти часов.

И тут его взгляд упал на Олейника.

– Борис Михайлович, – удивленно сказал он, – а что вы так улыбаетесь?

Олейник действительно улыбался. Он смотрел в небо и улыбался – так легко и радостно, как не приходилось уже много лет. Это была улыбка человека, который только что избавился от самого сокрушительного разочарования в своей жизни.

– Ничего, – сказал он. – Просто теперь я знаю, куда полетит следующий звездный пилот.

– Вы о чем, Борис Михайлович? – изумился Сергеич.

– Потом, – ответил Олейник. – Все потом.

Он повернулся и пошел в свой вагончик. Сергеич захотел найти загадочных незнакомцев в шляпах, но их почему-то уже не было на берегу.

Через полчаса все стихло. Народ постоял еще немного, а потом потянулся в поселок.

Последним уходил Егорыч. «Да, домишко они мне подлатали, – с грустью думал он, глядя в небо. – А вот сарай так и не сделали. Самому придется. Что ж... Ладно, сделаю сам».

И, махнув рукой, он заспешил в поселок, где уже зажигались уютные домашние огни.

МАЛЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ

– Электронное средство связи, – задумчиво произнесла Аллочка, покусывая карандашик. – Восемь букв.

– Телефон, – отстраненно предположил я.

– Точно! – Аллочка наклонилась над кроссвордом, но через несколько секунд вновь подняла на меня свои большие, полные разочарования глаза. – Восемь букв. Не подходит.

– Ну тогда – радиотелефон.

– Восемь букв, Алик! Какой радиотелефон?!

– Может, рация?..

За стеной звякнул колокольчик.

– Идут, – удивленно произнесла Аллочка, и ее рука рефлекторно потянулась к ящику стола за зеркальцем и помадой.

– Поздновато, – заметил я.

Но ей уже было не до меня.

Обычно клиенты не заявлялись без предупреждения. Сначала звонили, разведывали, вынюхивали, а уж потом предъявляли свою персону. Этим самым они давали Аллочке возможность накраситься, директору конторы Пупсу – бросить на стол несколько научных журналов для уюта, ну а я получал шанс куда-нибудь скрыться. Терпеть не могу участвовать в переговорах и считаю, что и так вполне отрабатываю свои деньги.

На этот раз смыться не удалось. Их было двое: худощавый молодой человек с необычайно унылым лицом и его подруга – тоже тощая и длинная, с крашеными белыми волосами.

Парень – скорее всего хозяин какой-нибудь фирмы, созданной на папины деньги, а девчонка – секретарша или кассир. Типичный случай.

Обычно посетители топчутся у порога. Эти же были без комплексов – прошли на середину приемной и сразу начали разглядывать нас с Аллочкой. Затем внимание парня переключилось на фотографии, развешанные по стенам, а дама уставилась на меня. Она была похожа на богатую вдову, которая увидела на экскурсии туземного мальчика и хочет дать ему конфетку, но боится подцепить какую-нибудь заразу.

Я попытался изобразить дружелюбие, но, очевидно, у меня это не получилось – в глазах у девушки промелькнуло что-то вроде испуга.

Обстановку разрядила Аллочка, которая наконец закончила гнездиться на стуле и приступила к работе.

– Здравствуйте, – сказала она, хитро улыбаясь. – Если вы любитель настоящих мужских развлечений, то вы попали по адресу. Наша фирма «Минитрон-Сафари» предложит вам комплекс услуг, которые запомнятся вам на всю жизнь...

Этот дурацкий монолог написал для Аллочки лично Пупс и очень этим гордился. Я был уверен: услышав первые слова, клиент решит, что попал в публичный дом. Тем не менее Пупс заставлял Аллочку повторять это раз за разом под страхом увольнения.

– Меня зовут Алла, я референт, – продолжала ворковать Аллочка. – Это наш инструктор, Альберт. Директора фирмы зовут Петр Устинович Псковский...

«Можно просто Пупс», – мысленно добавил я.

– ...представьтесь, пожалуйста, я доложу о вас директору.

– Здрасьте, – равнодушно ответил парень. – Скажите ему, мы пришли поговорить...

– Как вас зовут? – приветливо настаивала на своем Аллочка.

– Меня? – удивился парень. – Меня – Максим, а это – Эльза.

– Максим и Эльза... – Аллочка вытянула шею, ожидая услышать фамилии.

– Ну да, Максим и Эльза. А что такого?

«Бедняжка, – подумал я, – жертва моды на иностранные имена. Думает, что создала себе таинственный образ женщины без родины и без прошлого. А на самом-то деле – дитя какого-нибудь грязного общежития кулинарного лицея. Знаю я, как становятся подругами богатеев».

Пупс, как всегда, был похож на маленький пухлый ураганчик, который носится по офису, взметая бумаги и роняя на пол предметы обстановки.

– Рад вас видеть, очень рад! – воскликнул он и всплеснул руками, от чего с Аллочкиного телефона слетела трубка. – Прошу вас, проходите.

Он распахнул дверь кабинета, и со стены свалились две фотографии. Я хотел было смыться, но Пупс успел поманить меня пальчиком.

После традиционного потока восклицаний и ритуала знакомства шеф наконец коснулся главного:

– Ну вы, конечно, уже знаете, чем мы тут, с позволения сказать, занимаемся? – Он сложил ладошки и мелко рассмеялся.

– Слышали, – ответил парень и указал на рекламный плакат, где могучий усатый мужик с карабином попирал ногой тело гигантской мохнатой гусеницы.

– А как вы разводите этих страшилищ? – спросила Эльза.

– Мы не разводим их, милая девушка! – вскричал Пупс так, будто его уличили в чем-то гадком. – Это самые обычные насекомые – жуки, червяки, комары... Мы изменяем людей.

– Но нам говорили, что вы устраиваете охоту на монстров, – нахмурился парень.

– При большом увеличении насекомые действительно кажутся монстрами. Но мы их не увеличиваем. Мы людей уменьшаем.

– Ага! – сказал Максим. – Попали.

– Это абсолютно безопасно! – вскипел шеф и закружил по кабинету. – Вы наверняка слышали про аппарат Меньшикова. Он используется в машиностроении, в радиоэлектронике... Ну а мы купили лицензию на коммерческое использование проекта.

Циркуляция Пупса вокруг стола стоила мне отдавленного пальца на ноге. Не считая мелочей – обрушенной стопки проспектов и разбитой пепельницы.

– Значит, мы будем охотиться на тараканов, – заключил Максим и с грустью посмотрел на подругу.

– Но это фантастическое приключение! – продолжал неутомимый шеф. – Это гораздо приятнее, чем пробегать целый день по лесопарку и пристрелить пару полудохлых кроликов.

– А трофеи я буду хранить в спичечном коробке, – сокрушался Максим, не особенно слушая шефа.

– У вас будут прекрасные трофеи! Цветные фотографии, видеофильм... Это ведь лучше, чем какой-нибудь птичий хвостик. Да вы сейчас сами убедитесь. Алик, принеси кассету с нашим видеороликом...

– Не надо, – махнул рукой парень. – Я уже согласен. Это даже необычно. – Затем он обернулся к девушке:– Будем сражаться с клопами, дорогуша. Прихвати с собой побольше дихлофоса...

«Может, поднять руку и попроситься в туалет?»– подумал я. Мне вовсе не хотелось присутствовать при подписании контракта. Сейчас Пупс с горящими глазами описывает, как у нас все здорово, а потом я поведу экспедицию, и каждый будет обвинять лично меня в том, что в минитроне невозможно поймать такси, что там нет кафе и нельзя взять с собой сотовый телефон.

Пупс почесал пальчиком ухо.

– А... Пардон, дама тоже с вами?

– Что дама с нами?

– Вы вместе хотите на охоту?

– Конечно! Мы с Эльзой всегда вместе. А что?

– Мы еще ни разу не работали с женщинами, могут возникнуть трудности... По правде, вас ожидает не просто легкая прогулка. Будет трудно даже мужчинам...

– Перестаньте, – сказал Максим и зевнул.

– Ну, как угодно. Обговорим детали.

Пупс, конечно, прав – будет трудно. Но еще труднее будет нашему лаборанту Лехе. Ему предстоит уговаривать эту крашеную куклу раздеться, перед тем как лечь в бокс-поглотитель. Впрочем, она, может, и не будет возражать...

– Группа будет сформирована недели через две, – сообщил Пупс.

– Какая группа? Какие две недели?! – встрепенулся Максим. – Мы собирались сегодня заняться. Через две недели у нас совсем другие планы.

– Видите ли, – кисло улыбнулся шеф, – содержание минитрона – это большие расходы. Если бы мы отправляли по одному-два человека, была бы очень высокая цена за, так сказать, билет...

– Ну и какая там цена?

Пупс побледнел и, не говоря ни слова, протянул прейскурант. Максим повертел бумажку в руках и отложил в сторону.

– Вы что, хотели напугать меня этой суммой?

Я впервые уважительно посмотрел на Максима.

– Деньги вы получите прямо сейчас – чек или наличные, как хотите. А затем мы отправляемся в этот ваш аттракцион. Вдвоем.

– Втроем, – поправил шеф и суетливо потер ладошки.

– Что?

– С вами пойдет Альберт.

В следующий момент я ощутил на себе такие взгляды, что мне захотелось извиниться и уволиться из фирмы.

– Это... обязательно? – вызывающе спросила Эльза.

– Это непременное условие. Поверьте, без инструктора вы там двух шагов не пройдете.

Шеф, конечно, преувеличивал, но делал это убедительно.

– Детский сад какой-то, – пробормотал Максим. Затем протянул мне ключи от машины. – На, принеси сумки. Осторожней, там ружья, бутылки...

Я почувствовал, что мои глаза наливаются кровью. Захотелось вскочить, объяснить этому барину, что я не носильщик, и вообще...

Но Пупс опередил:

– Вам не понадобятся ружья! Вот, смотрите...

Он достал из сейфа футлярчик, в котором на черном бархате лежали с десяток изящных блестящих палочек.

– Прелесть, – впервые улыбнулась Эльза.

– Это и есть ваше оружие. Специальные многозарядные карабины.

– А зачем я тогда купил ружья? – скис парень.

– Смотрите еще. – Пупс вытащил шкатулку с двумя электрокарами, похожими на модельные автомобильчики. – Ваш, так сказать, транспорт. А еще будут одежда и обувь...

– А я и камуфляж купил, – еще больше расстроился Максим.

– К сожалению, наша аппаратура уменьшает только клеточную материю, – развел руками Пупс. – Да и то не всякую. А защитная одежда в минитроне запрещена. Вы получите ярко-оранжевые комбинезоны, чтобы вас легко было найти в случае чего...

Затем он взглянул на часы и задумался на секунду.

– Что ж, завтра утром ждем вас. Все будет готово к девяти.

– Мы, кажется, договаривались на сегодня, – нагловато напомнил парень.

Шеф растерялся.

– Но... Конец рабочего дня. Мои сотрудники собирались домой...

Максим посмотрел на Пупса как на что-то смертельно надоевшее.

– Сколько им заплатить за сверхурочные?

* * *

После усыпляющего газа всегда чуть болит голова. Я уже привык. Последнее, что я запомнил, вдыхая его сладкие клубы в боксе-поглотителе, был звонкий голос лаборанта Лехи, обращенный к упрямой Эльзе:

– Милая, пойми, если ты не разденешься, потом заблудишься в собственных трусах. В тебе будет два сантиметра роста. Где мне тебя искать, а?

Я встал, надел комбинезон и пошел по специальной крашеной полосе туда, где уже ждал электрокар. Боксы были соединены стеклянными трубами, чтобы инструктор мог собрать клиентов в машину, прежде чем выехать «на природу».

Природы, собственно, не было. Был тонкий слой почвы, рассыпанный в обширном, особым образом освещенном помещении, усаженный различными растениями и населенный насекомыми. Это и называлось минитрон. Пупс не врал, когда говорил, что его содержание требует больших расходов – содержать столь необычный объект в порядке было непросто. Приходилось то и дело очищать его от сорных трав, которые затрудняли передвижение экспедиций, и отлавливать опасных насекомых, невесть как сюда попадавших. Поимка обыкновенного шершня часто превращалась в целую проблему.

Я устроился в машине, которая казалась с такого расстояния куда менее изящной и аккуратной, и отправился в путь.

Сначала я подобрал Максима. Он сидел на корточках посреди бокса и задумчиво перебирал руками ворсинки и камешки, в изобилии валявшиеся вокруг.

– Это частицы грязи, – объяснил я. – Они осыпаются по мере уменьшения тела.

– Понятно, – вздохнул Максим, и мы тронулись дальше.

Въезжая в бокс, где находилась Эльза, мы сразу услышали в гулких стенах пронзительный женский крик:

– Помогите! Помогите! Максим, где ты?

Я искоса взглянул на Максима, но тот лишь ухмыльнулся:

– Вот дуреха...

Когда мы подъехали ближе, мне пришлось отвернуться. Девушка с перепугу забыла надеть комбинезон – она только прижала его к своему худому телу.

– Максик, миленький, – захныкала она, – я просыпаюсь, а тут... Нет никого, только вот камешки...

– Это грязь, которая с тебя осыпалась, – сказал Максим.

Эльза перестала хныкать, сказала «фу» и стала одеваться. Она нестерпимо долго поправляла и обдергивала комбинезон, потом спросила, нет ли одежды другого фасона. Я сказал, что нет.

– Что это за туман кругом? – поинтересовался Максим, оглядывая окружающее пространство.

– Это не туман. Просто немного изменились оптические свойства глаза, скоро это пройдет.

– Вот оно что...

Стеклянная труба вела нас сквозь кабинки поглотителей и через специальное отверстие в стене уходила в помещение минитрона. При черепашьей скорости нашей игрушечной машинки путь занимал около десяти минут. Эльза продолжала с неудовольствием подгонять под себя комбинезон, затягивая и расслабляя шнуровку, а Максим вдруг спросил:

– Интересно, а почему военные до сих пор не засекретили этот проект и не подмяли под себя?

– Они его уже рассекретили, – сказал я. – Быстро пришли к выводу, что на самом деле у маленького человека такие же маленькие возможности. Он не способен сделать ничего существенного.

– Не может такого быть! – возразил Максим. – Столько преимуществ... Да хотя бы незаметно пробраться в тыл врага и устроить там диверсию.

– Чем?

– Что чем?

– Чем устроить диверсию? Ты не сможешь поднять даже самую маленькую динамитную шашку, не принесешь с собой никакого серьезного оружия. Ты даже гвоздя не сумеешь под колесо подложить.

– А разведка? – упорствовал Максим.

– Разведчик такого роста сможет разглядеть разве что червяка, раздавленного танком. Но ему не дано увидеть и понять сам танк. И уж тем более пересчитать их или, например, нарисовать план вражеских позиций. При нашем росте один километр мы будем преодолевать около двадцати часов. И это если дорога будет ровная, как паркет. А ведь хочется еще и есть. А есть нельзя, потому что наш уменьшенный организм не принимает молекулы обычного размера, даже если точно так же уменьшить кусок мяса.

– Но можно ведь закусить тем же раздавленным червяком... – задумался Максим.

Эльза шумно вздохнула, а я с досадой замолчал.

Въезжая под гостеприимный потолок минитрона, я по привычке нашел глазами манипулятор, на котором были укреплены осветитель, портативная лазерная установка и телеобъектив. Это было частью системы безопасности. Во время нашей прогулки Леха должен был следить за любым нашим шагом посредством телекамеры и монитора. В случае опасности он мог испепелить лазером любую тварь, вздумавшую нам досадить. Попутно снимался и видеофильм.

Мне эта штука не нравилась, и я не особенно на нее рассчитывал. Во-первых, я был убежден, что когда-нибудь лазер по ошибке пришкварит одного из нас. Скорее всего меня. Во-вторых, я боялся, что Леха в опасный момент все равно заснет за монитором, как уже не раз случалось. Ему постоянно хотелось спать, он объяснял это тем, что приходится работать с усыпляющим газом.

Между тем стеклянная труба кончилась. Я отключил привод машины и дал возможность попутчикам полюбоваться рукотворным чудом.

Зрелище открывалось величественное. Мы находились на краю равнины, которая заканчивалась невысокими холмами, покрытыми березовыми рощами. Левее поблескивали овальные озера, а дальше вздымались искусственные горы, заросшие стройными кедрами. Местами в небо поднимали свои стволы исполинские неведомые деревья, они придавали пейзажу фантастический вид. И над всем этим вставало в синем небе тревожное багровое солнце.

– Ну! – только и смог сказать Максим.

Деревья были настоящими. Их выращивали по японской методике «бонсай» – на слегка удобренный микроэлементами песок сажали семечко, а затем в процессе роста подрезали корни. В результате вырастало полноценное дерево, но размером в несколько сантиметров. Травяной покров нам заменял какой-то редкий сорт мха или лишайника – Пупс специально выписал его с севера. Ну а эффект неба и солнца достигался специальным освещением.

Для пикантности мы давали возможность произрастать здесь и обычным растениям – траве, хвощам, злакам. Это они возвышались над поверхностью минитрона, как какие-то фантастические видения.

– Дальше пешком, – сказал я и полез в багажное отделение за карабинами.

Оружие было тяжеловесным и угловатым, Эльза тут же высказала недовольство по этому поводу. Я объяснил, что сделать такую миниатюрную штучку легкой и изящной мог разве что Левша, а современным технологиям это не под силу. Еще тяжелее готовить микроскопические патроны. Для убедительности я показал свой карабин, который был еще больше и тяжелее. Этим оружием я должен был воспользоваться в экстремальной ситуации.

А вообще они были правы – таскать с собой это железо было не очень-то легко. Я давно заводил с Пупсом разговор о том, чтобы оснастить кары более мощными аккумуляторами и проложить для них дороги. Но голова шефа была занята более грандиозными проектами. Он собирался, например, создать сеть ходов для охоты на подземных насекомых. Потом вспоминал, что существует и подводная охота. И с особым упоением мечтал, каких жутких монстров мы могли бы выводить, если бы подключили радиологию и генную инженерию.

А пока мы довольствовались малым. Идти по микроскопическому мху было нетрудно – он не доставал нам до щиколоток и ломался под ногами. Тем более что еще не началась полоса оврагов и болот. Наконец я нашел то, что искал – оранжевый пузатый столбик интеркома.

Я не спеша подошел и долбанул ногой по педали, чтобы вызвать на связь Леху.

– Не ломай аппаратуру, – буркнул он из динамика. Его голос, пропущенный через преобразователь, отдавал железом.

– Все нормально? – спросил я.

– У меня – да. У вас – не знаю.

– Должен знать. Что там интересного вокруг?

– Ну... Так... – Он начал обводить объективом окрестности. – Пойдете прямо – увидите под кактусом мухоловку. Она, похоже, хочет жрать и будет вам очень рада. На юго-западе, рядом с Квадратным озером, охотится жужелица...

– А поближе есть что?

– Сейчас... Есть. Выходите из лесочка – под обрывом муравьи «наехали» на мелкого жука-навозника. Вы еще успеете его спасти.

– Мелковато это все...

– Хочешь, поищу для тебя сколопендру или тарантула?

– Не надо, все равно не найдешь. Обойдемся навозником.

В этот момент я заметил, что мои подопечные начали как-то странно вздрагивать и подпрыгивать. Пальцы Максима нервно бегали по прикладу в поисках спускового крючка.

Оказалось, мимо проползает нечто вроде блестящей башни от танка. Это была бронзовка – безобидный травоядный жучок. Но клиентам это было невдомек, вряд ли они знали каких-то насекомых, кроме мух.

Я поднял из-под ноги камушек и бросил его в жука. Он с недоумением остановился и задумался. Затем выпустил струю пахучей отпугивающей жидкости и пополз от греха в другую сторону. Максим повернул ко мне пылающие ужасом глаза.

– Ты... Ты видел?!

Я пристально посмотрел на него.

– Нет. А что случилось?

Я подождал, пока клиенты обменяются впечатлениями, обуздают эмоции, и мы отправились спасать навозника.

Местность менялась с каждым шагом, и путь становился все труднее. Чтобы подняться по склону, приходилось цепляться за корни березок. Неожиданно деревья расступились, и мы оказались на невысоком обрыве, под которым разыгрывались драматические события.

Облепленный красными муравьями жук лежал на спине и обреченно шевелил лапками. Враги суетились, нервничали, но не забывали время от времени впрыскивать ему свой яд между брюхом и грудью. Все это сильно смахивало на сражение дворовых собак с заблудившейся коровой.

Максим и Эльза застыли, боясь выдать себя неосторожным звуком. Я снял с плеча карабин и спрыгнул вниз, а затем позвал их.

– Через несколько минут яд парализует жука, и они потащат его к себе, – сказал я. – Предлагаю дождаться и посмотреть. Это будет смешно – пятеро будут тащить жука, а остальные – им мешать.

– У нас охота или клуб юных натуралистов? – заносчиво спросил Максим.

Я пожал плечами и демонстративно повесил оружие на плечо.

– Охотьтесь.

Эльза начала внимательно осматривать свой карабин.

– А он громко стреляет?

– Нет, – успокоил я ее. – Можешь попробовать.

Она выставила оружие перед собой, зажмурила глаза и выстрелила, как ей показалось, в воздух. На самом же деле пуля угодила в брюшко муравья, который облизывал невесть как сюда попавшую яблочную тлю. Он покачнулся, а затем, повернувшись в сторону девушки, принял «боевую стойку» – согнулся пополам.

Увидев это, Максим беспомощно оглянулся, отпрыгнул назад, потом вперед, наконец совладал с карабином и начал, не целясь, разряжать во врага обойму. Муравей постоял немного, шевеля усиками, а затем развалился пополам – заряд перебил ему перемычку между животом и грудью. Лапки конвульсивно дернулись и скрючились, усики продолжали чуть шевелиться. Никто из его товарищей не обратил на происшествие ни малейшего внимания.

– И все? – разочарованно проговорила Эльза. – Жалко его!

– Жалко?! – вскричал ее приятель. – Вот он бы тебя сейчас разорвал на куски...

– Кого жалко больше? – попытался уточнить я. – Муравья или жука?

– Всех жалко, – сказала девушка.

– Тогда пусть они разбираются сами, а мы пойдем искать чего-нибудь посерьезнее.

Максим громко сопел, обиженный тем, что Эльза не оценила его героизма. «Ничего, – подумал я. – Когда мы смонтируем тебе фильм, все знакомые снимут перед тобой шапки».

Первым делом я связался с Лехой.

– Видел? – спросил я.

– Да уж...

– Ну и как?

– Вы были похожи на...

– После скажешь. Что еще можешь посоветовать?

– Сейчас посмотрим. – И он вновь начал елозить объективом по минитрону.

– Макс! – позвал я и выдержал паузу, ожидая, начнет ли он возражать против такого обращения. Он не возражал. – Макс, ты не хотел бы сразиться со скорпионом?

Он оживился.

– Давай. Это уже кое-что. Мух гонять надоело...

– Ну, здесь ты не прав. Муха – опаснейшее насекомое и уже многих свела в могилу.

– Это разговор на тему «Мойте руки перед едой»?

– Да нет. Ты знаешь, что муха может отложить личинку тебе под кожу, пока ты спишь? А потом эта личинка проникнет тебе в мозг...

– Да пускай!

– ...а после этого наступит резкое ухудшение самочувствия – и смерть.

– Что-то я такого не слышал.

– А я слышал и читал. Был случай, когда один нищий положил за пазуху кусок подгнившего мяса и уснул. Личинки перебрались в него и сожрали заживо. Ни один доктор не смог спасти. А ты говоришь – мухи...

– Постеснялся бы такие гадости при даме рассказывать, – услышал я жестяной голос Лехи. – Нашел я вам скорпиона. Пасется возле трех хвощей, ты знаешь это место. Тут и еще кое-какая живность по дороге есть...

На самом деле никаких скорпионов у нас не было. В минитрон вообще не допускались ядовитые и опасные существа, ведь среди них бывают такие, что устоят и перед карабином. Мы разводили лжескорпионов – безобидных членистоногих, очень похожих на своих «однофамильцев», правда, без жалящего хвоста. Впрочем, клиенты про хвост и не вспоминали – в наше урбанистическое время некоторые уверены, что у лошадей растут рога, а свиньи высиживают яйца.

Наш путь пролегал по долине, усаженной пирамидальными тополями. Ее огораживали две обрывистых каменных гряды, с которых нам на голову вполне мог свалиться кто-нибудь из обитателей. Мы наблюдали, например, двух мухоловок, гревшихся под нашим искусственным солнцем, разбросав по камню десятки своих ножек-волосинок, чуть дальше бестолково таращился на божий свет земляной червь, а позади нас прыгали со скалы на скалу сенокосцы – дети называют их косиножками.

Потом мы увидели гигантского богомола – он возвышался над лесом, подобно подъемному крану, и аппетитно объедал какую-то мошку, которую держал в передних лапках.

У Максима перехватило дыхание от восторга.

– Вот бы побегать за этой козявкой! – выдохнул он.

– Ты хотел сказать, «от этой козявки», – уточнил я. – Жаль, ты не видел, как она охотится или дерется. Это впечатляет.

– Тем интереснее. А то воюем со всякой мошкарой...

– А вообще-то древние берегли богомолов, они считали их священными насекомыми. Говорили, что богомол указывает дорогу путникам своими лапками и никогда не ошибается.

– И куда он сейчас показывает? – спросила Эльза.

– Он не показывает, – ухмыльнулся Максим. – Он жрет.

Вскоре я увидел, что дорогу нам перегораживает длинное бревно. Через несколько шагов я понял, что это за бревно, но виду не подал. Пусть будет небольшое развлечение...

– Может, обойдем? – небрежно предложил я, когда мы приблизились.

– Еще чего! – возразил Максим. – Что мы – инвалиды? Какая-то жердочка...

Он подал Эльзе руку, и та опустила свою ногу прямо на зеленую поверхность бревна.

«Бревно» вздрогнуло, вскочило на хрупкие ножки-прутики и бросилось наутек. Эльза дико завизжала и прыгнула на руки Максиму.

– Что... Что это?! – закричал он.

– Ничего особенного, – спокойно ответил я. – Это всего лишь палочник, отряд прямокрылых, семейство страшилки. Питается листвой, поэтому для нас не опасен.

– Но почему ты не предупредил?!

– Я разве не предлагал обойти?

Дальше мы следовали молча. Эльза была бледной, как личинка майского хруща, и Максим все время вздрагивал и морщился.

– Уродина чертова... – проговорил он наконец.

– Кто? – насторожился я.

– Да этот твой... Деревяш... Палочник. Я ж не знал, что он живой. На вид как деревяшка.

– Ну вот ты и узнал, что такое мимикрия, – успокоил я его.

– Что-что?

– Это способность быть незаметным. Палочник незаметен среди палочек. Еще есть листовидка – она точь-в-точь как листья, на которых живет. А еще бывает стеблевидка Росса...

– Ты, наверно, учитель ботаники? – нелюбезно спросила Эльза.

– Почти, – скромно ответил я. – Я преподаю в университете на кафедре общей биологии. Моя тема – строение зрительных органов у паукообразных. Поэтому я и подрабатываю здесь.

– Все ясно, – испуганно пробормотал Максим. – И что, интересная тема?

– Конечно! Тебе известно, что у пауков бывает по восемь глаз? Причем у разных видов они по-разному расположены, и обычно на спине. А есть слепые пауки.

– Терпеть не могу пауков.

Три хвоща, о которых говорил Леха, были уже близко. Они уходили в бездонную высоту искусственного неба, бросая на поверхность исполинские тени. Я решил остановиться возле уютной дубовой рощицы, чтобы немного отдохнуть, перезарядить оружие и вообще морально подготовиться.

Максим с Эльзой сразу сели, отложили карабины и принялись растирать уставшие ноги. Здесь было спокойно, только бродячие муравьи иногда начинали шуршать неподалеку.

Эльза шепнула что-то на ухо приятелю и отправилась за ближайший валун. Я вопросительно посмотрел на Максима, и он поспешил меня успокоить.

– Она в туалет, – слишком громко и не слишком тактично сказал он.

Я подобрал сухую соломинку и потыкал ею в комок белой пены, что, подобно плевку, висел на стволе дерева. Изнутри «плевка» немедленно выползло жалкое крылатое существо и заковыляло вверх по стволу. Максим шумно вздохнул.

– Ольховая пенница, – пояснил я. – Латинское название «афрофора спумария». По классификации относится к отряду полужесткокрылых, семейству кобылки. Иногда ее называют еще слюнявой пенницей.

– Ну и названия здесь у вас, – сокрушенно покачал головой Максим. – Слюнявки, кобылки, страшилки...

– Это еще не самые выдающиеся, – заметил я. – Как тебе нравится, например, навозный карапузик?

– И такие есть?

– Еще и не такие есть! Известен тебе, ну, скажем, вонючий быстроног? Или садовый кузька? Или жуки-калоеды, трупоеды? И заметь, это все официальные научные названия. А вот еще вспомнил очень изящное наименование – язычок глистовидный! Но особенно мужики у нас не любят яйцеистребителя из семейства кодриновых...

Нашу степенную беседу вдруг прервал пронзительный женский визг. Мы переглянулись. Кричала Эльза, больше некому.

Я еще рассуждал, уместно ли приближаться к даме в столь интимный момент, а Максим был уже возле валуна и, размахивая руками, орал:

– Скорее сюда! Скорее!!!

Меня как подбросило. В долю секунды я был уже рядом. Эльзу прижимала к скале какая-то черная туша, смахивающая на большой грузовик. Перед тем как стать инструктором, я прошел спецподготовку и умел не теряться в трудные моменты. Но я все-таки растерялся.

Где Леха со своим лазером?!

Эльза запищала еще громче, и меня наконец сорвало с тормоза. Я в три прыжка добрался до нее и толкнул так, что она, зацепившись ногой за камень, растянулась. Черная махина не смогла затормозить и мягко ударилась о скалу.

Я уже понял, кто устроил нам встряску. Это была медведка – существо огромное и омерзительное на вид, но совершенно тупое и ленивое. Название его справедливо происходило от слова «медведь». Всей энергии этого чудища хватало только на поедание червяков в своих норах и на порчу огородных растений. Похоже, по собственной глупости оно выползло из-под земли и теперь, одурев от яркого света, бестолково носилось взад-вперед и по кругу.

Эльза продолжала орать, потому что медведка развернулась и снова поползла на нас. Она скорее всего не желала нам зла, ею двигали любопытство или дурь. Но нам было не легче.

Я швырнул девушку на руки Максиму и открыл огонь. Первые три выстрела заставили монстра сбиться с шага. Чудовище остановилось и начало вертеться волчком. Я не прекращал стрелять, пока оно не завалилось на спину, поджав широкие передние лапы.

Я бросился к ребятам. Эльза ничего не говорила, только тряслась, беспомощно глядя на нас.

– Тут есть вода?! – закричал Максим.

– Потряси ветви на деревьях, там могли застрять капли, – посоветовал я, а сам взял руки Эльзы в свои, чтобы успокоить ее. Она ответила железной хваткой.

«Надо было добить медведку», – подумал я.

Действительно, они были живучи. Мы ставили в институте опыт – разрезали медведку пополам, а потом любовались, как передняя половина пожирает заднюю.

Подтверждение своим мыслям я увидел в неожиданно остекленевших глазах девушки. Она увидела за моей спиной что-то страшное, но у нее уже не было сил кричать.

А у меня не было времени оглядываться.

– Стреляй, Макс!!! – заорал я и потащил Эльзу в сторону.

Я лишь чудом успел спасти ее. И себя, конечно. Через долю секунды уродливая голова медведки уже обнюхивала место, где только что сидели мы с Эльзой. Она бы нас, может, и не съела, но раздавила бы – это точно. Максим, не растерявшись, разрядил в чудовище всю обойму, превратив его голову в лохмотья. Но у насекомых основное значение имеет не головной, а спинной мозг. Тело еще продолжало совершать конвульсивные движения, пока не запуталось в стеблях ползучего лютика.

Убедившись, что самое страшное позади, я передал обморочную Эльзу на руки ее приятелю и побежал в сторону острого каменного уступа. Максим, наверно, решил, что я рехнулся, но я знал, что искал. И, найдя в камнях пузатую оранжевую тумбу, со злостью ударил ногой по педали.

– Ты что там, заснул?! – заорал я в микрофон. – Ты знаешь, что мы едва не отправились на тот свет?

– Но ведь не отправились, – трусовато возразил Леха. – Ведь обошлось...

– Я тебе устрою «обошлось»! Тебя на кой хрен туда посадили? Спать?

– Я не спал.

– А что, дремал?

– Алик, они тебя не слышат? – Леха понизил голос.

– А ты соизволь взглянуть на монитор.

– Ну, мало ли... Слышь, Алик... Ток у меня обрубили.

– Не понял.

– На две секундочки напряжение пропало. И все.

– Но я ничего не заметил!

– Само собой – освещение на резервном питании.

– Но ты сказал – две секунды. А дальше что?

– А дальше нужно пять минут на накачку лазера. Я говорил, чтобы не экономили на этом. Не надо было покупать всякое старье. Кстати, накачка еще не закончилась. Ты бы не бросал людей одних.

– Ладно, Леха, – процедил я. – После поговорим.

Подопечных я застал в состоянии полного морального упадка. Максим что-то доказывал подруге, но та лишь хныкала и однообразно повторяла:

– Не хочу... Хочу домой...

И вдруг снова перешла на визг:

– Что это?!

Мои нервы едва не лопнули от этого крика, но я вовремя заметил, что ее напугала всего лишь большая черно-белая гусеница, сползающая со ствола.

– Все нормально, – сказал я как можно спокойнее. – Это всего лишь личинка бабочки-махаон. Жаль, вы не видели самой бабочки. У нее очень яркая раскраска, красивый и величавый полет...

– Ну вот видишь, это просто гусеница, – присоединился Максим.

– Нимфа, – поправил я. – Научное название – нимфа.

Услышав последнее слово, Эльза с удвоенной энергией начала проситься домой. Максим беспомощно посмотрел на меня, а я лишь развел руками. Бабы есть бабы, и ничего с этим не поделаешь. Ты знал, кого берешь с собой.

Настроение было испорчено. Мы возвращались обратно, даже не разговаривая. Я предложил было пройти по следу серого слизня, но Эльза лишь застонала в ответ. Я закрыл рот на замок и не открывал его до тех пор, пока не развез ребят по боксам. Перед трансформацией я решил поговорить с Лехой.

– Представляю, что будет, если они нажалуются Пупсу, – сказал я в микрофон. – Ведь еще и деньги придется возвращать.

– Да не... – без особой надежды проговорил Леха. – Что для них эти деньги? Мелочь.

– Хотя парню это все должно было понравиться. Просто с девкой не повезло.

– Слушай, Алик, – я услышал, как Леха зевнул, – я посплю, пока работает преобразователь. Как все закончится, вы меня разбудите.

– Ну, спи, спи... – И я отправился в свой бокс, чтобы предаться действию усыпляющего газа.

Неудивительно, что после таких нагрузок на нервную систему меня посетил во сне какой-то бред. Мне снилось, будто я развожу в маленьком ветхом сарайчике тараканов. Вот я выливаю им в лохань ведро помоев, они аппетитно чавкают, толкают друг друга рыжими спинками, скребутся надкрыльями о шершавые стены. А потом, сытые и довольные, трутся у моих ног, преданно лижут мои ботинки. Точь-в-точь как поросята...

Но сон окончился, я сладко потянулся и, не открывая глаз, выставил вперед руки, чтобы распахнуть стеклянную крышку бокса. Однако ладони мои провалились в пустоту.

Пришлось открыть глаза. Меня окружала бескрайняя пористая поверхность поглотителя. Я вскочил.

Либо тараканий кошмар разбудил меня раньше времени, либо... И тут я понял, что преобразователь не работает. Поверхность поглотителя была холодной.

Наконец я взглянул на контрольную панель на стене. На ней горели две большие желтые лампы и три нуля на табло – это был сигнал готовности. Неужели Леша забыл включить аппаратуру?!

Я прыгнул в комбинезон и побежал к машине – нужно было узнать, что с моими подопечными. Я быстро убедился, что у Максима та же история – он сидел посреди контейнера, расставив ноги, и остерегался предпринимать какие-либо действия.

– Ну? – спросил он.

Я как мог успокоил его и предложил доехать до Эльзы. Ему оставалось только согласиться. Девушка, слава богу, еще спала.

– Сиди рядом, – сказал я Максиму. – Я доеду в аппаратную и посмотрю, что там с Лехой.

В аппаратную вел особый стеклянный тоннель. Его использовали для подгонки запасных машин и для других внештатных ситуаций. Я, не сбавляя скорости, промчался по нему, резко затормозил и приставил лицо к прозрачным стенам.

Меня прошиб озноб. Леша безмятежно дрых на банкетке, подложив под голову томик «Занимательной фармакологии», который мы подарили ему на 8 Марта.

Стараясь не думать, чем может обернуться вся эта история, я вскочил в машину и полетел обратно.

Эльза уже проснулась. Она не паниковала, не билась в истерике, правда, как мне показалось, была необычайно бледной, с темными кругами вокруг глаз.

– Что? – спросил Максим.

– Плохо, – ответил я.

Мне предстояло сказать им одну вещь, которая держалась сотрудниками фирмы в строгой тайне. Обстоятельства вынуждали меня быть честным. Но прежде следовало выяснить, сколько времени осталось у нас в запасе. Я нашел глазами часы на стене и убедился, что они показывают 1 час 14 минут. Это была, мягко говоря, туфта – на улице еще не начало темнеть.

Но что это значило? Выходит, снова нам отключили электричество и часы обнулились. А с ними – и вся аппаратура. Компьютеры надежны, когда рядом с ними надежные люди. А не такие, как Леха. Пупс давно и с радостью уволил бы его, но Леху спасало то, что он был классным специалистом по всей нашей технике и заменял собой целую ремонтно-эксплуатационную бригаду.

– Слушайте меня, девочки-мальчики, – наконец решился я. – Сколько мы с вами гуляли по минитрону? Час, не больше, так? Плюс час с небольшим провалялись под наркозом в боксах. Итого, скажем, два с половиной часа...

– Мы тоже умеем считать, – нетерпеливо заметил Максим. – Дальше что?

– А дальше то, что до темноты мы должны вернуться в исходное состояние. Любой ценой, ясно? На все у нас три-четыре часа. До утра здесь не появится ни один человек.

– Нас кто-то может поймать в темноте? – спросила Эльза.

– Нет, никто нас не поймает.

– Но тогда ведь мы можем переночевать и здесь. А завтра пусть нас вырастят обратно.

– Нельзя нам здесь ночевать!

– Да не тяни ты, говори! – воскликнул обозленный Максим.

– Через пять или шесть часов начнутся необратимые процессы в наших организмах. И когда нас увеличат, мы в лучшем случае останемся на всю жизнь тяжелобольными людьми. Если, конечно, выживем.

– Мы навсегда останемся маленькими? – проговорила Эльза, которая, похоже, плохо следила за моими мыслями.

– Нет, не останемся. Дело в том, что принцип действия аппарата Меньшикова строится на отсечении молекулярной структуры и поглощении лишней влаги. Некоторые молекулы содержат всю информацию о развитии организма. С отсечением молекулярного вещества отсекается и информация. Организм развивается каждую минуту, и если он не получает этой информации, наступает сбой в развитии. Это допустимо в пределах восьми-десяти часов, но не более.

Рассказывая это, я с опаской поглядывал на Эльзу. Я боялся, что она вновь устроит концерт. Но она сидела тихо, обхватив колени побелевшими пальцами.

– Ну ты и наговорил, – сказал Максим. – А почему нас не предупредили про всю эту ерунду?

– А как ты думаешь? – ядовито ответил я. – Много у нас было бы клиентов, если бы мы всех предупреждали?

– Но вы не имеете права производить опасные для людей эксперименты! Это незаконно, – воскликнул он.

– Да не опасные они! – Я тоже заорал, потому что мои нервы тоже не железные. – Все законно, есть лицензия Министерства здравоохранения, если хочешь.

Я перевел дыхание и сказал спокойнее:

– Ну вот скажи, Макс, ты водку пьешь?

– Пью, – удивленно и настороженно ответил он.

– И что, жалуешься на здоровье?

– Да нет...

– А если будешь в день выпивать литр, два, ведро? Что тогда будет?

– При чем водка-то?

– Да это то же самое! Я пережил уже сотню трансформаций и здоров как лось. Вредна передозировка.

– Все равно вы должны были...

– Хватит! – крикнула Эльза и ударила кулачком по коленке. – Нашли время!

Максим обиженно взглянул на меня и замолчал.

– Алик, – продолжала девушка, – что же нам делать?

Я перевел дыхание. Наша судьба, кажется, и в самом деле зависела сейчас только от меня.

– Мы не сможем сами включить аппаратуру. Нужно будить Леху.

– Как?

Я встал, подошел к машине.

– Поехали.

По дороге я объяснил, что Леха спит на скамейке в пятидесяти сантиметрах от пола. Достать его будет очень сложно, но нужно что-то придумать.

– А если стрелять? – предложил Максим.

– Не пойдет. Если даже он что-то почувствует, то вскочит, начнет прыгать по комнате, передавит нас. Но вряд ли наше оружие способно разбудить его. Нужно сделать все спокойно, а к моменту его пробуждения нам лучше уже быть в боксах.

– Тогда можно разжечь под ним костерчик. Пока он будет разгораться, мы вернемся на места.

– А когда он разгорится, Леха встанет и убежит, – продолжил я. – А наши обгоревшие скелетики выставят в Музее пожарного дела.

Эльза молча наблюдала за нами сквозь полуприкрытые веки. Потом спросила:

– А от чего он вообще может проснуться?

– От хорошего пинка, – ответил я. – Но иногда и от громкого звука.

– Ясно...

Я удивлялся, как спокойно переносит наши неприятности эта капризная девчонка. Видимо, она еще не поняла, насколько все серьезно. А может, чрезвычайные обстоятельства пробудили в ней другого человека.

Стеклянная труба располагалась для нас очень удачно – выпускной клапан находился на уровне пола. Мы выбрались через него вместе с машиной и оказались на желтом линолеуме.

– Ну и грязища, – подивился Максим. – Здесь что, никогда не убирают?

– Убирают, – оскорбленно ответил я. – Но влажная уборка – это еще не стерилизация, пойми.

– Это и есть ваш Леха? – спросила Эльза, указывая на исполинскую кроссовку, торчащую над краем скамейки.

– Он...

Девушка внимательно осмотрела заставленную приборами комнату.

– Алик, только ты знаешь, что здесь можно заставить громко звучать.

– Радио! – обрадовался Максим.

Я выразительно посмотрел на него. Но он и сам уже понял, что погорячился – радиоприемник висел на стене в двух метрах от пола.

– Может, как-нибудь залезть на стол, – размышляла Эльза, – и свалить с него что-нибудь тяжелое?

– Как-нибудь залезть? – переспросил я.

Мы не спеша прогуливались взад-вперед. Я уже начал склоняться к мысли, что действительно придется стрелять в Леху. И вдруг в воздухе мелькнула черная тень. Максим упал и покатился по полу, как скомканная бумажка. Мы испуганно замерли. Казалось, после такого кульбита человек должен превратиться в котлету. Но он сразу вскочил и закричал:

– Бегите! Скорей!!!

Я растерянно обернулся и увидел, что свет заслоняет нечто черное и огромное, как грозовая туча. Эльза успела отбежать и забиться в пространство между полом и ножкой стула. Я заметил, что она начала стрелять. То же самое делал и Максим.

Это дало мне шанс: черная туча отшатнулась, а я, сделав несколько неимоверных прыжков, залег между двумя листами линолеума на полу. Из-за скопившейся грязи здесь было совсем немного места, но я сумел ввинтиться в лохмотья пыли и затихнуть. Лишь теперь я получил возможность опознать черную тучу.

Это был сотрудник нашей фирмы – жирный черный кот, которого за вредность мы прозвали Никотином. Он был бездомным, Аллочка пожалела и приютила его, и вот теперь я пожинал плоды ее доброты.

Видимо, Эльзе и Максиму удалось надежно спрятаться. Никотин направился ко мне.

Он подошел и начал внимательно рассматривать мое убежище то одним глазом, то другим. Затем приблизил голову и шумно вдохнул. Поток воздуха едва не вынес меня наружу.

У котов очень нежные органы чувств. Я затаил дыхание, но, видимо, мерзкое животное все же учуяло меня. Я понял это, когда он начал выцарапывать меня из щели когтями.

Острый крюк размером в половину моего роста царапнул по линолеуму и чуть не разодрал на мне комбинезон. Это повторилось несколько раз.

– Кис-кис-кис, – тихонько позвал я.

Никотин вздрогнул и убрал лапу под себя. Он смотрел на меня немигающими глазами, а я лепетал какую-то чушь:

– Хороший котик! Хоро-о-оший! Иди отсюда. Иди лови мышек. А я невкусный. От меня животик заболит. Иди, котик, погуляй. Иди, кисонька, а то я завтра тебе устрою....

Мой монолог так заинтересовал Никотина, что он вскочил и начал расцарапывать линолеум обеими лапами. На меня посыпалась какая-то труха.

– Мерзкая зверюга! – закричал я. – Пошел отсюда! Пошел! Я тебе завтра все усы повыдергиваю, ненасытная твоя рожа! Ты кого хочешь сожрать?! Ты вспомни, кто тебя кормит и жалеет, свинья усатая!

Вдруг я услышал щелчки. Кто-то из ребят опять начал стрелять. Микроскопические пули не могли повредить коту, они лишь расщекотали его. Он поднялся на дыбы и начал отмахиваться лапами от неведомого неприятеля, а я воспользовался случаем и что есть сил пополз вдоль щели. Клянусь, я побил рекорд скоростного ползания, ибо сам не заметил, как достиг стенки и спрятался под плинтусом. Следом подоспела Эльза – ее укрытие располагалось вплотную к моей «траншее».

Никотин обнюхал еще раз мое недавнее убежище и побрел к скамейке. Он оттолкнулся от пола и приземлился прямо у Лехи на животе. Тот даже не хрюкнул. Кот зевнул и прикрыл глаза.

Если мы с Эльзой, можно сказать, спаслись, то с Максимом дело обстояло гораздо хуже. Он спрятался в пачке из-под сигарет, что валялась на самом виду посреди комнаты. И едва он начинал шевелиться, Никотин открывал один глаз и переставал сопеть.

Мы с Эльзой беспомощно наблюдали за тихим противоборством кота и Максима, пока мне в голову не пришла одна мысль. Я лег поудобнее, положил под ствол карабина высохшую чаинку и прицелился в наш верный электрокар, стоявший неподалеку возле стеклянной трубы.

– Что ты делаешь? – сердито зашептала Эльза.

– Не мешай, женщина, – ответил я не оборачиваясь.

Следовало прицелиться очень хорошо, чтобы попасть в контактный блок, не повредив механизма. Первая пуля попала в дверцу. Я сосредоточился и выстрелил еще раз. Заряд проломил пластик чуть левее, кар вздрогнул и, медленно набирая скорость, покатил по полу.

Никотин вскочил, завис на мгновение в воздухе и ринулся за ним.

Максим все понял. Он вынырнул из пачки и помчался к нам. Через несколько секунд мы снова были вместе и, тяжело дыша, наблюдали, как кот сражается с электромобильчиком.

– Что дальше? – спросил Максим, отдышавшись.

Вопрос был обращен скорее всего ко мне. Но я сделал вид, что не расслышал. Вмешательство Никотина перечеркнуло все наши планы, а времени оставалось все меньше.

– Тут какая-то щель, – сообщила девушка. – Похоже, вход в другое помещение. Давайте посмотрим.

Мы проползли в заросшее грязью отверстие и оказались в просторной комнате, заставленной конторскими столами.

– Это офис другой фирмы, – объяснил я. – Они занимают смежное помещение. Торгуют, кажется, лесом.

– Это очень здорово, что они торгуют лесом, – язвительно сказал Максим. – Для нас это просто спасение.

– Не надо нервничать, – проговорила Эльза. Она смотрела куда-то вверх, заложив руки за спину. Потом она позвала меня.

– Алик, там в аппаратной есть телефон?

– Есть, а что?

– Видишь, со стола свисает провод? Это, видимо, кнопочный телефон. Мы можем позвонить твоему Лехе.

– Да? И как ты собираешься поднять трубочку?

– Ее необязательно поднимать. По-моему, это стандартный офисный «Панасоник» со встроенным громкоговорителем и микрофоном. Достаточно нажать кнопку...

Максим посмотрел на подругу несколько удивленно, а я поразмыслил немного и вынес вердикт:

– Ничего не выйдет. Он нас не улышит, как бы мы ни надрывались. Наши связки уменьшены в сотню раз и звучат в другом диапазоне.

– Но ведь ты как-то разговаривал с ним там...

– Да. Через преобразователь.

– Постойте! – воскликнул Максим. – Чего мы мучаемся! Надо было сразу вызвать его в микрофон!

– Если бы все было так просто, – сказал я, – мы не поперлись бы сюда. Но интерком выходит в другую комнату. Так что поговорить с Лехой нам не удастся никак.

– А нам необязательно с ним говорить. Хотя бы только разбудить.

Я решил, что мысль разумная. Леха проснется от телефонного звонка (может быть), увидит нашу машинку, вспорет брюхо Никотину и, убедившись, что нас там нет, затеет поиски. А там уже мы как-нибудь дадим о себе знать.

– Меня смущает один вопрос, – сказал я. – Как мы залезем на стол?

Максим уже стоял возле стола и со злостью пинал его ногой.

– Почему? – негодовал он. – Почему паршивые мухи и тараканы могут ползать по стенам, а я – нет?

Я прошел вперед, прикинул, нельзя ли забраться по телефонному проводу, потом решил, что это слишком рискованно.

Из приоткрытой форточки подул ветерок, качнув занавеску.

– Занавеска! – заорал Максим. – Она как веревочная лестница!

Мы помчались к окну. Занавеска примыкала вплотную к столу. Залезть по ней наверх, как нам показалось, не составляло труда.

– Наверх! – скомандовал я, и мы начали карабкаться, как пауки, рискуя, что первый же порыв ветра сбросит нас на пол.

Наш радостный задор прошел, после того как мы проползли первые два десятка сантиметров. Мышцы начали ныть, дыхание участилось, а на пальцах обозначились признаки мозолей. Я посмотрел вниз – высота была уже, по нашим меркам, приличной. И вдруг я заметил, что Эльза сильно отстала. Я окликнул Максима и спустился к ней.

– Э! – крикнул Максим. – Ты чего там?

– Руки болят, – ответила девушка чуть виновато. – Вы лезьте, а я догоню. Только передохну...

– Передохнем и мы, – предложил Максим.

Однако отдых не удался. Висеть над бездной, держась руками, – не лучший способ отдыхать. Мы, пожалуй, даже потеряли на этом немного сил.

Вскоре мы возобновили путь. Я уже чаще бросал взгляды на Эльзу, беспокоясь за нее. И не ошибся: очень скоро она опять остановилась.

Я спустился к ней и увидел, что ее лицо покрыто мелкими капельками, а руки дрожат от напряжения.

– Я сейчас свалюсь, – прошептала она.

Не теряя времени, я позвал Максима, а сам перелез за спину девушки, ухватившись руками за ткань занавески по обе стороны от нее.

– Отпускай руки, – сказал я. – Пусть отдохнут.

– Ты не удержишь. Я тяжелая.

– Давай-давай! Не спорь с инструктором.

Она облокотилась об меня и разжала пальцы. Растерла одеревеневшие мышцы рук, отдышалась. Максим был уже рядом.

– Давай сменю, – предложил он.

– Не надо, – поспешно ответила девушка. – Я уже отдохнула.

Она ухватилась за волокна, и мы вновь медленно поползли вверх. Я видел, что ей по-прежнему очень тяжело, хотя она и пыталась скрыть это.

– Подожди, – сказал я, приблизился и расстегнул ремень карабина. Блестящая игрушка стоимостью в пять моих месячных окладов полетела на пол. Но Эльзе стало легче.

Преодолев три четверти пути, мы смогли отдохнуть. Здесь штора ниспадала на радиатор отопления, и на его уступе мы сидели несколько минут.

– Время, – напомнил я, и мы возобновили путь. Дальше было легче – занавеска шла под уклон.

Ни одному спортсмену-альпинисту не дано понять того блаженства, которое испытали мы, взобравшись на лакированную поверхность стола. Мы стояли, обводя друг друга радостными взглядами, тяжело дышали и не могли вымолвить ни слова.

Как ни странно, первой пришла в себя Эльза.

– Быстрее, – сказала она, поворачиваясь к телефону. – Какой там номер в этой вашей комнате?

– Номер? Э-э... Сейчас... – Я наморщил лоб.

И тут меня как будто пронзило током. Это было настолько страшно, что у меня едва не подкосились ноги.

– Там нет телефона, – выдавил я.

– Что? – Они повернулись ко мне.

Они стояли передо мной, растерянно глядя мне в глаза, и ждали ответа. Я был бы счастлив в тот момент провалиться сквозь землю, я лишил их надежды, ради которой было потрачено столько сил! И времени...

Эта беда случилась только вчера. В аппаратную заглянул Пупс. Он залетел туда всего на минуту, за какой-то ерундой, но из-за этого с полки свалился десятикилограммовый блок питания. Он проломил стол и разбил в пыль телефон. А поставить другой, конечно, не успели. Я совсем забыл об этом!

Мы молча стояли целых две или три минуты.

– Есть хочется, – сказала Эльза глухим голосом. Потом повернулась и побрела по крышке стола.

– М-да... – вздохнул Максим и пошел догонять подругу.

Я смотрел им вслед. Впереди, на другом конце стола, белела громада компьютера и еще чего-то. Эльза резко остановилась перед монитором и вдруг позвала нас обоих.

– Компьютер включен, – сказала она. – Что это значит?

– Значит, кто-то вышел в туалет и сейчас вернется, – уныло ответил я. – Хотя вряд ли. Эти ребята долго не засиживаются.

– Просто какой-то лопух вроде твоего Лехи забыл выключить, – высказался Максим.

– Вы оба не правы, – заключила девушка. – Машина на приеме. В нее встроен модем. Поняли?!

– Что? – испуганно переспросил Максим.

– Компьютер подключен к телефонной сети, вот что! – В голосе Эльзы послышалась радость. – Мы можем отправить любое сообщение!

– Кому? – осторожно поинтересовался я.

– Вспомните, у кого из ваших знакомых стоит компьютер с модемом.

– Я бы вспомнил, – сказал я, – но не знаю, что это такое.

– И я, – присоединился Максим. – А ты-то откуда набралась всего этого?

– Я у тебя полгода в конторе за компьютером сидела. Забыл, милый?

– Ну, понятно. Значит, у нас тоже стоит этот...

– Модем? Нет, я научилась им пользоваться на курсах секретарей-референтов.

– И все-таки, – напомнил я, – куда мы будем отправлять сообщение?

Эльза задумалась.

– Обычно в память заносится телефонная книга, – сказала она. – В ней телефоны тех организаций, с которыми поддерживается связь через модем.

– А если мы там никого не знаем?

– Ну и что? Просто попросим их о помощи.

– Нужно составить доходчивый текст, – предложил я.

– Постойте, – нахмурился Максим. – Мне все-таки кажется, что наши пальчики слабоваты для этих клавиш.

– Будем прыгать по ним! – осенило меня. – Вот смотрите.

Я забрался на клавиатуру и несколько раз подпрыгнул на букве Т. Клавиша с мягким щелчком пружинила у меня под ногами.

– Не теряй зря силы, – сказала Эльза. – Перебирайся на клавиши со стрелками, вон там, правее. То есть левее. Три раза вниз. Теперь вправо. А теперь возвращайся на клавишу «ВВОД».

– Но она слишком здоровая! Я не осилю!

– Переходи на цифровую клавиатуру. Там такая же клавиша, но меньше. Максим, ты тоже иди туда, помогай.

Наконец нам удалось развернуть на экране телефонную книгу. Там было всего пять номеров, причем два из них – международные.

– Будем пробовать, мальчики, – не унывала Эльза.

Я удивлялся, откуда в ней взялось столько энергии. Казалось, она родилась командовать дивизией. Она руководила, а мы скакали как жеребцы: вверх, вниз, на две вбок, на одну обратно, и так до бесконечности. За этим занятием я не заметил, что за текст создает Эльза. А когда мы, изрядно пропотев, закончили работу и взглянули на экран, послание показалось мне несколько неуклюжим. Оно выглядело так:

«SOS. Мы стали маленькими и не можем вырасти. Срочно нужна помощь. Приходите к нам и разбудите Лешу...»

Дальше стоял адрес нашей конторы.

– Сойдет, – сказал Максим. – Особенно если учесть, что это написано ногами.

Мне все-таки захотелось внести некоторые стилистические коррективы, но потом я передумал – ноги болели от усталости.

– Теперь будем звонить, – сказала Эльза, и мы вновь полезли на клавиши. Мне не было видно, что происходит на экране. Я прыгал вверх-вниз, компьютер то гудел, то пищал, видимо, все получалось нормально. Послав текст по всем трем номерам, мы сели ждать.

– Не отвечают, – кисло сказал Максим. – Не хотят.

– Вовсе не обязательно, что там кто-то сидит и ждет наших посланий, – сказал я.

– Совершенно верно, – согласилась Эльза. – Обычно компьютер ставят на автоматический прием, как здесь. А утром смотрят, что пришло.

– Утром?! – вскипел Максим. – Выходит, мы зря надрывались?

– Может, зря. А может, и нет. Все-таки шанс.

И тут раздался страшный грохот. Мы вскочили, потому что стол под нами задрожал.

– Это, кажется, телефон! – крикнул я.

– Быстро нажимайте «ВВОД»! – завизжала Эльза.

Мы, мешая друг другу, помчались к заветной клавише, а потом обратно, чтобы посмотреть на экран. Но Эльза нас опередила.

– Сигнал получен! – закричала она, запрыгала и захлопала в ладоши. – Получилось!

И действительно, на экране горели заветные слова «Сигнал получен».

Мы смеялись, прыгали, обнимались, дурачились... Первый раз нам повезло. И тут я заметил, что Максим снова скис.

– Кончайте балаганить, – буркнул он. – Лучше посмотрите на экран.

Эльза остановилась и начала читать вслух:

– «Сигнал получен. Меры приняты. На помощь выслан спецотряд в составе Стойкого оловянного солдатика, Мальчика с пальчик и Дюймовочки. Держитесь. Русские не сдаются. Ура!»

– С юморком там ребята, а? – заметил Максим.

– Они нам не поверили! – с ужасом проговорила Эльза.

– И их можно понять, – задумчиво продолжил я. – Надо было продумать текст получше. Ты можешь узнать, с какого номера пришел ответ?

Мы немного посовещались, потом нам с Максимом снова пришлось лезть на клавиатуру. На этот раз наш призыв выглядел так:

«Просьба позвонить директору «Минитрон-Сафари» гр. Псковскому и передать: поглотитель не сработал, мы в соседнем офисе на столе».

Потом я решил кое-что уточнить и добавил:

«P.S. Леша спит».

Ответ пришел быстрее, чем мы думали. Он гласил:

«Извещены гр. Псковский, городской префект, президент, Генсек ООН и главврач областной психиатрической больницы. Родина вас не забудет. Наше дело правое – пить надо меньше.

P.S. Лешу не будите».

– Это бесполезно, – обреченно сказала Эльза.

– Может, составить новый текст? – робко предложил Максим.

– И получить новый ответ: «Держитесь, санитарная машина на подходе». Нет, ничего у нас не выйдет.

Я смотрел в окно и видел, что солнце уже садится. Скоро будет совсем темно.

– Алик, – подал голос Максим. – А мы правда заболеем, если вовремя не выберемся?

Я даже не отвечал – настолько кисло было на душе. Больше всего на свете мне хотелось сейчас разогреть картошку с мясом, что ждала меня дома на плите, достать из холодильника бутылочку с пивом, включить телевизор и провести уютный холостяцкий вечер, а потом спокойно уснуть.

А может, и правда лечь в тени компьютера, и пропади оно все...

И вдруг мы все почувствовали очень низкое, угрожающее гудение и вибрацию. Эльза вскочила и начала беспокойно оглядываться. Наконец мы увидели: на противоположном конце стола из серой пластмассовой коробки выползала широкая бумажная полоса.

– Телефакс, – проговорила девушка. Слово прозвучало как заклинание. – Вы представляете, факс!

– Вспомнил! – прошептал я.

– Что?

– Электронное средство связи из восьми букв. Телефакс. Это из кроссворда...

– Ну, ты даешь, Алик, – покачал головой Максим. – Мне бы твои проблемы.

– А что вы так радуетесь-то? – спросил я.

– А то, что у нас в офисе стоит такой же. И Колька сегодня дежурит. Сейчас нарисуем ему записочку, чтоб позвонил вашему начальнику, отправим по факсу – и все дела.

– Записочку? Ну и чем мы ее нацарапаем?

– Да сейчас найдем какой-нибудь фломастер...

– А ты уверен, что сможешь ворочать фломастер? Это ведь все равно что телеграфный столб.

– Не надо никаких фломастеров! – закричала Эльза. – Посмотрите, в принтере торчит лист чистой бумаги. Лезьте на клавиши, сейчас мы напечатаем записку.

Работа снова закипела, хоть и не так бодро. Сказывалась усталость, хотелось отдохнуть или поспать.

– Быстрее, мальчики, пожалуйста! – умоляла Эльза. – Темнеет уже.

Когда наконец заработал принтер, мне показалось, что началось землетрясение. А звуки, которые он издавал, напоминали распиливание тридцати кошек на циркулярной пиле. Но прошло несколько минут, и на поверхность стола упал лист бумаги с готовым текстом. Текст занимал примерно пятую часть бумаги, а то и меньше. Правда, сама бумага была для нас все равно что огромный лист толстой фанеры.

– Не дотащим, – сразу сказал Максим.

– Не дотащим, – согласился я.

– Нужно отрезать кусочек с текстом. Тогда будет легче.

Я посмотрел на него, но он не дал мне раскрыть рот:

– Только не спрашивай, чем. Сам знаю, что нечем. Хотя...

Он повернулся и пошел куда-то на край стола. Я прогулялся вдоль листа. Отчетливо были видны все волокна и даже всякий мусор, который добавляют в бумагу. Отпечатанные буквы же казались просто наносом грязи.

Я подобрал карабин и выстрелил в бумагу. Пуля разворошила волокна, не оставив никакого серьезного отверстия.

– Патронов не хватит, – заметила Эльза.

– Да уж...

– Э! – услышал я голос Максима. – Помоги...

Он волок за собой блестящую металлическую плиту размером в половину своего роста.

– Понимаете, – начал объяснять он. – Бумагу ведь режут канцелярскими ножами. А у них лезвия с насечками. Когда кончик затупится – его обламывают и выбрасывают. А режут тем, что осталось...

– Это, конечно, очень полезно для кругозора, – сказал я. – Но хотелось бы ближе к делу.

– Так ведь это и есть тот самый отломанный кусочек лезвия. Я его в пепельнице нашел. Сам туда всегда выбрасываю. Он еще острый.

– Я, кажется, понимаю, – проговорила Эльза.

– А я, кажется, нет.

– Что тут непонятного! – воскликнул Максим. – Впряжемся в эту штуку, как в плуг, и будем пахать взад-вперед, пока не отрежем.

Мы начали «пахать». Я и Максим таскали лезвие за собой, а Эльза налегала на него сверху. Сказать, что эта штука была острой, я бы не рискнул. Зазубрины с треском разрывали волокна, и производительность нашего труда была плачевно низкой. Когда мы в девятый раз пошли поперек проклятого листа, я проклял тот день, когда пришел работать в «Минитрон-Сафари».

Наконец обрезанная половинка с хрустом отделилась от листа, едва мы потянули за нее. Тащить ее было несоизмеримо легче, но как поднять ее на крышку факса? Высота, по нашим меркам, была чуть меньше двухэтажного дома. Мы начали ходить вокруг, прикидывать, ругаться и вздыхать. Потом Максим сказал:

– Веревка нужна.

– Повеситься? – поинтересовался я.

– Смотри, веревку привязываем к бумаге, перекидываем через вон тот уступ и тянем. Ну как?

– Эффектно. Одна загвоздка: нужно человек пять, чтобы этот лист наверху принимать, и еще столько же – держать тех, кто принимает, чтобы те не свалились.

Максим замер, переваривая мою сложную формулировку, потом согласился:

– Ну, в общем, да... А если перекинуть с другой стороны, через корпус, и там потянуть...

– Да не сможете вы ничего тянуть, – раздался голос Эльзы. – Вы на себя-то посмотрите – вас ноги уже не держат. Нормальный человек столько не выдержит, сколько вы сегодня сделали.

– Придется стать ненормальными...

И мы взялись за работу. С веревкой, к счастью, проблем не было. Максим принес из той же пепельницы клубочек шерстяной нитки, мы расплели его на несколько частей и связали длинный крепкий канат. Затем перекинули его через корпус факса, я прострелил в бумаге отверстия, чтобы привязать, мы напряглись...

Эльза была права. Наши пальцы разжимались, а ноги отказывались упираться в стол. Это окончательно испортило настроение, захотелось плюнуть на все, уснуть где-нибудь в пепельнице, забыться...

– Мальчики, милые, не спите, – чуть не плача уговаривала нас Эльза.

– А может, ничего с нами не будет, если в срок не успеем? – предположил Максим. – Уж больно ноги устали.

– Может, и не будет... – легкомысленно соглашался я.

Нам удалось лишь поставить бумагу на ребро. О том, чтобы затащить ее наверх, не могло быть и речи. Мы надрывались, падали, вставали, шатались, совсем как пьяные.

– Бедные вы мои! – убивалась девушка. – Ну постарайтесь еще немного.

И вдруг она хлопнула себя по лбу.

– Ну что я за дура! Как я раньше не догадалась!

– Ты вспомнила, что у тебя есть с собой подъемный кран?

– Да нет же! Ребята, напрягитесь еще чуть-чуть, сдвиньте с места тот карандашик.

– А зачем?

– Мы привяжем его к веревке и сбросим со стола. Короче, это будет противовес. Ну так что, сможете?

Я взглянул перед собой.

– Ну что, Макс, сможем?

– Ну, если женщина просит... – И он развел руками.

Дальнейшее я помню смутно. В голове остались расплывчатые образы, как мы привязывали веревку, как подсовывали под карандаш булавки и катили его к краю стола. А потом вставляли бумагу, ходили по клавишам и набирали номер. Помню еще, как Максима чуть не затянуло внутрь аппарата.

Когда мы спустились вниз, Эльза крепко спала, подложив под голову кусочек ластика. Мы пристроились рядышком и через несколько секунд тоже отключились...

* * *

...Пробуждение было быстрым и радостным. Едва лишь открыв глаза, я увидел блеск стеклянной крышки перед своим носом.

Получилось!

Я вскочил, чуть не разбив стекло головой, натянул кое-как одежду и, застегиваясь на ходу, побежал в аппаратную.

Здесь уже было множество людей. Леша перетащил из соседней комнаты телефон и что-то орал в трубку, мне показалось, он выясняет отношения с электростанцией. Бригада энергетиков и ремонтников, которых, очевидно, позвал Пупс, оживленно обсуждала перспективы установки на аппаратуру резервного питания. Сам Пупс с виновато поднятыми бровями расшаркивался перед Максимом и Эльзой, что-то объяснял им и, наверно, приносил извинения. Еще здесь были двое парней из соседней фирмы – их тоже пришлось поднять, чтобы открыть офис и снять нас со стола.

На меня внимания никто не обратил. Я не стал навязывать свое общество и побежал искать Никотина – было сильное желание начесать ему холку. Но хитрая бестия уже куда-то исчезла. Я решил перенести экзекуцию на завтра и вернулся в аппаратную. Там меня наконец заметил Пупс.

– Алик! – вскричал он. – Ну как ты?

– Хороший вопрос, – сказал я.

– Боже, как тебе удалось выбраться?!

– Лучше скажите, сколько нам придется заплатить тем двоим, чтобы замять скандальчик?

Шеф округлил глаза:

– Представляешь, они не берут денег! Я предлагал вернуть то, что они заплатили, – отказываются. Говорят, что довольны всем этим нашим безобразием. Я думаю, темнят, а?

– Не исключено, – ответил я. – Но раз они так хотят, то, сами знаете, слово клиента – закон. Мне кажется, есть смысл обсудить вопрос о поощрении сотрудников нашей фирмы единовременной материальной помощью. Раз уж деньги появились...

– Конечно, – кисло ответил Пупс, – после того как ты сумел спасти экспедицию, ты достоин некоторого вознаграждения. Кстати, можешь завтра взять выходной.

Я не стал рассказывать ему, что мои заслуги были довольно скромными, иначе не видать мне денег.

Пупс ушел ругаться с Лехой, а я решил поговорить с Максимом и проверить обстановку.

– Алик! – Его глаза были полны радости. – У нас получилось, да? Мы не стали тебя будить, ведь ты...

– Ладно-ладно. Как здоровье?

– Нормально. Только вот у Эльзы голова разболелась. Я испугался – может, уже началось?

– Прекрати. Если по столько раз в день засыпать и просыпаться – еще и не то заболит. А где она?

– Пошла анальгин запивать.

– Послушай, Макс, – я решился на прямой вопрос, – тут мне шеф сказал, что вы от неустойки отказываетесь...

– Какие могут быть неустойки, Алик! Такое раз в жизни бывает.

– Это уж точно, – не удержался я.

– Да нет... Ты понимаешь, первый раз в жизни что-то такое... настоящее. Мы все бегаем, все чего-то добиваемся, и это такая ерунда! Гордиться в жизни нечем, понимаешь. А тут такое!.. Я другим человеком себя почувствовал. И еще знаешь, я ведь на Ленке жениться хотел...

– Минуточку. – Я отвел его к стене и понизил голос: – А Эльза знает?

– О чем?

– О том, что ты на Ленке жениться хотел.

– Да она и есть Ленка. Просто выпендривается – сейчас ведь, сам знаешь, мода на иностранщину... Ну так вот, я на ней жениться хотел. Но все сомневался.

– А теперь не сомневаешься? Правильно – от баб только шум один.

– Да! То есть нет! Мы поженимся!

– Ну, тогда соболезную. На свадьбу не забудь пригласить.

Он хлопнул меня по плечу и пошел искать свою Эльзу-Ленку, а я решил немного посидеть в приемной, где никого не было.

На Аллочкином столе лежали авторучка и незавершенный кроссворд. Я подвинул к себе телефон, набрал номер. Потом вспомнил, что сейчас, должно быть, уже около полуночи, и хотел было повесить трубку. Но на том конце уже звучал голос Аллочки:

– Алло.

– Я вспомнил, – сказал я.

– Что?

– Слово из восьми букв. Средство связи.

Возникла пауза, во время которой, как я полагаю, Аллочка смотрела на часы.

– А что толку, – сказала она наконец. – Я оставила кроссворд на работе.

– А я тебе его привезу, – галантно предложил я.

– Ты что, до сих пор на работе? Ах да... Как прошла экскурсия?

– Нормально. Ну так что, привозить?

– Видишь ли, сегодня моя мама уехала на дачу, так что можешь завезти заодно и себя. И не забудь прихватить бутылочку фруктового вермута, того, что привозил в прошлый раз, хорошо?

– Хорошо, – сказал я и повесил трубку.

Нужно было уведомить Пупса, что я завтра беру выходной. А затем поторопиться, пока не ушли последние трамваи.

Content

Михаил Тырин
Истукан (сборник)

ИСТУКАН

ОТПУСТИ ЗВЕРЯ

ЗАГОВОР ОБРЕЧЕННЫХ

ПУСТОЗЕМСКИЕ КАМНИ

МАЛЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ