Ингерсолл Ральф. Совершенно секретно

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Перевод с английского М. Богословской, Н. Волжиной, А. Горбова, А Горовича, Н. Дарузес, Е.Калашниковой, М. Лорие, В. Топер, О. Холмской под редакцией Р. Гальпериной.

{1}Так обозначены ссылки на примечания. Примечания после текста.

Ингерсолл Р. Совершенно секретно. — Москва, Издательство иностранной литературы, 1947. Тираж не указан.

Из предисловия: известный американский журналист Ральф Ингерсолл описывает историю вторжения англо-американских войск на европейский континент. Его книга во многом является свидетельством очевидца, так как Ингерсолл служил в оперативном отделе штаба Главнокомандующего американскими вооруженными силами на европейском театре военных действий, а затем участвовал в высадке десанта на континент и в боях в Западной Европе. Ингерсолл — не профессиональный военный, и его книга посвящена не столько анализу боевых действий англо-американских войск, сколько политической истории подготовки и осуществления операций по вторжению. Осведомленность Ингерсолла в вопросах оперативного планирования войны и знание закулисных политических расчетов, влиявших на ее ход, делают книгу "Совершенно секретно" заметным явлением в иностранной мемуарной литературе о второй мировой войне.

Содержание

Предисловие

От автора

Часть I. Следопыт на Гровенор-сквере

Глава первая. «Джонни-новички»

Глава вторая. Волокита начинается

Глава третья. Уход без фанфар

Глава четвертая. В высших сферах

Глава пятая. «Бигот»

Глава шестая. Предмостное укрепление — это платеж наличными

Часть II. Через Ла-Манш к победе

Глава седьмая. Стол конференции против Атлантического вала

Глава восьмая. Стол конференции против Wehrmacht

Глава девятая. Господь бог предъявляет вексель СХАЭФу

Глава десятая. Брэдли против Монтгомери

Глава одиннадцатая. Назло всем чертям и высшим сферам

Глава двенадцатая. И вот наступил мир

Часть III. А теперь подведем итоги

Глава тринадцатая. Извлечем уроки

Глава четырнадцатая. Пусть уроки не пропадут даром

Глава пятнадцатая. В заключение — посидим и подумаем

Примечания

Б. Сучков. Предисловие

О предлагаемой вниманию советского читателя книге "Совершенно секретно": известный американский журналист Ральф Ингерсолл описывает историю вторжения англо-американских войск на европейский континент

Его книга во многом является свидетельством очевидца, так как Ингерсолл служил в оперативном отделе штаба Главнокомандующего американскими вооруженными силами на европейском театре военных действий, а затем участвовал в высадке десанта на континент и в боях в Западной Европе.

Ингерсолл — не профессиональный военный, и его книга посвящена не столько анализу боевых действий англо-американских войск, сколько политической истории подготовки и осуществления операций по вторжению. Осведомленность Ингерсолла в вопросах оперативного планирования войны и знание закулисных политических расчетов, влиявших на ее ход, делают книгу "Совершенно секретно" заметным явлением в иностранной мемуарной литературе о второй мировой войне.

"Совершенно секретно" в значительной мере представляет собой рассказ о тех политических причинах, которые задерживали открытие второго фронта в то время, когда доблестная Советская Армия вела единоборство с фашистскими полчищами, вынося на своих плечах основную тяжесть войны.

Официально государственные руководители Великобритании и США признавали первоочередной задачей войны вторжение на территорию Германии через Ла-Манш. Однако развертывание активных боевых действий задерживалось, и сроки вторжения неоднократно переносились. Как пишет Ингерсолл, "вторжение через Ла-Манш как таковое имело могущественных противников на самых видных постах не только в Англии, но и в Америке". Военные усилия англо-американских войск были сосредоточены главным образом на второстепенных фронтах — в Африке, Сицилии, Италии. Сама подготовка к вторжению осуществлялась крайне медленно, и планирование операций было обставлено множеством бюрократических рогаток.

Ингерсолл рассказывает в своей книге не только о том, какими методами и приемами противники открытия второго фронта всячески тормозили и задерживали подготовку к вторжению, но также раскрывает те мотивы, которые диктовали подобного рода политику. Он указывает, что плану вторжения в Германию через Ла-Манш сознательно и последовательно противопоставлялось стремление английских политиков, и в первую голову Уинстона Черчилля, осуществить вторжение через Средиземное море и Балканы. "Балканы были тем магнитом, на который, как бы вы ни встряхивали компас, неизменно указывала стрелка британской стратегии", — пишет Ингерсолл. Заинтересованность в балканском варианте, говорит он, "…так далеко завела Англию, что ее премьер-министр, агитируя за вторжение на Балканы, даже пустил в обращение лживую формулу собственной чеканки, назвав самые неприступные и легче всего обороняемые горные преграды на континенте "уязвимым подбрюшьем Европы". Отмеченная Ингерсоллом особенность британской стратегии обусловливалась не вопросами военной целесообразности, а чисто политическими соображениями: желанием обеспечить политическое и экономическое господство Великобритании в странах Восточной Европы и на Средиземном море. Именно эти политические причины приводили к тому, что в течение длительного времени активными были второстепенные фронты, оттягивавшие войска, плавучие средства и военную технику, необходимые для подготовки и осуществления вторжения в Европу. Ингерсолл указывает, что "для одной только первой фазы десантных операций по вторжению в Сицилию потребовалось свыше тысячи океанских пароходов". После захвата Сицилии и капитуляции Италии, когда, казалось, были созданы все предпосылки для того, чтобы перебросить в Англию авиацию, десантные суда и большую часть войск для нанесения решающего удара, начинается наступление в Италии всеми силами средиземноморского театра военных действий. Ингерсолл пишет, что основным фактором в принятии этого решения "был нажим британского премьер-министра и британских генштабов". Он говорит далее: "Весь итальянский поход, с военной точки зрения, не имел никакого смысла". Между тем этот поход задерживал реализацию плана по вторжению в Европу через Ла-Манш. Это было нетрудно сделать еще и потому, что самый план вторжения, так называемый «Оверлорд», утвержденный на конференции в Квебеке, отличался той особенностью, что давал широкую возможность для оттяжки начала военных действий. Ингерсолл приводит в своей книге несколько условий, при которых, как считали авторы проекта, вторжение могло быть осуществлено. В число этих условий входили, между прочим, следующие:

Если ветер не будет слишком сильный,

Если прилив будет как раз такой, какой нужно,

Если луна будет именно в той фазе, какая требуется…

Если немецкая оборона за это время — между написанием плана и его выполнением — не будет усовершенствована.

Если у немцев к тому времени окажется в Северо-Западной Европе не более двенадцати подвижных дивизий резерва — и при условии, что немцы не смогут перебросить с русского фронта более пятнадцати дивизий за первые два месяца

и т. д., и т. п.

Реализация плана кроме этих условий зависела, разумеется, и от наличия войск, десантных судов и необходимого снаряжения, которые долгое время поступали не в Англию, откуда должно было начаться вторжение, а на второстепенные фронты.

Как свидетельствует Ингерсолл своей книгой, не военные, а политические причины лежали в основе того, что второй фронт не был открыт в те сроки, которые намечались на многочисленных конференциях государственных руководителей Англии и Америки и на совещаниях их генеральных штабов. Можно не сомневаться, что некоторые лица, с которыми советовался Рузвельт, употребляли всё свое влияние, чтобы сорвать вторжение". И далее: "В Соединенных Штатах нашлись влиятельные люди, которые сеяли сомнения и тревогу, и их голоса еще громко звучали за каких-нибудь два месяца до начала вторжения", — пишет Ингерсолл.

Как известно, второй фронт был открыт лишь тогда, когда Советская Армия вступила на территорию вражеских государств и когда стало ясно, что она одна способна оккупировать всю Германию и освободить Западную Европу от фашистских захватчиков.

Таким образом Ингерсолл показывает, что основной причиной, задерживавшей открытие второго фронта, была политика, которую проводили Черчилль и его единомышленники в Англии и Америке.

Несомненный интерес представляют те страницы книги, где рассказывается о высадке англо-американских войск на побережье Нормандия и военных действиях во Франции и Западной Германии. He претендующие на глубину стратегических обобщений, написанные в несколько сенсационном духе, эти разделы книги тем не менее дают представление о характере и развитии боевых операций в Западной Европе.

Нельзя не отметить, что Ингерсолл переоценивает трудности, стоявшие перед англо-американскими войсками, так как наиболее боеспособные и многочисленные контингенты немецкой армии были сосредоточены на Восточном фронте и подвергались уничтожающему разгрому Советской Армией. Несмотря на колоссальный численный и технический перевес, наступление англо-американских войск развивалось сравнительно медленно и нередко захлебывалось. Причина этого коренилась, как указывает Ингерсолл, в первую очередь в разногласиях и отсутствии согласованности действий между командующими английскими и американскими армиями.

Описывая операции на континенте, Ингерсолл существенное место отводит характеристике ряда крупных руководителей английской и американской армий. He лишенные субъективного оттенка, эти характеристики все же дают возможность судить о командных качествах некоторых английских и американских военных деятелей, пользовавшихся популярностью в дни войны.

Следует иметь в виду, что книга "Совершенно секретно" написана американским буржуазным журналистом и, разумеется, освещает события второй мировой войны с американской точки зрения. Советскому читателю нетрудно будет заметить, где эта точка зрения вынуждает Ингерсолла нарушать объективность изложения; кроме того, Ингерсолл не охватывает в своей книге всех политических факторов, влиявших на ход и исход второй мировой войны. Он совершенно не касается экономического и внутриполитического положения Германии, скупо и поверхностно характеризует природу фашизма и его военную стратегию. События, связанные с наступлением Советской Армии и выходом из войны сателлитов Германии, остаются вне поля его зрения. Он недоучитывает роли и значения вооруженной борьбы демократических сил народов Европы против гитлеровских захватчиков, a также роста и укрепления позиций народных демократий в Европе и их возрастающего значения в международных делах. Его суждения о политике СССР в дни войны и мира недостаточно обоснованы и глубоки. He все выводы, которые делает Ингерсолл в конце книги, правильны. Но отделив в книге Ингерсолла факты от сенсации, советский читатель получит полезную информацию о том, как готовился второй фронт, какие силы тормозили его открытие и ныне пытаются помешать установлению прочного демократического мира во всем мире.

Б. Сучков

От автора

Мне было бы трудно указать источники материала, использованного в этой книге. Все рассказанное в ней основано на информации, которую я черпал из многих источников, и в ней нет ни одного факта, который был бы известен только мне одному.

Я твердо могу сказать, что не использовал ни одного сведения, которое должно и в дальнейшем оставаться секретным, я даже отказался от значительной части материала именно потому, что сведения, в нем заключенные, могли в будущем представлять интерес для каких-либо возможных врагов США. Те же сведения, которые я использовал, представляли интерес для наших противников лишь в то время, пока еще шли военные действия.

Я в долгу перед многими из моих товарищей офицеров, которые помогли мне разобраться в сложном вопросе — как протекала кампания в Европе; но их имена я не буду называть, и они меня поймут. Я даю свою собственную оценку событий, я толкую их, согласно собственному разумению, — и мои товарищи, так же как и мои начальники, могут не согласиться с моим истолкованием

Книгу эту я написал уже после того, как расстался с армией, и я выступаю в ней как штатский человек, который оглядывается назад, на свой опыт тех двух лет, когда он был занят единственной проблемой — как разгромить германскую армию на европейском континенте. Я выступаю, стало быть, как частное лицо, а не как член какого-либо штаба или представитель какой-либо организации. Никто из руководящих офицеров, под чьим командованием я служил, не просматривал рукописи до ее напечатания, даже мой главнокомандующий.

До самой последней фазы нашей военной кампании в Европе мне не приходило в голову собирать материал для книги. Но с того дня, как я прибыл в Англию, осведомленность обо всем происходящем стала частью моих обязанностей как оперативного офицера. При выполнении этой работы мне приходилось соприкасаться с сотнями офицеров из разных штабов, а число тех, с кем я работал в постоянном контакте, доходило до нескольких десятков. Каждый вносил свою долю в накопление нужного мне материала, и каждый имеет право на мою признательность, — но я лишен возможности отдать им этот долг, хотя бы уже просто потому, что я не в силах припомнить, какое сведение, когда и от кого я получил.

Я также очень сожалею о том, что необходимость дать связное повествование помешала мне сколько-нибудь исчерпывающе перечислить участников событий, — пришлось ограничиться горсточкой имен, тогда как участвовало в военных действиях свыше шестидесяти дивизий, не говоря уже о сотнях отдельных частей и подразделений. Сперва я старался никого не забыть, но скоро увидел, что книга моя превращается в настоящую энциклопедию и что единственный способ более или менее связно вести рассказ — это отказаться от перерывов и отступлений, неизбежно возникающих, если хочешь перечислить все войсковые части, бывшие в деле. Надеюсь, что прямые участники сражений не посетуют на меня за это и поймут, что я вынужден был сосредоточить внимание на общей картине, — хотя сам я прекрасно понимаю, что выиграли войну те, кто сидел в окопах, а не те, кто провел ее в штабном прицепе. Я буду считать себя вознагражденным, если окажется, что я помог им составить себе представление о тех фазах войны, которые протекали вне их поля зрения.

Часть I. Следопыт на Гровенор-сквере

Глава первая. "Джонни-новички"

В мае 1943 года американский генерал по фамилии Эндрюс и его начальник штаба пролетали над южной оконечностью Исландии. Был густой туман, самолет врезался в неожиданно оказавшуюся перед ним гору и разбился. И Эндрюс и его начальник штаба погибли. В их лице погибло верховное командование американских вооруженных сил на европейском театре военных действий. Это случилось ровно за восемь дней до того, как в Вашингтоне, на совещании с начальниками английского и американского генеральных штабов, Черчилль и Рузвельт окончательно решили, что вторжение в Северо-Западную Европу будет происходить с Британских островов, после чего английскому и американскому командованию был отдан приказ — составить план и провести подготовку к этой операции, срок которой был намечен на весну 1944 года.

Первые преемники Эндрюса и его штаба сидели в Пентагоне[1]{1} в Вашингтоне и знакомились с доставшимся им наследством. Оно предстало перед ними в форме отпечатанных на мимеографе смет и директив. Они примеряли блестящие новенькие шлемы, вооружались автоматическими револьверами, вешали через плечо противогазы. Шепотом они переговаривались о тайне, которая была им доверена, и в холоде весеннего рассвета ехали на аэродром, садились в самолеты и улетали навстречу великим событиям. Они числились под начальством нового главнокомандующего американскими вооруженными силами на европейском театре военных действий, генерал-лейтенанта Джекоба Л. Деверса, и когда они прибыли в Лондон для выполнения возложенной на них исторической задачи, они получили кличку: «Джонни-новички». Любопытно, что тот, кто дал им эту кличку, тоже был американским офицером.

Прозвище «Джонни-новички» дал Джеки Деверсу и его штабу не кто иной, как генерал-майор Баркер, чей полный титул читался так: "Заместитель начальника штаба верховного главнокомандующего союзными силами (имярек)". Для посвященных этот титул, если его расшифровать, говорил о следующих фактах:

1. Что Черчилль и Рузвельт согласились между собой поставить со временем во главе всех английских и американских вооруженных сил на европейском театре военных действий единого верховного главнокомандующего.

2. Что этот верховный главнокомандующий еще не назначен (на что указывало вышеприведенное "имярек").

3. Что в ожидании, пока этот крайне ответственный выбор будет сделан, для верховного главнокомандующего создан штаб и во главе его поставлен начальник штаба, который будет представлять верховного главнокомандующего и говорить от его лица, хотя сам верховный пока еще не существует.

4. Что этот временный штаб — ядро будущей организации — будет объединенным англо-американским штабом, построенным по принципу параллелизма, — с той целью, чтобы обе страны были представлены в нем в равной мере. В британской военной терминологии параллелизм — для данной ситуации — означает, что для каждой должности имеется два работника — один англичанин, другой американец. Один из них, разумеется, должен быть старшим, но принцип паритета восстанавливается путем чередования старшинства в каждом последовательном ранге: в одном будет начальником англичанин, заместителем — американец; в следующем начальником американец, а заместителем — англичанин, и так далее.

Все это можно было с полной ясностью вычитать из титула генерала Баркера, и так как американец Баркер обозначался в нем как заместитель начальника штаба, то следовало заключить, что сам начальник штаба верховного главнокомандующего (имя рек) должен быть англичанином. Что и совпадало с истиной. Начальником штаба был генерал-лейтенант английской службы Фредерик Э. Морган.

Штаб этот был создан еще в марте и был известен под сокращенным названием КОССАК (по начальным буквам)[2]{2}.

К маю КОССАК уже составил первый вариант плана вторжения, и сам Уинстон Черчилль дал ему название "Оверлорд"[3]{3}. Премьер-министр во все время войны проявлял живой интерес к выбору слов для шифрованного обозначения той или иной операции, и этот выбор всегда отражал его личное отношение к ней. Когда разведка впервые начала сообщать о намерении немцев пустить в ход ракетные самолеты-снаряды, Черчилль дал им название «Самострелы», чем подчеркивал примитивность, неуклюжесть и неточность этого оружия. Когда самолеты-снаряды стали более реальной угрозой, их шифрованное обозначение было изменено на «Бодилайн» — термин, хорошо известный всем игрокам в крикет и означающий недозволенный и грубый прием игры. В свое время вся Британская империя была потрясена, когда австралийские крикетные команды впервые начали применять этот прием на международных матчах — в надежде устрашить английских игроков.

КОССАК помещался в Норфолк-хаузе на Сент-Джемс-сквере, у самого Пиккадилли, в двух шагах от Сент-Джемского дворца. «Джонни-новички» обосновались на расстоянии примерно одной мили от них — на Гровенор-сквере, в самом центре Мэйфэра. Гровенор — довольно приятный квартал, менее скученный, чем другие лондонские кварталы; здесь находился дом американского посольства, несколько многоэтажных домов, в которых сдавались квартиры за очень дорогую плату, и несколько особняков. Еще здесь имелся аэростат заграждения, по прозвищу «Ромео», которым ведали одетые в серые штаны девушки из противовоздушной обороны. В ветреную погоду «Ромео» то и дело кружил и мотался в воздухе во время спуска или подъема и заглядывал в окна дома № 48, в котором разместился американский главнокомандующий и его старшие штабные офицеры.

Американцы из КОССАКа уж никак не были «новичками». На наш взгляд, они даже слишком тут обжились. Их пересадили на лондонскую почву, и они созрели на ней в виде совсем уже местных фруктов — каждый в американском мундире из английского сукна, сшитом у лондонского портного, каждый с блестящим знанием английских военных сокращений, у каждого — прикомандированная к нему хорошенькая англичанка-шофер, входной билет в ночные клубы, свой излюбленный кабачок и глубоко внедрившееся чувство неполноценности по отношению к своему английскому коллеге.

Американцы из КОССАКа испытывали это чувство неполноценности не только потому, что находились на чужбине. Дело в том, что год назад, когда американцы приехали в Лондон, они были представителями армии, еще не получившей боевого крещения, — и послали их в штаб-квартиру ветеранов, работавших у себя, в собственной столице, специально для того, чтобы они вошли в эту военную среду и растворились в ней. Если американец сохранял свою индивидуальность и оставался американцем, он не выполнял своей задачи: ему именно полагалось раствориться, усвоить новый стиль работы, английский стиль. Если же он подыгрывался к своим знатным кузенам — а те, кто до сих пор усидел в КОССАКе, очевидно, именно так и делали, — он лишь все больше совершенствовался в роли бедного родственника. Этот процесс отбора и ассимиляции американцев, пригодных для такой роли, протекал в недрах КОССАКа уже довольно долго. Такое впечатление его работники произвели на нас, когда мы по приезде нанесли им, визит.

Я прилетел в Лондон в самом хвосте свиты Джеки Деверса, через неделю после решающего совещания в Вашингтоне. Мы прибыли целой партией, человек в двадцать, и разбрелись по разным отделам в доме № 48 на Гровенор-сквере. Меня направили в оперативный отдел, — вероятно, потому, что в Америке я изучил то немногое, что было известно о смешанном штурмовом эшелоне десанта, а также потому, что я специально просил дать мне возможность изучить какую-либо отрасль военного дела, а не просто использовать мой штатский опыт журналиста для связи с прессой,

В моем отделе таких, как я, — офицеров запаса и в недавнем прошлом штатских, — было немного. После того как вторжение было окончательно решено, европейский театр военных действий приобрел главенствующее значение, и его командование получило право преимущественного отбора офицерских кадров. Поэтому большинство моих товарищей были из окончивших военную академию или во всяком случае из кадровых офицеров. Но опыта у них было не больше, чем у меня, и они чувствовали себя очень неуверенно, когда впервые знакомились с предстоящей им работой. Это было тем более странно, что к этому времени в американской армии уже имелась группа командиров с боевым опытом — как старших офицеров, так и генералов, — из числа тех, которые составляли план вторжения в Африку, а затем и проводили эту успешную операцию. Но вместо того чтобы направить этих людей в Лондон для подготовки главного удара, их оставили в Африке, где им предстояло подготовлять и проводить десант в Сицилию — операцию второстепенного значения.

Из старых знакомых, встреченных мною в Лондоне, первым попался мне один журналист; он только что прибыл и радовался, что поспел вовремя, ибо полагал, что вторжение может начаться в любую минуту. На другой день после встречи с ним я совершил инспекционную поездку в Бристоль для осмотра стоявших там американских войск; именно на них весь мир возлагал надежды, как на ту силу, которая уже этим летом будет штурмовать "европейскую крепость". Оказалось, что вся эта грозная армия состоит из штаба корпуса, имевшего свое местопребывание в самом Бристоле, и одной единственной пехотной дивизии в пятнадцать тысяч человек, расквартированной в его окрестностях. Вид у солдат был столь же аккуратный, — и столь же мирный, как и у полей, по которым они маршировали, приучаясь к походным лишениям в благорастворенном воздухе мягкой английской весны. Выходы в поле практиковались редко и в малом количестве, ибо при маневрах неизбежно вытаптывались посевы, — и не военное министерство, а министерство земледелия решало, для каких надобностей должна быть использована английская земля в эту весну 1943 года.

Опытные солдаты и офицеры все находились на средиземноморском театре военных действий; именно этот фронт пользовался преимущественным вниманием Вашингтона. У нас же, в штабе Джеки Деверса, когда мы приступали к делу, ничего не было в руках, кроме бумажки с приказом подготовить вторжение на континент в кратчайший срок, предположительно к весне 1944 года. Вначале у нас не было даже плана вторжения. Его еще заканчивали и отделывали в Норфолк-хаузе на Сент-Джемс-сквере, и достать его не было никакой возможности.

Единственное, что у нас было, — это распоряжение Совета начальников генеральных штабов, но оно было слишком кратко и дано в слишком общей форме. Именно на первом заседании, когда мы попытались его уточнить и выработать организационную схему, в которой точно определялись бы полномочия и обязанности каждого лица, — мы и получили кличку «Джонни-новички». Для джентльменов из КОССАКа мы, кроме того, были хлопотуны и надоеды, которые грозили нарушить их покой и сломать установившийся порядок навязчивыми расспросами — почему это так и почему это не так — и слишком большим изобилием идей по вопросам, о которых мы имели слишком мало понятия. Все в свое время, отвечали нам, все вопросы разрабатываются. Планы составляются квалифицированными специалистами, которые хорошо знают Ла-Манш и его берега и хорошо знают противника. Вот придет время и начнется выполнение плана. Когда это время придет, нам скажут, и что тогда от нас потребуется, нам тоже скажут.

Все это было довольно резонно, и, нечего отрицать, мы и в самом деле были новичками, в достаточной степени невежественными и наивными. И все же это была полная нелепость. Картина была такая: с одной стороны необходимость колоссального усилия для того, чтобы осуществить вторжение в Европу; с другой стороны — полная неподготовленность союзных войск, находившихся на территории Соединенного Королевства, к какому бы то ни было усилию. Неподготовленность эта выражалась не только в том, что налицо у нас была одна единственная пехотная дивизия, с которой никогда не проводили десантных маневров, — ибо в Англии, по-видимому, не имелось свободных берегов для такого учения. Корни этой неподготовленности сидели глубже — в инертности и равнодушии всех, кого это дело прямо или косвенно затрагивало, начиная от английских генералов с их штабами, до гражданских организаций, ведавших заготовкой и нормированием продовольствия, распределением рабочей силы, реквизицией зданий и территориальных участков. Но когда мы жаловались американским офицерам, уже пробывшим год в Лондоне, они для всего находили оправдание. Что нам оставалось? Телеграфировать в Вашингтон: "Нам тут плохо, мы хотим домой!" — и это всего через какой-нибудь месяц после того, как мы явились, вымытые и прифранченные, в эту новую школу? Мы чувствовали себя очень одиноко.

О сражениях писать легко. Там противник — это нечто осязаемое, его намерения и его силы более или менее поддаются определению. Есть собственные ресурсы, которые можно подсчитать, есть четкая линия, есть план действия. Имеется территория, которую можно занести на карту и затем изучить.

В Лондоне летом 1943 года ничего этого не было, — так казалось нам, американцам. Не было противника, не было разногласий. Была только утонченная вежливость в высших сферах — и полное бездействие. И вместе с тем борьба шла и с каждым месяцем становилась все острей и напряженней. Она разыгрывалась между американцами из штаба генерала Деверса и любым британским официальным лицом, с которым нам приходилось иметь дело. Она разгоралась всегда вокруг одного и того же вопроса: о характере и темпе подготовки к вторжению, готовиться к которому нам было приказано.

Нам не трудно было составить перечень всего, чего мы добивались. Мы должны были организовать вторжение на северный берег Франции, комбинированную штурмовую операцию, базой которой являлся бы южный берег Англии; англичанам и американцам предстояло вместе готовиться к ней, вместе переплывать Ла-Манш и вместе сражаться, плечо к плечу. Нам, стало быть, нужно было следующее:

— Договориться с нашими британскими союзниками о командовании войсками, которые будут осуществлять эту операцию. (Правда, имелась пока еще чисто теоретическая договоренность о том, что со временем во главе обеих армий будет поставлен единый верховный главнокомандующий, — но будет ли это командир, несущий полную ответственность за операцию, или только общий политический руководитель, который переложит ответственность за вождение войск на поле боя на кого-нибудь другого, — и если так, то на кого и в какой ферме?)

— Подыскать и получить в свое распоряжение подходящий участок, на котором можно будет провести окончательную подготовку американских войск.

— Подыскать и получить в свое распоряжение береговой участок, удобный для комбинированных десантных маневров.

— Разработать совместно технику такой комбинированной десантной операции и позаботиться о том, чтобы она была одновременно освоена как британскими, так и американскими войсками.

Составление тактического плана было поручено штабу генерала Моргана, и американский главнокомандующий на европейском театре военных действий не имел права вмешиваться. Но разве для того, чтобы провести все эти мероприятия, нужно было дожидаться, пока план будет закончен? Разве нельзя было уже сейчас:

— Установить, на чем мы будем строить основной расчет — на внезапности нападения, или на такой подавляющей огневой подготовке, что внезапность уже не будет играть роли? Вся проблема снаряжения и снабжения наших десантных войск зависела от ответа на этот вопрос.

— Установить масштаб десанта — сколько войск, и какого рода примут в ней участие? В круглых цифрах. Дело тут было не только в том, больше или меньше войск ввести в бой. Надо было еще обеспечить плавучие средства, надо было построить десантные суда. Постройка их потребует времени и участия американской промышленности.

Не договорившись по этим основным пунктам, ничего нельзя было сдвинуть с места.

Первым препятствием на этом пути являлось то, что среди самих американцев не было единодушия, — за это нам уже никого, кроме себя, не приходилось винить. Генерал-лейтенанта Джеки Деверса назначили главнокомандующим американскими вооруженными силами на европейском театре военных действий и направили в Англию, возложив на него задачу, подготовить к вторжению находящиеся там американские войска. Но Совет начальников генеральных штабов, в своей неизреченной мудрости, еще раньше создал Объединенный англо-американский главный штаб — КОССАК, с американским генерал-майором в роли заместителя начальника штаба, и тоже возложил на него задачу подготовить вторжение, а именно — составить тактический план. КОССАК составлял план, но не имел ни войск для его осуществления, ни полномочий, ни даже главнокомандующего. Тем не менее, в организационной схеме КОССАК являлся высшей инстанцией, как нынешний представитель будущего верховного главнокомандующего (имя рек).

Таким образом, в Лондоне находились две военные организации, занятые одним и тем же делом. У одной был план, но не было реальных средств для его осуществления; другая — штаб Джеки Деверса — имела в своем распоряжении все вооруженные силы? США, имела и полномочия, ибо за ней стояло военное министерство США, но не имела ни тактического плана, ни достаточного престижа, так как не была высшей инстанцией. Прибавьте к этому, что ей предстояло снаряжать крупнейшую экспедицию в чужой стране, где она пользовалась еще меньшим влиянием, чем даже никем не возглавляемый КОССАК; у тех хоть имелся в штате личный друг премьер-министра — английский генерал Морган. Получалось, что Джеки Деверс мог отдавать приказы своим войскам, но двинуть их никуда не мог, не договорившись сперва о квартирах и средствах передвижения с хозяевами страны, в которой он был гостем. Он не мог даже поставить склад, не выторговав у кого-нибудь участок. В густо населенной Англии даже выстрелить из ружья нельзя было, не позаботившись предварительно о том, чтобы никого не оказалось на линии выстрела.

За что ни брался Деверс, всему мешала теснота на этом уютном маленьком островке, и эта теснота еще усугублялась войной. Сложная система правил береговой и противовоздушной обороны опутывала нас словно сетью. И надо было еще считаться с экономикой Соединенного Королевства, со всеми гражданскими хозяйственными организациями, которые кормили население и снабжали армию, работая в очень трудных условиях, нередко под обстрелом.

Таким образом, если наверху мы встречали препятствия неосязаемые и отвлеченные, то внизу наталкивались на неисчислимое количество вполне осязаемых и конкретных трудностей. Такие трудности в военное время обычно разрешаются применением чрезвычайных полномочий, созданных специально для таких случаев. Но от нас, «новичков», требовали, чтобы мы справлялись с трудностями, не имея ровно никаких полномочий. Для всякого самого простого дела нам нужно было сперва уговорить английское правительство издать соответствующее распоряжение — даже для того, чтобы очистить поле, получить поездной состав, занять дом под штаб квартиру.

В борьбе со всеми этими трудностями «Джонни-новички» не встречали поддержки со стороны того человека, который дал им эту кличку, — со стороны заместителя начальника штаба, еще не существующего, но имеющего быть верховного главнокомандующего. Генерал-майор Баркер числился офицером американской армии, но американцем уже не был. Его национальная принадлежность растворилась в его интернациональной должности сотрудника англо-американского штаба. Теоретически КОССАК не подчинялся ни английскому правительству, ни правительству США, а только обоим вместе.

Препятствия, вставшие перед Деверсом, было бы нелегко преодолевать в любой атмосфере. Но пока он дожидался появления на свет из недр КОССАКа пресловутого тактического плана, в нем стало укрепляться подозрение, что именно с атмосферой что-то неладно. Это его больше всего тревожило. Первые неудачи, допустим, можно было объяснить объективными трудностями; но проходили дни, проходили недели — и по-прежнему ничего не было сделано. Англичане создавали в помощь ему комитеты, но от этих комитетов ничего не происходило, кроме новых комитетов. Комитеты, комитеты, комитеты — они росли, как крапива, плодились, как кролики, а под конец стали делиться, как амебы. И чем больше было комитетов, тем меньше было толку. А между тем нельзя сказать, чтобы наши союзники ни на что другое не были способны. Так говорить мог бы только заядлый англофоб.

Мы видели вокруг достаточно фактов, доказывающих, что англичане могут работать, если захотят. Офицеры, с которыми нам приходилось иметь дело, были, как правило, очень неглупые и знающие люди. И опыта в военном деле у них было больше, чем у нас. У них было больше опыта, и работали они не где-нибудь, а в Англии.

Англия — это страна, в которой есть порядок, даже в военное время. Англичане показали, что, при всей своей приверженности к старым традициям, они умеют быстро приспосабливаться к новой обстановке. Когда Англия оказалась под угрозой нападения с воздуха, она буквально за одни сутки создала противовоздушную оборону — с поясами зенитной обороны, всегда в боевой готовности, со сложной сетью радиолокационных установок. Это было колоссальным достижением — и техническим и организационным. Когда в Лондоне запылали пожары, его пожарное управление за один месяц довело численность своих кадров с нескольких тысяч до тридцати тысяч, переоборудовало такси в пожарные машины и успешно работало с прерванной телефонной связью и разрушенной водопроводной сетью. Англия выпускала лучшие в мире военные самолеты и строила их под обстрелом на только что эвакуированных заводах. Ее адмиралтейство создало противолодочный флот, технически совершенный, очень маневренный, в высшей степени активный.

Были и другие, совсем уже недавние, свидетельства уменья англичан работать. Англо-американское вторжение в Африку снаряжалось на Британских островах. Времени для подготовки было в обрез, и все же вторжение началось в назначенный срок.

А теперь нам предстояло в той же Англии, совместно с теми же англичанами, готовить не в пример более важную операцию. Германская армия, все еще не разбитая, ждала нас по ту сторону Ла-Манша. Германская промышленность все еще не была разрушена — она даже становилась все более мощной, по мере того как немецкий удав переваривал промышленность тех стран, которые он сперва раздавил, а затем проглотил. Союзный флот, при всей своей мощи, с трудом охранял морские пути — те пути, по которым должны были пройти все американские армии — еще до того, как они начнут готовиться к началу военных действий. Вторжение стало исторической необходимостью, это носилось в воздухе. И вот в ответ на зов истории англичане разводили бесконечные разговоры — и всегда разговоры о трудностях, никогда о том, что можно сделать. Бороться с их инертностью было все равно, что упражняться в боксе с мешком, набитым мокрым навозом. Он, пожалуй, слегка покачнется, он поддастся под кулаком, но едва отнимешь руку, как впадина заполнится, и все опять станет, как было. Только ты сам испачкался в грязи.

Предпосылка была ясна: англичане умеют работать так, чтобы получался толк. Вывод был столь же ясен: если толку не получается, — значит, они сами этого не хотят. Не прожив еще и месяца в Лондоне, мы уже столько раз натыкались на деревья, что поняли, наконец, что мы в лесу. Даже не просто в лесу, а в непролазной чаще, — и этой непролазной чащей было явное нежелание англичан сотрудничать с нами.

Вскоре мы уже могли составить перечень всех способов совать нам палки в колеса. В общем, рецепт был таков:

— Выставлять заранее проработанные возражения против всякой меры, предложенной нами и направленной к тому, чтобы ускорить подготовку. Англичане так обстоятельно продумывали наперед заседания своих комитетов, что на каждый пункт у них был миллион поправок, — и все их, одну за другой, нужно было отвести, иначе сводилось на нет и главное.

— Выпускать против нас особенно красноречивых офицеров, которые умели излагать и развивать свои положения лучше, чем американцы. Американские кадровые офицеры, как правило, не столь искушены в парламентской процедуре и не обладают таким уменьем вести дебаты, как их английские антагонисты.

— Бить нас рангом. Наши возможности в этом смысле были ограничены, мы по штату могли иметь лишь некоторое определенное число генералов, полковников, подполковников и так далее. Весьма показательно, что при любых переговорах американскому представителю противостоял английский офицер, старший по рангу. Если же при первом свидании оба были равны, то ко второму англичанин успевал получить повышение или его заменяли другим, старшим по рангу.

— Проделывать разные манипуляции с повесткой дня. Например, вводить в нее где-нибудь в самом конце и в самой безобидной форме какой-нибудь важный вопрос, от решения которого многое зависело. Расчет строился на том, что у американцев не будет времени изучить и обсудить повестку до заседания. Повестки раздавались в последнюю минуту. Иногда этот вопрос ставился уже на самом заседании, после целых часов утомительной дискуссии. И в том и в другом случае его касались вскользь, между прочим, а в протокол заседания все это заносилось как обязательное для обеих сторон решение, принятое единогласно. Это повторялось так часто, что стало, по американской военной терминологии, "стандартной процедурой".

Другой "стандартной процедурой", принятой у англичан, была попытка обворожить каждого новоприбывшего американского офицера.

На каждых сто американцев всегда найдется известный процент таких, которым глубоко импонируют английские традиции и английские порядки. Какой именно процент, наукой не установлено, но на него можно твердо рассчитывать, так же как, скажем, ресторатор может рассчитывать, что известному проценту его посетителей понравится то или иное блюдо. Англичане всегда старались сперва действовать шармом. Если дело шло на лад, они перетягивали обработанного вышеуказанным способом американца в свой лагерь и добивались того, что он в спорных вопросах либо занимал нейтральную позицию, либо — что случалось чаще — выступал как рьяный защитник английской точки зрения.

С другой стороны, всегда имеется известный процент американцев, питающих острое отвращение к англичанам и всему английскому. К ним применялась другая техника, при помощи которой англичанам почти всегда удавалось избавиться от упрямых противников их политики. Они подходили к вопросу в лоб, якобы с полной искренностью. "Что делать, — говорили они, надо считаться с фактами: есть американцы, которые не выносят англичан, и, к нашему великому сожалению, есть англичане, которые не выносят американцев. Но нам нужно разбить врага, и для этого мы должны работать вместе. Поэтому давайте твердо договоримся: если у нас обнаружится такой неисправимый ненавистник американцев или у вас — ненавистник англичан, то, пусть он даже будет очень ценным работником, его надо убрать".

Все соглашаются, и вот Джемса Брауна и сэра Сесиля изгоняют из англо-американского штаба по той простой и самоочевидной причине, что один ненавидит Англию, а другой — Америку. Очень хорошо. Но это только начало. Установлен прецедент, и англичане вскоре его используют. Полковник Джемс Браун ушел, но еще остается генерал Такой-то.

Генерал Такой-то уж никак не англофоб. Он знаток английской истории, его жена коллекционирует старинную елизаветинскую утварь и принимает у себя английских писателей. Генералу Такому-то очень нравятся многие английские порядки, и он с восхищением говорит о характере, мужестве и обаянии английских офицеров, с которыми ему приходилось встречаться. Но по чисто военным вопросам он решительно расходится со своим английским коллегой. Побить его в споре нелегко, ибо он не боится постоять за свои убеждения и он упрямый человек" Как быть с генералом Таким-то?

Ответ очень прост. Обратитесь в высшие сферы? и скажите — разумеется, совершенно неофициально: "Такой-то превосходный человек. Он неоценим как военный специалист. Мы все о нем самого высокого мнения, мы его даже просто любим, этакого старого медведя. Чем мы ему не угодили, как это случилось ума не приложим; но вот, понимаете, терпеть нас не может. Как сэр Сесиль помните, которого нам пришлось услать в Индию, потому что он вас терпеть не мог. Что тут делать? Посоветуйте". В первые дни войны все шансы были за то, что военное министерство США переведет генерала Такого-то на другой театр военных действий, где ему не придется соприкасаться с англичанами, и он тщетно будет ломать себе голову над вопросом, почему его сюда загнали.

Если против генерала Такого-то было недостаточно улик, их можно было создать. Можно было вовлечь его в ряд конфликтов, подсунуть ему в качестве оппонента какого-нибудь англичанина с особо скверным характером; и когда генерала доводили, наконец, до белого каления, тут уж не трудно было собрать факты, красноречиво говорившие о его предубежденном отношении ко всем англичанам. Именно так добились в Сицилии удаления из объединенного англо-американского штаба одного из наших самых способных командиров дивизий (позже он командовал корпусом); среди прочих возражений, выставленных против него, было такое: "он обладает слишком ярко выраженной индивидуальностью и не может, поэтому быть хорошим офицером штаба". Истинной же причиной было то, что он предложил применить тактику, которая позже действительно и была применена американской армией — только без указания ее автора. Но когда она была предложена в первый раз, англичане сочли, что она отводит американцам слишком заметную роль.

Применялся также и более тонкий прием, — как раз противоположный вышеописанному. В любом англо-американском комитете всегда находился, по меньшей мере, один английский офицер, настроенный проамерикански. Он с чувством и с толком излагал свои взгляды, которые заключались в том, что американцы и американский стиль работы — это единственная надежда человечества. Его соотечественники должны у нас учиться. Он с глубоким вниманием выслушивал американские предложения, вникал в них и соглашался с ними. Заявляя себя решительным сторонником американцев, он без всякого стеснения и с большой резкостью критиковал своих английских коллег. Если в комиссии, членом которой он состоял, возникали разногласия между англичанами и американцами, он брал слово и с необыкновенным искусством защищал американскую точку зрения. И как будто он побеждал в споре — и все-таки, все-таки под конец он вынужден бывал сдаться под давлением неотразимой логики противника. Он пожимал плечами и говорил с огорчением: "Что поделаешь, на сей раз эти дураки, по-видимому, правы".

Вначале американцы уходили с таких заседаний, исполненные теплых чувств к этому честному малому, к этому пламенному защитнику их интересов. Они никак не могли понять, как это все-таки вышло, что их переспорили.

Такие американолюбы из числа английских офицеров обычно носили какой-нибудь предмет американского обмундирования, тоже, конечно, из чувства симпатии к нам. Генерал-лейтенант Морган, глава первоначального англо-американского штаба, у себя в штабе всегда ходил в американской куртке. Интересно было наблюдать, как он на заседании комиссии яростно спорит с каким-нибудь английским генералом, а час спустя прогуливается с ним под руку, дружески беседуя.

Если англичане находили американца, готового защищать их точку зрения, это было для них еще удобнее, потому что тут уж товар был неподдельный. Процесс перетягивания его в английский лагерь завершался, когда англичанам удавалось наградить его тем, что они помогали ему получить повышение или какой-нибудь командный пост, составлявший предмет его мечтаний. После этого у них был преданный друг, готовый биться за них до последней капли крови.

Но самым неосязаемым и вместе с тем самым эффективным оружием англичан был прием, который, собственно, даже и нельзя назвать приемом. Пожалуй, можно это определить как их лояльность. Англичане, вообще говоря, крайние индивидуалисты. Они больше, чем любой другой народ, потрудились над тем, чтобы возвысить права личности над правами массы; это отражено и в их традициях и в их общем праве. Тем более достойно удивления то, что в борьбе они умеют совершенно погасить свою индивидуальность и действовать единым фронтом. Когда британское государство встает за что-нибудь или против чего-нибудь, каждый отдельный человек, выступающий как представитель этого государства, тотчас занимает свое место в рядах — сообразно своей должности и своим способностям — и дальше уже, с удивительной последовательностью, говорит и делает только то, что согласуется с общей линией, совершенно забывая всякие личные чувства и соображения, какие могли у него быть до того, как линия была принята. Таковы англичане в большом, таковы они и в малом.

Мне вспоминается английский офицер, который одно время был моим коллегой. Несколько месяцев мы с ним трудились, вырабатывая план некоей военной операции; несогласий у нас никаких не было. Мы жили в одной палатке. Он был остроумный человек, работать с ним было занятно. Он мне очень нравился, и, казалось, я ему тоже нравлюсь. Мы относились друг к другу с полным доверием и уважением, — по крайней мере, я так к нему относился.

В пять часов вечера мы с ним договорились о том, какие доводы в защиту нашего предложения надо будет выставить завтра на заседании генерального штаба; оно было назначено на шесть часов утра, Выступать от нашего общего лица полагалось ему; я должен был только сопровождать его в качестве помощника. Затем мы расстались, и до заседания я его больше не видел. Каково же было мое изумление — я просто ушам не поверил, — когда на заседании услыхал, что он сдает позиции по самому главному пункту — тому, от которого, по нашему представлению, зависел весь успех будущей операции.

Официально я не имел права брать слово на заседании, но я его все-таки взял. И мне заткнули рот. К концу заседания я не помнил себя от ярости, не потому, что мое предложение было отвергнуто, — это слишком обычное явление в жизни каждого военного, — но потому, что меня предал человек, которого я считал своим другом. Я позвал его пройтись и спросил напрямик какого черта, на самом деле? Он, не сморгнув, ответил, что его убедили доводы, выдвинутые на заседании нашими противниками. Это уж было слишком! Не забудьте, что мы с ним были приятели, и я полагал, что все его мысли известны мне не хуже, чем мои собственные. Я сказал ему, что это неправда, что он мне лжет, — и я хочу знать почему.

Это был очень тяжелый разговор. Скоро выдержка ему изменила, и он признался, что накануне вечером получил приказ сделать те уступки, которые он и сделал. Это было так неожиданно и так нелепо, что я сказал ему: "Послушайте, ведь это же ребячество — портить наши отношения из-за такой чепухи… Сказали бы мне перед заседанием, что получили приказ, и я бы понял. Это ведь с каждым из нас бывало, приходилось подчиняться приказу наперекор своим убеждениям. Но зачем притворяться, будто вы сами передумали?"

Тут мой друг смутился еще больше и сказал, что, видно, надо говорить все до конца; — а говорить он не имеет права, ибо этим нарушит свой кодекс чести английского офицера. По этому кодексу он обязан не только подчиняться приказу, хотя бы и наперекор своим убеждениям, но и вести себя так, чтобы никто не заподозрил, что такой приказ был отдан. Он обязан делать вид, что сам переменил мнение.

В Африке один генерал, в общем отлично ладивший со своим английским коллегой, рассказывал мне, что взгляды его коллеги так часто менялись под влиянием полученных приказов, что это служило постоянным источником развлечения для окружающих. Все безошибочно определяли, когда он начинал говорить не свои слова, — но признать это он никогда не соглашался.

В Лондоне американцы разобрались во всем этом не сразу, и первой их реакцией было полное смятение и — обида. Самые сердитые рассказывали всякие ужасы о двуличии, тупости и головотяпстве англичан (о шотландцах сложилось несколько лучшее мнение). Но большинство американских офицеров, как я уже сказал, отказывалось верить такой характеристике. Смешно думать, говорили они, что англичане — это какие-то изверги рода человеческого, не похожие на остальных людей. А жизнь в Лондоне была не лишена приятности, и большинство американцев, не увлекаясь англичанами чрезмерно, все-таки их не чурались, завязывали знакомства и рады были часок-другой отдохнуть в невоенной обстановке. Самый город, даже со следами разрушений от обстрелов и пожаров, даже засыпанный щебнем после бесчисленных бомбежек, тем не менее, сохранял обаяние. У меня было много друзей среди англичан; с иными я познакомился еще до войны, с другими — при моем посещении Лондона в 1940 году, во время блица; я своими глазами видел, как они держались, когда им ежечасно грозила гибель, я все это вместе с ними пережил и от души восхищался ими.

В те дни англичане вели себя как герои, в буквальном смысле слова. Через год я снова посетил Англию, возвращаясь из кругосветного путешествия через Китай и Россию. Подъем духа, вызванный бомбежками, ослабел, лондонцы были угрюмы, раздражительны, утомлены. Сейчас это уже было третье мое посещение Лондона во время войны, и я видел, что его обитатели опять изменились. Они стали молчаливей, меньше спорили, притерпелись ко всему и чуть не падали от усталости. Работа на войну шла по-прежнему, но темп замедлился, и тому, кто, как мы, только что взвалил на плечи ее бремя, Лондон мог показаться сонным царством. В такой обстановке английскому правительству не трудно было проводить свою политику саботажа по отношению к американцам.

В массе англичане принимали американцев очень дружелюбно — с некоторыми оговорками. Что касается самих войск, то тут все до мелочей было предусмотрено заранее: с обеих сторон велась разъяснительная пропаганда, выпускались листовки, ставились кинофильмы; каждый шаг регулировался тщательно продуманными правилами и запретами, так что трудно было сказать, как сложились бы отношения без такого неусыпного надзора. Например, для того чтобы сделать американцев желанными гостями в живущей впроголодь стране, каждому из них выдавался дополнительный паек — на случай если кто-нибудь пригласит его позавтракать или пообедать. Духовенство и дворянство наблюдали за тем, чтобы Англия в своей роли хозяина не прегрешала против светского тона. Правда, случалось иной раз, что по ту сторону чайного стола возникали всякие перешептывания и пересуды, но общее мнение было таково, что американцы хотя и слишком много о себе воображают, но вреда от них нет, смирные ребята и ведут себя прилично. Наши, со своей стороны,

признавали, что англичане оказывают им максимум гостеприимства большего нельзя и требовать в стране, где все сидят на ограниченном пайке. Во время своих выездов в лагери в Южной Англии я иногда заходил на ферму по соседству, и хозяйка, приветливая старуха, однажды так определила положение: "Тут у нас многие ворчат на ваших ребят, что они, мол, то натворили, да это. Но я ничего такого даже и слушать не хочу. Мало ли что бывает! А все-таки пусть уж лучше они, чем немцы".

Но у кого сразу установилась полная гармония, это у молодежи. Американский молодой солдат и английская девушка, в особенности фабричная или сельскохозяйственная работница, до такой степени подошли друг другу, что обычно дружба между ними вспыхивала, словно фейерверк. Английскую девушку так воспитывают, что она сызмала привыкает смотреть на мужчин, членов своей семьи, как на существа высшего порядка и почитать малейшие их желания законом. Американские юнцы опомниться не могли от изумления, когда встретились с девушками, неизменно вежливыми и скромными, которые не ждали, что вы для их развлечения будете сорить деньгами, и, наоборот, сами стремились сделать для вас что-нибудь приятное. С другой стороны, английские девушки впервые встретили мужчин, из которых каждый, даже самый грубый и необразованный, привык ставить волю женщины выше своей собственной, и это в любой мелочи, например — в какое кино пойти или кому нести домой тяжелые свертки. К тому же американцы поражали своей щедростью, — это им было легко, ибо жалованье они получали в десять раз большее, чем англичане. Американские юноши и английские девушки сразу очень понравились друг другу.

Ранней весной 1943 года в Лондоне было очень приятно. Воздушные налеты прекратились, самолетов-снарядов еще не было в помине. Можно было пойти в театр или потанцевать с девушкой. В барах вам подавали пиво и даже шотландское виски от Хэр-рода, если вы могли предъявить ярлык, полученный при покупке последней бутылки. Можно было спать на мягкой постели с чистыми простынями. И под боком была английская деревня с ее ласковым пейзажем. Было все, чего мог пожелать солдат, не было только одного — действий. Не только военных действий, но и вообще каких бы то ни было.

Но вот, наконец, пришел день, когда КОССАК должен был вручить нам долгожданный план, секретный план той операции, которую нам предстояло выполнить, — тактический план вторжения в Европу через Ла-Манш, носивший название «Оверлорд». Может быть, теперь все наши сомнения рассеются.

Глава вторая. Волокита начинается

В июле, когда план «Оверлорд» поступил из Норфолк-хауза на Гровенор-сквер, это вызвало большие волнения. Шедевр, подготовленный стратегами из КОССАКа, пришел в перепечатанном виде, подшитым в картонные папки, скрепленным тесьмой, завязанной бантом, чтобы книга не раскрывалась. Тесьма была красного цвета[4]{4}! Он пришел в одном экземпляре, занумерованном и заверенном, на имя главнокомандующего армией США на европейском театре военных действий. Мы получили его в конце дня и просидели над ним всю ночь во внутренней комнате, запершись на ключ и поставив перед дверью часового, — во внутренней комнате, с газосветными лампами и картами Ла-Манша и Европы, скрытыми под покровом задернутых занавесей, чтобы взгляд непосвященного посетителя не мог обнаружить их даже случайно. Это были прекрасные карты южного побережья Англии и берегов Северной Франции и Западной Европы. Их можно было бы без всякого ущерба для военной тайны вывесить на Трафалгар-сквере, потому что на них не было никаких условных обозначений: это были просто карты тех мест, где мы должны высадить наши войска и где они должны будут сражаться, когда нам скажут, что надо делать в более определенных выражениях, чем общая директива. Ну, что же, теперь пришел план «Оверлорд», и мы это узнаем.

Сначала мы должны были нанести этот план на карты, обозначив его маленькими красными и синими значками[5]{5} жирным карандашом на листах кальки, наколотых на самые карты. Таким образом, будет видно, кому и куда отправляться и что и когда делать. Таким образом, вся Европа будет перед нами, как на ладони. Вот где мы будем убивать, и где нас будут убивать, вот где мы встретимся с противником и разобьем его.

Сначала все нужно нанести на эту секретную карту в этой секретной комнате. Затем, на основе этого, будут даваться приказы, секретные частные приказы. Так мало будет оглашено в каждом письменном приказе, что никто, кроме посвященных лиц, не поймет плана в целом. Войска будут прибывать на судах, и их будут передвигать туда-то и туда-то. Для них будет отобрано такое-то снаряжение, их будут обучать тому-то и тому-то, и, в конце концов, в такой то и такой-то день войска подойдут к берегу, где их будут ожидать вот эти мелкие суда. Затем они переправятся через Ла-Манш и высадятся тайна тайн — бог здесь! Сначала тысячи, затем сотни тысяч и, наконец, миллионы людей будут введены в дело.

В это великое предприятие, которое должно было возникнуть, как некий дух, из-под переплета книги, завязанной красной тесьмой, предстояло внести свою долю и нашему штабу — микроскопическую долю, которая заключалась в том, чтобы помочь освобождению энергии — работой мысли, анализом, истолкованием директив и соображений, превращая их; в определенные приказы определенным лицам. В обязанности нашей группы входило требовать из Америки все нужное для выполнения плана, предвидеть препятствия, прежде чем они возникнут, преодолевать их — и, занимаясь всем этим в качестве офицеров штаба, только консультировать нашему главнокомандующему, который уже сам должен был решать, как выполнить приказы, данные ему начальством.

Мы были только заменимыми клетками военного мозга, как те стрелки, которым предстояло приводить в исполнение анализируемые нами планы, были клетками военного кулака, наносящего удар врагу. Но, по крайней мере, имея перед собою план, мы чувствовали себя хотя бы клетками, чем-то реальным, после тех недель небытия, которые мы пережили со дня приезда в Англию. То, к чему мы стремились — и люди штатские и профессиональные солдаты, — было уничтожение вооруженных сил противника, воевавшего с нашей страной. Теперь мы получили орудие для выполнения этой цели, мы были живой частью целого, которое пустит это орудие в ход.

Мы развязали красную тесьму и развернули папку с планом «Оверлорд», планом вторжения в Северо-Западную Европу силами англо-американской ударной армии.

Минута подъема прошла очень быстро.

Вопрос, на который должен был ответить план «Оверлорд», поступив на Гровенор-сквер с Сент-Джемс-плэйс, заключался в следующем: разрешал ли он для генерала Джекоба Л. Деверса задачу, как выполнить отданные ему приказы о вторжении в Европу, или не разрешал? Предполагалось, что, закончив работу над планом, штаб КОССАК, создавший его, перестанет существовать до тех пор, пока не возродится как штаб при все еще не назначенном верховном главнокомандующем силами союзников. КОССАК не был оперативным штабом, он был своего рода "мозговым трестом".

Вооружившись планом КОССАКа, английское военное министерство должно было взяться за подготовку английской армии к битве за Европу; командующий европейским театром военных действий уже получил приказ подготовить американские вооруженные силы. Технически английское военное министерство, адмиралтейство и министерство авиации, каждое в отдельности, должны были принять план «Оверлорд» и подготовить силы, находящиеся в их распоряжении. Что касается американцев, то, следуя американскому принципу единства командования, все американские вооруженные силы в Европе подчинялись генералу Деверсу. Он должен был руководить подготовкой не только сухопутных сил, но, через посредство генералов и адмиралов, подчиненных ему на европейском театре военных действий, также и подготовкой американских военно-воздушных сил и той части военно-морского флота, какая должна была участвовать в операции.

Восьмая воздушная армия дальнего действия являлась исключением из этого правила, так как все стратегическое бомбардирование, на каком бы театре операций оно ни проводилось, направлялось централизованно Советом начальников генеральных штабов. Однако Айра Икер, командовавший Восьмой воздушной армией, был другом Джеки Деверса, и на практике все действия американских сил этим летом сосредоточились под командованием Деверса. Теперь, когда у Деверса имелся план, он мог бы, даже при самом элементарном содействии англичан, прямо приступить к подготовке операции. Но еще до того, как план был получен, возникло подозрение, что проблема подготовки к вторжению в Европу таит в себе гораздо больше, чем это кажется на первый взгляд. В свете этого подозрения, что давал нам самый план «Оверлорд»?

На вид «Оверлорд» был замечательно красивая вещь. Это был том в сто тринадцать страниц уставного формата с приложением десяти карт. Хотя работали над ним, вероятно, столько же американцы, сколько и англичане, он был написан исключительно на английском военном языке и для переводов специальных терминов требовал словаря.

Но не язык плана «Оверлорд» ставил в тупик тех, кто читал его впервые, а та стена условий, какой авторы плана окружили свой проект. Вторжение в Европу, говорил КОССАК, может быть осуществлено только в том случае:

— Если ветер будет не слишком сильный.

— Если прилив будет как раз такой, как нужно.

— Если луна будет именно в той фазе, какая требуется.

— Если предсказание погоды на то время, когда луна и прилив будут подходящие, тоже окажется подходящим;

— если всех этих условий не будет, вторжение автоматически откладывается на месяц, — когда луна снова должна оказаться в надлежащей фазе, а

— из двенадцати месяцев четырех времен года, вообще говоря, подходят только месяцы одного времени года.

— Если немецкая оборона за это время — между написанием плана и его выполнением — не будет усовершенствована.

— Если у немцев к тому времени окажется в Северо-Западной Европе не более двенадцати подвижных дивизий резерва — и при условии, что немцы не смогут перебросить с русского фронта более пятнадцати первоклассных дивизий за первые два месяца.

— И если, за это же время, в германских воздушных силах (которые действовали очень активно во время написания плана) существенно сократится число истребителей.

Если все эти условия смогут быть обеспечены одновременно, авторы плана допускали возможность его выполнения. (Второстепенные условия — как, например, завершение строительной программы десантных судов, стягивание потребных сил и боепитания, — считались уже выполненными).

Читая все эти оговорки, «Джонни-новички» приходили в ужас. Если план будет утвержден в том самом виде, как он был написан, легче легкого создать такую ситуацию, при которой он не может быть осуществлен, — в самом деле, для этого не потребовалось бы даже открытого саботажа. Едва ли можно было ожидать, чтобы немцы не укрепили своей обороны в наступающем году, и кто поверил бы, что Гитлер, имея большие резервы живой силы и находясь под угрозой вторжения, не станет усиливать свои армии во Франции. Однако и в том и в другом случае вторжение автоматически откладывалось на неопределенное время.

Даже если бы все обстояло благополучно, отплытие десантного флота держалось на тоненькой ниточке исключительно благоприятного прогноза погоды — не то чтобы "в любое время, пока стоит хорошая погода", а точно и определенно такого-то числа, если луна и прилив будут такие-то и такие-то и если ветер будет не сильнее девяти баллов. Если бы кто-нибудь собирался выполнять этот план или хотя бы настаивать на том, чтобы ему следовали буквально, — это походило бы на плохую шутку.

Но шутки в сторону. Самый план представлялся нам шедевром опасливой, ползучей, но чрезвычайно основательной, добросовестной и последовательной мысли. Ему не хватало блеска и энергии, в нем не было никакой изобретательности, но каждый шаг в нем был документально обоснован. План «Оверлорд» стоял на ногах твердо, крепкий, здоровый и основательный, как Джон Буль в дружеском шарже. Всякая попытка придать ему обычный, нейтральный вид, была бы похожа на попытку сделать из слона красавицу-южанку, напялив на него кринолин, — как совершенно справедливо выразился кто-то. Вот каков был этот план.

Рассмотрев побережье Западной Европы, авторы плана «Оверлорд» сначала исключили все те места, где, как они были уверены, мы не сможем высадиться по той или иной причине. Это ограничило выбор районов высадки частью побережья, начиная от пункта восточнее Кале и до полуострова Котантен со стороны Ла-Манша включительно. Затем авторы плана рассмотрели пролив Па-де-Кале в той части, где он всего уже, и после прилежного размышления решили, что он тоже исключается. Утесы Дувра находятся всего в восемнадцати милях от берегов Па-де-Кале, и по этой очевидной причине немцы возвели там самые грозные укрепления, сосредоточив за ними свои резервы. Таким образом, весь район Па-де-Кале был просто вычеркнут, как слишком неприступный.

Забраковав удобные берега Па-де-Кале, авторы плана ограничили выбор района высадки дугой берега от устья Сены до полуострова Котантен, — и вот этот район получил предпочтение, за неимением другого.

Выбирать участки высадки почти не пришлось, это делалось само собой, так как в одном месте выбору препятствовал такой-то риф, а в другом такая-то скала.

Основной предпосылкой плана «Оверлорд» было то, что после высадки на берег десантным войскам понадобится минимум два крупных порта снабжения, чтобы закрепиться на завоеванных позициях. Но, едва начав рассуждать на эту тему, авторы плана скоро пришли к заключению, что надо отказаться от прямого штурма порта, — опять-таки потому, что это слишком трудная задача. Избрав, таким образом, для высадки десантов пустынное побережье, они должны были затем предусмотреть захват жизненно необходимых портов с суши.

Выбор одного из таких портов — Шербура — напрашивался сам собой, так как он находится на оконечности полуострова, выступающего в пролив, полуострова, который может быть перерезан маршем из районов высадки. Авторы плана, как мы увидим далее, предоставляли истории и сухопутному командующему решать, будет ли вторым портом, который падет после высадки десанта, близлежащий Гавр или гораздо дальше расположенный Брест.

После взятия Шербура и Гавра или Бреста континент считался открытым для основных сил союзников, участвующих в битве за Европу. Вслед за выполнением комбинированной воздушно-морской операции три месяца отводилось на освоение захваченной территории — на открытие портов, ремонт железных дорог, для приема сил, часть которых должна была непрерывно прибывать непосредственно из Соединенных Штатов.

Воздушная и морская фазы операции были разработаны весьма детально. В воздухе основной задачей было обеспечить поддержку десантов истребителями. Поддержка эта естественно лимитировалась тем, сколько времени мог пробыть в воздухе над Францией истребитель, взлетевший с аэродрома в Англии, и при этом сохранить в баках достаточно горючего для возвращения на базу. «Оверлорд» был консервативным планом. Цифровые данные в нем основывались на радиусе действия английских «Спитфайров», несмотря на то, что американская авиация уже создала истребители с гораздо большим радиусом действия. Плановики Норфолк-хауза не позаботились обсудить этот вопрос совместно с генералом Икером, Восьмая воздушная армия которого уже вела в это время бои над Францией, — и поэтому картина прикрытия десанта с воздуха выглядела в «Оверлорде» весьма неутешительно.

Масштабы всей операции зависели целиком от наличия десантных судов. Это было известно. Перечень мировых ресурсов показывал, что имеющихся в наличии десантных судов штурмовых типов хватит для того, чтобы перебросить только три дивизии. Еще четыре дивизии можно было переправить на судах большего тоннажа, с которых можно было высаживаться только после того, как берег будет очищен. Авторы плана не сделали никакой попытки преодолеть это узкое место или рекомендовать какие-нибудь меры в этом направлении. Хотя до назначенной даты вторжения оставалось еще около года, положение с десантными средствами считалось невозможным улучшить, несмотря на то, что малочисленность головного десанта ставила под угрозу успех всей операции. Для вторжения в Сицилию, по подсчету плановиков в Африке, требовалось шесть или семь штурмовых дивизий; штурм "европейской крепости", как думали авторы плана «Оверлорд», должен был ограничиться головной ударной группой, не более чем в три дивизии.

Приняв во внимание все эти обстоятельства, а особенно два последних (курьезное игнорирование радиуса действия американских истребителей и готовность довольствоваться малочисленной флотилией десантных судов для вторжения), «Джонни-новички» почуяли, что план «Оверлорд» не только не положит конец всем затруднениям, но что, наоборот, теперь они лишь начнутся. Если их партнеры не хотят действовать (в то время американцы еще не понимали, почему), то судьба вторжения зависит, невидимому, от одного параграфа плана, а именно того параграфа? в котором говорится, кто будет командовать вторжением, и в котором рекомендуется организация командования и управления в операции «Оверлорд».

Был еще только июль, а по решению Вашингтона вторжение было назначено на весну будущего года. Оставалось достаточно времени для того, чтобы забрать в свои руки план «Оверлорд», разрешить проблему десантных судов, передать задачу прикрытия участков высадки американским истребителям дальнего действия и вообще исправить план настолько, чтобы параграфы с оговорками оказались ненужными. Эта задача могла быть выполнена при условии, что руководить ею будет человек, который захочет ее выполнить.

Все это придавало особое значение той части плана, которая касалась командования и управления всей операцией в целом. Мы взялись за изучение этой части.

Схема управления, предлагаемая английским генералом Морганом и его англо-американским штабом, на наш взгляд, очень искусно затемняла вопрос о том, кто будет командовать вторжением. Должен был быть назначен верховный главнокомандующий войсками союзников, но особенно подчеркивалось, что он не будет командовать. Ему предстояло быть наполовину политической фигурой, возглавлять временную англо-американскую военную державу и вести переговоры, в качестве ее главы, с эмигрантскими правительствами в Англии, чьими силами он должен будет номинально командовать и чьи страны будут в скором времени освобождены его английскими и американскими армиями. Сам он не должен быть боевым солдатом, и ему будет придан штаб, состоящий отнюдь не из боевых солдат, а из людей, способных маневрировать в разреженном воздухе международной дипломатии. Таким образом, верховный главнокомандующий не имел бы ни полномочий, ни средств для того, чтобы командовать боевыми операциями, и в деле подготовки к вторжению ему пришлось бы передоверить свои полномочия.

Настоящим главнокомандующим вооруженными силами созданного таким образом временного военного государства должен был стать комитет из трех главнокомандующих — одного для сухопутных, одного для морских и одного для воздушных сил. Этот комитет имел бы такие огромные полномочия, что при желании мог бы легко сводить к нулю мероприятия верховного главнокомандующего.

Штаб верховного главнокомандующего должен был стать международным штабом. Зато каждый из троих главнокомандующих был волен делать у себя, что ему вздумается. Кроме того, каждый главнокомандующий имел полномочия объединять англо-американские силы под своим командованием, если находил это нужным, — с единственной оговоркой, что на суше войсковое соединение одной национальности, численностью менее армейского корпуса из двух дивизий, по пятнадцать тысяч солдат, не могло находиться под командованием лица другой национальности. Таким образом, отдельные части двух морских флотов и двух воздушных флотов могли быть полностью слиты оперативно, и две отдельных части двух сухопутных армий также могли быть слиты, при условии, что их не будут дробить на части, численностью менее корпуса.

Для нас, в свете нашего лондонского опыта, все это означало, что если все три главнокомандующих — или даже два из них — будут англичане, они смогут толковать план «Оверлорд» по собственному усмотрению: откладывать вторжение на сколько угодно или делать вид, что оно вообще невозможно.

И другие, более неотложные соображения тревожили нас. Английская постановка командования и управления требовала создания четырех огромных штабов — при верховном главнокомандующем и при трех его главнокомандующих, — что, как мы думали, неизбежно должно будет повлечь за собой дублирование работы и путаницу в смысле ответственности. Вся структура казалась нам тяжеловесной и излишне сложной, — а будучи американцами, мы плохо верили в успешность согласования посредством комитетов. Мы предпочитали, чтобы наши органы командования были по возможности свободны от организационных неполадок.

Вся идея слияния сил не нравилась нам. Если даже отбросить в сторону национальную гордость, оставался тот факт, что по самой своей идее слияние требовало предварительной огромной затраты сил на обучение отдельных лиц и на всякие организационные увязки. Чуть ли не каждый этап военной службы в английской армии отличается от того же этапа в американской армии. Все делается совсем по-иному — другой язык, другая доктрина, другие традиции. Американская армия, развернувшаяся вокруг малочисленного корпуса профессиональных офицеров, в то время плохо еще знала свое дело, а между тем, если бы решено было следовать английскому плану, потребовалось бы освоить иную, и совершенно чуждую, военную организацию — с вытекающей отсюда потерей времени и эффективности.

Даже английский план управления признавал, что такое слияние может быть только временным: вскоре американская действующая армия станет в несколько раз больше английской и потребует отдельного, американского командования. Ввиду этого авторы «Оверлорда», явно противореча самим себе, соглашались с тем, что в будущем английские и американские сухопутные силы возвратятся в распоряжение командования своих армейских групп. Верховный главнокомандующий спустится тогда со своих олимпийских высот, по крайней мере, настолько, чтобы назначать последовательные стратегические цели для каждой из этих армейских групп.

Когда эта перемена должна совершиться, «Оверлорд» не предсказывал. Первоначальный комитет трех главнокомандующих оставался в силе на все время вторжения — до тех пор, пока исход кампании не будет окончательно решен. Предположительно, такое состояние должно было продлиться до разгрома немецких войск на побережье Ла-Манша или даже до освобождения Франции.

Вся идея командования вторжением на основе равноправия главнокомандующих возмущала нас. План пренебрегал первым принципом командования, установленным американским президентом для американских вооруженных сил, участвующих во второй мировой войне: принципом единства командования на любом театре военных действий, осуществляемого единым командующим, назначенным из состава какого-либо одного из трех родов вооруженных сил. Англо-американские авторы плана «Оверлорд», по-видимому, даже не подумали о том, что армии, которая в один прекрасный день станет на четыре пятых или на пять шестых американской, следовало бы дать командование в соответствии с американским принципом.

В основном наше мнение сводилось к тому, что предлагаемый план командования вторжением, далеко не разрешая проблемы нашего участия в боевых, операциях, только осложнял ее еще более или, по меньшей мере, имел тенденции создавать осложнения. Во всяком документе всегда заключается больше, чем в нем изложено. Авторы «Оверлорда» имели полномочия только советовать, но это не мешало им также иметь и собственное мнение. Мнение КОССАКа, — и генерал Морган не делал из этого тайны, — заключалось в том, что ввиду больших масштабов американского содействия, верховным главнокомандующим следует назначить американца. Трое главнокомандующих поэтому должны быть англичанами. Это было тем более кстати, как думали в КОССАКе, что англичане, провоевав почти четыре года и успешно выйдя из тяжких испытаний первоначального поражения, имели монополию на командиров, достойных руководить такой важной операцией, — что явно подразумевалось планом.

Доводы генерала Моргана были таковы: господство английского флота в Ла-Манше бесспорно; в воздухе у англичан есть победоносные маршалы авиации, разгромившие Люфтваффе и выигравшие битву за Англию; на суше имеется Бернард Монтгомери, победитель при Эль-Аламейне, победитель Роммеля и его африканского корпуса, освободитель Туниса, и его офицеры-ветераны, совершившие все это вместе со славной английской Восьмой армией (допуская некоторую «второстепенную» помощь американских вооруженных сил, подталкивавших и теснивших Роммеля с флангов, когда дело уже близилось к концу).

Не только командиры были налицо, но, — и тут генерал Морган выражался еще более определенно, — вторжение, которым им поручалось руководить, должно было начаться из Соединенного Королевства, снабжаться боепитанием оттуда же и получать прикрытие с воздуха оттуда же в течение значительного времени. Из всего этого само собой вытекало, что наступлением, которое до такой степени зависело от Британских островов, должны командовать англичане.

Что касается положения главнокомандующего американскими вооруженными силами, находящимися или долженствующими находиться на территории Соединенного Королевства, то генерал Морган заверял генерала Деверса, что его авторитет не потерпит никакого урона оттого, что командование его войсками перейдет к генералу Монтгомери. У него, Деверса, останется административная власть — власть повышать в чине и отстранять офицеров от должности, а кроме того, ему будет подведомствен военный суд. Если американские войска вольются в английскую армию, то право судить их за дисциплинарные проступки все же останется исключительно американской привилегией. Упоминалось также управление военно-медицинской службой.

Больше не оставалось ничего загадочного ни в КОССАКе, ни в том, что он сможет рекомендовать ближайшей международной конференции, помимо своего тактического плана.

Если бы план «Оверлорд» был утвержден в том самом виде, в каком он был написан, то американцы ничего не могли бы сделать для того, чтобы привести его в действие, — его выполнение зависело бы целиком от людей, которые, по-видимому, гораздо более были заинтересованы в том, что нельзя сделать, чем в том, что можно сделать. Правда верховным главнокомандующим мог быть назначен американец, но ему была определена роль дипломата и надгосударственного деятеля. Вся реальная власть в организации и руководстве вторжением, а впоследствии и командование вооруженными силами на французском берегу Ла-Манша оказывались в руках англичан. Если бы они не пожелали избрать 1944 год, — для отсрочки они всегда могли найти достаточно оснований.

Международная конференция, которой надлежало утвердить, отменить или переработать план «Оверлорд», была уже назначена на август месяц, в Квебеке. Имея все это в виду, генерал Деверс приготовился представить конференции свои возражения. Тем временем работа по разрешению даже самых насущных задач подготовки к великому вторжению почти вовсе приостановилась, в ожидании тех основных положений, которые будут утверждены в Квебеке.

"Джонни-новички" пробыли в Англии уже более двух месяцев. Англичане преподнесли им тщательно разработанный план вторжения, они также поделились с ними своими мыслями о том, как следует командовать вторжением. Однако это ничуть не уменьшило подозрения американцев, что что-то все еще остается недосказанным, что в позиции нашего союзника чувствуется какая-то существенная недоговоренность. Контрплан, который, по мысли Деверса, должен был все это раскрыть, был планом командования и управления настолько же прямолинейным, простым и американским, насколько план КОССАКа был запутанным, сложным и английским.

"Оверлорд" уже разделил в географическом отношении американские и английские вооруженные силы, поместив англичан налево, а американцев направо. Отплывая во Францию с юго-запада Англии, американцы имели в тылу порты Ирландского

канала, через которые проходили линии снабжения из Америки. Деверс сказал только: пусть каждый из этих тыловых военных округов останется автономным, каждый под своим национальным командованием. Пусть англичане ведут свою подготовку, как им заблагорассудится; все силы, участвующие в американской операции, будут обучаться одним американским главнокомандующим и находиться в его распоряжении — все воздушные, сухопутные и морские силы.

На побережье Франции «Оверлорд» также делил силы союзников между английскими участками высадки слева и американскими участками высадки справа. Поэтому, сказал Деверс, пускай во Франции англичане ведут операцию, как хотят, американцы просто будут драться рядом с ними, под своим собственным единым командованием. Таким образом, линии снабжения и связи командования будут идти без перерыва с поля боя в военное министерство США. В период подготовки к вторжению эти линии будут проходить через Юго-Западную Англию; после того как во Франции откроются порты, они будут проходить через Атлантический океан, от Америки до Франции.

В плане Деверса, разумеется, тоже имелся верховный главнокомандующий силами союзников, но в дополнение к функциям, возложенным на него английским планом, он нес также ответственность: 1) за назначение последовательных целей для обеих автономных армий; 2) за согласование их действий там, где требовалось согласование. При автономии командования, однако, задачи согласования должны были быть минимальными и касаться главным образом поддержки авиации, если одному командующему встретилась бы необходимость управлять концентрированными воздушными силами обеих наций в какой-нибудь боевой операции особого рода.

Верховный главнокомандующий сохранял за собой главный штаб в Лондоне, где он мог держать тесную связь с теми правительствами, с которыми ему приходилось иметь дело, но, по плану Деверса, он сохранял за собой также и оперативную группу штаба связи с главнокомандующими действующих сил.

С такой упрощенной структурой командования Деверс полагал возможным осуществить вторжение ранней весной 1944 года; в сущности, он даже думал, что, имея необходимый тоннаж для переброски войск, он мог бы организовать вторжение осенью 1943 года.

В основе рассуждений Деверса лежали два принципа: во-первых, принцип американского командования для американцев, тот принцип, за который боролся Першинг в прошлую войну; и, во-вторых, простой принцип Новой Англии, гласивший, что чем крепче заборы, тем лучше соседи. Он чувствовал, что англичанам и американцам понадобится вся их энергия для подготовки к боевым действиям и для самых боевых действий и что осложнять — все это задачей слияния наших сил или работой в сложной обстановке объединенного штаба будет для них излишне.

Деверс никогда не отличался особым тактом. Он не скрывал своего отношения к структуре командования или к нежеланию англичан форсировать Ла-Манш. В тот, я думаю, единственный день, когда он был приглашен на обед к Уинстону Черчиллю, началось вторжение в Сицилию. Премьер-министр был в прекрасном настроении и сказал снисходительно, как бы похлопывая американского командующего по плечу: "Вот удачная операция, генерал Деверс. Эта победа обойдется дешево, и будет иметь успех. Именно это и нужно миру дешевые победы". Вечером, когда нам рассказали об этом разговоре, некоторые из нас, принадлежащие к штабу Деверса, стали держать пари, что генерал не переживет битвы за Лондон, — он признался, что ответил премьер-министру следующим образом: "Простите меня, сэр, по-моему, это чепуха. Я думаю, что один отряд солдат на побережье Франции будет значить больше, чем две армии в Сицилии".

Как организатор Деверс мыслил четко. У него были способные генералы, с которыми он мог советоваться. Ко времени Квебекской конференции его штаб уже вполне оправдывал себя. Деверс был энергичен, напорист, настойчив и не боялся высказывать свое мнение. Он был в то же время наивен, бесхитростен и не имел опыта, какого требовало его высокое звание, — он получил повышение за чисто кабинетную работу по организации танкового корпуса американской армии. Кроме того, он был честолюбив. Ему хотелось самому занять пост главнокомандующего американской действующей армией, что было довольно естественно, но могло повредить тем принципиальным положениям, которые он защищал. И он страдал от душевного смятения, что его и погубило.

Деверс находился в душевном смятении еще до Квебека оттого, что не мог понять, как к нему относится генерал Маршалл, который его создал, выдвинул на занимаемый им пост, человек, которого он боялся и которому был предан всей душой — и чье доверие, как ему вдруг показалось, он потерял. Он не знал — и его это мучило, — потерял он доверие или нет. Когда эта дилемма встала перед Деверсом в июне — июле, он, должно быть, писал Маршаллу, и, должно быть, это были длинные, искренние, тревожные, а под конец и умоляющие письма. И на эти письма он, вероятно, не получил ответа.

Задолго до Квебека штаб Деверса указывал ему на единственный выход из положения — сесть в самолет и лететь в Вашингтон, а там откровенно изложить создавшуюся ситуацию президенту и его начальнику штаба, изложить все это и спросить просто: "Чего от меня ждут?" Но Деверс не мог заставить себя прибегнуть к такому простому выходу. Он несколько дней мучился над этим вопросом и, наконец, решил, что не имеет права уезжать. Это значило бы что он бросает свой пост. МакАртур, говорил он, не прилетал в Америку из Австралии плакаться. Не прилетал и Эйзенхауэр с берегов Средиземного моря. Однако и у того и у другого были свои трудности. Маршаллу, думал Деверс, могло показаться, что он поступил неправильно, если бы полетел в Америку. Это шло вразрез с той военной доктриной, которой их обоих учили.

Напрасно штаб Деверса старался убедить его, что у МакАртура и Эйзенхауэра на руках настоящая война, а у него, Деверса, только война дипломатическая. Его пугала мысль, что ему придется встретиться лицом к лицу с Маршаллом, находясь в затруднительном положении. Его письма, оставшиеся без ответа, должны были повлиять на исход дела; письма — и, в последнюю минуту, некоторые лица, как, например, Аверел Гарриман, которого он знал еще до войны. Он предоставил им защищать дело, которое считал необычайно важным для страны.

Когда до нас дошли сообщения о Квебекской конференции, мы узнали, что генерал Деверс проиграл по всем пунктам. Черчилль встретился с Рузвельтом и Гопкинсом, и обе стороны консультировали с начальниками штабов всех трех родов вооруженных сил.

Конференция решила:

1. Утвердить первый вариант плана «Оверлорд».

2. Утвердить рекомендуемую организацию командования и управления в принципе.

3. Предписать генералу Моргану начать детальную разработку плана и подготовки к операции.

Таким образом, пораженчески настроенный штаб КОССАКа продолжал существовать, и работа над планом «Оверлорд» должна была продолжаться по его указаниям.

Почти все участники конференции в Квебеке высказались единогласно по вопросу о недостаче десантных судов, и было рекомендовано улучшить положение:

1) усилив переброску судов, находящихся на Средиземном море, в воды Ла-Манша и;

2) повысив на 25 % производственную программу судостроения, — после чего адмирал Кинг приказал своим заготовителям немедленно принять меры к изучению вопроса о расширении производства десантных судов и плавучих средств.

Английский премьер-министр, отдавая дань красноречию, заявил, что вторжение должно быть подготовлено и осуществлено "энергично и согласованно". Когда его внимание обратили на тот факт, что этому препятствует недостаток десантных средств, он ответил, что "надо производить больше десантных судов".

Американские начальники штабов ограничились тем, что попросту одобрили план «Оверлорд», зато английские начальники воспользовались случаем занести в протокол три оговорки:

1. Они считают, что на соблюдении условий, необходимых для успеха операции, следует настаивать еще более энергично, чем в плане «Оверлорд».

2. Они считают, что превосходство сил союзников, вообще говоря, слишком незначительно.

3. Они считают, что проектируемая скорость продвижения сильно превышена.

Сам КОССАК, которому проект был возвращен для еще более детальной разработки, выступил с несколько неожиданным заявлением, поскольку его собственный план был официально одобрен двумя главами государств. Он "обращал внимание на тот факт", что операция «Оверлорд» может и совсем не состояться и что в таком случае будет оказано "политическое давление", требующее какой-нибудь операции на континенте. Ввиду такого положения КОССАК готов был поступиться первоочередностью средиземноморских операций и предлагал поставить на обсуждение небольшого масштаба диверсию против Норвегии, способную вызвать газетную шумиху, такое предложение отвергалось уже два раза.

Несмотря на это, и все так же поддерживая план, конференция постановила, чтобы стратегическая первоочередность была дана наступательным операциям бомбардировщиков, которые должны были предшествовать операции «Оверлорд», и вынесла безоговорочное постановление, чтобы «Оверлорду» оказывалось предпочтение перед средиземноморским театром военных действий в смысле ресурсов. Разъясняя эту последнюю директиву, конференция дала распоряжение вернуть семь дивизий из Африки в Англию, из них три английских и четыре американских, причем генералу Деверсу было поручено договориться с главнокомандующим средиземноморским театром военных действий генералом Эйзенхауэром относительно переброски ресурсов. Средиземноморский театр операций должен был также перебросить установленное число десантных судов и плавучих средств.

Таким образом, несмотря, на оговорки английских начальников штабов и на предостережения людей, которые были авторами самого плана, «Оверлорд» был одобрен как военная операция, и, несмотря на совершенно иного рода оговорки американского главнокомандующего европейским театром военных действий, была утверждена структура английского типа командования и управления. Насколько мне известно, соображения генерала Деверса даже не обсуждались официально. Единственными комментариями со стороны были комментарии Гарри Гопкинса. Подтвердив общее мнение относительно десантных судов, он сказал, кроме того, что, как ему кажется, следовало бы использовать группы сопротивления в Европе, включив их в оперативный план.

Конференция в Квебеке закончилась в августе. Наши опасения, по-видимому, подтвердились. Руководство вторжением в Европу, которое должно было быть проведено главным образом американскими вооруженными силами, совершенно выскользнуло из рук американцев, и, как следовало полагать, ни управлять ходом дела, ни даже влиять на него американцы в дальнейшем уже не смогут. Однако по каким-то причинам, которых мы не могли уяснить из читаемых нами сообщений, конференция старательно избегала вопроса о том, кто будет командовать вторжением. Были утверждены звания командующих, были уточнены и отношения между ними, но ни одно назначение не было утверждено или хотя бы поставлено на обсуждение. Генерал Морган оставался главой "верховного штаба", но только как начальник штаба. Генерал Деверс оставался главнокомандующим американскими вооруженными силами на европейском театре военных действий, но без разъяснения, кому он должен подчиняться, несуществующему верховному главнокомандующему (через посредство его начальника штаба), американскому военному министерству, которому он докладывал, или же Совету начальников генеральных штабов.

В таком двусмысленном положении, при почти полном отсутствии командования, американцы вступили в игру. До тех пор, пока не были назначены настоящие главнокомандующие при настоящем верховном главнокомандующем, Деверс и K°

оставались главным по старшинству американским штабом в Европе; они могли еще требовать людей и снабжения из Америки, могли еще приказывать собственным офицерам и рядовым в Англии. У них имелся шанс осуществить вторжение в Северо-Западную Европу — шанс, которого у них не было раньше, так как теперь стали яснее и директивы, и вопросы первоочередности. Что касается их роли, то они могли добиться для своей страны решительно всего, а им лично терять было нечего. Это был последний шанс для «Джонни-новичков». И они им воспользовались.

Глава третья. Уход без фанфар

Все еще 1943 год, но в Англии уже сентябрь, и дни становятся короче. «Джонни-новички» теперь почти ветераны той войны, которая ведется в Лондоне. Комитетам по-прежнему несть числа, повестке дня по-прежнему конца не видно, зато теперь американцы отдают себе ясный отчет в своем положении — весьма неясном, если не считать, что от них ждут подготовки целой армии для вторжения в Европу.

В списке дел, предстоящих «Джонни-новичкам», первое место занимала задача подыскания прибрежного участка для подготовки войск вторжения задача, увы, уже не новая, ибо в Соединенном Королевстве для нас не находилось ни единой мили на всем побережье. Наконец мы отыскали такой участок близ деревушки Эплдор; теперь надо было оборудовать его для учебных целей. Он получил название Штурмового учебного центра. Молодой полковник инженерной службы Поль Томсон возвел там точную масштабную копию немецкого укрепленного района в полторы квадратных мили, с бетонными дотами в шесть футов глубиною. За этим участком лежала береговая полоса в четыре мили, где можно было производить высадку с десантных судов. Морское министерство США, наконец, раскачалось и прислало нам настоящего «живого» адмирала и даже экипажи десантных судов, которые этот адмирал должен был" обучать перевозке войск. По мере прибытия штурмовые дивизии направлялись в Учебный центр иногда в составе до полка, — повышали там свою боевую подготовку или же проходили обучение заново.

Единственное осложнение заключалось в том, что, после того как мы отыскали подходящий участок на побережье, соорудили там бетонные доты и обеспечили курсы инструкторами, у нас обнаружилось отсутствие учебной программы. «Оверлорд» осторожно воздержался от указаний относительно проведения десантной операции, — какое вооружение следует использовать, какие формирования будут принимать в ней участие, когда она будет предпринята, днем или ночью. Все эти указания должны были исходить от КОССАКа, но, столкнувшись с вопросом вплотную, КОССАК не смог придти к какому-либо определенному решению. И вот американский полковник Поль Томсон и подчиненные ему тридцать — сорок офицеров получили приказ от Деверса: не ждать указаний сверху, а действовать на собственный страх и риск, не боясь ошибок, и передать свой опыт хотя бы американским войскам.

Для достижения любой военной цели есть два способа: внезапность и подавляющий перевес сил. Внезапные атаки лучше всего удаются под покровом темноты, подавление силой — при ярком свете дня. Томсону и тем, кто с ним работал в Штурмовом учебном центре, следовало прежде всего — решить, что выгоднее — прокрасться ли на берег тайком, в ночное время, или же ворваться среди бела дня. Опыт высадки десанта на неукрепленное побережье в Африке не имел в данном случае никакой цены. На берегах Ла-Манша английские коммандос, с вымазанными черной краской лицами, штурмовали только ночью. План не оставлял на этот счет никаких сомнений: все говорит против высадки на берег, когда противник видит вас. Орудия, стреляющие с судовых палуб, никогда не сравнятся по силе огня и точности прицела с теми, которые стоят на твердой земле. Противник ведет наблюдение с берега, видит вас с высот, а вы движетесь по гладкой отмели. Он сидит в укрытиях, он спрятан от ваших глаз, его позиции замаскированы, — тогда как вы уподобляетесь мухе, ползущей по голому животику ребенка. У него есть то, что именуется "полями обстрела", он изучил местность и поставил свои огневые точки в тех местах, которые господствуют над всеми подходами, — вы же, наступая с моря, обладаете полем обстрела только с ваших плавучих десантных средств, да и то не глубже края побережья.

Кроме того, у противника все преимущества в смысле маневренности, — он может по желанию производить перегруппировку войск позади дюн и по дорожной сети за холмами. У вас же вовсе нет маневренности. Ваши штурмовые эшелоны должны двигаться по узкому фарватеру, проложенному через подводные минные поля. Десантным судам придется следовать одному за другим, точно по рельсам. В тот момент, когда вам понадобятся максимальные силы, когда ваши войска высадятся на берег, оплетенный проволочными заграждениями, заминированный, находящийся под кинжальным огнем, — вы окажетесь в самом невыгодном положении. Ваши солдаты еще не пришли в себя после морского рейса, у них нет тяжелого оружия, при них только боеприпасы, которые можно переносить на руках. Они еще не освоились с обстановкой, действуют несогласованно, не установили между собой связи.

Но если послать войска в ночной десант, беспорядка будет еще больше, а темноту, которая должна прикрывать вас, рассеют вражеские прожекторы. Для ведения перекрестного огня противнику и не придется полагаться на свое зрение, — орудия у него давно пристреляны на береговую линию, и от его солдат не потребуется ничего другого, как нажимать на спуск. Ночью же вражеские минные поля и проволочные заграждения еще более опасны.

В Норфолк-хаузе все еще занимались обсуждением этих проблем, а Томсон и единственный саперный полк, который ему соизволили дать, проверял их на практике в Эплдоре. Уже с самого начала, рассказывал Томсон, он пришел к выводу, что ночная высадка немыслима. Произвели специальный набор в группы коммандос. Бойцы прошли индивидуальное обучение, построили масштабные модели гаваней, которые им предстояло штурмовать, и месяцами практиковались на них, разучивая свои роли, словно балетные танцовщики. Внезапную ночную атаку можно было освоить таким методом, но при условии небольших масштабов операций. Томсон убедился, что подобная техника неприменима для крупных войсковых соединений — дивизий и корпусов. Решающим аргументом служило то соображение, что если даже техника коммандос преодолеет линию береговой обороны с небольшими потерями, те же самые укрепленные огневые точки не потеряют способности обстреливать последующие десантные эшелоны, которые будут прибывать уже на рассвете.

Итак, начинать вторжение ночью невозможно, — значит, надо действовать днем. Но днем противник уничтожит вас, пока вы будете еще на воде. Но операцию надо провести днем — следовательно, нельзя допускать, чтобы противник уничтожил вас на воде. Тогда, рассуждал Томсон, мы начнем с огневой силы, начнем бомбардировкой с кораблей и самолетов, мы будем добавлять, добавлять и добавлять огневую мощь, используя для этого все огневые средства на всех судах, до тех пор, пока не убедимся, что этого достаточно, чтобы сокрушить всякое сопротивление на берегу. Мы используем орудия линейных кораблей, крейсеров, канонерок, миноносцев, используем и полевые орудия, впервые поставленные на десантные суда, погрузим на баржи целые батареи, а наши танки начнут обстрел еще до высадки с палуб. Орудие на орудие, батарею на батарею — мы пустим в ход все, что способно стрелять. Огонь будет не всегда точен, но что из этого. Все, так или иначе, попадет на берег. Добавьте к этому воздушную бомбардировку. Если всего этого будет вдоволь, то скоро на берегу не останется ни одной точки, которая могла бы вести ответный огонь.

Это, разумеется, грубое, упрощенное изложение сложнейшей технической задачи бомбардировки с воздуха и использования корабельной и сухопутной артиллерийской огневой мощи. Но в основе своей это идея вполне разумная, и именно таким путем американские офицеры Штурмового учебного центра пришли к выводу, что при решении этой задачи следует полагаться не на тактику, которая успешно осваивалась группами коммандос, а на голую огневую мощь, которая обрушится на противника при безжалостном дневном свете с воздуха и с моря, из-за ненадежной дымовой завесы, лишь отчасти прикрывающей суда с десантными войсками и орудиями. И на основе этого никем не санкционированного решения офицеры Учебного центра, не дожидаясь никаких санкций, начали обучать войска этой никем не санкционированной штурмовой доктрине[6]{6}. В высоких сферах все еще продолжались споры о том, в какое время суток следует начинать вторжение — днем или ночью, а Штурмовой учебный центр уже давно решил эту задачу и в соответствии со своим решением проводил обучение войск.

Тем временем американский штаб в Лондоне заинтересовался новым оружием — единственным новым секретным оружием вторжения. Это был танк-амфибия «ДД», который представляет собой обычный танк с толкающим гребным винтом, держащийся на воде при помощи больших брезентовых кринолинов. Проект его британского происхождения. Изобрел его один английский офицер, который не смог продать свое изобретение военному министерству и явился с ним к Джеки Деверсу. Деверс передал чертеж начальнику оперативного отдела штаба, который распорядился испытать этот новый вид оружия. Танк «ДД» должен был шлепнуться из разгрузочного люка судна прямо в воду и дальше идти своим ходом.

Во время испытания шкипер десантной баржи перепутал данные ему инструкции, но «ДД» все же поплыл. Секретное оружие, выдвинувшее танк в первую волну вторжения, было выковано. До сих пор обороняющийся противник мог не бояться танков, пока пехотные десантные части не форсируют береговые укрепления, дав, таким образом, возможность танковым частям пройти линию прибоя.

История рождения этого нового вида оружия весьма показательна для характеристики тех трудностей, с которыми приходилось сталкиваться штабу американских войск. Переоборудование обычных танков в амфибии «ДД» несложно, и когда испытания дали положительные результаты, британское военное министерство изъявило согласие переоборудовать известное число танков — как для себя, так и для американцев. Задача была не настолько сложна, чтобы обращаться за ее разрешением в Америку и нарушать производственные планы американских заводов. Это была секретная операция небольшого масштаба, и для нее требовалось лишь отдать соответствующие распоряжения и наладить серийное производство. Однако за то время, которое протекло с момента решения произвести переоборудование танков, и до срока, когда должны были появиться первые амфибии (американцы уже начинали вежливо спрашивать, скоро ли следует ждать их доставки), британское военное министерство ухитрилось каким-то непостижимым образом вообще забыть о своем заказе. Это обнаружилось буквально в самую последнюю минуту. Подобная волокита — явление нормальное в любой армии, но производство танков «ДД» совершенно секретного оружия, которому предстояло в серьезной степени повлиять на состав штурмовых десантных частей, — не следовало предоставлять на милость рутинеров-волокитчиков.

У «Джонни-новичков» не было друзей ни до, ни во время, ни после конференции в Квебеке. На средиземноморском театре военных действий союзные войска высадились в Сицилии в начале июля, но Квебекская конференция еще раз подтвердила, что эта операция носит отвлекающий характер и ее основная цель — произвести нажим на Италию и вывести ее из числа воюющих держав. Союзники ни в коем случае не хотели подниматься вверх по итальянскому сапогу. Сейчас, в первую неделю сентября, вторжение в Сицилию оправдало возлагавшиеся на него надежды. Итальянское правительство капитулировало, и официально Италия вышла из войны. Но эта победа отнюдь не высвободила американские войска и плавучие средства, — наоборот, как оказалось, потребность в том и в другом стала там еще острее. На средиземноморском театре военных действий решено было преследовать противника и посуху и по морю. Приходилось вести борьбу даже за те части, которые нам были обещаны с этого фронта.

И все же в Англии, несмотря ни на что, продолжали вести подготовка к вторжению. В одной области, по крайней мере, мы добились кое-каких успехов, а именно в области доставки снабжения. Возможно, что друзья у нас все-таки были, ибо если в высших сферах Вашингтона к нам проявляли равнодушие, то в сферах не столь высоких, а именно, в рабочем аппарате военного министерства США, творили чудеса. Все, что мы просили, нам присылалось, по мере того как наши заказы обеспечивались тоннажем морских караванов.

Вот что стало теперь камнем преткновения — транспортные корабли. И опять-таки повинен в этом был Средиземноморский фронт. Он не только скупился отдавать то, что нам причиталось, но, как выяснилось на совещании с представителями морского командования, которые заняли на Гровенор-сквере соседнюю с нами комнату, растущие с каждым днем требования Средиземноморского фронта лишали нас даже судов, доставляющих наши грузы в Англию. Первенство на европейском театре военных действий было признано за нами только на бумаге, и все связанные с ним преимущества сулились нам лишь для будущих операций. В районе Средиземного моря военные действия уже велись, а пока они ведутся, туда надо подвозить снабжение. А война там все затягивалась и затягивалась.

Главнокомандующим английскими вооруженными силами в Сицилии был генерал Бернард Монтгомери. Теперь его тень начинала падать на Британские острова. В один прекрасный день он и его штаб армейской группы должны были стать во главе — хотя бы только английских войск. В противовес этому мы, в штабе Деверса, принялись, не обольщая себя особыми надеждами, за создание американского штаба армейской группы, которому предстояло командовать, по меньшей мере двумя армиями, хотя, согласно плану «Оверлорд», этот штаб должен был принять на себя командование лишь после вторжения в Европу, а может быть даже после того как война фактически будет выиграна. Нам поручили создать такой штаб, и мы его создали на всякий случай. Деверс, очевидно, не терял надежды на то, что он готовит этот штаб для себя.

После занятия Сицилии нами была получена секретная каблограмма, в которой сообщалось, что американской армией вторжения будет командовать Омар Брэдли. В конце сентября он сам приехал в Англию и впервые узнал о плане вторжения в Европу. Ознакомившись с ним, Брэдли улетел в Вашингтон, чтобы обсудить с Маршаллом степень своей ответственности.

В состав армии, которую ему предстояло возглавить, должны были влиться главным образом дивизии, сражавшиеся под его командованием в Средиземноморье. Это были те самые дивизии, о которых состоялось решение в Квебеке и которые теперь, наконец, начинали высвобождаться. Совещаясь о дальнейших действиях, и Брэдли и Деверс знали лишь то, что Брэдли объединит под своим командованием одну армию.

Пока все эти события разворачивались, самая сложная задача усложнилась еще больше, продолжая по-прежнему оставаться задачей неразрешенной. Речь идет о плавучих средствах для переброски десантных войск через Ла-Манш. В Квебеке было установлено, что для выполнения плана «Оверлорд» имеющихся десантных судов недостаточно, и все, начиная с президента и премьер-министра, согласились на немедленном увеличении общего тоннажа на 25 %[7]{7}. Но вслед за летом наступила осень, а цифры, вместо того чтобы повышаться, все падали и падали.

Представители КОССАКа, создатели плана «Оверлорд», отмечали в Квебеке: "Что касается британских плавучих средств, то положение с ними недостаточно ясно" — и признавали нехватку 870 судов, или 13 % общего тоннажа. Но когда мы стали проверять эти цифры, то выяснилось, что не хватает не 13, а всех 55 %. Это было не вполне верно — фактически недостающие суда имелись в наличии, но они стояли в ремонте на всем протяжении от Темзы до Скапа-Флоу. И поставили их туда не для регулировки карбюраторов, — у всех этих судов не хватало самых существенных деталей или же целиком всей машинной части, а на некоторых требовалась полная переборка корпусов. Суда продолжали стоять в доках не только из-за этих неполадок, но и потому, что во всей Англии, по-видимому, не имелось ни складов, где можно было бы раздобыть недостающие механизмы, ни мастерских с необходимым оборудованием и квалифицированными рабочими, которые могли бы сделать их заново. Когда вы обращались за разъяснениями в британское морское министерство, вам отвечали там, что технический персонал находится полностью в распоряжении гражданских властей, а когда вы обращались к гражданским властям, те ссылались на королевский военно-морской флот, или на воздушные силы, или на армию.

У нас в штабе сначала не поверили этим цифрам, — не поверили, что положение может быть настолько плохо. Мы отправились в доки, осмотрели суда, поговорили с их шкиперами, с болтающимися без дела командами, с адмиралами, капитанами и начальниками ремонтных мастерских. Все было правильно. Но американский штаб ничего не мог тут поделать, ибо это были британские суда из состава королевского военно-морского флота.

Вот в таком-то положении находились британские десантные суда, которым предстояло перевезти три пятых всего состава обеих армий. А где были те 25 %, "к увеличению производства" коих морское министерство США собиралось "предпринять немедленные шаги"?.. Сколько каблограмм ни посылалось по этому поводу, все было впустую, — о 25 % не было ни слуху, ни духу.

Как выигрывается война? Вероятно, эта война была выиграна потому, что, во-первых: председателю Совета военной промышленности Дональду Нелсону надо было отдохнуть, и он решил поехать в Англию в качестве туриста; во-вторых: когда Нелсон приехал в Англию, группа молодых офицеров регулярной армии сговорилась ознакомить его с кое-какими цифрами, и он так заинтересовался нехваткой десантных судов для предстоящего вторжения в Европу, что позвонил по телефону в Соединенные Штаты и нарушил очередность военного производства. Нелсон поставил на ноги всю свою организацию и добился того, что количество десантных судов, утвержденное по плану на весь будущий 1944 год, было начато строительством на верфях не по заранее установленному графику, а целиком и немедленно.

Услышав впервые о кризисе с десантными судами, Дональд Нелсон воскликнул: "Что за чепуха! Да я дам их вам сколько угодно!" Но когда ему рассказали эту историю со всеми подробностями, рассказали о бесплодных попытках добиться каких-либо результатов, он поговорил с Америкой по телефону, не стесняясь в выражениях. Это помогло. Распоряжения Нелсона возымели свое действие. В результате этого трансатлантического телефонного разговора, состоявшегося в сентябре 1943 года, уже в начале 1944 года программа выпуска десантных судов в Америке была выполнена за три месяца до срока.

После открытия Штурмового учебного центра, после короткого визита Брэдли и после исторического телефонного разговора Нелсона я сам уехал в Вашингтон. Был октябрь. Моя поездка не имела никакого отношения к высокому планированию. Но мне пришлось побывать в Пентагоне и, поскольку я приехал с европейского театра военных действий, пришлось соприкоснуться с большинством офицеров, которые по роду своей работы имели к нему отношение. Просто поразительно, как мало они знали о том, что делается в Лондоне!

Недостатки плана «Оверлорд» должны были бы бросаться им в глаза, нехватка десантных судов граничила с катастрофой. Но офицеры, ознакомившиеся с цифровыми данными, говорили главным образом о своих тщетных попытках улучшить положение дел. Морское министерство США боролось против передачи стали со строительства боевых кораблей на строительство десантных судов; серьезность положения, видимо, не беспокоила офицерство чином выше полковника. Ведь англичане сказали им, что все обстоит как нельзя лучше.

Всю первую неделю я работал, а потом получил несколько дней отпуска. Освободившись от дел, я позвонил Гарри Гопкинсу и отправился к нему в Белый Дом. Мы были знакомы еще до войны, и это давало мне возможность поговорить с ним. Если б я пытался повидаться с президентом, это поставило бы в неловкое положение генерала Деверса, ибо военное министерство могло бы расценить такой визит, как попытку со стороны генерала обойти Маршалла и, воспользовавшись личными связями штабного офицера, обратиться непосредственно к главе всех вооруженных сил США. Кроме того, до войны я обсуждал политические проблемы с президентом в качестве издателя и редактора, а теперь я сам не знал, кто я такой. Мне не хотелось утруждать его разговором, который потребовал бы дальнейших расследований. Ни Деверс, ни кто-либо другой не уполномочивали меня на беседы за пределами Пентагона. Но я чувствовал, что надо что-то предпринять, так как дело было слишком серьезное.

Мне хотелось, по крайней мере, выложить все начистоту кому-нибудь из тех людей, которые могли бы что-то сделать. Выложить и уйти, не задавая никаких вопросов, не навязывая собственных соображений. Так я и поступил с Гопкинсом. Насколько мне известно, Деверс не узнал о нашем разговоре.

Я поставил перед Гопкинсом два вопроса. Первый касался конкретного положения с плавучими десантными средствами. Откуда поступят эти жизненно-необходимые суда? На постройку их едва ли хватит времени, даже если тотчас же произвести изменения в планах военной промышленности. Известно ли Гопкинсу о создавшемся положении?

Гопкинс ответил отрицательно. Он был чрезвычайно заинтересован. Наша беседа затянулась. Он удивился и отнесся к моим словам несколько скептически. Насколько я помню, сказал Гопкинс, десантные суда всегда были узким местом. И дальше он задал мне чисто риторический вопрос: почему бы не разрешить эту проблему раз и навсегда? На это мне нечего было ему ответить.

Затем я спросил его, знает ли он, что предстоящее вторжение все еще не имеет единого командования? Вся тяжесть этой операции, по-видимому, ляжет на плечи американцев[8]{8}, но американский командующий на европейском театре военных действий не знает, перед кем он должен нести ответственность за свои действия — перед военным министерством США, несуществующим верховным главнокомандующим, его начальником генштаба генералом Морганом или же просто перед своей собственной совестью. При таком положении дел тысячи помех встретятся на его пути. С организационной точки зрения — согласно элементарной логике — это бессмысленно. Осталось слишком мало времени, а забот еще непочатый край, — если, конечно, «представление» состоится на самом деле. Для такой колоссальной операции требуется весьма энергичный командующий, который должен занимать твердую позицию и знать, что правительство его поддержит.

Гопкинс, прежде всего, спросил меня, как относятся к плану «Оверлорд» американцы, находящиеся на европейском театре военных действий. Надеются ли они на успех? Я ответил, что в нашем штабе считают трудности, о которых говорят наши союзники, раздутыми и преувеличенными. Деверс и его генералы уверены в осуществимости вторжения. Я сказал, что, по мнению большинства американцев, изучавших этот вопрос, наши союзники намеренно осложняют дело и что все их поведение, возможно, является лишь частью организованных усилий дискредитировать и подорвать самую идею вторжения. Я пояснил, что говорю это как журналист, что я не уполномочен выступать по данному вопросу в качестве военного эксперта или дипломата.

В дальнейшем мы перешли к другим темам, и, воспользовавшись этим, я указал ему на возможность, к которой все мы должны быть готовы: на ближайшей же международной конференции англичане предложат уступить нам пост Союзного верховного главнокомандующего, который займет американец, с тем, однако, чтобы получить взамен посты трех командующих действующими силами для англичан, и они-то и будут настоящими хозяевами положения. Предложение это будет выглядеть весьма заманчиво, но за ним кроются два подвоха. Первый подвох: верховного главнокомандующего — американца вознесут на такую высоту определением его полномочий и ответственности, что влияние его на вождение войск будет очень слабым. Второй подвох: главнокомандующие действующими силами — англичане — будут настаивать на том, чтобы все американские войска перешли под их командование, а добившись этого, не пожалеют трудов и смешают их с английскими войсками, что нецелесообразно со всех точек зрения. Это не мои собственные домыслы, сказал я Гопкинсу, ибо глава английского планирования войны, сам генерал Морган, еще до Квебека совершенно открыто говорил о том, как, по его мнению, следует произвести назначения на командные посты.

Я сказал, что, по-моему, американская армия вполне заслуживает того, чтобы воевать под своим собственным командованием, и, поскольку американские контингенты во много раз превысят английские, нет никакого смысла, ни с политической, ни с военной точки зрения, заставлять их сражаться под чужим командованием, пусть даже оно будет осуществляться самыми блестящими полководцами.

Помню, что Гопкинс согласился со мной во всем. Назначить американского командующего экспедиционными силами, разумеется, следует, но он чувствует, что самое важное сейчас — "это согласованность действий. Гопкинс явно думал о предстоящей конференции в Тегеране. Договоренность о ней, вероятно, уже существовала. Он, по-видимому, считал необходимым отложить назначение до конференции, даже если это отразится на подготовке к вторжению на европейский континент. Однако о Тегеране он мне ничего не сообщил, а сказал только, что главная проблема — это Черчилль, что, по мнению Рузвельта, мы имеем право и можем действовать за свой страх и риск, — вся задача лишь в том, чтобы найти генерала, который был бы в состоянии "тягаться с Черчиллем". Он считал Черчилля человеком весьма несговорчивым в военных вопросах и вполне способным повелевать своими генералами.

От себя лично Гопкинс добавил, что единственный подходящий человек это Маршалл, но хотя Рузвельт и сказал ему: "Вы можете выбрать себе любой пост", Маршалл, по-видимому, не хочет сам решать свою дальнейшую судьбу. Он считает, что, вместо того, чтобы предоставлять выбор ему самому, президент должен был бы просто назначить его.

В общем, по всем затронутым мною вопросам, касающимся командования и управления, Гарри Гопкинс высказался благожелательно и успокоил меня. Он, видимо, был в курсе этих дел и внушил мне, что англичанам, несмотря на все их старания, не удастся тот ход, который мы предвидим. Операции по вторжению пройдут под американским командованием, и командующим будет, по всей вероятности, сам генерал Маршалл, так как это "единственный генерал в мире, которого Черчилль боится. Когда Черчилль начинает увлекаться своим красноречием, Маршалл спокойно выслушивает его, а потом низводит разговор на землю, побивая премьер-министра фактами и цифрами".

Гопкинс дал мне понять, что как только генерал Маршалл получит назначение на пост Союзного верховного главнокомандующего, все пойдет по-иному. Он будет действительным руководителем вторжения, а не его номинальным главой и не станет перекладывать всю ответственность на главнокомандующих действующими силами. Не следует забывать, что Маршалл сторонник объединенного командования, объединенного под началом Америки.

Я вернулся в Англию успокоенный. О Маршалле сведения у меня были самые скудные, я знал только то, что он хозяин американской армии и что первая кампания, проделанная! нашей армией в Африке, увенчалась успехом. Деверс приветствовал бы назначение Маршалла на пост Союзного верховного главнокомандующего, в этом я был уверен, а сам Маршалл, видимо, пользовался доверием президента Рузвельта. Если Маршалла назначат, американцы, которые будут служить под его командованием на европейском театре военных действий, перестанут чувствовать себя изгнанниками и эмигрантами.

В декабре, через шесть недель, в Тегеране, на пост Союзного верховного (американского) главнокомандующего назначили не Маршалла, а Эйзенхауэра, и все войска в Соединенном Королевстве, предназначенные для вторжения британские и американские (за исключением военно-воздушных сил дальнего действия), — были отданы под начало трех главнокомандующих (англичан).

О Тегеранской конференции мы в Лондоне узнавали только по слухам, от приезжающих оттуда офицеров. Весть о том, что, ознакомившись с планом «Оверлорд», русские придрались к тем же оговоркам, которые смущали и нас, вызвала в штабе чуть ли не ликование. Один из этих пунктов с помощью русских войдет в историю. Когда Иосиф Сталин прочел, что вся операция ставится в зависимость оттого, что у немцев на северо-западе Европы окажется не больше двенадцати резервных дивизий, он будто бы положил бумаги на стол и сказал весьма внушительным тоном: "Так. Ну а если их будет тринадцать?".

Рассказывали также, что советский штаб якобы настаивал на назначении сроков вторжения, предлагал первое апреля и согласился на первое мая, каковая дата была твердо установлена. Судя по всему, у Рузвельта был надежный союзник, который мог помочь ему оказать давление на англичан, чтобы укрепить все предприятие.

Итак, Сталин был нашим другом. Но в одном вопросе он нас не поддержал. Стараясь, по-видимому, перенести планы вторжения на реальную почву, а именно на берега Нормандии, Сталин выдвинул еще одно советское требование: он настаивал, чтобы Рузвельт и Черчилль назвали людей, отвечающих за выполнение операций, и опубликовали эти назначения в печати. «Мир», то есть в первую очередь советские республики, до тех пор не поверит в искренность намерений союзников вторгнуться на европейский континент, пока они не назначат командующих операциями по вторжению. Ему было сказано, что если об этом узнает мир, то узнают и немцы. Меня совершенно не интересует, что узнают немцы, ответил Сталин, и назначение командующих стало предметом обсуждения. Рузвельт и Черчилль, невидимому, не успели придти к окончательному соглашению по этому вопросу. Сталин продолжал стоять на своем, тогда Черчилль и Рузвельт, пойдя на уступки, решили встретиться сразу же после закрытия конференции, назначить своих командующих и огласить назначения в ближайшие сорок восемь часов. Они хотели решить этот вопрос между собой.

Сталин был удовлетворен, но вследствие его настойчивости дискуссия о назначениях на командное посты прошла в атмосфере спешки. По всей вероятности, кандидатуры были уже предрешены, но у нас в Лондоне создалось впечатление, что из-за этой спешки мы потеряли последнюю возможность добиться объединенного американского командования операциями по вторжению в Европу. Англичане взяли над нами верх.

Переговоры, начатые в Тегеране, этим не закончились. Оставалось назначить заместителя верховного главнокомандующего, и этот пост занял английский офицер. Это был главный маршал военно-воздушных сил, сэр Артур Теддер, который командовал британскими военно-воздушными силами в Африке и не раз спасал британские сухопутные войска, когда Роммель грозил вытеснить их из Египта. Теддер считался одним из самых способных офицеров в английской армии. Он рано, не по годам, получил звание главного маршала авиации, был обаятелен в личном общении, энергичен и уже имел опыт "работы с американцами".

Англичанам удалось также убедить американцев, чтобы они отозвали с поста командующего Восьмой воздушной армией друга Деверса генерала Икера, заменив его командующим военно-воздушными силами дальнего действия на Средиземноморском бассейне — генералом Дулитлом. Таким образом, они начисто разделались с американскими генералами в Англии.

Генерал Дуайт Д. Эйзенхауэр, который в качестве верховного главнокомандующего в Средиземноморье провел лето и осень, состязаясь с европейским театром, теперь оказался его главой.

Итак, с «Джонни-новичками» было покончено. Их сплавили на только что оставленный Эйзенхауэром Средиземноморский фронт, под начало фельдмаршала сэра Гарольда Р. Л. Г. Александера.

Глава четвертая. В высших сферах

К декабрю 1943 года, когда «Джонни-новички» за все свои труды были изгнаны из Англии, пришло время разобраться в том, что представляли собой совместные военные усилия Великобритании и Соединенных Штатов Америки. Не все еще было ясно, но фактов накопилось достаточно, чтобы представить себе контуры той формы, в которую отливалась история. Согласно решению, принятому союзниками вскоре после событий в Пирл-Харбор, англо-американской войной против Германии руководили Рузвельт и Черчилль, путем личных переговоров на "исторических конференциях". На этих конференциях Рузвельт и Черчилль совместно решали, что делать дальше, и в промежутках между конференциями война на Западе велась в соответствии с этими решениями. Непрерывность руководства войной обеспечивалась группой высших офицеров, состоявшей из представителей всех трех родов вооруженных сил обеих стран и именуемой Советом начальников генеральных штабов[9]{9}. Этот августейший орган был расщеплен между Вашингтоном и Лондоном, но функционировал непрерывно, и его юрисдикция распространялась на весь мир. Английские члены Совета имели своих постоянных представителей в Вашингтоне. Совет в полном составе съезжался на конференции союзников, где бы они ни назначались.

Первая и основная функция Совета начальников генеральных штабов заключалась в консультировании на этих конференциях глав обоих государств: члены Совета подготовляли информацию, на основании которой главы государств принимали решения. Каждая "историческая конференция" длилась недели две, и вот их перечень с указанием, где и когда они состоялись, и какие важнейшие вопросы были разрешены:

1. Декабрь 1941 года. Вашингтон. Решено, что разгром Германии является первоочередной задачей по отношению к разгрому Японии; решено подготовить и осуществить вторжение через Ла-Манш в течение 1942 года. (Впоследствии вторжение во Францию было отложено и заменено вторжением в Африку. Впрочем, это решение явилось результатом переговоров в Лондоне, причем дело обошлось без "исторической конференции" и личного участия глав государств).

2. Январь 1943 года. Касабланка. Решено вторгнуться в Сицилию, продолжая исподволь готовиться к вторично отложенному вторжению через Ла-Манш.

3. Май 1943 года. Вашингтон. Решено вторгнуться в Северо-Западную Францию весной 1944 года, подготовку начать немедленно.

4. Август 1943 года. Квебек. Планы вторжения в Северо-Западную Францию весной 1944 года одобрены, командование "в принципе" назначено.

5. Ноябрь — декабрь 1943 года. Каир — Тегеран. Окончательно решена дата вторжения в Северо-Западную Европу (1 мая) и назначены командующие силами вторжения.

6. Сентябрь 1944 года. Квебек. Разрабатывались планы разгрома Японии, который должен последовать за, безусловно, предрешенным крушением Германии.

7. Январь — февраль 1945 года. Мальта — Ялта. (Ялтинская конференция известна также как Крымская). Продолжалась разработка планов разгрома Японии, который последует за предрешенным крушением Германии. Даны стратегические указания для решающего штурма Германии и достигнуто соглашение о послевоенном делении Германии на "зоны оккупации".

Как мы уже говорили, Совет начальников генштабов состоял из представителей высшего командования всех трех родов вооруженных сил, как Соединенных Штатов, так и Британской империи. Таким образом, каждый из этих джентльменов являлся в двух качествах: во-первых, он был членом Совета начальников генеральных штабов и, во-вторых, членом высшего военного совета своего государства. Высшие военные советы обоих государств, разумеется, существовали самостоятельно и были ответственны каждый только перед своим правительством. Поскольку каждый из начальников генштабов всех трех родов оружия, как в США, так и в Англии, играл в Совете союзников роль своего собственного двойника, то для выполнения решений Совета ему достаточно было сказать самому себе, что он должен делать в качестве члена высшего штабного органа своего государства. Координация действий происходила автоматически, и никакие трения не могли бы даже возникнуть, если бы в промежутках между совместными совещаниями высшие штабные органы того или другого государства не приобретали индивидуальных черт и не оказывались подчас сторонниками противоположных направлений военной мысли. В таких случаях начальники генштабов одного государства пытались оказывать влияние на командующих действующими силами через голову своего второго «я» — участника объединенного органа союзников.

В Европе чаще всего этим грешили британские начальники генштабов, главные квартиры которых, разумеется, находились в Лондоне. Так, за два дня до того как американская Седьмая армия отплыла из Италии и Корсики с целью вторжения в Южную Францию, британские начальники генштабов снеслись непосредственно с английским главнокомандующим на средиземноморском театре военных действий и дали ему указание рассмотреть вопрос о полном отказе от предполагаемого вторжения и о замене этой операции другой, а именно: перебросить Седьмую армию не больше, не меньше как в Брест, по последним сообщениям только что занятый генералом Паттоном. Англичане в данном случае явно нарушили правила, ибо верховный главнокомандующий союзными силами на средиземноморском театре военных действий формально был подчинен не англичанам, а Совету начальников генеральных штабов в целом; кроме того, они обязаны были подчиниться решению о вторжении в Южную Францию, принятому на последней конференции Рузвельтом и Черчиллем. Британские начальники генштабов все же послали копию каблограммы своим американским коллегам в Вашингтон для информации, в ответ на что было высказано несколько откровенных мыслей о нарушении порядка согласованных решений, причем это было сделано в достаточно резкой форме. После этого англичане спешно замяли свою попытку сорвать вторжение в Южную Францию. Это была, по меньшей мере, странная затея, ибо в то время в Средиземном море не было достаточного тоннажа для переброски войск в Брест. Но этот инцидент очень характерен как внешнее и явственное проявление тех внутренних скрытых противоречий, которые сказывались на всем ходе войны и к рассмотрению которых мы сейчас подойдем.

Вообще говоря, система руководства военными действиями посредством органа, объединяющего начальников генштабов обоих государств, под эгидой глав этих государств, лично договаривающихся между собой о принятии исторических решений, оказалась чрезвычайно эффективной. Нет никаких сомнений, что такая система командования союзными вооруженными силами по своей действенности является беспримерной в истории войн. Величайшим ее достоинством была простота организации и тот факт, что она, во избежание недоразумений, опиралась на личное общение, на переговоры без посредников. Но для понимания хода войны важно ее то, насколько плавно работал механизм объединенного Совета начальников генштабов, а та противоречивость в английских и американских интересах, которая обнаруживалась во всех принимаемых решениях, и которую этот механизм сглаживал, смягчал и маскировал. Эта противоречивость была весьма ощутительной и коренилась она в следующем:

И Британская империя и Соединенные Штаты Америки стремились к полному разгрому вооруженных сил германской, японской и итальянской империй.

Соединенные Штаты это свое стремление почти ничем не ограничивали, другими словами, они хотели разгромить вооруженные силы противника в кратчайший срок и ближайшим путем, считаясь только с риском понести излишние потери людьми, и нисколько не считаясь с затратами материальных ресурсов. В своем желании выиграть войну Соединенные Штаты не считались и с политическими соображениями, — они с одинаковой готовностью шли на сделку с каким-нибудь Дарланом, если это могло обеспечить им успех в Африке, и не противились успехам Сталина на Балканах, лишь бы и то и другое приближало окончательную победу над вооруженными силами держав оси. Американские цели войны можно было сформулировать так: "Разгромить вооруженные силы держав оси — и точка".

Британская империя тоже хотела разгромить вооруженные силы держав оси — но только при помощи такой стратегии, которая наилучшим образом служила бы сложнейшим экономическим и политическим интересам Британской империи. «Чистой» военной цели для Британии вообще не существует, — разве только в военной операции масштаба не больше, чем мелкая стычка. Англичане всегда примешивают политические мотивы к военным.

Я не обсуждаю здесь сравнительные достоинства этих двух позиций. Я просто хочу изложить фактическую сторону дела, не выходя за рамки того впечатления, которое на основании личного опыта прочно сложилось у нас в Англии к декабрю 1943 года.

В течение полугода мы изучали стратегию войны в целом и следили за военными действиями, вытекавшими из решений союзнических конференций. Нашей задачей было — постигнуть собственно военную сущность событий. Ведь мы, совместно с нашими союзниками, готовили грандиознейшее в истории вторжение. К декабрю 1943 года американская армия уже обладала двухлетним опытом войны, включая успешные походы в Африке и Сицилии и начало итальянской кампании. Глубокое противоречие между американской и английской политикой уже было для нас неоспоримым фактом. Мы смотрели на это как на стихийное бедствие, как на одну из военных-трудностей, если хотите, которую нам, плановикам-стратегам, приходилось учитывать.

Когда центр военных событий передвинулся к Европе, противоречие между американскими и английскими целями войны проявилось, прежде всего, в споре о том, должен ли основной путь в Европу проходить через Средиземное море или через Ла-Манш.

История этого спора томительно однообразна и состоит почти сплошь из повторений. "Исторической конференцией" принимается решение нанести удар в сердце Германской империи через Ла-Манш. Конференция закрывается, и, казалось бы, оба государства должны без промедления взяться за выполнение поставленной задачи. Но ничего подобного не происходит. Снова конференция, и снова принимается решение в первую очередь осуществить вторжение через Ла-Манш. Участники конференции защелкивают свои портфели и разъезжаются по домам, и опять, в силу какого-то таинственного стечения обстоятельств, подготовка вторжения через Ла-Манш откладывается. И снова собираются главы государств и начальники генеральных штабов, и снова выражается пылкое желание немедленно схватиться с врагом, — и снова, как только конференция закрыта, что-то, почему-то, каким-то образом парализует намеченные действия.

Но однообразие на этом не кончается: при каждой отсрочке вторжение во Францию через Ла-Манш заменяется какой-нибудь новой операцией в Средиземном море. Уточняю:

В начале 1942 года Рузвельт и Черчилль условились о том, что вторжение через Ла-Манш будет предпринято осенью текущего года. Когда американский военно-морской флот заявил, что он не готов и не может взять на себя переброску войск через пролив, на выручку пришла американская армия. Генерал Соммервелл создал на мысе Код инженерно-десантную службу и поручил ей собрать, обеспечить экипажами и держать наготове необходимое количество десантных судов. Но едва только летом 1942 года в Англии началась подготовка войск и строительство десантных судов, как вторжение было признано неосуществимым. Однако Англия была битком набита войсками как британскими, так и американскими, и мировое общественное мнение требовало действий. Итак, войска, которые, оказалось невозможно перевезти через пролив шириной в двадцать миль, были погружены на транспорты и переброшены за тысячу миль по открытому морю для высадки в Африке. Через несколько недель после событий в Пирл-Харбор президент Соединенных Штатов сказал, что Средиземное море — это английская проблема, и что Америка должна сосредоточить свои усилия на главной цели — европейском континенте. И вот, тем не менее, целая американская армия высаживается на африканском берегу Средиземного моря и начинает поход, который поглощает все наши ресурсы.

Когда президент Соединенных Штатов и британский премьер-министр снова встретились в Касабланке, весь мир предполагал, что обсуждаться будет не ближайшая фаза африканского похода, а следующая после ближайшей. Армии на фронтах фактически уже перевыполнили все поставленные перед ними задачи. Но никакого приказа о том, что делать дальше, не было, не было даже согласованного плана.

Военная промышленность и мобилизация в Америке еще только разворачивались: африканский поход исчерпал все имевшиеся у нас резервы. Он был первоначально задуман как хорошее средство занять американских солдат, посланных в Англию для ныне отставленного вторжения во Францию. А теперь этот поход высасывал из нас все соки.

Правда, африканский поход должен скоро кончиться, и скоро участвующие в нем войска смогут быть использованы. Но ведь они будут в Африке, — а где взять транспортные суда, чтобы переправить их обратно в Англию для вторжения через Ла-Манш, как было условлено? Для переброски войск из Англии в Африку транспортные средства нашлись, но для возвращения их из Африки в Англию вдруг не оказалось ни одного суденышка.

Поэтому на конференции в Касабланке было решено начать все сначала и ждать, пока для вторжения через Ла-Манш не будут обучены новые войска и изготовлены в Америке новые боеприпасы. А тем временем мировое общественное мнение настойчиво призывало к действиям. Не только русские, неудовлетворенные вторжением в Африку, требовали открытия второго фронта, множество людей и в Америке и в Англии ждали быстрой реализации предстоящей победы в Тунисе. Кроме того, нельзя было забывать о влиянии, которое военная политика союзников оказывала на перетрусивших сателлитов Германии и на такие крупные нейтральные государства, как Швеция, Испания и Турция, не говоря уже о моральном состоянии народов оккупированных стран и о настроениях многомиллионных масс и их вождей в Азии. Поэтому, когда Черчилль предложил еще один промежуточный шаг — опять-таки "в ожидании вторжения через Ла-Манш", — Рузвельт согласился. Гора газетных заголовков, в которую превратилась конференция в Касабланке, мучительно тужилась целых шесть месяцев и, наконец, родила сицилийскую мышь.

Стратегический спор о том, добираться ли до Германии коротким путем, через Ла-Манш, или длинным обходным путем, через Средиземное море и Балканы, по-прежнему решался в пользу вторжения с севера, — однако уже два шага было сделано по южному маршруту. Когда в мае Черчилль снова встретился с Рузвельтом, на этот раз в Вашингтоне, десантная операция вторжения в Сицилию все еще была в стадии подготовки. Это не только связывало английские и американские войска, находившиеся в Африке, но увеличивало требования на дополнительные военные силы, которые Америка могла выставить, и на тоннаж, необходимый для доставки этих сил на театр военных действий.

Это последнее обстоятельство особенно важно, ибо рейс каравана судов из Америки в Африку намного длиннее рейса от Америки до Великобритании. План вторжения через Ла-Манш увлекал американцев, прежде всего потому, конечно, что французское побережье было ближайшим пунктом, в котором американская армия могла нанести прямой удар вооруженным силам держав оси. Для организации вторжения через Ла-Манш американский военно-морской транспорт мог сделать вдвое больше, чем для организации десанта в Средиземном море; одно и то же судно могло перевезти в Англию вдвое больше солдат, чем в Африку, проделать вдвое больше рейсов в один и тот же срок. Кроме того, британские силы в Англии, снабжаемые материалами, производимыми на месте, вовсе не нуждались бы в морском транспорте; в Африке же они полностью зависели от того, что доставляли караваны судов.

Итак, когда очередная "историческая конференция" в третий раз подтвердила непреклонную решимость союзников признать первоочередность вторжения через Ла-Манш, она столкнулась с тем фактом, что "компромиссное вторжение" в Сицилию поглощает все ресурсы, какие Англия и Америка в состоянии произвести и транспортировать[10]{10}. Поэтому участникам майской конференции не оставалось иного выбора, как — либо вовсе не назначать день вторжения, либо отсрочить его на целый год. Предполагалось, что к тому времени подготовка людей, военной техники и военно-морского, транспорта в Америке достигнет таких фантастических размеров, что окажется возможным выполнять две крупнейших операции — одну на далеком Средиземном море, другую на северо-западе Европы. Бедный Тихий океан — и он пострадает из-за того же Средиземного моря!

Чтобы понять дальнейший ход событий, оставим "исторические конференции" и посмотрим, что происходит в промежутках между ними. Вторжение в Сицилию определяли как операцию с ограниченными целями, предполагалось, что, как только мы захватим Сицилию, Италия испустит дух. Это было бы весьма приятно в политическом отношении и обеспечило бы нам воздушные базы. Но после первых же успехов благоприятно развернувшихся операций раздаются голоса за то, чтобы позволить наступлению проползти на несколько миль вверх по носку итальянского сапога. Совет начальников генштабов принимает соответствующее решение, особо оговаривая, что средиземноморские армии должны продвинуться ровно настолько, сколько нужно, чтобы избежать обстрела из Мессинского пролива, — и ни-ни-ни шагу дальше!

Но на этом этапе истории итальянское правительство и в самом деле капитулирует и, таким образом, миссия, возложенная "исторической конференцией" на вторжение в Сицилию, известное под шифром «Хаски», выполнена.

Казалось бы, настал благополучный конец не только операции в Сицилии, но и всей средиземноморской диверсии. Теперь, когда Сицилия занята и Италия вышла из войны, победоносные союзные армии, и воздушные силы, и флотилии штурмовых десантных судов будут безотлагательно использованы для вторжения через Ла-Манш, решение о котором всех обязывало. Нет сомнений, что немцы, с побежденной Италией на шее, не в состоянии нанести контрудар в Средиземноморье — контрудар, который потребовал бы десантной операции в Сицилии или на отдаленном африканском побережье. Итальянский флот в руках союзников, и англичане полностью контролируют Средиземное море. Таким образом, оставив небольшой оборонительный заслон в Сицилийских горах, можно было все армии и всю авиацию отправить в Англию; туда же потянутся десантные суда, к которым в Англии прибавятся транспортные средства, высвобожденные благодаря укоротившемуся пути из Америки.

Но ничего подобного не произошло.

Почему?

8 сентября 1943 года закрылась Квебекская конференция. Ближайшая конференция состоится только в ноябре, в Каире. А пока что американские и английские генштабы — каждый в отдельности и оба вместе — в качестве Объединенного совета начальников генеральных штабов, действуя как три разные организации и апеллируя к двум главам государств, каким-то образом санкционируют дальнейшее наступление вглубь Италии всеми силами средиземноморского театра военных действий. На этот раз решено продвинуться до Неаполя — и ни шагу дальше, ибо немцы весьма неделикатно вторглись в Рим довольно значительными силами и прогнали наших парламентеров. Захват Неаполя требует еще одной десантной операции (которая и проводится в Салерно с соответствующей потерей десантных судов, вызванной как действиями противника, так и нормальным износом), а следовательно, и большего количества боеприпасов, подлежащих отправке в Средиземноморье.

"Джонни-новички" полностью доказали свою желторотость, испытав крайнее недоумение по поводу того, что происходило в Англии летом 1943 года, вслед за принятием твердого решения устранить все препятствия на пути к вторжению в Европу. Любопытно, что мистер Гарри Гопкинс, который на августовской конференции ссылался на нехватку десантных судов во всем мире, в октябре с удивлением выслушал мой доклад о недостаточном количестве десантных судов в Ла-Манше.

Основным фактором в принятии сентябрьского решения продолжать наступление в Италии — решения, не освященного "исторической конференцией", — был нажим британского премьер-министра и британских генштабов. В знаменитом отчете Маршалла, написанном уже после конца войны, все еще сквозят подозрительность и недоверие, испытанные им в то время: "…нашей целью было избежать такого положения, при котором Италия оказалась бы для нас бездонной бочкой, угрожающей поглотить все ресурсы, накопленные для вторжения через Ла-Манш, подобно тому, как немцы оказались обескровлены в североафриканском походе". Маршалл особо подчеркнул свое заявление тем, что этими словами закончил работу, в которой изложил свою стратегическую концепцию войны в целом.

Итак, Италия уже дышит на ладан, а я, в своем повествовании, уже миновал декабрь 1943 года и очутился в историческом 1944 году. После кровопролитных боев пал Неаполь. Еще одна операция — опять "самая последняя" — намечена в Италии, речь идет о Риме. После Рима — обещает Средиземноморский фронт — мы будем удовлетворены.

Январь подходит к концу. До первого мая — день, назначенный для вторжения через Ла-Манш, — осталось чуть больше трех месяцев. Суда, которые должны перебросить десантные войска, еще не построены. Никто даже не знает, будут ли они готовы вовремя. И все же еще один десант подготовляется и проводится в Средиземном море! Десантные войска продвигаются вверх вдоль берега и высаживаются в Анцио. На сей раз, вся операция организована самим Черчиллем. Он обдумал ее, поправляясь после воспаления легких в африканском городе Марра-кеш, и вся подготовка не заняла и трех недель. По плану, к десантным войскам должна присоединиться колонна сухопутных войск, которая прорвется в Анцио с суши, через Кассино и горы. 22 января войска союзников высадились в Анцио, а неделю спустя Союзный верховный главнокомандующий в Средиземноморье и главнокомандующие средиземноморскими действующими силами, генеральные штабы обеих стран и их правительства — все уже знали, что наступление в Италии замерзло: сухопутная колонна остановлена в развалинах Кассино, а десантная операция локализована в Анцио. Теперь, ради престижа, нам нужно цепляться за Анцио; нужно, чтобы колонна прорвалась через Кассинский горный проход. После многих месяцев кровопролитных боев и гибели многих тысяч жизней десантные и сухопутные войска, наконец, соединяются.

Весь итальянский поход, с военной точки зрения, не имел никакого смысла. А к концу — даже военно-политического смысла не осталось. В июне, когда мы ворвались в порт Шербур, на всех улицах еще висели весьма эффектные плакаты германского министерства пропаганды, на которых была изображена улитка, ползущая по носку итальянского сапога. На одном роге улитки развевался британский флаг, на другом — американский, и надпись разъясняла, что настоящая улитка двигалась бы быстрее, нежели союзные войска в Италии.

С исторической точки зрения произошло, по-видимому, вот что: британский квартербек мчался со всех ног, чтобы забить мяч в Балканские ворота. Он был задержан сначала Рузвельтом, который повис на нем и сумел заставить его снизить темп; но при этом Рузвельт сам чуть-чуть не был затащен на штрафную площадку. Затем, на декабрьской конференции в Тегеране, Сталин тоже прыгнул на спину резвого бегуна и почти, но не совсем, принудил его стать на колени, поставив вопрос о вторжении через Ла-Манш ребром: да или нет. Но даже с насевшими на него Сталиным и Рузвельтом Черчилль все же ухитрился протащиться еще несколько шагов. По странной иронии судьбы, потребовался Гитлер, чтобы свалить на землю британского чемпиона — на линии защиты в Анцио, — тем самым он предрешил свою собственную гибель через год с небольшим среди развалин Берлина. Если бы Гитлер допустил успешное развитие наступления в Анцио, планы вторжения через Ла-Манш, быть может, навсегда были бы похоронены, и конец войны отодвинулся бы еще на год.

С единственной целью доказать, что англичане великая нация, которую можно сбить с ног, но никогда, никогда нельзя нокаутировать, британский генштаб и его генералы кое-как наскребли войска и боеприпасы для последнего наступления в Италии в самый канун победы над Германией. Именно «наскребли», ибо фельдмаршал Александер использовал поляков, французов, бразильцев, канадцев и, разумеется, американцев и англичан для продвижения в Апеннинах. В конце апреля 1945 года ему удалось форсировать реку По и подойти к Триесту на расстояние удара раньше, чем раздался свисток судьи. Триест — это порог Балкан.

Почему англичане так хлопотали о вторжении в Германию через Балканы, об этом я скажу позже. Здесь же достаточно сказать, что к концу 1943 года эта тяга англичан на Балканы была для нас всех очевидна. Балканы были тем магнитом, на который, как бы вы ни встряхивали компас, неизменно указывала стрелка британской стратегии.

С самого начала и до самого конца эта заинтересованность англичан в Балканах была силой, которая постоянно противодействовала американской военной стратегии на европейском театре войны. Эта заинтересованность так далеко завела Англию, что ее премьер-министр, агитируя за вторжение на Балканы, даже пустил в обращение лживую формулу собственной чеканки, назвав самые неприступные и легче всего обороняемые горные преграды на континенте "уязвимым подбрюшьем Европы".

Черчилль не всегда мог обуздать свои желания и частенько переступал границы истины: в начале войны, чтобы добиться помощи США, он обратился к колеблющейся Америке с пресловутой фразой: "Дайте нам оружие, и мы работу выполним". И Черчилль и все, посвященные отлично знали, что нет на свете такого оружия — за исключением разве еще не открытой тогда атомной бомбы, при помощи которого Англия могла бы одна выполнить работу. И не было никаких оснований требовать этого от Англии.

У Англии было явное желание обрушиться всей тяжестью объединенных англо-американских вооруженных сил на Балканы. С другой стороны, к концу 1943 года с полной ясностью обнаружилось ее решительное нежелание пересекать Ла-Манш.

В этом пункте, по крайней мере, за столом конференции, у нее находились единомышленники среди американцев. Вторжение через Ла-Манш, как таковое, имело могущественных противников на самых видных постах не только в Англии, но и в Америке.

Прежде всего — высшее командование американскими военно-воздушными силами. Генерал Арнольд возглавлявший американскую авиацию и одновременно состоявший членом Совета начальников генеральных штабов, все еще верил, что Германию можно принудить к капитуляции одними бомбардировками с воздуха если только ему удастся выговорить для нужд авиации достаточное количество людей и военных материалов и добиться приоритета над остальными родами оружия. И сам он, и его генералы, и офицеры для связи с прессой боролись против вторжения — тонко, но решительно — настаивая на необходимости всемерного укрепления военно-воздушных сил. Они всегда высказывались за оттяжки и отсрочки, чтобы выиграть время и, дождавшись новых самолетов и обучив новые кадры летчиков, обрушить их на Германию. Побуждало их к этому, по-видимому, искреннее преклонение перед своим родом оружия, а также личное честолюбие. Они вели военно-политическую игру, в уверенности, что если им удастся победить Германию одними воздушными атаками, авиация автоматически займет первое место среди остальных родов вооруженных сил.

Говоря по чести, никто и сейчас не мог бы решить, были ли они правы, то есть, продолжала ли бы Германия войну, если бы, скажем, пять тысяч тяжелых бомбардировщиков ежедневно обрушивались на нее? Даже когда началось вторжение, самые крупные авиасоединения насчитывали не более тысячи четырехмоторных машин. Требования военно-воздушных сил никогда полностью не удовлетворялись, однако уже за год до вторжения во Францию авиация по своей мощности была далеко впереди других американских военных сил в Англии, и ее командование продолжало настаивать на предоставлении ей преимуществ за счет других родов оружия, — в чем не было бы надобности, сумей она доказать свою правоту.

Американский военно-морской флот был еще менее расположен в пользу вторжения, чем американские военно-воздушные силы. Флот Соединенных Штатов — самый монолитный из родов вооруженных сил и лучше всех умеет отстаивать свои интересы. Он знает, чего хочет, и в любых спорах его представители выступают единым фронтом. Война на Тихом океане — это была их война. Вторжение в Европу означало войну на Атлантическом океане, в которой американский флот не был заинтересован. Война в Атлантике — это был раут, устроенный англичанами, на который американский флот не получил приглашения, и он участвовал в нем неохотно и с недоверием. Его войной была тихоокеанская война, и он не мог от чистого сердца одобрять мировые стратегические планы, требовавшие сначала разгрома Германии, и только после этого Японии.

Эта холодность американского флота в отношении европейского театра войны еще усугублялась личной и профессиональной антипатией, которую американский военно-морской флот питал к английскому флоту, ибо считал его косным, устарелым и сильно перехваленным.

Я отнюдь не хочу сказать, что военно-морской флот Соединенных Штатов преднамеренно саботировал вторжение в Европу. Его адмиралы подчинились решению Рузвельта сначала разгромить Германию. Они были "хорошие солдаты" и не портили игры. Иногда они даже делали крупные вклады в общее дело. Но за столом совещаний они никогда по-настоящему не отстаивали американских интересов на европейском театре войны, а между тем в стычках с англичанами у нас не было более крепких, отважных и надежных воинов, чем адмирал Кинг и другие американские адмиралы. Англичане их побаивались; из всех схваток с ними военно-морской флот Соединенных Штатов всегда выходил победителем.

Пассивное отношение американского военно-морского флота к вторжению в Европу имело еще то последствие, что американской сухопутной армии пришлось буквально вырывать у флота десантные суда, а позднее, для осуществления высадки, его огневую мощь.

Ради сохранения престижа американский военно-морской флот накануне решения о десанте в Европе провел успешную кампанию за недопущение армии к подготовке судов для десантных операций, — как мы видели, американская армия в 1942 году хотела организовать переправу войск через Ла-Манш на собственных судах. Поэтому в 1943 году организация переброски американских десантных войск почти целиком зависела от британского военного флота. Это давало возможность англичанам в категорической форме определять масштабы предстоящего вторжения, по своему усмотрению устанавливая число судов, которое они могли предоставить. И было только одно средство преодолеть это узкое место — получить помощь от американского флота и использовать возможности подведомственного ему американского судостроения. В последнюю минуту узкое место было благополучно пройдено. Но в течение многих месяцев отрицательная позиция американского военно-морского флота служила серьезным препятствием.

Кроме авиации и флота, были в Вашингтоне и другие противники, с которыми армии приходилось бороться. Можно не сомневаться, что некоторые лица, с которыми советовался Рузвельт, употребляли все свое влияние, чтобы сорвать вторжение. Я не могу называть их имен и не знаю их побуждений, но у меня есть косвенные доказательства, что такие люди были. Американский штаб в Англии считал в то время, что неуверенность в Вашингтоне — это карамболь англичан, бьющий нас рикошетом. Я в этом сомневаюсь; в Вашингтоне и без этого всегда достаточно колебаний и неуверенности. Но каковы бы ни были причины, в Соединенных Штатах нашлись влиятельные люди, которые сеяли сомнения и тревогу, и их голоса еще громко звучали за каких-нибудь два месяца до начала вторжения. Только железная воля Рузвельта заставила их умолкнуть.

Теперь, когда все уже позади, легко забыть о том, что в 1943 году и со стороны весьма авторитетных военных кругов не было недостатка в предостережениях. По мнению многих военных специалистов, успешное вторжение в "европейскую крепость" было попросту невозможно. «Джонни-новичков», ратовавших за его осуществление, не только упрекали в наивности и недомыслии, но называли хвастунами… или храбрецами, — это уж зависело от отношения.

Естественная тревога военных о том, осуществимо ли и желательно ли вторжение через Ла-Манш с чисто военной точки зрения, поддерживало англичан в их особой позиции в отношении войны на континенте.

Как во всяком «выигрышном» деле, позицию англичан можно было защищать с многих точек зрения и каждый раз приходить к одному и тому же выводу. Одним из таких аргументов было желание Англии выиграть войну с возможно меньшим количеством жертв, а англичане — и притом вполне искренно считали, что только ценой тяжелых потерь они могут взять штурмом французское побережье и разбить германскую армию. Конечно, каждое государство хотело бы выиграть войну с наименьшей потерей человеческих жизней. Однако желание англичан избежать кровопролития носило специфический характер в соответствии с их особой, чисто английской проблемой. Вот причина, почему англичане так упорно хотели избежать кровопролития: англичане отлично отдают себе отчет в своих политических и экономических неудачах двадцатых-тридцатых годов. Среди мыслящих англичан немало сторонников мнения — и они составляют влиятельный интеллектуальный блок, что эти неудачи являются прямым результатом потерь, понесенных на полях сражений в первую мировую войну. Согласно одному из важнейших и неотъемлемых принципов, на которых зиждется английское понятие о руководстве нацией, аристократия в критические моменты рискует жизнью в боях и проявлением личного мужества сохраняет руководящую роль. Но общественный слой, из которого Англия черпает своих руководителей, чрезвычайно ограничен; принимая во внимание размеры и ресурсы Британской империи, можно сказать, что круг избранных личностей, предназначенных для этой роли и проходящих в Англии соответствующую подготовку, до смешного узок. Идея пополнения рядов аристократии отдельными выходцами из низших и средних классов вполне реальна и плодотворна, но даже и эта компромиссная мера, позволяющая таланту просочиться сквозь общественный фильтр, не меняет положения: группа лиц, от решений которых зависит судьба пятисот пятидесяти миллионов людей, населяющих Британскую империю, — это почти бесконечно-малая величина.

Поэтому для англичан война при непосредственном участии самих англичан — весьма серьезная проблема. Принцип личного предводительства высших классов требует от этой горсточки людей слишком многих жертв на полях сражений. Пока в маленькой Британии успеет подрасти новое поколение, будет ощущаться нехватка одаренных и подготовленных людей, способных вести дело мирового размаха, именуемое Британской империей, — во всяком случае, так думают англичане. В 1914–1918 годах, во Франции, Англия действительно потеряла катастрофическое число молодых аристократов, а так как по мере того как гибли аристократы, их место занимали наиболее способные представители средних классов, то и они несли огромные потери.

Памятуя об этом, англичане приписывали свои ошибки двадцатых и тридцатых годов в значительной степени тому факту, что они в первую мировую войну позволили убить слишком много англичан. Они сокрушались о "погибшем поколении" в буквальном смысле слова. По их глубокому убеждению, принцип управления Британской империей горсточкой обитателей Британских островов не мог выдержать еще одного опустошения в рядах аристократии. Война в воздухе и на море уносила достаточно жизней, но это все же не то, что длительная и кровопролитная война на суше. Английское правительство страшилось ее, как безнадежный больной страшится исхода своей болезни.

А вот другая, не менее убедительная, аргументация в пользу позиции Англии.

Осенью 1940 года Британская империя была на волосок от гибели, — такой непосредственной опасности она не знала за всю свою историю. Она уцелела чудом, вопреки всем вероятиям. Уцелев, она нашла самое себя. Внутренняя неуверенность, которая была причиной (или следствием) ее неспособности помешать развязыванию второй мировой войны, исчезла, и она действительно объединилась под руководством Черчилля.

Внушительное расстояние отделяло ее от страшных дней, последовавших за дюнкеркской катастрофой. Летом 1940 года все шансы были за то, что немцы завоюют Англию, и Британская империя, как таковая, перестанет существовать; к лету 1943 года, когда русские уже двинулись в обратный поход от стен Сталинграда и Америка, наконец, вступила в войну, для всех, кто способен был заглянуть в будущее, было ясно, что Англия «выскочила». А в таком случае, зачем рисковать? Не все ли равно, продлится ли война еще год, или пять, или все десять? В длительной скачке истории английскому фавориту место было обеспечено.

Позицию англичан можно было рассматривать — что нередко и делали и американцы, и европейцы — еще с другой, более циничной точки зрения. По мнению циников, начиная с 1942 года, англичане спекулировали на русских жизнях и американских долларах, что приносило им вполне приличный банковский процент. Так чего ради спешить? Прибыль, получаемая от русских жизней, заключалась в том, что чем дольше Россия будет воевать, тем слабее она окажется к концу войны, и тем легче будет англичанам оспаривать у русских господствующее положение в послевоенной Европе. Прибыль, которую приносили американские доллары, была еще более непосредственной, ибо вся английская экономика военного времени базировалась на выкачивании средств по ленд-лизу, причем английское правительство, несмотря на «удивление», с которым оно впоследствии встретило его отмену, отлично знало, что это чисто военное мероприятие. Не было случая в истории, чтобы одно государство брало взаймы у другого на подобных условиях.

При анализе побуждений отдельного человека, а тем более целой нации, всегда есть риск переборщить и запутаться в чрезмерных тонкостях. Приведу еще одно соображение, нисколько не противоречащее приведенным выше, но в котором гораздо больше простого здравого смысла.

Военный опыт, накопленный к лету 1943 года, безусловно, говорил против поспешного вторжения в Северо-Западную Европу. Не подлежало сомнению, что в этой операции шансы окажутся на стороне Германии. Предстояло побить германские армии на поле боя, в иных условиях, чем это имело место под Сталинградом и в Африке. До второй мировой войны не было ни одного успешного морского десанта, осуществленного современными, методами ведения войны[11]{11}.

Во время второй мировой войны успеху десантных операций в Африке и Сицилии способствовало удачное начало операций; а кроме того, в обоих случаях армии вторжения встретили лишь слабое сопротивление (со стороны не знающих за кого сражаться французов или уставших от войны итальянцев), либо высадка производилась в незащищенных пунктах побережья (в Африке), либо была использована благоприятная погода (в Средиземном море). А германские укрепления на Атлантическом побережье считались еще более неприступными, чем они оказались на самом деле. Для их усиления в распоряжении противника была рабочая сила и материальные ресурсы целого континента. Поддерживались они авиацией с береговых баз; целые германские армии стояли в резерве и могли быть брошены в любой прорыв.

Поэтому — раз счастье повернулось к нам лицом, и союзники выигрывают войну, — какой благоразумный человек мог высказываться за столь рискованное предприятие, как вторжение через Ла-Манш? В случае провала счастье неминуемо снова отвернется от нас, и Европа потеряет последние проблески надежды. Нам пришлось бы сызнова проводить обширные военные приготовления, а огромные германские армии в Западной Европе, отбив наше наступление, будут брошены против начинающих уставать русских.

Само собой разумеется, что имелись не менее убедительные доводы за вторжение, — американские доводы, которыми руководились Рузвельт и его американские советники.

Суть американских доводов сводилась к тому, что немцев одолеть можно силой и отвагой, и что небезопасно оставлять им свободу действий в их злонамеренных планах, охватывающих целый континент. Это был здравый аргумент, даже вне зависимости от гуманистических побуждений положить конец страданиям многомиллионного населения Европы. Он подкреплялся соображениями, о которых уже была речь: Франция — ближайшая к Америке территория, оккупированная противником; если мы откроем фронт во Франции, для его снабжения понадобятся только укороченные рейсы через Атлантический океан, — а это очень важно, потому что наша вторая война, в Тихом океане, замирает из-за недостатка судов. Наша воля к войне, в соответствии с национальным характером американцев, целиком зависела от быстрого успеха. Она требовала решительной и скорой расправы с врагом. Ведь после войны в Европе нам придется еще довоевывать на Востоке.

Такова была позиция американцев, и она, в конечном счете, восторжествовала. Но англичане никогда полностью не мирились с ней. Много раз они официально соглашались с нами, — но немедленно начинались какие-то махинации, которые сводили на нет нашу победу. К декабрю 1943 года стало ясно, что это не простая догадка, а что таковы факты. Все подтверждало это: именно такая война шла между нами и англичанами.

Американский офицер в Лондоне, естественно, задавал себе вопрос: почему англичанам так везет в этой войне? По всем материальным статьям людские ресурсы, деньги, военное снаряжение — мы были главными партнерами. И на конференциях союзников наша точка зрения всегда побеждала. Почему же мы, американцы, никак не могли добиться выполнения принятых решений?

В общих чертах ответ заключался в том, что в борьбе между силой, энергией и невежеством молодости, с одной стороны, и умом, опытом и упрямством старости, с другой, старость часто одерживает победу. Мы платились за свою молодость. Наша задача требовала теснейшего сотрудничества с иностранной державой, а мы к этому были совершенно неподготовлены. Не только мы, «Джонни-новички», но все американцы — и дома, и за границей.

Американцы были более сведущи в военной науке, чем их английские коллеги, — но полные неучи по части дипломатии, парламентской процедуры и аргументации. Мы были беспомощны в дебатах с англичанами, — многие видели их впервые в жизни, — а англичане не похожи на нас, американцев, и делают все по-своему, не так, как мы. Между тем наши английские коллеги располагали значительным контингентом военных и штатских, обладающих интернациональным политическим опытом, из среды которых они набирали команду для игры с нами. Они привыкли иметь дело с иностранцами и умели добиваться своего — в собственной империи, как, например, с канадцами и австралийцами, а также с иностранцами за пределами империи. У них за плечами был вековой опыт. Мы же, в сущности, не имели никакого.

Но у англичан были и более конкретные преимущества перед нами. По моему мнению, их важнейшим преимуществом был контроль над информацией, на основании которой принимались решения.

Решения на "исторических конференциях" полностью зависели от информации. Мы не могли тягаться с англичанами, во-первых, в подаче материала; а во-вторых, что гораздо важнее, — в обеспечении сведений из первоисточников и в их анализе.

Для ведения войны необходимы два вида информации: сведения о противнике и сведения о собственных ресурсах. Во всем, что касалось европейского театра войны, англичане имели на 100 % непроницаемую, герметически закупоренную монополию на разведку противника; эта монополия была официально признана на одной из первых конференций Совета начальников генштабов; решением конференции ответственность за разведку противника в Европе возлагалась исключительно на англичан. Сколько дивизий у немцев? Какова их численность, какова их боеспособность в том или ином случае? Сколько танков производит Германия, сколько самолетов выпускает в месяц, где расположены действующие аэродромы? Каковы германские запасы нефти? Талантливый ли генерал фон Клюге? Что представляет собой германская линия укреплений на Атлантическом берегу? Во всех этих вопросах единственным авторитетом были англичане. Они были единственным и непререкаемым авторитетом потому, что о нашей военной разведке на континенте и говорить не стоило, а у англичан такая разведка была, и притом образцовая.

Были, кроме того, известные области английской разведки, куда мы и вовсе не имели доступа. Об этом не распространялись, и на прямой вопрос англичане всегда отрицали это, но я категорически утверждаю, что среди англичан циркулировали документы, помеченные только им известным грифом. Этот гриф означал: "Только для английских офицеров". Английская разведка руководствовалась здравым и остроумным принципом, согласно которому лучший способ сохранить тайну — это открывать ее на девяносто процентов и таким образом, чтобы ваши оппоненты думали, что они знают все. Когда ваши оппоненты думают, что они все знают, их легко уговорить успокоиться на этом, удовлетвориться тем, что есть, и больше не приставать. Этот принцип они применяли и к нам. Они ничего от нас не скрывали — по видимости. На самом же деле изрядный запас информации они оставляли при себе, и доступ к нему имели только избранные английские офицеры.

Разведка всегда была; главным козырем Британской империи. Когда дела англичан были так плохи, что хуже некуда, их спасала английская разведывательная служба. После Дюнкерка Англия существовала только за счет "ловкости рук" — скрывая свою слабость от немцев, умело блефируя незначительными силами. Всем этим она была обязана мастерству английской контрразведки — бесспорно, самого активного из основных отделов британского генерального штаба.

Имея монополию на информацию, англичанам ничего не стоило, особенно в начале нашей совместной работы, вывести из любого военного уравнения желательный им ответ; все зависело от значения, которое они придавали самому существенному из неизвестных данного уравнения, а именно: возможностям противника и его намерениям. Например, в течение всей войны английская разведка систематически преуменьшала производственный потенциал Германии и, таким образом (при поддержке со стороны командования американскими воздушными силами), отстаивала точку зрения, что вторжение во Францию излишне, — бомбежка немецких городов «скоро» заставит Германию стать на колени.

Самым выдающимся, вкладом в военные архивы можно считать фантастический план, известный под названием «Ранкин», автором которого был один из стратегов КОССАКа. Этот план предусматривал продвижение в глубь Германии на случай ее внезапного крушения. Через месяц после того, как в Вашингтоне было принято «окончательное» решение пересечь Ла-Манш, стратеги КОССАКа представили письменный доклад — разумеется, основанный исключительно на информации английской разведки, — о том, что крушения Германии надо ждать со дня на день и поэтому следует уделять «Ранкину» больше внимания, чем «Оверлорду».

Английская разведка не только преуменьшала способность Германии вести войну, но срывала план вторжения еще и тем, что преувеличивала мощность германских укреплений на французском берегу Ла-Манша. Немецкие генералы, взятые в плен в конце войны, характеризовали нашу тогдашнюю оценку германских береговых укреплений как победу немецкой пропаганды.

Лишь после того, как американская армия много месяцев провоевала во Франции, она приступила к созданию организации, которая могла бы снабжать ее командование информацией о противнике на основании собственных источников. Но в то время не только вся работа конференций союзников, но и все решения, касающиеся европейского театра, которые принимались в промежутках между конференциями, зависели от английской разведки.

Что касается объединенных ресурсов союзников, то англичане имели такую же абсолютную монополию на информацию относительно их вклада в общее дело, их ресурсов и возможностей. Они установили правило, по которому их оценка собственных возможностей обсуждению не подлежала. Другими словами, если англичане заявляли, что они могут выставить к такому-то сроку двенадцать дивизий и ни на одну больше, то, значит, кончено. Мы могли считать, что, перегруппировав свои силы, англичане сумели бы увеличить армию метрополии за счет гарнизонов в отдаленных частях империи; если американцы высказывали эту мысль — разговор был короткий. Это — их личное дело. Такая же ситуация получилась в начале войны, когда им заблагорассудилось сосредоточить в Англии истребительную авиацию в ущерб средиземноморскому театру или отказаться от дневных бомбежек в пользу ночных, для чего они полностью реорганизовали обучение своих летных кадров и переделали производственные программы.

Такое положение вещей обеспечивало англичанам абсолютный контроль над тремя четвертями всей информации, на которой строились совместные стратегические решения союзников; они контролировали всю информацию о противнике плюс половину информации о союзниках.

Они пошли еще дальше: в то время как английская оценка собственной военной мощи считалась бесспорной, англичане оставляли за собой право оспаривать наши оценки наших возможностей. Они притязали на это право, ссылаясь на больший опыт, и получали это право — по крайней мере, в отношении оценки сухопутных сил и авиационных возможностей США. Американский военно-морской флот склонен был считать, что это — его личное дело.

Не следует думать, что англичане, сидя против нас за столом совещаний, говорили нам: это у вас есть, а того-то нет, это вы можете, а того не можете. Вместо этого, они пользовались своим признанным правом доказывать, спорить, убеждать. Но в тяжбе о дневных и ночных бомбежках они этим не ограничились. Сначала они постарались уговорить нас согласиться с их ночной программой, потом стали убеждать нас проводить наряду с дневными и ночные бомбардировки, и, наконец, увидев, что Арнольд продолжает твердо придерживаться своего мнения об эффективности дневных налетов на Германию, они сделали попытку обойти его: в Америку был послан офицер со специально подобранной серией фотоснимков для воздействия на кабинет Рузвельта, — а также на его супругу и друзей, могущих повлиять на президента, — чтобы заставить его отменить решение своего начальника генштаба военно-воздушных сил.

В кругу некоторых американских высших офицеров было принято каждый раз, когда нам не удавалось настоять на своем, обвинять Рузвельта в предательстве. Консервативные настроения, довольно распространенные в высших военных кругах США, порождали недоверие к Рузвельту — инициатору "нового курса", и в этих кругах господствовало убеждение, что Черчилль третирует президента Соединенных Штатов, как малого ребенка. Все факты свидетельствуют о противном.

Вспомним те преимущества, которые англичане имели перед американцами. В их руках был контроль над фактическим материалом, служившим основой для принимаемых решений. Положение ветеранов, принесших много жертв на алтарь войны и постигших военную премудрость в школе сурового опыта, преисполняло их чувством морального и духовного превосходства над своими партнерами. Принимая все это во внимание, я удивляюсь не тому, что Рузвельт пользовался недостаточным авторитетом, а тому, что этот авторитет был так велик.

Теперь мы вплотную подошли к главе о личностях. Рузвельт, еще раньше, чем он согласился на создание Совета английских и американских начальников генштабов как единого органа, самостоятельно принял решение о том, как он будет вести войну, которую ему навязала история. Он решил выбрать своих военных советников сразу и стоять за них. Он поручил высшее командование людям, еще ни разу, не руководившим; боем во второй мировой войне. Он дал им carte blanche. Линкольн неуверенно, ощупью подбирал своих полководцев в Гражданской войне; генералы Вильсона пришли к шапочному разбору, англичане и французы слишком долго воевали без них, да и армия Першинга не имела ни опыта, ни снаряжения (артиллерию ей пришлось призанять, а своей авиации и вовсе не было). Но Рузвельт выбрал Маршалла, Арнольда и Кинга, раз и навсегда отдал им свое доверие и никому, ни в Америке, ни за границей, не позволял критиковать их действия.

Говорят, адмирал Кинг, открывая первое заседание Совета, начальников генштабов, заявил напрямик, что он служил под английским командованием в ту войну и желал бы дать понять, что этого больше не случится ни с ним и ни с одним из его кораблей. Англичане в течение нескольких лет искали средство дискредитировать Кинга или убедить Рузвельта заменить его более покладистым начальником штаба военно-морского флота. Рузвельт ни разу не поколебался, ни в своем доверии, ни в своем расположении к Кингу.

Столкновения между генералом Арнольдом и командованием королевскими военно-воздушными силами начались вскоре после вступления Америки в войну, а именно, — как я уже упомянул, — по вопросу о том, возможно ли прицельное бомбометание при дневных налетах на Германию. Англичане пускались на всевозможные уловки, чтобы как-нибудь уговорить Рузвельта, наперекор генералу Арнольду, перевооружить и переобучить нашу тяжелую бомбардировочную авиацию для ночных налетов, с тем чтобы включить ее в состав британских ВВС, которые перешли на ночные бомбежки после того, как дневные налеты на Германию стали обходиться слишком дорого. Арнольд не уступал и ввел новый тип истребителей дальнего действия для сопровождения "летающих крепостей" в боевое задание. Кроме того, он отстоял автономию американских воздушных сил в Англии. Во всех своих действиях он неизменно пользовался полной поддержкой Рузвельта.

Поведение Маршалла было менее ясно. Нет никаких сомнений, что, как говорил Гопкинс, Маршалл обсуждал с Черчиллем вопросы, касающиеся сухопутных сил, как равный с равным, не в пример другим генералам и американской и английской армии. Но почему-то он был менее бдителен и менее напорист, отстаивая точку зрения американских сухопутных сил, чем Арнольд и Кинг, когда речь шла о флоте и авиации. Быть может, это объясняется тем, что Маршалл, типичный образец хорошего американского офицера-кадровика, был честен, настойчив, глубоко патриотичен, но в то же время несколько ограничен и наивен и отказывался верить, что кто-нибудь, кого он знал лично, мог с ним хитрить. Как бы то ни было, но Маршалл далеко не так зорко, как Арнольд и Кинг, видел все те лазейки, которые имелись в нашем смешанном предприятии, и при помощи которых один компаньон мог брать верх над другим не в открытом споре лицом к лицу — за столом совещаний, а совсем иными средствами. Скажем прямо — с Маршаллом частенько не считались.

Так или иначе, все говорит за то, что Маршалл испытывал лишь некоторое смущение и легкую досаду, наблюдая ход событий 1942 и 1943 годов и видя, что главные военные усилия вооруженных сил союзников в Европе систематически направляются на средиземноморский театр военных действий, причем непременно сейчас же после того, как Рузвельту удавалось договориться о направлении главного удара через Ла-Манш.

Если бы Маршалл, как предсказывал Гопкинс, сам занял пост Союзного верховного главнокомандующего, последующие главы истории завоевания Европы, быть может, в значительной степени выглядели бы иначе. Лицом к лицу со своими оппонентами Маршалл не сдавал позиций. Но пост этот занял другой человек, — и о нем будет особый разговор, для которого нужно вернуться назад и бросить последний беглый взгляд на ту кампанию, с которой начался наш поход по ту сторону Атлантического океана.

История Эйзенхауэра начинается с вторжения в Африку и разгрома немцев в Тунисе; к этому же времени относится возникновение Совета начальников генеральных штабов.

Совет начальников генеральных штабов, составленный из начальников штабов трех родов вооруженных сил обеих стран и работающий в тесном контакте с главами государств, — это было одно дело. Объединенный штаб действующих сил — другое. С самого начала игры англичане считали объединенное англо-американское главнокомандование лучшим средством остаться господами положения и возместить или уравновесить угрожающе растущую мощь своего союзника. Было ясно, что если английские генералы хотят играть первые роли, — а англичане именно этого и хотели, — то придется делать уступки американскому общественному мнению. В конце концов, ведь американцы поставляли солдат и военное снаряжение и даже оплачивали счета своего союзника. А самая выгодная уступка, которая даст наибольший эффект при наименьшей затрате авторитета, это — предоставить американцу высший командный пост и "вытолкнуть его наверх", как говорят американские дельцы, когда они сажают председателем правления неугодного им директора. Но здесь и для председателя правления находилась работа — улаживать (а в случае неудачи быть козлом отпущения) всякие щекотливые политические ситуации.

Удобство иметь парадного главнокомандующего обнаружилось уже в Северной Африке, где генералы Александер и Монтгомери заправляли военными делами, а Союзный верховный главнокомандующий, американец Эйзенхауэр, заведовал политической кухней. В этой стадии игры Британской империи было почти безразлично, кто из американских генералов выдвигается на авансцену. Вероятно, англичане в то время думали, что они еще успеют выбрать кого-нибудь из американских кандидатов для несения большей ответственности, — это было еще впереди.

В разгаре неразберихи и чехарды в командовании на африканском фронте, когда американцы каждую неделю меняли боевых командиров, а войска были необстреляны и ненадежны, Эйзенхауэр, передав бразды правления Александеру, занимался тем, что оправдывал его действия перед честолюбивыми американскими генералами на фронте и военным министерством США. Он также не забывал о прессе и заботился о том, чтобы в газетах все выглядело, как нужно.

В продолжение всего африканского похода Эйзенхауэр возился с французами. Де Голля, Жиро и Дарлана — эти три следовавшие друг за другом кошмара — англичане любезно предоставили на его усмотрение. Когда ему удалось расхлебать эту кашу без непоправимого скандала — карьера его была обеспечена.

Англичане, которые до сих пор относились к Эйзенхауэру весьма сдержанно, теперь стали открыто благоволить к нему, выдвигать его на первое место и в армии, и на совещаниях начальников генеральных штабов, и в тех конфиденциальных беседах, где одно слово может и вознести и уничтожить общественного деятеля. Нечего и говорить, англичане нашли подходящего человека. Как дипломат Эйзенхауэр охотно брал на себя ответственность и умел выпутываться из затруднений; как солдат — не вмешивался в чужое дело. Он был достаточно крут, чтобы одернуть какого-нибудь Паттона за чрезмерную напористость в драке за автономность американского командования. Он умел быть очень резким с подчиненными.

Он готов был отстаивать идею объединенного англо-американского штаба, вопреки единодушной оппозиции американских командиров, которые уже водили войска в бой при объединенном командовании и считали такую систему громоздкой и неэффективной. А так как он был хорош с Маршаллом, то он и отстоял эту идею. Маршалл, отделенный от Эйзенхауэра тремя тысячами миль, во всем полагался на него. Но на фронте Эйзенхауэр начал постепенно отдаляться от своих соратников в американской армии и завел собственный небольшой штаб, во главе с собственным начальником штаба — Беделом Смитом. Он стал генералом от политики.

Это не предвзятое мнение и не предвосхищение будущих событий. Таково было общее положение в Африке, когда англичане прочно сидели в седле и крепко держали в руках поводья, а Эйзенхауэр, как и все американские фронтовые генералы, был неуверен и неопытен. Как любой американский командир, он ощупью искал свое место в общем деле, стараясь угадать, чего от него ждет Маршалл, и приспособиться к чуждому миру, в который он попал, и где ему надлежало проявить себя.

Эйзенхауэр выделялся среди американских генералов своей расчетливостью и полным равнодушием ко всему, что не относилось к его прямым обязанностям: служить и Маршаллу и этим странным, непонятным англичанам, которые делали ему карьеру. Других американских генералов увлекал бой, волновали предубеждения или личные привязанности. Эйзенхауэр, не задумываясь, пожинал плоды чужих боевых успехов, никакие чувства его не тревожили, и он всегда старался ставить на верную карту.

Итак, в Эйзенхауэре англичане обрели нужного человека для урегулирования сложных политических ситуаций — и для обуздания слишком напористых американских боевых генералов.

Кроме того, так сказать за те же деньги, англичане приобрели сносного администратора — ни один смертный не может с успехом руководить объединенным штабом — и необычайно покладистого партнера, Эйзенхауэр был прирожденный посредник и миротворец. В ту пору он даже говорил о себе, что он по натуре не генерал, а делец.

Приняв титул верховного главнокомандующего на средиземноморском театре военных действий, Эйзенхауэр предоставил фельдмаршалу Александеру — Алексу — военное руководство всей Тунисской кампанией. Когда началось вторжение в Сицилию, Эйзенхауэр опять дал бой американским начальникам генштабов за ресурсы, необходимые англичанам для продолжения каменистого пути на Балканы, несмотря на то, что опять было принято решение направить главные усилия на вторжение через Ла-Манш. И опять он выиграл для них бой.

Таким образом, к моменту Тегеранской конференции Эйзенхауэр, уже испытанный в боях (за столом совещаний), логически оказался первым кандидатом Британской империи, — и англичане действительно посадили его на пост Союзного верховного главнокомандующего в Англии. В Лондоне твердо рассчитывали на то, что он повторит свой средиземноморский номер: займется политикой, предоставит руководство военными действиями более опытным генералам, а сам будет принимать награды и повышения в чине на глазах у публики.

История Омара Брэдли тоже начинается в Африке. Она начинается с поражения американцев в бою за Кассеринский горный проход.

Десант в Африке, с военной точки зрения, был проблематической победой над проблематическим противником. Но это был подлинный триумф организации, триумф точного расчета и четкого выполнения в обстановке сложнейшей морской операции, потребовавшей переброски целой армии за много тысяч миль.

Десант в Африке, кроме того, был шедевром "ловкости рук": весь поход был виртуозно замаскирован, его цели старательно затушеваны[12]{12}. В первую же неделю, пользуясь замешательством застигнутого врасплох противника, союзные войска подошли на расстояние нескольких миль к порту Бизерты, и чуть было не заняли его: они даже достигли возвышенности в виду города, но тут у них не хватило боеприпасов и горючего. Если бы они заняли порт Бизерты, линия снабжения Роммеля была бы начисто перерезана одним ударом.

Когда немцы опомнились и стали пробивать себе путь к отступлению Роммель отходил от Монтгомери, огибая берег Средиземного моря, — они натолкнулись на крайние, слишком далеко выдвинутые американские колонны, и наши необстрелянные солдаты в беспорядке отступили на шестьдесят миль, причем после первой стычки огонь противника почти прекратился. Позже американцы отбили Кассеринский горный проход и помешали немцам пройти через него и разгромить наши полевые склады.

Немного погодя американцы, набравшись сил и опыта, уже удерживали фланг, пока Монтгомери продвигался по Тунисскому берегу, а впоследствии провели образцово организованный маневр: опираясь на свои старые позиции, прорвались через горы и разгромили окруженных в Тунисе немцев. Из 150000 пленных немцев большинство было захвачено американцами.

История Брэдли начинается с поражения в Кассеринском горном проходе, хотя его там не было, и он даже не занимал командной должности. Только во время африканского похода штаб американской армии стал подыскивать боевых командиров, способных выигрывать сражения. Американские сухопутные вооруженные силы не воевали на континенте свыше двадцати лет, и не было известно, кому из генералов можно доверять. В Кассеринском бою первый удар принадлежал Фредендаллу — и он промазал. Второй на очереди, некий Хармон Паттон в миниатюре и тоже командир танковых войск — выровнял счет во втором тайме. Затем в игру вступил Паттон, и немцы обставили его. До этого в десантных операциях Паттон проявил себя с лучшей стороны, его II корпус занял Эль-Геттар и отбил контратаку немецких танков. Но его английское начальство приказало ему не развивать успеха. Ему не разрешили выйти к побережью, от которого его отделял только тридцатимильный марш по пустыне, потому что нужно было пропустить армию Монтгомери. Когда подсчитали результаты африканского соревнования, оказалось, что Паттон не добрал очков.

Тогда американская армия решила испробовать еще одного игрока Брэдли, бывшего до войны школьным учителем; на вид он был парень не промах. В последнем, решающем прорыве Брэдли забил мяч в ворота.

В то время Брэдли был ниже по положению, чем Паттон[13]{13}, Кларк, Деверс и десяток других кандидатов на высшую должность в командовании американской действующей армии. Но он так хорошо справился со своей задачей и сделал это так спокойно и ненавязчиво, что, когда началось вторжение в Сицилию, Маршалл и Эйзенхауэр опять поручили ему командование. И опять он выиграл игру. Теперь уже никто не оспаривал его права быть допущенным к предстоящему розыгрышу главного приза, и командование одной из армий во Франции было ему обеспечено еще до назначений, решенных в Тегеране!

Победы Брэдли на Средиземноморском фронте интересны тем, что по ним уже можно было предугадать, какой из него выйдет командующий армией во Франции. В Африке он своим первым успехом был обязан тому, что сумел поднять дух самых ненадежных американских частей; для этого он нарочно посылал их в мелкие бои местного значения, где им была обеспечена легкая победа. Добившись такой тактикой улучшения морального состояния войск, он отдал своей пехоте приказ выступать и занял знаменитую высоту 609 и другие возвышенности, названиями которых пестрели заголовки газет, а все остальное предоставил танкам Хармона. Хармон так стремительно ворвался в немецкий мешок, что даже не остановился, чтобы подобрать германский штаб, попавшийся ему по дороге. Когда нацистские генералы, наконец, догнали его, чтобы сдаться, Хармон произнес классическую фразу: "Черт побери! Безоговорочная капитуляция — это больно дешево!"

Весь план и руководство в этой операции принадлежали Брэдли, но она закончилась так быстро, а Александер и Эйзенхауэр приписали Монтгомери и его Восьмой армии такую львиную долю заслуги, что она прошла почти незамеченной. Из всех действующих армий мир знал только одну прославленную английскую Восьмую армию, которая изменила ход войны под Эль-Аламейном и гнала Роммеля от самого Египта. Ничуть не умаляя боевых заслуг Восьмой армии, я хочу напомнить о том, что американская пехота прорвалась через горы, а танковые части Брэдли вошли в прорыв и разгромили противника.

В Сицилии Брэдли в основном выполнял английские планы. Это была комбинированная операция под «комбинированным» командованием, которой на пару руководили Александер и Монтгомери. Брэдли высадился на левом, Монтгомери — на правом фланге. Монтгомери предстояло выйти коротким путем прямо к Мессинскому проливу. Брэдли должен был широким обходным движением охватить весь центр острова. Войска Брэдли так блестяще выполнили порученную ему часть плана, что никто уже не мог сомневаться в боевых качествах самого Брэдли и его войск, хотя формально Брэдли все еще был всего-навсего корпусным командиром у Паттона.

Брэдли встретился с Монтгомери в Тунисе, но там они сражались на противоположных концах германского мешка. В Сицилии их отделяла друг от друга только так называемая разграничительная линия на стыке флангов обеих армий. Их первые встречи в общем деле нельзя назвать счастливыми. Фланг Монтгомери задержался, а американцы продвигались, и одна из колонн Брэдли чуть было не заняла важную узловую станцию в центральной части острова, но, по приказу Александера, удовлетворившего просьбу Монтгомери, была остановлена, — ибо данный город предназначался для Монти.

Командир американской колонны два дня дожидался на окраине, после чего Брэдли все же разрешил ему войти в город. Так как английские генералы весьма ревниво относятся к праву собственности на военные объекты, то произошел неприятный разговор. Но вскоре полный захват Сицилии закончился: американские танки, проделав длинный обходный путь, достигли Мессинского пролива почти одновременно с Восьмой армией, продвигавшейся кратчайшим путем вдоль берега. Уже имея на руках приказ — готовиться к принятию командования во Франции, Брэдли тотчас же уехал, и его место в итальянском походе занял Марк Кларк.

На левом фланге у Брэдли действовал Паттон, он командовал танковыми войсками, которые пересекали Сицилию, чтобы захватить Палермо. После однодневного упорного продвижения вдоль берега они прибавили газу и прорезали девяносто миль вражеской территории. Немецкие и итальянские гарнизоны были застигнуты врасплох, бросок Паттона и посейчас считается одной из самых успешных частных операций этой войны. В результате Сицилийской кампании место Паттона на европейском театре тоже было обеспечено, если только вторжению через Ла-Манш когда-нибудь суждено было осуществиться.

Перемены и перемещения в американской армии, действовавшей в Африке, характерны не только для первой стадии войны.

Такой же тактики военное министерство США придерживалось в продолжение всего европейского похода. От боевого командира требовалось, чтобы он показал товар лицом или — до свиданья! Всю войну — вплоть до таких блестящих побед, как Ремагенский мост, и после нее — батальонных, полковых, дивизионных и корпусных командиров снимали в срочном порядке не только за поражение в бою, но нередко даже за недостаточно быстро или недостаточно полно выигранный бой. Зга тактика была негласной, ибо в американской армии предпочитают не выносить сор из избы.

Сугубая взыскательность по отношению к боевым командирам, по-видимому, испаряется, дойдя до командира корпуса. С командующими армией и выше военное министерство обращается несравненно мягче, — вероятно, исходя из принципа, что если человеку поручают командование армией, то он этого заслуживает, и учитывая, между прочим, нежелательное действие на мораль подчиненных (или на репутацию хозяина), которое оказало бы признание, что назначение на такой высокий пост было ошибкой.

Думаю, что я лично знаю с десяток дивизионных и корпусных командиров, которые показали себя достойными руководить армиями. Может показаться несправедливым, что так мало командиров действующей армии имеют шансы выдвинуться. Но у нас в Европе не так уж много было вакантных мест на должность командующего армией; меня лично поражает быстрота и решительность, с которой военное министерство среди неразберихи, отличавшей начало африканской кампании, сумело выбрать людей, одержавших победы в Тунисе и Сицилии.

До Тегеранской конференции американцы наметили двух кандидатов на высшие фронтовые командные должности в Европе. А после Тегеранской конференции, под нажимом русских, требовавших окончательного ответа, Черчилль и Рузвельт условились о том, что Эйзенхауэр займет пост Союзного верховного главнокомандующего, и назначили трех английских главнокомандующих — сухопутных, морских и воздушных сил. Таким образом, командование аккуратно скользнуло в желобок, выдолбленный с этой целью в «Оверлорде», плавно прокатилось по всем официальным каналам и попало прямо в руки генералу (а вскоре и сэру) Бернарду Монтгомери, главному маршалу авиации сэру Траффорду Лей-Мэллори и адмиралу военно-морского флота сэру Бертрану Рэмсей. Вторжение, на севере Европы, опять, теоретически, было на мази, и осуществиться ему предстояло, согласно задуманному плану, под всеанглийским руководством.

Глава пятая. "Бигот"

Тегеранская конференция подходила к концу, а тем временем в Англии «Джонни-новички» заканчивали свою работу. Дни их были сочтены. В конце декабря Великий Монтгомери прилетел в Англию и, даже не потрудившись связаться с американским главным штабом, прямо проехал к американским войскам в Южной Англии, приказал им стянуться в район сбора и, став у микрофона, объявил, что отныне он ими командует.

Они с любопытством разглядывали этого человечка. Он очень мал ростом и, чтобы казаться выше, носит обувь на толстейшей подошве. Его маленький рост удивил их, снимался он обычно, стоя на каком-нибудь возвышении, тогда вид у него получался более внушительный и грозный. Он был в своем знаменитом черном берете, очень подтянутый и бодрый.

Усилители доносили до каждого его высокий, почти пронзительный голос. Он пообещал, что в кровь расквасит немцам нос, и солдаты, на которых должна была брызнуть эта кровь, вежливо похлопали ему.

В январе Джеки Деверс собрал свои пожитки и улетел в Африку. Вместе с ним отбыли его начальник штаба Дэвид Барр, начальник оперативного отдела штаба Даниэль Ноус и еще человек двадцать офицеров, адъютантов и других работников.

Тем временем Монтгомери водворился в своей главной квартире, получившей название 21-й армейской группы. Помещалась она на окраине Лондона в здании школы св. Павла, где Монтгомери когда-то учился. Теперь в аудиториях раздавалось непрерывное шарканье ног — это входили и выходили участники совещаний. Штаб армии генерала Брэдли находился в Бристоле (в том самом Клифтон-колледже, где я побывал не так давно, когда знакомился с единственным корпусом, представлявшим в то время в Соединенном Королевстве американскую армию), и Брэдли пришлось откомандировать в Лондон целую группу офицеров специально для участия в многочисленных совещаниях Монтгомери. Теперь их называли «синдикатами» — термин, принятый в британской системе планирования. Когда вопрос только обсуждается, — это заседание комитета; подготовка же конкретной операции — это уже синдикат. Синдикаты в Лондоне происходят так же часто и множатся так же быстро, как и заседания комитетов.

Два других британских главнокомандующих — главный маршал авиации сэр Траффорд Лей-Мэллори и адмирал флота сэр Бертрам Рэмсей, так же как и Монти, входили в права наследства, завещанного им Тегераном.

Затем прибыл и сам Эйзенхауэр, и новый верховный главнокомандующий, на этот раз уже не имярек, обосновался на окраине Лондона, там, где когда-то был штаб Восьмой воздушной армии Айры Икера. Здесь офицеры многих наций собрались под маскировочной сеткой, огромной, как тент над цирком "Барнум и Бейли". Картина получилась внушительная. Восьмая воздушная армия жила неплохо, но СХАЭФ (Верховное командование экспедиционными силами союзников) считал, что по своему положению нуждается в еще лучших условиях. В бывшем помещении штаба Восьмой воздушной армии, как грибы после дождя, выросли столовые, кафетерии, закусочные. В числе первых решений англо-американского командования была договоренность, что оно будет получать не английские, а американские пайки и свое хозяйство передаст в ведение американских специалистов

Правителем этой маленькой империи стал начальник штаба Эйзенхауэра Бедел Смит. Леди Теддер прибыла со средиземноморского театра раньше своего супруга и очень рассердилась, узнав, что самая подходящая резиденция по соседству со штабом уже занята для Айка[14]{14}, но вскоре нашла для заместителя Союзного главнокомандующего помещение столь же удовлетворительное. Она была рада вернуться в Лондон, потому что итальянцы, по ее словам, — невыносимый народ, чего она только ни натерпелась от них, когда вела хозяйство главного маршала.

Открыв свой салон, Эйзенхауэр, Теддер, Бедел Смит и K° вскоре вознеслись в высокие сферы международных отношений. Ведь в Лондоне имелся большой ассортимент правительств, находящихся в изгнании, и теперь Эйзенхауэру нужно было заняться их правами и привилегиями. У многих из них были даже свои потешные батальоны, обученные и снаряженные англичанами. Каждое хотело, так или иначе, участвовать в освобождении своей родины

Подобрать для СХАЭФа переводчиков уже само по себе было проблемой. Как и предвидел КОССАК, выработка процедуры общения со столь разнообразным обществом оказалась весьма хлопотливым делом для верховного командования. Из самого состава командования вытекало, что верховный главнокомандующий должен возложить ответственность за вторжение на своих трех заместителей. Они стали издавать приказы — либо за подписью всех троих, либо, если вопрос касался только одного рода войск, за подписью соответствующего главнокомандующего.

Американские штабы оказались рассеяны, и «американцы» как таковые, как некое целое с единой точкой зрения и единой линией, перестали существовать.

Американские авиасоединения поддержки сухопутных войск, сведенные в Девятую воздушную армию, вскоре завоевавшую себе славу, были подчинены главному маршалу авиации сэру Траффорду Лей-Мэллори. Штаб его обосновался в чудесном поместье Саннингдэйл, в часе езды от Лондона, и в определенные дни являлся к главному маршалу авиации. Брэдли со своей Первой армией, как мы видели, остался в Бристоле, а часть его плановых работников находилась при штабе 21-й армейской группы. Гровенор-сквер перешел в ведение генерала Джона Ли из службы снабжения. Штаб Ли продолжал функционировать — доставать то, что нужно было Монти, из Америки, и согласовывать вопросы снабжения с соответствующими работниками британского военного министерства и штабом Монтгомери. Американские воздушные силы дальнего действия, ранее связанные с американским командованием, благодаря личным взаимоотношениям командующих, теперь действовали на отшибе под начальством нового командующего, генерала Дулитла. Короче говоря, американские силы были расчленены и рассеяны, как армия, разбитая в бою.

Самым заброшенным из американских штабов был бедный, всеми забытый ФУСАГ (1-я армейская группа Соединенных Штатов). Это был штаб, организованный Деверсом для управления американской группой армий, если таковая когда-нибудь появится на свет. Командующего там не было, и руководство осуществлял начальник штаба, некий Аллен. После Тегерана эта организация была вверена самому Брэдли, как дополнительная нагрузка к командованию Первой армией. В это время Первая армия Соединенных Штатов называлась сокращенно ФУСА, и это создало неимоверную путаницу, тем более что ФУСА и ФУСАГ оказались под командованием одного и того же лица. Когда Брэдли возглавил эту армейскую группу во Франции, ее — отчасти с целью устранить эту путаницу, отчасти в целях безопасности — стали называть 12-й армейской группой, и употребление сокращенного названия было запрещено.

По всей вероятности, в момент назначения Брэдли командующим ФУСАГом военное министерство США еще не решило, останется ли он на этом посту, когда ФУСАГ начнет осуществлять функции командования, если такой момент вообще наступит. Возможно, что в спешке Маршалл просто записал Брэдли на оба поста, считая, что, когда придет время, группу можно будет передать какому-нибудь подходящему по чину генералу. В Вашингтоне имелись генералы в высоких чинах — МакНэр, руководивший обучением армии, Лир и несколько других, тогда как Брэдли уступал в чине даже Паттону. То обстоятельство, что Брэдли был в сравнительно невысоком чине, следует запомнить, ибо оно повлияло на последующие события. Как бы там ни было, впервые Брэдли явился в ФУСАГ скорее не как командующий, а как турист. От Бристоля до Нормандии и дальше он считал себя в первую очередь командующим армией.

Зимою 1944 года штаб армейской группы, с помощью которого Брэдли впоследствии командовал во Франции четырьмя армиями, влачил скромное и незаметное существование на Брайанстон-сквере, в плохоньком квартале, неподалеку от Гровенора и Мэйфэра. «Скромное» — правильное выражение, но «незаметное» — эпитет не совсем точный. Через какой-нибудь месяц после организации ФУСАГа упоминание о нем уже вызывало в Лондоне такой же хохот, как самые веселые номера в нью-йоркском мюзик-холле, ибо у ФУСАГа не было войск, не было определенной задачи и — как тогда казалось — не было будущего.

Шутки исходили главным образом из британского штаба, вовсе не желавшего видеть рядом с собою американского конкурента, и это было понятно. Но нужно сказать, что офицеры ФУСАГа, как нарочно, поставляли материал для таких шуток. В Лондоне их главным вкладом в военное усилие была отличная столовая. Штаб являл собою своеобразную смесь из ветеранов, прибывших, наконец, из Африки, и новичков, только что из Штатов. Последние задавали тон. Они суетились из-за тысячи ненужных мелочей и с особенным азартом занялись проблемой, как закаляться для предстоящей походной жизни. Никто не изъявил желания сдать им под лагерь участок английской земли, и тогда они, после долгих совещаний, приняли великое решение. Вдоль всего Брайанстон-сквера тянется широкая аллея, окаймленная красивыми, высокими деревьями. В один прекрасный день ФУСАГ торжественно выплыл из своей резиденции, расставил под этими деревьями палатки и там накормил себя завтраком. После завтрака все возвратились по своим квартирам и канцеляриям.

Бедный ФУСАГ! Самое обидное для него происшествие случилось в марте, когда немцы сделали последнюю попытку сжечь Лондон с воздуха. Нужно же им было сбросить свои зажигательные бомбы прямо на крышу ФУСАГа. На всех соседних крышах стояли дежурные прославленной лондонской службы ПВО, которые живо справлялись со своими зажигалками. А вот на чердаках ФУСАГа их никто не тушил. Англичане, естественно, не обслуживали эти дома, а у ФУСАГа еще не дошли руки до мер борьбы с воздушными налетами. Таким образом, зажигалки сожгли почтовое отделение штаба, часть архива, канцелярию коменданта и еще кое-какие мелочи. Получился очень красивый костер, на фоне которого эффектно выделялись чудесные деревья, а борьба с огнем, несомненно, обогатила боевой опыт ФУСАГа.

Налет, от которого пострадал ФУСАГ, имел некоторое касательство ко мне, так как я в это время жил в маленькой квартирке в переулке у самого Брайанстон-сквера. Налеты мне были не в новинку, — я пережил блиц 1940 года, — я любил наблюдать их и обычно, как только начинали стрелять зенитки, высовывался из окна, чтобы посмотреть, что творится на свете. Случилось так, что накануне налета, о котором идет речь, я провел полчаса за чтением материалов по опросу немецких летчиков, захваченных в плен во время последнего налета. Из опросов явствовало, что немцы пытаются применить против Лондона новую технику бомбежки, заимствованную у англичан. Я решил проверить, как это делается.

Пленные сообщили, что первые немецкие самолеты должны сбросить сигналы в определенном порядке, в один ряд перпендикулярно курсу, чтобы отметить линию выхода на боевой курс; потом второй — вдоль курса, — указывающий направление на цель; и, наконец, прямо над целью головной самолет сбросит очень яркую красную ракету: она укажет место, куда последующие волны самолетов должны сбросить свои бомбы, — объект на данную ночь.

В ночь налета на ФУСАГ не успел я высунуть голову в окно, как воочию увидел все, о чем читал. Вот эти огни отметили линию выхода на боевой курс. Вот летят сигналы вдоль линии бомбежки. Я глядел, как завороженный; было так, словно смотришь пьесу, которую только что дочитал.

А потом я, изогнувшись, взглянул вверх и обнаружил, что красивая красная ракета на парашюте, в которой я признал указатель объекта, висит прямехонько у меня над головой. Через две секунды воздух наполнился шелестом и свистом, и зажигалки, как дождевые капли, зашлепали по крышам и тротуарам. Переключившись с академического изучения техники немецких налетов на более практическую задачу — как бы выбраться живым из своего переулка, — я только тут увидел, что горит ФУСАГ.

Одной из причин, почему я в ту зиму читал опросы военнопленных, были полученные нами сведения о намерении немцев применить против Англии какое-то секретное оружие. Мы знали, что они изготовляют и самолеты-снаряды, и стратосферные ракеты, и в наши планы входила, между прочим, эвакуация Лондона. Она должна была коснуться только гражданского населения, — правительство и штабы предполагалось упрятать под землю на глубину не менее шестидесяти футов и никуда не перебрасывать, чтобы не поколебать моральное состояние в стране и не дать немцам повода заявить, будто они уничтожили Лондон как действующий центр Британской империи.

Первое, что я узнал о самолетах-снарядах, сводилось к следующему: взрывчатые вещества в количестве, равном грузу товарного вагона, будут сбрасываться на Лондон через каждые две минуты круглые сутки, день за днем. Считалось, что это максимум того, чем нам угрожают самолеты-снаряды, если их, как предполагалось, будут пускать со всего побережья от Голландии до Шербура.

Вскоре на фотоснимках, доставляемых нашими разведывательными самолетами, появились стартовые станции — полоски, заостренные в форме лыжи. Я хорошо это помню, потому что, исходя из этого, мы — все, что осталось от штаба Деверса, — сделали последнюю попытку заставить кое-кого поторопиться с вторжением. Нам представлялось, что лучший способ избавить Лондон от новой неприятности с воздуха, — это переправиться через Ла-Манш и отнять у немцев их базы.

Нужно отдать должное мужеству и выдержке англичан; вполне реальная угроза национальной катастрофы, заключенная в самолетах-снарядах и ракетах, ни разу не поколебала британских офицеров, твердо решивших, что ничто не заставит их торопиться и не отвлечет от намеченного курса и планов. Не следует думать, что они недооценивали опасность самолетов-снарядов или игнорировали ее. Вскоре все планы стратегических налетов авиации союзников были перестроены с целью пресечь это зло. Английские ученые работали день и ночь, но не могли предложить правительству никаких реальных контрмер.

А торопиться англичане не желали.

Сам я в то время, сколько помню, числился в ФУСАГе лишь наполовину. Деверс, уезжая, по тем или иным соображениям оставил кое-кого из нас в Англии, и та небольшая работа по планированию какую американцы еще могли вести, выполнялась его прежним штабом и позднее организованные штабом армейской группы. Когда бессмысленность составления планов при отсутствии армии, которая могла бы их выполнять, стала слишком очевидной, ФУСАГ выделил своего рода авангард и временно прикомандировал его к штабу британского главнокомандующего. Теоретически в задачу этой группы входило ознакомление с операциями Монтгомери, с тем, чтобы к тому моменту, когда произойдет реорганизация, — когда американские сухопутные силы перейдут из-под командования Монтгомери к американскому командующему, — хотя бы несколько американских офицеров были в курсе операций в масштабе армейской группы и обеспечили бы более или менее безболезненный переход и преемственность стратегических и тактических планов. В середине марта я был включен в эту группу, и когда Монтгомери со своим штабом перебрался из школы св. Павла в окрестности Портсмута, я последовал за ним. Мы расположились лагерем на лужайках и под деревьями прекрасного поместья Саутвик-парк.

Так была создана еще одна американская группа.

В Портсмуте мы имели возможность близко ознакомиться с планами Монтгомери, но чтобы обсудить их с другими американцами, мы должны были либо возвращаться в Лондон, либо предпринимать восьмичасовую автомобильную поездку в Бристоль. Мы были тем, что на гражданских конференциях когда-то называлось "наблюдатели без права голоса", к тому же и слушать наш голос было некому.

Впрочем, прием, оказанный нам в штабе Монтгомери, пришелся нам по душе: в течение многих месяцев работы с англичанами положение наше оставалось двусмысленным, теперь же мы, по крайней мере, знали свое место. Начштаба Монтгомери, Фредди де Гингэнд, собрал человек двадцать — тридцать из нашей группы в большой палатке и произнес речь такого примерно содержания:

"Генерал Монтгомери поручил мне передать вам, что он очень рад видеть вас здесь. Он хотел бы, чтобы вы поняли, что этот штаб — не англо-американский. Это британский штаб. У вас здесь не будет никаких прав и никаких обязанностей. Однако мы намерены сообщать вам все, что нам известно, и во всем идти вам навстречу. Насколько я понимаю, ваша задача быть в курсе операций генерала Монтгомери, знать, какие шаги он намечает и как он намерен их осуществить. Мы будем всемерно помогать вам получать эти сведения. Но дело это — наше дело, и мы считаем, что будет меньше неприятностей, если все это поймут".

Все было ясно, и это нам понравилось. Словно освежающим глотком лимонного сока смыло приторный вкус всех этих: "Вашу руку, заокеанские друзья! Ну и молодцы вы, честное слово! Но не думаете ли вы…" Отрадно было и другое: создавалось впечатление, что Монтгомери решил заняться вторжением всерьез, а мы уже давно перестали тревожиться о том, кто будет двигать это дело вперед, лишь бы оно продвигалось. К тому же мы теперь были избавлены от мучительных сомнений в том, правы ли мы были, когда навязывали наши непроверенные идеи английским ветеранам.

"Джонни-новичкам" пришлось бы несладко в 1943 году, даже если бы их единственной заботой было выполнение приказов, — приказов о подготовке военной операции, которую их союзники словно и не считали нужной. Но еще больше их смущало и глубоко угнетало ощущение, что они вообще не имеют права на какие бы то ни было взгляды. Они были уверены, что подготовить эту операцию можно и что при соответствующей подготовке она будет успешной. Но имели ли они право на такую уверенность? Ведь они, в сущности, исходили только из теории. Самые опытные из них разве что участвовали в стычках с немцами в Африке. Им не приходилось, как английским коммандос, переправляться через Ла-Манш на десантных судах, высаживаться среди мин и колючей проволоки, под огнем бетонных укреплений. Они знали, что, настаивая на своих непросвещенных мнениях, они ставят под удар сотни тысяч жизней и самую историю. Они не чувствовали уверенности, не обладали опытом и знаниями, на основе которых могли бы строить свои доводы. В трудные минуты они, с чисто американской непосредственностью и оптимизмом, могли только верить в себя и в своих соотечественников. Их более опытным союзникам без труда удавалось внушить им, что они ничего не понимают.

Мы знали, что если мы ошибемся, кто-то кровью заплатит за наш промах. Теперь, когда командование принял великий Монтгомери, мы все испытывали чувство облегчения; страшное бремя ответственности уже не давило нам плечи.

С нашими новыми друзьями мы отлично ладили, жили и питались с ними вместе в палатках под старыми дубами. Впервые мы работали с группой англичан, которых мы уважали за их военные заслуги я среди которых занимали определенное, четко оговоренное положение. Вот где оправдывалась поговорка: "Чем крепче забор, тем лучше соседи".

По вечерам мы иногда беседовали на эти темы с нашими английскими коллегами, делились мнениями о людях, которым предстояло вести наши армии в поход. Некоторые полковники Монтгомери служили в Африке с американскими войсками и при американских штабах. Они, точно оправдываясь, говорили нам: "Но у вас вообще нет командиров. Вспомните, сколько времени нам потребовалось, чтобы найти Монтгомери, а вы ведь только начали воевать". Монтгомери они называли "наш главный" и верили в него непоколебимо. "Подождите, — говорили они нам, — вот увидите его в деле". Смысл их слов сводился к тому, что хотя у нас есть хороший материал — им, например, нравились Брэдли и Хармон, — нам предстоит роль массы, а поведут нас к победе англичане. И они действительно так считали.

Противопоставить этому мы могли только скромные достижения наших командиров в Африке и в Сицилии, поэтому мы спрашивали их: если ваш «главный» составил себе имя под Эль-Аламейном, следует ли из этого, что американцам нет нужды выдвигать своих боевых командиров? Намерен ли «главный» отныне поставлять союзникам всех командиров, нужных для победы? И если они допускают мысль, что делу союзников все же потребуются старшие командиры американцы, — ведь недалеко то время, когда американские войска численностью в пять раз превзойдут английские, — как быть тогда, если эта теория возьмет верх и ни одному американскому командиру не будет предоставлена возможность — приобрести опыт и проявить себя на достаточно высоком посту? Неужели же так до конца и будет один Монти?

Англичане пожимали плечами — а почему бы и нет? Монти и Александер. Они твердо верили, что стоит только выполнить «Оверлорд» и очистить во Франции место, где «главный» мог бы развернуться, — и противнику крышка! Кто назначен командующим немецкими войсками в Северо-Западной Франции? Роммель. А с Роммелем «главный» умеет управляться.

Мы дивились их уверенности, но возражать не решались. Как-никак, в Африке они не сплоховали.

Однако поначалу Монтгомери не оправдал наших надежд. Не успел он обосноваться в Англии, как решил отодвинуть срок вторжения, согласованный в Тегеране. Отодвинуть на целый месяц! Нас прямо в дрожь бросило: еще одна такая отсрочка, и вторжение автоматически переносится на будущий год. В плане «Оверлорд» одно было бесспорно: вторжение надо осуществить с таким расчетом, чтобы впереди оставалось все лето. Англичане до смерти боялись осенних штормов в Ла-Манше.

И по существу в приказе Монтгомери не было ничего утешительного: не то, чтобы он перенес вторжение с первого подходящего прилива в мае на первый подходящий прилив в июне, — нет, он просто отодвинул его на 31 мая срок, явно взятый с потомка, потому что он приходился ровно на неделю раньше, чем нужная фаза луны и прилива. Было ясно, что цель этого хода соблюсти букву тегеранского соглашения и наплевать на его смысл. Русские сначала настаивали на 1 апреля, а потом отказались от апреля, чтобы гарантировать начало мая. Когда мы спросили англичан, извещены ли русские об отсрочке, они, к нашему удивлению, ответили отрицательно. Позже особая миссия была отправлена с этой вестью в Москву, но она выехала лишь после того, как обсуждение сроков уже потеряло всякий смысл.

И все же мы не знали, что думать о Монтгомери. Оттягивая срок, он в то же время настаивал на расширении операций, за которое многие американцы боролись так долго и безуспешно. Еще при Деверсе американский главнокомандующий дал своим плановикам задание расширить «Оверлорд». Они выбрали полосу берега справа от первоначально намеченного района высадки, и вся операция была соответственно разработана на бумаге. Брэдли вернулся к этим планам, как только занял свой пост, и они были основательно доработаны. Новый участок берега приходился на американском фланге, что полностью оправдывало мероприятия Брэдли, хотя осуществление этих планов не входило в его полномочия. Теперь расширения фронта требовал Монтгомери — и добился своего, ибо его авторитета никто не оспаривал. В отличие от Деверса, он был избавлен от необходимости торговаться.

Даже СХАЭФ был подчинен «главному» — в силу полномочий, данных ему по Тегеранскому соглашению. Зимою 1944 года имело место небывалое явление: младший штаб вызывал к себе руководящий состав старшего штаба и читал им лекции на тему о том, что и как делать дальше. На одном из таких собеседований я присутствовал, и сам был свидетелем того, как начальник штаба Монти распекал генералов из СХАЭФа. Офицеры Монтгомери имели право подписывать от его имени приказы и раз даже дали нагоняй министерству иностранных дел. Они отдали историческое распоряжение о том, чтобы в интересах безопасности была приостановлена отправка дипломатической почты в нейтральные страны. Но это относится к более позднему времени.

В январе мы пережили минуты уныния в связи с отсрочкой, а затем совещания участились до такой степени, что мы стали опасаться, как бы вся операция не оказалась погребенной под ними. Позднее начальник американского генерального штаба Маршалл говорил в своем официальном отчете о бестолочи, царившей в Лондоне в январе. Эйзенхауэр писал ему в то время:

"Совершенно ясно, что здесь нужно предпринять энергичные шаги в нескольких направлениях. Расположение штабов, четкая расстановка командующих, тактика штурма, численность войск и количество техники — все эти вопросы еще не разрешены окончательно. Самая важная из всех задач усилить первую атакующую волну в «Оверлорде».

Главной загвоздкой, — особенно после того, как план вторжения был, наконец, расширен, — оставались плавучие средства. Мы только теперь узнали, что англичане затеяли еще одну глупость на Средиземном море, — по мысли Черчилля, решено было снова, "в самый последний раз", высадить десант с целью захватить Рим. Для этого предполагалось, разумеется, использовать транспортные суда, которые сильно помогли бы разрешить все затруднения на Ла-Манше. Злосчастный Средиземноморский фронт, теперь перешедший в исключительное ведение англичан, снова стал нам поперек дороги. Мы, находясь в Англии, в то время не знали, что войска будут высажены в Анцио и что после провала этой операции гонка на Балканы прекратится.

После Анцио уже не осталось надежд выиграть войну со стороны Средиземного моря; появились самолеты-снаряды, война затягивалась, и англичане, прочно забрав в свои руки командование, утешались тем, что если вторжения через Ла-Манш не миновать, они, по крайней мере, могут проводить era по-своему. Мы же в Портсмуте только чувствовали, что к концу февраля а высадка в Анцио началась 22 января — перспективы операции на Ла-Манше таинственным образом прояснились.

Подготовка к штурму пошла всерьез, — ведь все, что могло запоздать, уже запаздывало непозволительно. Вот когда «Джонни-новички» дождались, наконец, признания: оказалось, что они-то, эти непрошеные помощники, и делали самое нужное дело; несмотря на все препятствия, они сумели довести работу до той точки, с которой теперь ее можно было продолжать.

Штурмовой учебный центр разработал технику первого штурмового эшелона. Без чьей-либо санкции были выработаны основные ее принципы и начато обучение американских войск. Монтгомери оставалось только легализовать все это.

Десантные суда, какие мог бы уделить нам средиземноморский флот, прочно завязли у Анцио, но по заданию штаба Деверса, работавшего в контакте с Дональдом Нелсоном, на американских верфях уже строились новые суда, и они поспели к сроку.

Кроме того, «Джонни-новички» еще до отъезда, после долгих усилий, все же сумели убедить американский флот отнестись к проблеме вторжения серьезно. Когда выяснилось, что для прикрытия штурма в его возросших масштабах потребуется увеличение огневой мощи судов, американский флот предложил свои услуги.

Организация снабжения, которую Деверс сколотил и оставил в Англии, работала бесперебойно, уже шло укомплектование складов. Существенно и то, что в американской организации снабжения было достаточно бывших «Джонни-новичков», досконально изучивших работников и практику снабжения и перевозок в Соединенном Королевстве. Без их сноровки было бы трудно довести эту работу до конца.

Все эти немаловажные достижения были прямым результатом работы Деверса и K° в условиях непрестанного противодействия со стороны их союзников. Пусть они не были посвящены в секрет игры, но бить по мячу они умели. Возможно даже, что Деверс и его помощники не сделали бы больше, если бы цель их работы была им яснее. Оружием в борьбе им служила их манера понимать все английские доводы буквально. Они просто изматывали англичан своей примитивной логикой: "Как мы можем обучить войска, если у нас нет учебного поля? В Англии миллионы акров земли, а нам нужно всего несколько сотен. Почему нам их не дают?". Такое упорство, граничившее с ребячливостью, оказывало действие.

Подготовка к операции стала приобретать видимые очертания — началось сосредоточение войск и репетиции. Предыдущим летом стратегические воздушные силы получили задание сломить Люфтваффе бомбежками авиазаводов и навязыванием воздушных боев. Эта задача была вверена Восьмой воздушной армии Икера, которой теперь командовал Дулитл, а не британским воздушным силам, потому что британские бомбардировщики по-прежнему использовались только для ночных заданий, во время которых нет возможности ни точно высмотреть нужный промышленный объект, ни затеять бой для уничтожения вражеских летчиков-истребителей. Прицельные бомбардировщики Дулитла, прикрываемые истребителями дальнего действия, теперь занялись немецкой авиацией вплотную.

В течение всей зимы 1944 года газеты ни слова не говорили о том, что близится начало битвы за Европу: союзники надеялись, что когда вторжение начнется, немцы примут его за мощную атаку против стартовых станций для самолетов-снарядов, о подготовке которых, как было известно немцам, мы имели сведения.

В начале января Восьмая воздушная армия была усилена Пятнадцатой американскими бомбардировщиками дальнего действия из Италии — и слилась с ними в одно ударное соединение под командованием генерала Спаатса для действий над континентом. В феврале налеты достигли высшей точки. Генерал Маршалл писал: "Жестокая битва длилась целую неделю. Она велась над Регенсбургом, Мерсебургом, Швейнфуртом и другими важными промышленными центрами. Истребительная авиация немцев была сильно ослаблена, наши атаки продолжались с неослабевающей яростью".

И все-таки мы опасались, как бы англичане не воспользовались лазейками, имевшимися в плане «Оверлорд». Повторяю, мы не знали, что после Анцио они были вынуждены отказаться от своего намерения первыми попасть на Балканы. Но к апрелю «Оверлорд» уже развил непреодолимую силу инерции, машина уже работала, и все это знали. Никакие лазейки, никакая высокая; политика и благочестивые чаяния не могли теперь помешать вторжению в Европу. Весь огромный механизм его достиг таких размеров и такой силы, что невозможность остановить его была очевидна всякому.

Войска, стянутые в Англию в 1942 году, были не так многочисленны, их без труда удалось перебросить в Африку. Другое дело — «Оверлорд». Теперь уже не сотни тысяч, а миллионы выстроились в очереди у пунктов посадки на суда, очереди эти тянулись через всю Англию и Шотландию и дальше, через океан, до переполненных лагерей позади портов Атлантического побережья США.

По тому же пути от американских заводов и шахт двигалось снабжение.

Все было готово, все было создано с единственной целью — достигнуть европейского материка через Ла-Манш.

Не было человека или группы людей, не было правительства, способного преградить этот поток. Вторжение жило своей особой жизнью. В целом оно имело неизмеримо большее значение, чем любой из его составных элементов, даже чем его руководство, чем люди, получившие бумагу со словами: "Вам поручается командование".

Таким образом, в апреле 1944 года вторжением в Европу никто не командовал. Ни один человек не был бы на это способен. Были люди, командовавшие отдельными участками — базами, дивизиями, армиями, — но все вместе было слишком огромно. В апреле Монтгомери не мог бы больше прибавить к фронту наступления буквально ни одной тысячи ярдов. Эйзенхауэр мог на день-другой отсрочить начало, но всякое изменение, внесенное им в расписание посадки войск, было бы гибельным. Много миллионов частей составляло эту машину. Никакое человеческое воображение не могло ее себе представить.

Самое странное в историческом вторжении в Европу 6 июня было именно то, что никто по существу им не командовал. Два человека, Рузвельт и Черчилль, в свое время согласились на том, что оно должно состояться; но единоличного командования не было. Самый план вырабатывался в течение ряда лет. Корнями он уходил в опыт первых коммандос. Он не был созданием одного гениального ума. Как мы видели, он составлялся по методу исключения, путем отбора наименее невозможных направлений и операций. Это был плод тяжелого, кропотливого труда. И когда план был закончен, отпечатан, переплетен и занумерован, группа людей, работавших над ним, была распущена. Ни один из них не сыграл сколько-нибудь значительной роли в его осуществлении. Но к тому времени, когда Эйзенхауэр и Монтгомери возглавили европейский театр военных действий, план уже разросся до таких размеров, что никаких серьезных изменений они не могли в него внести.

Не Бернард Монтгомери, а план был поистине «главным». Проведенное в январе усиление первой волны по существу не изменило основную концепцию берег Нормандии был выбран просто потому, что условия там были менее неблагоприятны, чем к северу и к югу от него.

Генерал Эйзенхауэр, разумеется, не имел никакого касательства к руководству вторжением. Честно выполняя условия, выработанные в Тегеране, он только расписывался на доверенностях, которые выдал своим трем английским главнокомандующим. Как и предсказывали англичане, — а они позаботились о том, чтобы их предсказание сбылось, — Эйзенхауэр в Англии был целиком занят политическими функциями верховного главнокомандующего. С войсками он соприкасался только во время официальных смотров.

Мало того, что сухопутные, морские и воздушные силы имели отдельных главнокомандующих, — эти три лица сами координировали свои действия, образуя некий сверхсиндикат. Роль Эйзенхауэра в чисто военной области сводилась к посредничеству между ними и командованием воздушными силами дальнего действия. Из всех вооруженных сил в Англии только последние не являлись неотъемлемой частью плана «Оверлорд». Для усиления воздушной подготовки предполагалось «отвлечь» их от главной задачи по разрушению германской промышленности, но в основном поддержка с воздуха при вторжении возлагалась на соединения истребителей и средних бомбардировщиков, которыми командовал Лей-Мэллори. Таким образом, хотя официально ответственность лежала на Эйзенхауэре, фактически его роль в руководстве вторжением сводилась к тому, чтобы шагать из угла в угол и выслушивать синоптиков, которые докладывали ему, что все в порядке. Но и три английских главнокомандующих — генерал, адмирал и главный маршал авиации, — несмотря на свою огромную ответственность, могли сделать немногим больше. Это были мастера, а не управляющие, — мастера, временами до отказа перегруженные работой по координированию действий исторической важности, но бессильные что-либо изменить в самом качестве этих действий.

Такова природа всякой комбинированной операции. На суше генерал действительно командует. Он может приказать своим войскам наступать и отступать, маневрировать и производить демонстрации. В зависимости от его приказа бой может быть выигран или проигран. Другое дело — человек, номинально командующий комбинированными силами вторжения. Он не может увеличить число войск, потому что не хватает судов для их перевозки. Он не может даже уменьшить это число, потому что все части плана так тесно переплетаются, что изменение одной его части сдвинет с места все остальные. Он не может существенно изменить действия своих войск во времени или в пространстве. Как и все, он просто подневольный работник, беспрекословно выполняющий волю плана.

Из всех старших командиров ближе всего под понятие свободного человека подходил Брэдли. Он был только младшим мастером американского цеха, подчиненным обер-мастеру Монтгомери, но именно благодаря такому скромному положению у него оставалось немного времени и внутренних сил, чтобы обдумать, что он будет делать со своими войсками, когда они переправятся во Францию и он сможет хоть что-то предпринять. Стратегический план, которым Брэдли впоследствии руководился на континенте, в общих чертах сложился у него в эти месяцы перед вторжением. Еще прежде, чем его войска отплыли от берегов Англии, у Брэдли была ясная картина того, как с наибольшим эффектом использовать их против германской армии.

Монтгомери не выказывал ни малейшего интереса к идеям Брэдли, — ведь Брэдли был всего лишь одним из его генералов, и обращаться с ним, как с равным, он видел не больше оснований, чем с командующим подчиненной ему канадской или даже английской армии. Не в духе английской военной традиции и не в характере Монтгомери прислушиваться к творческим идеям из области стратегии или тактики, высказанным подчиненными командирами.

Собственные идеи относительно действий на континенте имел еще Деверс, Он пытался заинтересовать ими англичан. В отличие от него, Брэдли держал свои идеи при себе. Теперь он думал вперед — о том времени, когда уже будут созданы предмостные укрепления, когда он выполнит первую задачу, возложенную на него по плану, — захват Шербурского полуострова. Он занялся изучением местности к югу к юго-востоку от района высадки, прикидывая, как он может ответить на те или иные ходы противника

Все это время я либо находился в лагере близ Портсмута, где присутствовал на совещаниях английского штаба, либо носился по южному побережью Англии на джипе и самолете связи, посещая все новые американские части и наблюдая учебную подготовку к вторжению.

Отношения между американцами и англичанами стали более непринужденными, зато всеобщее напряжение росло, великий день приближался. Предстояло разыграть одну из грандиознейших партий в истории. Сейчас, оглядываясь на то время из послевоенного мира, трудно воссоздать это настроение, как трудно вспомнить свои предрассветные ощущения, когда солнце уже стоит высоко в небе, и в пейзаже не осталось ничего таинственного.

Зимой 1944 года все по ту сторону Ла-Манша было окружено тайной и дышало угрозой. То, что нам предстояло, не имело прецедентов. Ветераны кампаний в Африке и Сицилии, — которых, впрочем, было очень мало, — ничем не могли нас утешить. И чем больше они знали, тем меньше от этого было радости, потому что они, казалось, запомнили только хаос и разрушение, и полную зависимость успеха комбинированной операции от случая, от погоды и от ошибок противника.

Серьезные репетиции, которые мы проводили, только портили нам настроение. По плану предполагалось провести ряд учений, все в более крупном масштабе и при участии возрастающего количества людей и судов. Делалось это и для тренировки и чтобы сбить с толку немцев. Когда большие группы наших судов выходили в море, немцы настораживались, но ничего не случалось, и они становились беспечнее. А нам эти занятия должны были дать практический опыт. Но в течение зимы и начала весны они раз от раза проходили все хуже.

Казалось, что сил всех участников — от командующего до последнего пехотинца — едва хватало на то, чтобы собрать войска на берегу, погрузить на суда и снова высадить на другом участке, изображавшем побережье противника. К моменту высадки наступала невообразимая путаница. Терялось важное оборудование, о планах никто не помнил, исчезало всякое представление о порядке.

Очень тяжко бывало стоять на каком-нибудь обрыве, воображая себя немецким командиром, и смотреть, как волны атакующих взбегают на берег и смешиваются в кучу, образуя идеальную мишень. Машины врезались колесами в песок и застревали, их заливало водою в мелких местах, они опрокидывались на дюнах, увязали в болотах. Глядя на эту безнадежную неразбериху, я думал: "Как организовать из всего этого хаоса атаку, достаточно сильную, чтобы прорвать оборону побережья, защищенного сильнейшими в мире укреплениями?"

Мы слишком много знали об этом побережье по большим, устрашающим картам: каждую точку на аэроснимках увеличивали, и старательные топографы изображали на ее месте проволоку, бетон, мины, орудия, подводные препятствия, противотанковые рвы и артиллерийские батареи. Не верилось, что атакующие части, которые приплывут из-за бурного серого Ла-Манша, смогут пробить брешь в этой грозной стене

Из трех больших учений на Ла-Манше беспорядочнее всех прошло последнее. По окончании его мы совсем приуныли и стали думать, что, может быть, пессимисты были правы. Ничего не клеилось. Мы видели это своими глазами, читали донесения командиров частей, знали, что все наши замечательные расписания пошли прахом. А ведь суда прошли всего несколько миль вдоль берега, повернули обратно и высадили войска на свою же землю. Приходилось утешаться скучными соображениями вроде того, что комбинированные операции, всегда производя такое впечатление, что перед высадкой в Африке прогнозы были еще более мрачные, и что вторжение в Сицилию прошло успешно даже после того, как неожиданный шторм потрепал наши транспорты.

Опасались мы и другого. Никто из тех, кому довелось пережить налеты немецкой авиации в одном из наших средиземноморских портов, не допускал мысли, что флот вторжения сможет без помехи выйти в море. На Средиземном море немцы могли одновременно бросать на один пункт ничтожное количество самолетов, и все-таки они рассеивали войска и топили суда. На порты Ла-Манша будет направлена вся сила немецкой авиации, тем более что до ее баз немногим больше ста миль. В такой серьезный момент они не остановятся перед потерями, лишь бы сорвать вторжение. Во время учений каждый раз использовалось лишь малое количество судов. Но, наблюдая их, мы видели, что все крошечные порты Южной Англии и большая гавань Саутгемптона-до отказа борт к борту — забиты судами, как миниатюрные копии Пирл-Харбор. Казалось, что, сбрось бомбардировщик хоть горошину, она и то не может не попасть в цель.

Наконец, проснувшись однажды утром, мы узнали, что ночью германские торпедные катера проникли в караван наших танко-десантных судов в каких-нибудь десяти милях от Портланд-Билл, потопили два из них, а с третьего сорвали корму. Американцы потеряли пятьсот или шестьсот человек ранеными и утонувшими. Это был по большей части инженерно-технический состав; вместе с ним пошла ко дну и материальная часть, которая была нужна в самом начале вторжения, — бульдозеры для расчистки препятствий и переносные дороги для движения мототранспорта по песку. Если немцы могли натворить все это на нашей стороне Ла-Манша…

Положение было серьезное. Почему немцы совершили нападение именно сейчас? Ясно — потому, что они рассчитывали захватить пленных и выведать у них наши планы. На этом учении впервые полностью репетировался боевой порядок штурмового эшелона. В нем уже фигурировало и секретное оружие катера с ракетным двигателем и танки-амфибии «ДД». В Африке, в Сицилии и в Салерно инженерным войскам и пехоте приходилось высаживаться первыми, чтобы подготовить относительно безопасную высадку бронесил. В Нормандии же мы собирались действовать в обратном порядке — посылать вперед вездеходные танки. Эти секретные танки «ДД» всегда, даже на переходах, укрывались черными чехлами. Во время учения предполагалось также проверить готовность наших огневых средств и дистанции, с которых должны будут открыть огонь ракетные и другие орудия.

Спрашивалось: захватили ли немцы пленных, и если захватили, что было этим пленным известно? Сохранение военной тайны основано на том принципе, что каждый должен знать только то, что необходима для выполнения его задачи. Все сведения, какие могут пригодиться противнику, делятся на категории: "для служебного использования", "не подлежат разглашению", «секретно» и так далее, причем в каждом случае в них посвящено все меньше офицеров и бойцов. Во время операций в Европе американскому «секретно» соответствовало английское "весьма секретно". А дальше шли сведения "совершенно секретные", куда входили подробные планы вторжения, организация атакующих волн и распределение поддерживающих родов войск, но не входили место и время вторжения. Эти последние, сверхсекретные сведения, шли под условным обозначением «Бигот». Офицер, имевший право знать и действительно знавший, где и когда начнется вторжение, назывался «биготным».

Среди офицеров, занятых в учении, которому помешали немцы (называлось оно "Тигр"), было человек двадцать, а может быть и больше, «биготных» — то есть знавших, на каком участке берега произойдет высадка, и в каком месяце, и в какую фазу луны. К концу учения «Тигр» тысячи людей располагали "совершенно секретными" сведениями, потому что они провели самую настоящую генеральную репетицию.

Английское адмиралтейство, представители которого находились в районе учения (задача по охране транспортов была возложена на британский военно-морской флот), установило, что транспорты были атакованы немцами еще на пути к месту назначения. Таким образом, войска, находившиеся на них, не имели возможности узнать, что им предстояло делать. Если бы немцы застигли их на обратном пути, каждый рядовой был бы так начинен "совершенно секретными" сведениями, что его стоило бы послать на опрос в Берлин.

Но что сталось с «биготными» офицерами? Представитель адмиралтейства при штабе Монтгомери доложил, что, согласно произведенному расследованию, торпедные катера не могли захватить пленных. Характерно для Монтгомери, а может быть, и для всякого офицера армии, что он не дал себя убедить и отдал приказ о новом расследовании. Совершенно случайно мне довелось принять в нем участие. Дело в том, что американские инженеры, занятые в учении, были из инженерно-десантной бригады, а я первый год своей военной службы провел в составе управления инженерно-десантных войск. В восемь часов утра я получил приказ сесть в штабную машину и попытаться разыскать какого-нибудь знакомого, своими глазами видевшего все, что произошло.

Проездив восемь часов, я отыскал-таки двух лейтенантов, наблюдавших всю картину с палубы того транспорта, у которого торпедой сорвало корму. Их рассказ существенно отличался от донесений адмиралтейства. Адмиралтейство считало, что немцы не могли взять пленных, потому что их катера, нанеся удар, пустились наутек от огня конвойных кораблей. Мои же лейтенанты сказали мне, что если конвойные корабли и вели огонь по катерам, то это происходило где-то за линией горизонта, ибо вблизи потопленных судов они ни одного конвойного корабля не видели. Погибшие транспорты шли непосредственно впереди и позади того, на котором находились мои знакомые. Суда пошли ко дну в огне взрывающихся боеприпасов. Катер, напавший на транспорт моих знакомых, первой торпедой сорвал у него корму, постоял неподвижно, покачиваясь на темных волнах, а потом имел наглость включить прожектор, осветивший головы людей, барахтавшихся в воде. Покружив среди них, катер, наконец, скрылся в темноте. Он, безусловно, имел возможность подобрать утопающих.

Когда эти и другие сведения дошли до главного штаба, там не на шутку всполошились, ибо за это время выяснилось, что без вести пропало около десяти «биготных» офицеров. Был день, когда в штабе Монтгомери серьезно обсуждалась необходимость изменить всю операцию, поскольку противник, как думали, был подробно осведомлен почти обо всех наших планах. Но случилось одно из тех чудес, какими богата война: сотни утонувших так и не были найдены, а трупы «биготных» офицеров нашли все до одного. Они всплыли на своих непромокаемых надувных куртках и были опознаны. А те пленные, каких немцы могли захватить, ошибочно считали, что вторжение пойдет по такому же плану, как в Сицилии и в Салерно. Тактика, которую мы избрали, еще оставалась тайной.

Эта тактика интересовала теперь всех будущих у частников вторжения от Монтгомери и Брэдли до солдат, потевших в учебных боях на севере Англии и штурмовавших натурмакеты германских укреплений. Плевать было теперь на стратегию. Нужно было переправиться на материк и закрепиться там. Плевать на высокую политику и неважно, кто чем будет командовать, плевать на все на свете, только бы добраться до дюн Нормандии!

Каждому было предопределено свое место в сложнейшей процедуре посадки на суда. В этом можно было убедиться, глядя с воздуха на «колбасы» и ряды крошечных палаток в яйцевидных лагерях.

"Колбасами" назывались участки, где сосредоточивались составные части войск вторжения, потому что на карте они имели форму колбас. Каждая из них занимала четыре-пять миль дороги и полей по обе ее стороны. В полях были разбиты лагери. Колбасы сползали, параллельно одна другой, с холмов почти до полосы низкого берега по всему южному побережью Англии.

В каждой колбасе было пять-шесть «яиц» — так называемых «постоянных» палаточных лагерей. В каждом лагере имелся небольшой штат охраны, своя кухня и столовая. Лагери были тщательно замаскированы, но все же с воздуха ряды палаток были хорошо видны, так что маскировка применялась главным образом с целью скрыть от противника, есть в лагере войска или нет.

В течение всей весны яйца и колбасы заполнялись и пустели, и снова заполнялись, так что даже в случае, если бы это движение было замечено с воздуха, окончательную подготовку к операции нельзя было бы отличить от репетиции. Войска проходили через колбасы, не располагаясь там надолго; при этом их обмундирование сдавалось для пропитки составом, делающим его непромокаемым, а постоянный персонал этих походных гостиниц кормил и обслуживал их во время короткого отдыха.

Движение гражданского транспорта вдоль всего южного побережья уже давно было запрещено, а в самые колбасы даже офицеры не имели права входить без особых пропусков. Когда в колбасах были войска, их перевозочные средства заполняли всю придорожную полосу. Машины жались друг к другу под каждым деревом, а на открытых местах прятались под маскировочными сетками. Приглядевшись к ним внимательно, можно было заметить, что их моторы и подвижные части покрыты толстым слоем консервационной смазки. Из каждой машины торчала временная труба, через которую дышал мотор.

Этот водонепроницаемый слой позволял машинам двигаться в воде, даже если она доходила до пояса водителю, но только на небольшие расстояния, потому что моторы быстро перегревались.

После переправы водонепроницаемый слой предстояло снять, как только будет преодолена первая, низкая полоса берега. Процедура эта требовала полчаса для каждой машины, сколько бы людей ни принимало в ней участия. Среди прочих удовольствий нам предстояло и это — очищать машины от водонепроницаемого слоя под огнем противника.

Во всем районе посадки на суда движение допускалось только в одну сторону, и были выпущены специальные карты с красными и синими сетями дорог. По одной сети войска спускались через колбасы к берегу, по другой поднимались обратно

Во время учений каждая машина проделывала полный круг; в день настоящей посадки им предстоял только путь до моря, а обратно должны были идти лишь санитарные машины с ранеными. Для приема их вокруг колбас уже расположились эвакопункты, госпитальные палатки, операционные под тентами, служба погребения. Проходя мимо них, войска видели, как там с утра до ночи моют и чистят, готовят скальпели и перевязочные материалы, чтобы встретить несчастье во всеоружии.

Позади госпиталей находились пункты снабжения, артиллерийские склады, ремонтные мастерские, пекарни и батальоны связи с огромными мотками медного провода, который вскоре протянулся через всю Францию.

Вся великая армия вторжения была налицо, собранная воедино с предельной точностью, как зубцы и колесики часового механизма. Вся она притаилась среди мягкой зелени девонширских холмов, такая аккуратная и мирная, так непохожая на грязную, неистовую орду, в которую она превратилась, когда ее бросили в бой на вражеский берег.

Думая об этом времени, вспоминаешь, как чисто было везде, какой у всех был подтянутый, опрятный вид, какие новенькие были машины. Тянувшиеся вдоль самого берега маленькие летние отели и курорты кишели пехотинцами в хаки и зеленых пилотках. Курортные домики не вмещали их. Из всех окон высовывались солдаты поглазеть на зрелище, участниками которого были они сами.

На холмах в лучших отелях с садами были кое-где устроены клубы Красного креста. Оттуда был виден весь берег с проволочными заграждениями и «ежами», и маленькие флотилии флота вторжения скользили из бухты в бухту, тренировались, репетировали. По дороге вдоль берега двигался поток машин; это не были машины первого эшелона, — те стояли, укрытые в своих колбасах, а просто транспорт, необходимый для повседневной связи и согласования.

Далеко в море едва заметными точками маячили сторожевые миноносцы. Ближе к берегу почти над каждым судном висел маленький аэростат воздушного заграждения, а позади на всех возвышениях теснились зенитки, и солнце поблескивало на бинокле наблюдателя, которым он медленно и неустанно обводил небо. Над головой плавно кружили истребители. А еще выше по временам протягивался белый след бомбардировщика: пока мы практиковались, эти уже работали.

Проходили недели, репетиции становились все более внушительными, и всякому непосвященному было ясно, что ждать осталось считанные дни.

В середине мая, прослужив несколько месяцев в качестве американского наблюдателя при британском главном штабе, я решил, что ничего нового я здесь уже не узнаю, и занялся подыскиванием себе работы в войсках

Я поступил под начало полковника Эдсона Раффа; его военной специальностью было парашютное дело, но в день вторжения он командовал отрядом особого назначения из танков, конницы и планеров с пехотой. Задачей его было после высадки пробиться сквозь позиции противника на соединение с 82-й парашютно-десантной дивизией, сброшенной в тыл береговых укреплений. 1 июня я вынес мои вещи из палатки под старыми деревьями, где мы жили с 21-й армейской группой, и сделал из них сверток, достаточно компактный, чтобы его можно было привязать к джипу, не забыв сунуть в него противогазовое белье. А затем я отбыл в Девоншир, в город Дартмут, где группа Раффа была уже в сборе в своей колбасе, снабженная продовольствием и горючим и водонепроницаемая, и присоединился к ней. Теперь — без остановки до самой Франции!

Глава шестая. Предмостное укрепление это платеж наличными[15]{15}

Мы стояли на верхней палубе, которая служила крышей маленькой каюте, и, вглядываясь в темноту, мы видели только вспышки орудийных выстрелов на берегу и, высоко в небе, беззвучные разрывы снарядов. Ветер дул с моря, и волны стукались о плоские борта нашего маленького десантного судна, взметая в воздух тонкую водяную пыль. Ветер ревел непрерывно. Он не давал проникать никаким другим звукам. Рев ветра и воды да глухой стук дизелей там, внизу, заполняли собой все.

Первая накрытая огнем "летающая крепость" пронеслась факелом сквозь перемежающиеся вспышки рвущихся снарядов, чертя по небу длинный огненный след, ровный, прямой, затем, описав мягкую кривую, она, падая, изогнула ее и круто пошла вниз, а огненный след, колыхаясь, протянулся за ней почти отвесно от неба до земли.

При свете взрыва, когда самолет рухнул на землю, мы впервые увидели Францию. Взрыв взметнул к небу огромное желто-оранжевое пламя, и оно растекалось так же симметрично, как та кривая, которую самолет описал при падении. Пламя поднялось ровным куполом, темным у основания, и, чем выше по окружности, тем ярче. Оно было очень, очень яркое, и, по-видимому, взрыв произошел на некотором расстоянии от берега, ибо при свете его выступили неправильные очертания суши и судна в прибрежных водах, далеко впереди нас. Это продолжалось недолго, и после того как все погасло, перед нами снова замелькали перемежающиеся вспышки орудий береговых батарей и снарядов, которые, достигая определенной дистанции, разрывались все на одной и той же высоте.

На 105-футовом десантном судне, идущем впереди нас, не было огней, так же как и на том, нос которого подрагивал и колыхался всего в нескольких ярдах от нашей кормы, где мы стояли над каютой штурмана. Мы теперь еле двигались. Было половина пятого утра 6 июня.

Вторая, за ней третья «крепости» полетели вниз, вспыхнув, как первая. Они сначала описывали плавную кривую, потом круто падали и взрывались. Когда бомбы падали с «крепости», пока она еще держалась в воздухе, они словно прорезали громадные проруби во тьме и озаряли горизонт зубчатыми злобными вспышками. Но это было не так красиво и не так зловеще, как взрыв "летающей крепости", когда она рушилась на землю.

Нам было очень, очень холодно, и я не мог понять, откуда этот холод, снаружи или внутри меня самого. Мы находились на десантном судне уже три дня и две ночи, и страх проявлялся в таких бесчисленно разнообразных формах, что он уже надоел нам, и мы даже перестали интересоваться его признаками. В первый день, когда мы думали, что действительно идем в дело, мы говорили об этом и все были так поглощены этим фактом, что иной раз в горле пересыхало и дух захватывало от своих собственных ощущений, и случалось, очнешься только тогда, когда видишь, что человек говорит, а ты не слышишь его. И еще мне казалось, что страх — просто голый страх, страх, с которым ничего нельзя поделать, — нагонял на большинство людей сонливость. Они усаживались где-нибудь в уголке или растягивались под танками и спали, и спали, словно стараясь уйти от действительности, в которой все, что можно было сделать, уже сделано, а теперь не остается больше ничего, как только сидеть и плыть туда, где тебя ждет смерть.

Маленький лейтенант из Бруклина, командовавший саперным взводом, — а этот взвод должен был высадиться для того, чтобы удалить некоторые подводные заграждения, — фантазировал вслух. Он облокачивался на перила и говорил: "А вам не кажется, что сейчас, быть может, уже заключено перемирие, а нам об этом и не сообщили? А, как вы полагаете? Подумайте, до чего же это было бы забавно — все уже кончилось, а мы здесь ничего не знаем!" Несколько раз на дню я слышал, как он рассказывал об этом то одному, то другому. Ему нравилась эта мысль, лицо его оживлялось, когда он говорил о ней. Она, по-видимому, его ободряла.

Танкисты по большей части держались молча. Они были очень предупредительны по отношению друг к другу во всяких мелочах — ну, например, таких, как подыскать место и натянуть брезент, чтобы защититься от непрерывного дождя и хлеставшей пены; они собирались вокруг маленьких алюминиевых печек, которые в ходу у танковых экипажей, помогали друг другу варить кофе в больших жестянках или разогревали что-нибудь из своих десяти рационных пайков.

А рационов этих у нас на борту было столько, что можно было накормить втрое больше людей, чем ту треть танковой части и взвод саперов, которые ехали с нами. У нас на борту было шесть танков. Остальной состав танковой части шел на судах впереди и позади нас. Мы спустились с девонширских холмов в субботу после полудня и погрузились в небольшой бухте пониже Дартмута. Мы простояли всю ночь на якоре, в нескольких сотнях ярдов от места погрузки. Насколько можно было разобрать с самой высокой точки на нашем судне, вся бухта была битком набита другими судами всех размеров, начиная с маленького пассажирского катера, до крупных десантных судов с пехотой и танками, которые казались нам огромными, как океанские линейные корабли.

Утром в воскресенье мы снялись с якоря. Мы вышли по узкому каналу в море и поплыли вдоль берега, где жители наслаждались воскресным отдыхом, купаясь или закусывая на пляже. Мы плыли от них на расстоянии оклика, но они даже не посмотрели на нас и не помахали нам. Это были местные жители, которые пришли отдохнуть. Весь этот берег давно уже был закрыт для туристов с севера. А местные жители уже успели привыкнуть, наблюдая в течение многих месяцев такие же караваны судов, которые проходили, а потом возвращались обратно с маневров. Очевидно, им и в голову не приходило, что это войска, которые уедут, но уж не вернутся обратно.

Все это воскресенье мы толклись в Ла-Манше, который сначала был светло-серый, а потом все темнел, по мере того как небо хмурилось и утреннее солнце заволакивалось облаками. Тучи толпились и спускались все ниже и ниже к морю. Нам не видно было ни конца, ни начала нашего каравана, а на горизонте, с той и с другой стороны, мы с трудом различали точки, которые тоже были караванами судов, и у них тоже не было ни конца, ни начала.

В каюте нашего судна были две койки и стол. В ней помещались шкипер англичанин, двадцати одного года, и его старший помощник — австралиец, двадцати лет. Они предложили полковнику и мне разделить с ними их каюту; и когда рослый деревенский малый, матрос судовой команды, принес из камбуза котелок с чаем, нам тоже подали кружки. Мы открыли жестянки с беконом и с джемом, достали сахар и кофе со сгущенным молоком из нашего рациона и с удовольствием занялись стряпней на маленькой газолиновой печке, которую я поставил на стол в каюте.

Когда со стола убрали, полковник Рафф и я разложили на столе карты маленького участка Нормандии, который должен был стать теперь нашим миром, и стали играть в солдатики. Мы с важностью принимали решения, какими дорогами мы пойдем, и намечали маршрут, прекрасно понимая в то же время, что, как только мы сойдем на берег, мы пойдем по любой дороге или по полю, лишь бы двигаться в заданном направлении. У нас была только одна задача она сводилась к тому, чтобы в день вторжения перебросить с берега наши танки на семь или восемь миль в глубь материка, к тому месту, куда будет высажен более северный из наших двух американских воздушных десантов. Был там такой гористый участок, западнее городка Сент-Мер-Эглиз.

Первый день мы не ощущали особенного страха, потому что мы все еще жили суматохой приготовлений, отправкой наших танков к побережью и погрузкой. Нам казалось тогда, что все это произойдет очень быстро. Вот пройдет этот день и потом ночь на море, а на следующее утро уже будет высадка. Около трех часов пополудни в первый день, в воскресенье, наш юный шкипер пришел и объявил нам, что мы поворачиваем. Он пожимал плечами. Он не знал, что это такое — временное ли изменение курса, для того чтобы избежать какого-нибудь неприятельского маневра, или действительно изменение плана. Ему надлежало следовать за кормой идущего впереди судна. И следуя за ним, мы сейчас направлялись обратно к Англии.

Ненастье усиливалось, дождь зачастил и временами переходил в ливень. К вечеру мы узнали, что на следующий день высадки не будет, потому что все это время мы шли на север, сначала по одному курсу, затем по другому. Уже совсем перед тем как стемнело, мы попали в большое скопление судов, которые, покачиваясь, колыхаясь, стояли или медленно кружили на месте. Вдали виднелась земля. Среди этих маленьких судов мы увидели большой военный корабль, громоздившийся над ними. Он стоял на якоре. Наше судно медленно пошло к стоянке, и затем мы тоже стали на якорь, на сколько времени — неизвестно.

В эту ночь, предоставленные самим себе, мы опять начали переживать все сначала, и вот тут-то, я думаю, нами и овладел страх. Можно было пересчитать? по пальцам все, что могло с нами случиться, и ни с чем из всего этого ровно ничего нельзя было сделать. Нам могли угрожать неприятельские торпедные катера, которые потопили наше десантное судно на маневрах, месяц тому назад. И это было не дальше от берега Англии, чем мы стояли сейчас. Можно было предполагать, что немцы рискнут спустить в Ла-Манш и подводные лодки, если у них имеются сведения, что сюда прибыли суда вторжения. Могли быть и мины. Но всего страшнее при таком переезде, как наш, был воздух. Никакое прикрытие не могло обезопасить воздух над Ла-Маншем, а длинные ряды наших десантных судов были здесь настоящими мишенями в тире. Двигаясь в караване, мы делали шесть узлов, в крайнем случае, могли делать восемь.

На противоположном берегу были подводные заграждения, береговые батареи. Мне казалось, что я наизусть помню, как они расположены. Но хуже всего для нас была эта проклятая прибрежная песчаная отмель с затопленным позади нее пространством. Ближайшая к Сент-Мер-Эглиз отмель находилась возле городка Сен-Мартен-де-Барвиль. Это и был участок вторжения — «Юта». Вся трудность высадки на участке «Юта» заключалась в том, что эта прибрежная отмель представляла собой узенькую каемку песка, за которой почва опускалась сразу на несколько футов. В обычное время песчаный гребень задерживал морские воды, а за ним лежали луга, где пасся скот. Но теперь эти луга на наших аэроснимках сверкали водной гладью. Немцы затопили их. И они представляли собой лагуну в две мили шириной. Высадившись на «Юте», первый эшелон войск вторжения должен был захватить бетонные пулеметные гнезда, расположенные в дюнах вдоль берега, а вслед за тем танки-амфибии и пехота — пехота по грудь в воде — должны были переправиться через лагуну и подняться на склоны лежащих по ту сторону холмов.

Эти склоны позади «Юты» господствовали над лагуной и над прибрежной отмелью. Там были артиллерийские орудия и пулеметы, и, по всей вероятности, ракетные установки. На всем протяжении от песчаной отмели через лагуну и по склонам холмов, на несколько миль вглубь, шли минные поля, — обезопасить их у нас не будет времени. И, однако, хуже всего в «Юте» была все-таки эта узкая песчаная отмель. Транспорты вторжения при высадке должны были неизбежно образовать здесь сплошной затор — затор, который мы предвидели, и с которым приходилось мириться. Экипажам каждого танкового отделения предстояло здесь задержаться и очистить моторы и все рабочие части машин от предохранительной антикоррозийной смазки. Затем большинству из них необходимо было подождать, пока саперные части проложат путь через лагуну, так чтобы танки один за другим могли переправиться на твердую почву. При составлении плана действий не было возможности избежать этого затора, потому что нельзя было переправить все машины, которые требовались для атаки берега, без того, чтобы они не сгрудились здесь, на этой узкой песчаной отмели. Приходилось заранее мириться с неизбежными потерями и иметь наготове достаточное количество машин к тому времени, когда можно будет начать переправу через лагуну.

Танки-амфибии — если они оправдают наши надежды (они еще не были опробованы в боевой обстановке) — могли сами переправиться через лагуну; возможно, могла переправиться и пехота. По нашим аэроснимкам и даже по тем донесениям из первых рук, которые мы получали от наших товарищей на французском берегу, было крайне трудно с абсолютной точностью установить, достигала ли глубина на затопленном участке трех футов или шести. Однако эти сомнительные три фута в данном случае могли оказаться роковыми для пехоты.

С точки зрения человека, участвовавшего в подобных операциях и знающего, что такое артиллерийская подготовка, «Юта» представляла собой превосходное побережье. Оно расположено к северу от берегового изгиба, где полуостров Котантен локтем вдается в воды Ла-Манша. К югу, много выше предплечья этого локтя, торчат, словно бицепсы, крутые скалистые холмы. На вершинах этих холмов — они очень живописны на аэроснимках, когда смотришь на них в лупу, — можно было разглядеть сквозь листву деревьев длинный ряд стволов артиллерийских орудий, переправленных сюда с линии Мажино. Это были десятидюймовые пушки, а позади них — укрытие, где окопались артиллеристы. Позади этого укрытия виднелись фруктовые деревья. Орудия были установлены здесь для обороны сектора «Юта». Они были выстроены рядами под прямым углом, чтобы перекрестным огнем простреливать «Юту» с одного конца до другого.

На песчаной отмели, где под навесным огнем десятидюймовых орудий транспорт попадал в затор, и под склонами холмов, по ту сторону лагуны, не было решительно никакого прикрытия, если не считать бетонных пулеметных гнезд, построенных человеческими руками и врытых через неравные интервалы глубоко в дюны. Эксперты-артиллеристы нанесли на наших картах маленькие кривые, которые показывали, как будет перекрываться здесь огонь орудий немецкой обороны. Не так много было участков на отмели, где из всех 88-мм орудий нас могли одновременно обстреливать только два. Тут были 88-мм орудия на близкой дистанции, которые били прямой наводкой, затем 88-мм орудия у подножия холмов, прямой и непрямой наводки, затем, там же у подножия холмов, — минометы и, наконец, на вершинах — десятидюймовые орудия с линии Мажино. Но что толку было считать пулеметные гнезда или строить всякого рода догадки о том, каким образов немцы могли усилить береговую оборону при помощи" войск и орудий, которые, по сведениям нашей воздушной разведки, были доставлены сюда неделю тому назад и разгружались с поездов по всему плацдарму полуострова!

И вот тут-то и становилось невмоготу, когда человек пытался представить себе, на что же это все будет похоже. Это было что-то вроде лабиринта в воскресном приложении к газете, когда ты ребенком пытался разобраться в нем. Не было никакой решительно возможности пройтись карандашиком через всю эту путаницу и благополучно выбраться на ту сторону. И как ребенку, которому надоедает биться над трудной задачей, так и каждому из нас надоедало и хотелось бросить эту картинку и перестать думать о ней. Из этого лабиринта выхода нет — вот и все.

Так было, когда мы начинали думать обо всем этом, а затем наступало ощущение пустоты. И становилось как-то не по себе. Мы разговаривали, но получалось так, словно никто ничего не говорил и не слышал. Хотелось есть, и у нас была всякая еда, но и еда не шла в горло. И не оставалось ничего другого, как только выйти на палубу и глазеть на большой караван, медленно двигавшийся на юг. Или можно было спуститься вниз и, прикорнув в уголке, задремать и, может быть, увидеть что-нибудь приятное во сне.

Когда мы во второй раз пересекали Ла-Манш, я читал "Бурю на Ямайке". Я очень живо представлял себе этих детей и много о них думал. Когда наступила вторая ночь, у всех было такое ощущение, что мы слишком много спали последние два дня: то ли потому, что Франция была уже теперь совсем рядом, то ли стало очень уж холодно, и просто мы все продрогли. Одним словом, спать мы больше были не в состоянии. Всю ночь мы следили с палубы за медленным движением каравана. В небе за облаками в течение всей ночи виднелся какой-то свет, и когда эскадра крейсеров прорезала наш караван под прямым углом, направляясь на запад, каждый крейсер казался больше Гибралтарской скалы. Они проходили через караван пятнадцати двадцатиузловым ходом, несокрушимые, без единого огня. Маленькие десантные суда ныряли, кружились, их относило в сторону громадными носовыми волнами крейсеров, откидывало прочь бурно набегавшим потоком.

Крейсера казались зловещими громадинами в темноте. Что стоило этим чудовищам со стальными носами потопить несколько маленьких десантных судов ради того, чтобы вовремя выполнить свое страшное задание и поспеть туда, где им надлежало быть.

Эдсон Рафф был спокойный человек. И, казалось, ничто не возмущало его спокойствия до тех пор, пока над нами не появились возвращавшиеся из парашютно-десантной операции, отбившиеся от строя самолеты. У нас, разумеется, были совершенно точные данные о месте высадки парашютной дивизии, к которой мы должны были присоединиться. Большая воздушная эскадра, которая должна была доставить ее на место, держала курс севернее нашего; сбросив войска, она должна была повернуть обратно и пролететь прямо над нашим караваном или, по меньшей мере, пройти так низко над нами, чтобы мы услыхали гул моторов. Было, кажется, около трех часов, когда над нами пролетел первый самолет: этот С-47 пролетал в одиночку, накреняясь и ныряя, стараясь, по-видимому, рассмотреть, что делается на воде, и в то же время не задеть за волну.

Вслед за первым самолетом пролетели еще два. Затем еще один. И все.

— Не вышло дело, — сказал Эдсон.

— Что не вышло? — спросил я.

— Да я так думаю, что расправились с ними, — сказал он. — Что-то там случилось, одним словом. Они должны были бы лететь сотнями в строю, — если бы с десантом все было благополучно. А они летят порознь. Не вышло, вот что.

Мы стояли и смотрели в темноту.

— Что ж нам теперь делать, хозяин? — спросили.

— Мы можем только двигаться туда, где их должны были сбросить, буркнул Эдсон.

Еще около дюжины самолетов появились откуда-то в темноте и беспорядочно промчались над нами, рыская и ныряя, как и предыдущие. После этого больше ни один не появился.

Только когда мы увидели вспышки орудий на берегу, мы поняли, что подошли к суше. Время было половина пятого, и в небе показались "летающие крепости". Они долго бомбили и, вероятно, налетали не раз большими волнами. Взрывы их бомб вспыхивали и гасли, как огонь в степи. Но орудия на берегу палили, не переставая, и время от времени какой-нибудь из бомбардировщиков рушился на землю. Когда бомбардировка прекратилась, на суше не видно было никакого огня и ничего не пылало, вопреки тому, что говорилось в наших коммюнике, утверждавших, что, после того как "летающие крепости" сбрасывали бомбы на город, возникали пожары. Никаких городов не было там, где "летающие крепости" сбрасывали свои бомбы. Одни песчаные дюны, поля, домики фермеров да бетонные гнезда, такие маленькие, что вряд ли их можно было видеть с воздуха даже при ярком солнечном свете.

Мы не задумывались над тем, какое количество пулеметных гнезд было разрушено первой бомбежкой. Теперь все это уже было кончено. И все сначала до конца совершилось бесшумно, так как ветер заглушал своим ревом все звуки. Когда вступила артиллерия линкоров, пламя бортовых орудий показалось нам еще красивей, чем вспыхивающие «крепости», когда они, обрушиваясь на землю, взметали вверх огненное кольцо пылающего бензина. Линкоры были ближе к нам, и пламя их выстрелов было светлее и ярче. Одна группа этих кораблей находилась направо от нас, другая — поближе к излому берега, с левого борта. Они били и били, и у нас становилось легче на душе, хотя мы и не могли сопоставить вспышки на берегу с их пальбой, потому что снаряды этих орудий, разрываясь, не вспыхивали так ярко, как бомбы, сброшенные с Летающих крепостей.

Мы стояли с Эдсоном Раффом на крыше каюты и смотрели вниз, на привязанные танки в открытом трюме. Маленький лейтенант из Бруклина проверял снаряжение своих подчиненных. Они стояли по двое, по трое, с зарядами взрывчатки на поясах и в сумках. В течение всего нашего долгого путешествия мы везли на буксире маленькое сорокафутовое десантное судно (ЛКМ), которое тянулось вслед за нами, покачиваясь на конце тяжелого стального троса. Нам надлежало прибыть на исходный рубеж на час раньше первых штурмовых эшелонов и переправить саперов на борт ЛКМ; они должны были отправиться на нем вперед и отыскать стальные рельсы, которые немцы закопали в песке. Обнаружить их было не трудно, так как это было время отлива, и они кое-где торчали из воды. Нужно было привязать к ним подрывные заряды и взорвать их, чтобы проложить путь для десантного судна с пехотой. Три или четыре раза буксирный трос ЛКМ обрывался, и тут поднималась суматоха; чтобы взять его снова, нам приходилось дожидаться, когда они пустят в ход собственные моторы, пройдут возле нас и поднимут на лине буксирный трос. Другие мелкие десантные суда переплывали Ла-Манш, пользуясь собственными моторами, — они шли большими тесными стаями, похожие на гроздья стручков, плывущие по воде. Наш ЛКМ шел на буксире, чтобы сберечь горючее для своих ранних утренних операций. Но еще за несколько часов до того, как саперы перешли на него? трос оборвался в последний раз, и маленькому судну волей-неволей пришлось заканчивать путешествие своим ходом.

Экипажи наших танков молча поглядывали на приготовления саперов. Они все отошли в сторону, чтобы освободить для саперов место. Саперы были гостями у танкистов, и не очень-то желанными гостями, ибо багаж их состоял из сильного взрывчатого вещества, которое любая трассирующая пуля могла взорвать. Но сейчас, в данный момент, они были хозяевами на судне. Они были самые главные. Это были люди, которые должны были сойти на вражескую землю прежде, чем сойдем мы.

Сторожевик приблизился к нам, взрывая носом белую, клокочущую пену. Кто-то стоял на мостике и в рупор проклинал нас, на чем свет стоит:

— Уберите вы эту команду отсюда ко всем чертям! Уберите вы их отсюда, черт вас возьми! Высаживайте их к дьяволу!

Лейтенант посмотрел на меня снизу грустными глазами и беспомощно развел руками.

— Он орет, чтобы я их высаживал поскорей, — крикнул он мне, — а я потерял моего сержанта как раз перед самым отплытием. Как я могу их высадить скорей?

Сменный сержант совал саперам охапками их имущество и подталкивал их к поручням. Они нехотя поднимались на борт, хватались за чью-нибудь руку, протянутую с соседней палубы, и прыгали в то время, как суда стукались бортами и содрогнувшись, расходились снова. Сержант не мог добиться, чтобы они перетаскивали взрывчатку так быстро, как ему этого хотелось, и стал перебрасывать ее с одного судна на другое. Затем кто-то из саперов, уже перешедших на маленькое судно, вдруг спохватился, что он что-то забыл, и один, потом другой перепрыгнули обратно, под временную защиту нашего судна. Человек на сторожевике продолжал вопить в рупор: — Уберите их вон!.. — Но катер уже отнесло ветром или течением и его теперь было еле слышно.

Лейтенант похлопал по спине последнего из своих солдат, затем подтолкнул всю кучку к перилам у борта, посмотрел, как они перепрыгнули один за другим, обернулся, помахал нам наверх, на мостик, и перескочил сам; канаты убрали. Волна подхватила маленькое суденышко, и оно ринулось боком, прочь от нас. Но вот застучали моторы. Белая пена закипела из-под кормы, и судно понеслось к берегу. Саперы исчезли.

Небо уже чуть-чуть посерело, и можно было различить очертания низкого берега. И в этой серой мгле снова начали сверкать вспышки. Они теперь были не такие яркие, но их было больше. Никаких самолетов над нами не было. Палили по нашим судам и по линкорам, но мы не слышали и не видели ни одного снаряда. По расписанию, наша очередь должна была наступить через пять часов. Мы высадили саперов за две мили от берега. Теперь мы медленно повернули обратно и направились к тому месту, куда уже подходили и начинали разгружаться шедшие позади нас транспорты.

Первые штурмовые эшелоны обогнали нас, когда мы поворачивали. Они шли на таких же точно судах, как те, с которыми мы провели эти дни в Ла-Манше. Мы шли не на таком близком расстоянии от них, чтобы можно было разглядеть людей. Они просто прошли мимо, удаляясь, становились все меньше, меньше и, наконец, совсем скрылись в серой морской мгле и такой же серой, только чуть-чуть более глубокой мгле берега. Как мы ни старались рассмотреть в бинокли, нам не удалось увидеть, что случилось с ними, после того как они пристали к берегу. На берегу все так же беспрестанно вспыхивали залпы, но вспышки эти нам ровно ничего не говорили. И ни один звук не долетал до нас сквозь рев ветра.

Саперы исчезли. Первые штурмовые эшелоны тоже исчезли. День наступил. Далеко вдали белел берег, а за ним чернела земля. В бинокль можно было видеть силуэты деревьев, и даже шпиль колокольни.

Мы спустились с палубы в маленькую рубку, где помещались штурвал и компас. В углу этого крошечного мостика находилась радиостанция. Радист слушал в наушники. Увидев нас, он повернул рычажок, и из отверстия в сером металле раздался голос. Он произносил очень отчетливо, на прекрасном английском языке с оксфордским акцентом. Он говорил: "На берегу чудовищное смятение. Англо-американские десанты сброшены в море. Негры-коки хватаются за оружие и пытаются прикрыть отступление штурмовых войск. Зрелище не поддается описанию. Все бегут в панике и бросаются в море. Неслыханные потери". Радист усмехался. Но нам это показалось не так уж смешно.

С палубы нашего ЛКМ, хотя Франция была всего в нескольких сотнях ярдов от нас, никак нельзя было разобрать, что же именно там происходит. Люди на отмели казались крохотными черными фигурками на белом фоне песка. Песок между ними взлетал небольшими фонтанчиками, а черненькие фигурки, казалось, плясали вокруг этих фонтанчиков. Время от времени из какого-нибудь десантного судна первой партии транспортов, которые подошли раньше нас, выскакивала маленькая машина, — выскакивала и начинала очень медленно ползти через эти фонтанчики. А потом вдруг она или останавливалась на месте или переваливала через дюны и исчезала. Мы были на одном из судов сильно растянувшейся флотилии, точно таких же, как наше, грязновато-белесых в этом утреннем солнечном свете. Все мы двигались ровной кильватерной колонной, очень, очень медленно. Пункты высадки все уже были забиты, а полдень еще не наступил.

Вода на мелководье была спокойна, а линия военных кораблей, которые все еще палили, находилась далеко позади нас, почти на горизонте. Над нами в рассредоточенных строях пролетали истребители, по два, по четыре. Они не стреляли, и в них никто не стрелял, но далеко за чертой берега расстилалась по небу пелена серо-белых дымков, и прямо над нею, сверкая сквозь нее, как звездная пыль, вспыхивали там и сям огненные блестки, — они свидетельствовали о том, что там орудуют бомбардировщики.

Приближаясь к берегу, мы некоторое время слышали глухие раскаты орудий линкоров, но теперь уже на наших собственных танках в трюме под нами запускали моторы, и только этот шум и стоял у нас в ушах. Мы смотрели и, ничего не слыша сквозь шум, не в состоянии были ничего понять в той странной неразберихе, которая происходила вокруг нас. Маленькое десантное судно, полное бойцов, шедшее рядом с нами, плавно взлетело в воздух, с величественной медленностью накренилось, легло на борт и, наконец, совсем перевернулось, погрузив свой открытый зев, полный людей, прямо в воду, которая сразу сомкнулась, оставив торчать только тоненькую полоску киля. Фонтанчики, которые взлетали на берегу, двигались нам навстречу. Высокие гребни белой и серой воды набегали и падали. Маленький катер, оттолкнувшись от берега, пошел прямо на нас; он прошел совсем рядом. Мы заглянули в него и увидели раненых на дне, одни из них корчились, другие лежали неподвижно. Два десантных судна впереди нас уже разгрузились, и теперь между нами и сушей осталась только небольшая полоска воды. Юный шкипер сказал: "Ну, теперь наша очередь", — и старое потрепанное суденышко, казалось, подтянулось и ринулось к суше. Вблизи мы увидели, что люди вокруг песчаных фонтанчиков на отмели будто играли с ними; они бегали между ними, бросались на землю, дергались, вертелись.

Один из них, когда мы уже совсем подошли к берегу, остановился прямо около такого фонтанчика и дважды перевернулся на месте, вскинув вверх руки.

Все это мы, как во сне, видели с палубы. Когда второе судно справа от нас взлетело в воздух и, опрокинувшись, рухнуло в воду, вода вокруг закипела и заплясала. Все переживанья этой ночи, взрывы громадных Летающих крепостей падающих на землю и объятых пламенем, горизонт, полыхающий холодными вспышками линкоров, неистовый "ветер и волны — все это слилось воедино, и я почувствовал себя, как та маленькая девочка из "Бури на Ямайке", я испытал землетрясенье. Это мое переживание никак нельзя сравнить с переживаниями других людей — ибо это было мое землетрясенье.

Когда мы подошли и спустили трап, это детское удивленье исчезло. С этой минуты все стало в высшей степени прозаично. У нас с полковником на двоих был один бронированный джип, с листом стали в четверть дюйма толщиной вместо ветрового стекла, и пятилинейным пулеметом на станке сразу за двумя передними сиденьями. С нами были шофер и пулеметчик. Мы не хотели рисковать и доверяться этой машине на отмели, поэтому мы прицепили ее к нашему последнему танку, чтобы он вытащил ее на берег. Полковник уселся на задок первого танка, а я забрался на задок последнего, того самого, который буксировал джип. Мы поступили так на тот случай, если бы с одним из нас что-нибудь случилось. У нас на карте было отмечено место, сразу за первой грядой дюн, где мы должны были соединиться с танками другого десантного судна. Наш взвод мотоциклистов и планерно-десантная пехота, которой надлежало погрузиться на танки, должны были встретиться с нами там же.

Наш шкипер очень хорошо обеспечил высадку. "Шкиперы десантных судов по отношению к своим пассажирам разделяются на хороших и на плохих. Плохие ведут свое судно нерешительно и становятся на глубокой воде. Наш шкипер оказался хорошим шкипером, он не побоялся врезаться в песок и подвел свое судно к самой суше. Наши большие танки только чуть-чуть забрызгались, сползая по трапу на берег.

Судно наше стало носом прямо против прорези в дюнах, где проходила дорога. Величественно, один за другим, первые пять танков нырнули носом вперед, спускаясь на трап, покачиваясь и переваливаясь, пошли над водой, перевалили за дюну, исчезли из глаз. На полпути, на самой середине отмели, мой шестой танк, тащивший за собой джип, вдруг остановился и задумался. Сидя на броне, пока еще он полз по трапу, я бегло осмотрел берег. Большая часть этих песчаных фонтанов возникала, насколько я мог понять, от огня минометов. Мины падали чуть-чуть левей того места, где нам нужно было пройти. Ясно было, что первая же мина, которая упадет немножко правее, угодит как раз в хвост танка. В ту самую минуту, когда танк остановился, где-то там, у подножья холмов, сменили прицел. И мины стали падать дальше, перелетая через нас.

Затем я помню, что слетел с моего трясущегося стального насеста, сброшенный взрывной волной, и упал в песок позади танка, возле привязанного на буксире джипа. Кто-то из сидевших в джипе был ранен чем-то, отчего полетел и я, но оказалось — это была пустяковая ссадина, и мы все трое бросились к тросу, чтобы отцепить машину. Когда мы, наконец, ее отвязали, я послал ее вперед к полковнику и начал дубасить по металлическим бортам танка, чтобы заставить водителя оглянуться на меня.

Мы стояли прямо на самой середине единственной дороги, которая вела с берега, а вся лавина вторжения, казалось, громоздилась позади нас или, прорываясь сбоку, стремительно неслась за нашей машиной. Люди неуклюже бегали по отмели, тяжело переваливаясь под тяжестью своего снаряжения и оттого, что ноги вязли в песке. На всех нас были надеты подмышками, вокруг туловища, большие плоские, похожие на круглую кишку, резиновые спасательные пояса.

Проклятый водитель не мог услыхать меня из глубины танка. Танк был задраен наглухо. Докричаться к нему внутрь не было никакой возможности. Снаряды сыпались, то не долетая до нас, то перелетая через наши головы и взметая фонтаны песку. Затем вдруг раздался тонкий, высокий, пронзительный звук, и я только потом понял, что это заряд 88-мм орудия, — понял это уже потом, потому что, если вам случится услыхать его совсем близко, то ни думать, ни припоминать, что это такое, вам не приходится. Обычно вы, прежде чем успеваете что-либо сообразить, оказываетесь ничком на земле, — так молниеносно следует за этим звуком инстинктивное движение спрятаться. Но он, должно быть, пронесся куда-то очень далеко, так как я не могу припомнить, слышал я его взрыв или нет.

Затем последовало несколько ужасных минут, я вскочил и начал дубасить по танку, потом опять нырнул в песок, снова услыхав тот же звук. Никто уже не бежал мимо. Все затихло на отмели вокруг меня. Все лежали. Я только одно понимал, что, покуда мой танк будет торчать здесь, это орудие будет непрерывно палить, пока не попадет в него. Я вскарабкался на танк спереди и начал колотить по бронестеклу у водительской щели. Люк нерешительно открылся, и оттуда высунулась голова в футбольном шлеме. Я завопил ей в ухо: — Вон ко всем чертям поскорей отсюда! — Голова исчезла. Люк закрылся, и, наконец — наконец — наконец-то, мы сдвинулись с места.

Мы переползли через дюну. Под укрытием дюны со стороны моря длинный ряд людей копошился в песке, пытаясь устроить что-то вроде окопов. Я величественно восседал на спине моего танка, но управлять им не имел возможности. Он двигался по следам, которые шли впереди, затем вдруг водитель круто повернул и поехал вдоль внутреннего края дюны.

Здесь уже не было песчаных фонтанов. Слева от меня лежала лагуна, о которой я так много думал. Вода стояла тихо, неподвижно. За ней поднимались покатые холмы, одетые сочной зеленью, с купами деревьев среди лугов и лесом, вырисовывающимся на горизонте. Вдали, на расстоянии одной или двух миль, возвышалась над деревьями одинокая колокольня, которую я видел еще с моря.

Спустившись ярдов на сто вдоль берега лагуны, мы внезапно наткнулись на другие танки. Люки у них были открыты, танкисты стояли рядом и стаскивали с себя большие-большие пневматические баллоны, которые торчали у них сзади, словно турнюры. Эти баллоны составляли часть нашего непромокаемого снаряжения. Полковник — командир танкового отделения — и несколько сержантов стояли тут же и посмеивались.

Когда я сполз сверху и присоединился к ним, мой друг водитель круто повернул танк и раздавил пятигаллоновую жестянку с машинным маслом, которую сняли с другого танка. Меня с ног до головы окатило черной маслянистой жижей. Она капала у меня из ушей, стекала по носу. Все смотрели и хохотали. Нам было очень приятно стоять здесь, на солнечном берегу. И все это оказалось так просто.

Все это оказалось так просто, потому что произошла ошибка — и, насколько мне известно, одна-единственная во всей высадке — ошибка навигационного свойства. Дорога с берега, по которой мы перевалили за гряду дюн, не была принята в расчет при составлении плана высадки, потому что она была слишком на виду, и это вызывало сомнение в том, что она пригодна для использования. Можно было с уверенностью сказать, что это ловушка с проволочными заграждениями, минами и прочими сюрпризами. Высадка планировалась севернее дороги, но благодаря совершенно ничтожной ошибке в день вторжения весь участок высадки переместился на несколько сот ярдов южнее того, чем предполагалось. Таким образом, наш десантный участок, обозначенный на карте в красном секторе «Юта» буквой «Д», пришелся как раз против этой дороги. Первые же машины так прямо и поехали по этой дороге. Немцы не минировали и не охраняли ее. Очевидно, это был выход к морю, оставленный для населения.

За этим чудом номер один следовало чудо номер два. По ту сторону дюны, против этого проезда с берега, была построена на протяжении двух миль единственная искусственная дорога через затопленное пространство в глубь страны. Эту дорогу можно было видеть на наших аэроснимках. Однако никто при составлении плана вторжения не отважился рассчитывать на то, что дорога эта уцелеет после высадки первых отрядов, — так легко было ее разрушить. Если даже она не была минирована, достаточно было одного снаряда из полевого орудия, чтобы разворотить ее и привести в полную негодность. Однако в это утро, в день вторжения эта дорога — этот ковер, ведущий в рай материка, была в девственно-неприкосновенном виде. По-видимому, и эта дорога была оставлена либо для нужд местного населения, либо для того, чтобы снабжать немецкие пулеметные гнезда на отмели.

Полчаса спустя, когда мы, очистив наши танки от защитной густой смазки, двинулись колонной через этот настил, никто даже и не выстрелил в нас ни разу. Мы слышали, как палили орудия у подножья холмов, — их снаряды, пролетая над нами, падали на отмель, — но ни один немецкий командир не позаботился обстрелять этот драгоценный проезд. Проехав немного, мы обнаружили, что небольшая группа немцев пыталась остановить первый из танков-амфибий, которые пошли на них еще на рассвете. Трупы их валялись в грязи на краю дороги или торчали из воды у самого берега. Дорога была очень узкая, и на ней было два поворота. Один американский танк-амфибия на одном из поворотов сполз в воду и стоял, погрузившись почти наполовину. Он, по-видимому, не был поврежден, но команда бросила его и двинулась пешком. Мы не видели ни одного убитого американца, а между тем мы поднимались по склонам холмов со скоростью десяти миль в час.

Время близилось к полудню. И пока что никаких неприятностей не предвиделось. Мы были теперь очень близко от того места, откуда немецкие орудия били по берегу. Но нам было приказано не останавливаться и не, искать их, а держаться от них подальше. Где-то среди этих холмов находились американские авиадесантные войска, и для них, если они не погибли при сбрасывании, очень важно было получить наши танки в полной сохранности.

К тому времени как мы достигли колокольни, которую я заметил еще с нашего судна, верхушку ее уже успели чем-то сбить. Она стояла посреди маленькой деревенской площади, и тут я увидел совершенно поразительное зрелище: на краю дороги, огибавшей площадь, на углу валялся труп немецкого солдата, его столько раз переехало гусеницами танков, что он стал совершенно плоский, как фигурка из вырезной картинки, в буквальном смысле слова совершенно плоский. Рукава его серого мундира были раскинуты крестом, черные сапоги и ноги в них были так плоски и тонки, словно их вырезали из куска грязной картонки.

На площади стоял военный полисмен из пехотного полка высадившегося раньше нас. И он, не дожидаясь нашего вопроса, прямо указал нам на какой-то проход. За проходом шла открытая дорога, и мы снова загрохотали и покатили в глубь Франции. Мне казалось, что я узнаю эту дорогу. Через несколько миль должен быть перекресток, и поворот направо приведет нас к Сент-Мер-Эглиз. Мы не встретили ни друзей, ни врагов до этого перекрестка. Затем уже у самого перевала, под крутым гребнем холма? мы увидели одиночный американский танк. Экипаж его сидел возле него на дороге. Мы с полковником ехали теперь в нашей машине. Мы отделились от колонны и подъехали к танку. Командир танка сказал нам, что они высадились два часа тому назад, что когда они приехали сюда, какие-то пехотинцы велели им остановиться. Там что-то такое есть за холмом. Мы спросили, что именно. Сержант пожал плечами. Он ответил, что пехота ушла, но что его лейтенант явился сюда попозже и пошел оглядеть местность. В него чем-то пальнули, и он велел сержанту подождать здесь, пока не появится кто-нибудь еще.

Пока мы разговаривали, подъехали наши собственные танки и остановились по обе стороны дороги на равном расстоянии друг от друга, как на учебном плацу. Трехосные бронемашины разведывательного взвода остановились позади нас. Было очень приятное утро. Светило солнце, маленькие белые облачка плыли по небу. Все было так спокойно, все кругом зеленело. Мы с полковником Раффом поднялись на вершину холма и стали смотреть в бинокли на противоположную гряду. Дорога шла прямо на север. Нам видны были крыши городка Сент-Мер-Эглиз за вторым поворотом дороги.

Командир нашего разведывательного взвода был веселый молодой человек, лет двадцати с небольшим. Он спросил танкистов, понимают ли они, что его разведывательная машина — это первая американская машина, которая прорвалась в "европейскую крепость". Рафф подозвал его и сказал:

— Спуститесь-ка вниз, посмотрите, что там делается.

Лейтенант сел в первую машину и поехал вниз по дороге. Танковые моторы безмолвствовали, резиновые шины разведывательного броневика шуршали по гудрону шоссе. Он спустился немного по противоположному склону и остановился, чтобы оглядеться Рафф подозвал сержанта с одного из наших танков, стоявшего поближе к нему.

— Поезжайте за ним, вы его прикроете, — сказал он.

Танкисты уселись и завели мотор. Громадный стальной горб танка перевалил за гребень холма и подъехал совсем близко к разведывательной машине; та двинулась дальше, и они вместе стали спускаться в долину. Дорога, если смотреть на нее, как мы, сбоку, делала по долине совершенно правильную букву «U». Когда обе машины спустились в дугу этого «U», раздались один вслед за другим два взрыва. Мы, стоя на гребне холма, увидали, как люди выскочили из танка и из машины и бросились в ров направо. Затем снова все стихло. Ни одна машина не издавала ни звука и не двигалась. И ничего не происходило

То, что произошло вслед за этим, можно назвать комедией, которая окончилась трагически. Разведывательная машина и танк, которые мы выслали вперед, действительно были обстреляны, но не были повреждены. А грохот, который мы слышали, произошел оттого, что разведывательная машина, внезапно дав задний ход, столкнулась с танком. Оба экипажа решили, что в машину попал снаряд, и попрятались в канаву. Первым из спасшихся явился перепуганный пулеметчик с танка, который всю дорогу назад полз по канаве. Он сказал, что только он один остался в живых. Через пять минут явился лейтенант-разведчик, который шел в обход, полем. Он смущенно объяснил, что случилось на самом деле. Он задержался около машины, чтобы выяснить, откуда стреляли, но ничего не обнаружил.

Убедившись, что мы имеем дело с весьма повышенной нервозностью, мы решили послать вперед другой танк, приказав ему не возвращаться до тех пор, пока он не обнаружит врага. Танк отправился, прошел мимо остановившихся машин, и не успел он после этого сделать и ста ярдов, в него попал какой-то, видимо, довольно крупный снаряд, от которого он мгновенно вспыхнул. Из экипажа уцелели трое.

Мы с Эдсоном Раффом наполовину спустились с холма, стараясь разглядеть противоположный гребень в бинокли, но не могли обнаружить там ни одного орудийного ствола. Что бы там ни было, оно было превосходно укрыто и держало нас под огнем.

Я поднялся обратно на наш холм и увидал отбившуюся батарею короткоствольных 75-мм гаубичных пушек, которая только что прибыла с берега. Молодому отважному лейтенанту, ее командиру, очень не терпелось поскорее пустить в дело свои орудия, и, по-видимому, у него не было никакого другого приказа, кроме того, чтобы выручать в случае надобности Мы отправили его в поле налево от дороги. Я сказал ему, чтобы он попытался сбить изгороди по углам возле дороги, в том месте, где она поворачивала на противоположный склон, за горящим танком. Это была нехитрая задача для такого орудия, и он поочередно обстрелял все эти углы. Но когда мы послали третий танк, чтобы он оттащил застрявшего товарища, он тоже подвергся обстрелу и вернулся назад.

На этот раз можно было совершенно уверенно сказать, по звуку, что это 88-мм орудие. Причем ясно было, что оно стояло в стороне от дороги. До сих пор нас сбивало с толку эхо, разносившееся по долине. Планом не было предусмотрено, чтобы наш маленький отряд особого назначения ввязывался в бой, но, по-видимому, мы не имели возможности пробиться вперед мимо этих орудий, не уничтожив сначала препятствие, скрывавшееся на холме и преграждавшее нам путь. У нас все еще не было сведений о том, где и когда высадилась 82-я парашютно-десантная дивизия. А пока мы этого точно не знали, мы могли только предполагать, что она находится там, где ей надлежит быть, — то есть примерно на расстоянии двух миль от того места, где мы находились. Пехоты нашей нигде кругом не было видное должно быть, мы либо обогнали штурмовые эшелоны, либо они свернули куда-нибудь по побережью, вместо того чтобы идти вглубь. У нас было 17 танков, 2 разведывательных машины и около 100 планеристов-пехотинцев да еще четырехорудийная гаубичная батарея, присоединившаяся к нам. Итак, мы решили сами дать маленький бой.

Рафф отдал распоряжение командиру танковой роты расположить машины веером по обе стороны дороги, посадить на них пехоту и двигаться вперед от поля к полю. Я помогал управлять огнем гаубиц. Было уже далеко за полдень. Едва только наши танки отъехали, как появились разведчики пехотного полка, который высадился после нас. Позади них, растянувшись длинной колонной по обе стороны дороги, двигалась американская пехота. Командир полка заехал на какую-то ферму у перекрестка, и ему удалось связаться с кем-то по радио, потому что, когда мы с Эдсоном явились к нему, он сообщил нам первые новости. На нашем участке побережья все шло прекрасно, но на участке «Омаха» наши все еще топтались на отмели и попали в страшную переделку. Они там наткнулись на подводные скалы, попали в бурный прибой, и двадцать пять из двадцати семи танков-амфибий, спущенных на воду, затонули один за другим вместе с закупоренными в них командами. А саперы и пехота без танков, которые их прикрывали, очутились в весьма затруднительном положении на берегу.

Так-с… Что же намеревался делать пехотный полковник? Возьмет ли он на себя предпринятую нами битву и даст нам возможность пробраться на ту сторону какой-нибудь другой дорогой? Нет, это не входило в его задание. У него было распоряжение остановиться за перекрестком. А между тем командир 82-й парашютно-десантной дивизии был уже на пути в горы.

Рафф остался на командном посту — убеждать связистов сделать попытку связать нас с авиадесантной дивизией, чтобы мы могли точно знать, куда направляться. А я разъезжал на машине вперед и назад, отсюда — к нашему собственному командному посту; а это было просто место на краю дороги, на половине спуска с холма, где мы оставили нашего сержанта дожидаться нас. Единственным нашим средством связи была рация на джипе, предполагалось, что мы при ее помощи сможем поддерживать связь с нашей танковой ротой и нашим разведывательным взводом. Радист пыхтел, пытаясь связаться то с тем, то с другим, и иногда ему удавалось поймать на секунду знакомые позывные, но больше ничего добиться было нельзя. Связь осуществлялась преимущественно через меня: я выскакивал из машины, бежал в поле, прячась за изгородями, и разыскивал того, с кем надо было поговорить.

Во время моего второго путешествия обратно на гребень холма я обнаружил, что наши танки, выстроившись за густой древесной оградой, вели огонь сквозь нее по противоположному склону. Теперь у нас оставалось только 15 танков. Еще 2 танка, при попытке продвинуться дальше по полю, были подбиты. Удалось обнаружить одно орудие противника, укрытое на противоположном краю поля, но точно определить его местонахождение не представлялось возможным, потому что оно стреляло очень скупо и только наверняка. Ясно было, что мы не сможем двинуться дальше, пока не уберем его с дороги. Я отправил туда планеристов-пехотинцев.

В моем распоряжении был телефонный кабель от гаубиц до того пункта, где мы находились, и я старался помогать лейтенанту корректировать огонь.

Примерно третий снаряд, после того как мы наладили связь, попал, наконец, в цель. По-видимому, мы угодили в какой-то склад боеприпасов, потому что сплошной фонтан фейерверков взлетел в перелеске против нас. Я приказал лейтенанту продолжать, а сам отправился доложить обо всем Раффу. На обратном пути наше радио вдруг заработало. Говорил кто-то из наших танков по ту сторону дороги. Даже сквозь приемник можно было уловить напряжение в голосе говорившего. Он говорил: "У нас здесь несколько тяжело раненных, нельзя ли кого-нибудь прислать сюда. Мы потеряли один танк. Мы почти на вершине холма. Мы видим отсюда неприятельские войска. Они двигаются впереди по дороге. Нельзя ли кого-нибудь к нам прислать. Мы не можем везти с собой этих людей, они тяжело ранены".

Я велел оператору передать, что мы попытаемся. У нас, в нашем отряде особого назначения, не было с собой никаких медикаментов. Однако в полку, который стоял за перекрестком, были медикаменты, и я рассчитывал, что смогу раздобыть у них. Но я не добрался до перекрестка. На полдороге я встретил полковника, который возвращался обратно. Он смотрел на свои ручные часы. Когда я подошел, он сказал:

— Видите, который час? Вы понимаете, где мы находимся? Они с минуты на минуту будут здесь. Надо что-нибудь предпринять.

— Что за черт! Кто будет? — удивился я.

— Планеры, — отвечал он. — Вот это поле, которое прямо перед танками, это посадочное поле для планеров. Предполагалось, что наши займут его в течение утра. Планеры сейчас уже в пути. Они сядут как раз между нами и немцами. Я целый час пытался связаться с командным судном, но ничего не получается. Планеры должны были вылететь из Англии уже давно.

И вот, как в каком-нибудь драматическом действии на сцене, не успел он еще договорить, но я хорошенько понять, что он мне такое рассказывает, они вдруг появились с севера. Они летели красивым строем двухмоторных самолетов, а за каждым из них, высоко поднявшись на конце буксирного троса, словно бумажные змеи, неслись планеры.

У нас была дюжина дымовых шашек в качестве опознавательных сигналов. Я начал срывать ярлык с одной пачки, на которой было написано «оранжевая», и стал швырять их в поле у дороги. Может быть, пилот увидит цвет и направится к нам. Дым вырвался из шашек, словно сказочный джин из бутылки. Но он стлался низко над землей, потянулся к кустарникам у оград и растекся в воздухе. Ясно было, что из этого ничего не выйдет. Крупное соединение транспортных самолетов — их было, по крайней мере, сорок, пятьдесят — в сомкнутых звеньевых клиньях неслись, словно по рельсам. Они шли на высоте двухсот или трехсот футов, немного выше верхушек деревьев. Когда они пролетели над дорогой прямо против нас, ведущий планер отцепил свой буксирный трос, и все тросы вслед за ним, только что черневшиеся в небе, как туго натянутые веревки бумажных змеев, повисли свободно. Теперь планеры летели уже сами по себе, и вот тут-то мы и узнали, наконец, совершенно точно, что скрывается на холме перед нами. Это был не более и не менее как целый батальон неприятельской пехоты. Вся вершина холма внезапно защелкала ружейно-пулеметным огнем, направленным на планера. Батальон приберегал свои боеприпасы, поджидая нас, но вторжение планеров — этого он выдержать не мог.

Все виды оружия палили по воздушно-десантному флоту. Большие буксирные транспорты все разом дали крен, разворачиваясь назад к Англии. Планеры на секунду, казалось, застыли неподвижно. Один из первых развернувшихся самолетов вдруг задымился. Он прогремел прямо над нашими головами и рухнул в поле, позади нас. Столб черного дыма взвился к небу, и планеры, которые шли на посадку, провалились в этот черный столб дыма. Пилоты планеров старались найти подходящее для посадки место, они, невидимому, смутно представляли себе, что происходит внизу. Поле, отведенное им по плану, было как раз то поле, где наши танки и неприятельские 88-мм орудия перестреливались друг с другом. При любых условиях оно не годилось в качестве посадочной площадки для такого количества планеров. Только очень немногие из них могли бы приземлиться здесь. В течение нескольких ужасных секунд они рассекали воздух над нашими головами, словно чудовищные птицы. А затем врезались в деревья и изгороди по обе стороны от нас. Они плюхались прямо на дорогу, скребли по земле костылями и останавливались. Пилоты поискуснее выискивали площадки поровнее, полого планировали и садились всего в каких-нибудь ста ярдах от немецкого переднего края. Наши танки все как один начали стрелять по холму, и каждый, у кого была винтовка, поспешил послать пулю в перелесок, где засели немцы, чтобы как-нибудь ослабить огонь, который бил по беспомощным планерам. Люди выкарабкивались из-под обломков планеров и бежали, как очумелые. Планеры, которые приземлились позади наших позиций, оказались еще в худшем положении, чем те, которые опустились на поле, потому что тут не было широкого открытого пространства, только маленькие выгоны между высокими плетнями, а за плетнями — по большей части фруктовые сады.

Посреди всей этой суматохи один из планеров, ведущий самолет, которого отстал от других, описал круг и совершил превосходную посадку как раз перед местом, где мы обнаружили немецкие 88-мм орудия. Он остался целехонек. Его пассажиры вышли, нам даже показалось, что они отряхнулись, откинули люк и выкатили на поле джип. Они несколько раз путешествовали от планера к машине за своим имуществом, которое заботливо укладывали в машину.

Затем, словно бы кругом ровно ничего не происходило, они, как ни в чем не бывало, уселись в машину и медленно покатили через поле, затем через какой-то пролом в плетне, выкатили на дорогу и совершенно невозмутимо проехали мимо нас. Все, что только было на холме, неистово палило в них с той самой секунды, как они высадились. Но никого из них даже не оцарапало.

Сражение при посадке планеров окончилось через десять минут. Никто им не управлял, и в сущности ничего сделать было нельзя. Уцелевшие шли мимо нас, поддерживая прихрамывающих и неся раненых. В живых осталось больше, чем это казалось возможным. Командиры начали собирать их в поле за гаубицами.

К тому времени, когда приземлились последние планеры, уже стемнело, время близилось к полуночи. Мы уже давно чувствовали ужаснейшую усталость, и Рафф, собрав кое-кого из летчиков-планеристов, которые, по всей вероятности, провели ночь накануне в собственной постели, предложил им нести охранение. Мы вернули наши танки обратно, на гребень холма, и последнее, что я помню из этого первого дня, это как мы проверяли их в темноте, когда они вернулись, и обсуждали с командиром, как бы расставить их с четырех сторон по нашей открытой отовсюду поляне. Мы расставили их кругом, как гужевой обоз в кинокартине "Дикий Запад", перед тем как появляются индейцы. Затем я стащил брезент с радиатора машины и швырнул его в канаву, и тут же заснул, не успев даже расстелить его как следует, а потом кто-то начал трясти и толкать меня изо всех сил, и оказалось, что прошло уже четыре часа, и наступил второй день вторжения.

При мне все еще была печурка и полфляги воды. Я сварил себе горячий кофе. У других тоже было немного воды, я сварил еще кофе для Раффа и для двух водителей. Затем мы запустили моторы, выкатили наши танки на дорогу, и они пошли через поля. И снова начался бой.

Пехота, которая появилась накануне, куда-то исчезла ночью, и нам пришлось вести бой собственными силами, — то есть отряд особого назначения под командованием Раффа против батальона немецкой пехоты, который, как мы уже теперь знали, укрывался на противоположном холме. Мы заставили его в течение первого дня оттянуть оба его фланга и захватили или вывели из строя все полевые орудия, которые держали нас под прямой наводкой. Теперь немцы пустили в ход минометы, которые били по перекрестку, как раз позади нас. Это было вполне терпимо, ибо фронт наш при таком положении находился в относительной безопасности, ему угрожал только ружейно-пулеметный огонь. Я не видел, чтобы кто-нибудь пострадал от этого огня. Однако ясно было, что сбросить немцев с холма или прорваться через них мы, не можем, так как нас слишком мало.

Рафф снова исчез, он отправился разыскивать кого-нибудь, кто бы мог сообщить ему, как идут дела, а у меня все утро прошло в том, что я старался сформировать ударный пехотный отряд планеристов. Они, по-видимому, провели ночь в поле, кто где придется. Теперь они постепенно собирались и расспрашивали всех, как им попасть обратно на берег. Они говорили, что у них имеется строгий приказ немедленно возвратиться в Англию, чтобы доставить новые партии планеров. Мало кому из них улыбалось играть роль пехотинцев. У большинства из них были карабины, но они уверяли, что им никогда не приходилось стрелять из них. Они говорили, что им роздали оружие перед самым полетом, — и возможно, что так оно и было.

Однако где-то по ту сторону Сент-Мер-Эглиз находилась целая авиадесантная дивизия, которая была отрезана теперь уже на протяжении тридцати часов, и там, несомненно, чрезвычайно нуждались в наших танках. Единственно, что могло бы обеспечить прорыв к ним наших танков, — это пустить вперед пехоту и при ее помощи согнать немцев с холма. Фрицы не предпринимали никаких решительных действий, но они, как-никак, расшибли у нас накануне четыре танка, когда мы пытались прорваться мимо них без пехоты.

В это время я увидел на дороге молодого, энергичного капитана, который находился здесь в качестве наблюдателя разведывательной службы, кажется, от штаба корпуса. Я спросил его, не согласится ли он взять на себя командование и провести стрелковую цепь через кустарники, которые отгораживают участки к западу от нас. Похоже, что эта изгородь идет кругом, мимо того холма, где засел немец. Возможно, что неожиданный огонь пехоты с непредвиденного направления испугает немцев, и они подумают, что их окружили. Капитан охотно согласился, и я кое-как собрал ему человек шестьдесят — семьдесят из одиночек, отбившихся бог весть откуда, и всех летчиков-планеристов, которых удалось поймать. Шестерых или семерых мне пришлось буквально тащить и грозить им дулом пистолета — так пылко они стремились поскорее выполнить приказ возвратиться в Англию.

Нельзя сказать, чтобы моя импровизированная инфантерия действовала успешно. Спустя примерно час прибежал запыхавшийся капитан, — я в это время пытался руководить действиями танков и управлять огнем гаубиц, — и сказал, что у него ничего не выходит, и вся беда в том, что он не знает, как ему вести свою цепь. Сперва он пытался идти впереди нее, но когда он, пройдя несколько сот ярдов, обернулся, то увидал, что вместо семидесяти человек, за ним двигается всего тридцать — тридцать пять. Больше всех преданные чувству долга летчики-планеристы отстали и, по-видимому, отправились в Англию пешком. Тогда он пошел позади цепи, но после этого ее авангард то и дело начал застревать, тут уж всем приходилось останавливаться. Тогда он опять пошел впереди, но, оглянувшись, убедился, что вместо тридцати пяти за ним идет всего лишь человек двадцать.

По-видимому, здесь требовалась коренная реорганизация. К этому времени мне удалось собрать еще кучку отбившихся одиночек-планеристов, — я считал это моим собственным резервом. Я спросил капитана, далеко ли они прошли. Он ответил, что они уже почти обогнули холм и что, как он полагает, до сих пор их еще не заметили, так как никто в них не стрелял. Я отправил его обратно с моим пополнением.

К полудню дела наши немножко улучшились. Капитан снова явился и доложил, что на противоположном склоне холма они столкнулись с неприятелем, который очень быстро бросил 88-мм орудие на конной тяге, захватив с собой замок. Итак, значит, наши завладели полевым орудием, не понеся при этом никаких потерь. Когда я спросил его, сколько народу участвовало в этой операции, он показал на маленькую кучку позади себя. Там было человек двенадцать. Можно было сказать, что наша сборная оказалась не блестящей, но эти двенадцать молодцов все же забили гол.

В эго время прикатил Рафф и привез с собой массу самых свежих новостей. Мы, наконец, обрели нашего дивизионного командира со всем его штабом. Они расположились за перекрестком. Однако дивизии его здесь не было по той причине, что накануне один из его полковых командиров решил, что фронт Сент-Мер-Эглиз в наших руках и что главный удар американской пехоты идет в направлении к востоку от нас — то есть между нами и берегом. Сообщалось, что там все идет отлично. Пехотные части сейчас находятся всего лишь в нескольких милях впереди нас. Кроме того, была установлена связь с пропавшей авиадесантной дивизией. По крайней мере, штаб ее высадился благополучно и находится в трех милях от нас, западнее Сент-Мер

Эглиз, примерно там, где мы и предполагали ее найти.

Я отправился в машине с Раффом, и мы застали в саду совещанье полковников и генералов. Какая-то машина со всяким добром, по-видимому, штаб дивизии, переезжала через дорогу на ферму. Отбившиеся и раненые солдаты сидели на земле, прислонившись к каменной ограде возле фермы, а тридцать или сорок оборванных пленных немцев, выстроившись в шеренгу, стояли напротив, под охраной пулеметчика. Милях в двух от перекрестка, по дороге в другую сторону, шел, по-видимому, еще одни небольшой бой в городке Шеф-дю-Пон.

Только что мы начали беседовать с генералом, как откуда-то появился вестовой с радиограммой полковнику Раффу. Оказалось, что от Риджуая, командира авиадесантной дивизии; он сообщал, что его командный пункт окружен, что он много потерял пленными и ранеными и у чего не хватает боеприпасов. Не доставит ли ему Рафф медикаменты и боеприпасы. Это ставило нас в необходимость обратиться к нашему дивизионному командиру, ибо, хотя у наг был приказ пробираться к Риджуэю и к 32-й авиадесантной дивизии, мы при высадке на берег находились в распоряжении 4-й дивизии, и ее командир имел право оставить нас там, где мы были, если бы, по его мнению, это оказалось необходимым. Он сказал Раффу:

— Вы поймите меня, я вынужден вести здесь этот нелепый бой, я держусь в трех направлениях сразу и понятия не имею, с какими силами я имею дело, и что там происходит.

Помолчав минутку, он добавил:

— Но вы все-таки отправляйтесь. Я постараюсь найти кого-нибудь на ваше место, а вы отправляйтесь; и попробуйте пробраться какой-нибудь круговой дорогой, минуя город.

Рафф быстро сообразил, как нам быть. Он решил, что он поведет колонну, а что я должен как можно скорей отправиться на берег, достать боеприпасы и транспорт и ехать за ним вслед, и постараться на- гнать его. Все строилось очень скоро. Какая-то медицинская часть оказалась на дороге позади нас. И в то время как пехота 4-й дивизии слезала с танков Раффа, мы уговорили дежурного медика дать нам морфия и кровяной плазмы. Рафф забрал все это с собой. У нас с ним, как читатель помнит, был всего-навсего один бронированный джип. Я вышел на перекресток и остановил совершенно новенькую машину, которую только что выкатили из планера. Шофер сказал, что она принадлежит майору такому-то, но майора этого тут не было, а я был тоже майор — с тем преимуществом, что я был налицо.

Я помчался к побережью в захваченной машине. На полдороге я попал в толчею — по-видимому, только что высадился какой-то штаб. Действительно, это был штаб корпуса. В штабе встретили меня очень приветливо и с величайшим любопытством расспрашивали, что там делается, и какой-то начальник из отдела снабжения одолжил мне две 2,5-тонных машины. На каждой был шофер и помощник. Я взял с собой этот новенький транспорт, и мы покатили дальше на береговую отмель.

Береговая отмель в это утро второго дня вторжения была вся забита машинами, оборудованием, сотнями тысяч солдат, грузовиков — все это толклось на одном месте. Но выбраться на дорогу было не трудно. Никого не расспрашивая, мы пробирались через сеть заграждений, которую уже успела соорудить военная полиция, и внезапно очутились на прибрежной дороге, шедшей вдоль дюн, позади отмели. Отмель все еще находилась под обстрелом из бетонных огневых точек, расположенных дальше по берегу, куда еще не могла подойти пехота. Но орудия эти, которые били через щели, имели очень малый угол обстрела по вертикали, они могли обстреливать только самый край отмели да еще несколько футов по воде. Их снаряды взметали вверх целые фонтаны воды, и грузовики-амфибии и десантные суда толкались на воде среди этих взрывов.

Все небо над берегом было усеяно аэростатами, а в море — туда, в сторону Англии — всюду, куда доставал глаз, теснились суда, а за ними еще и еще вновь прибывающие суда. Никаких указательных знаков на дороге о том, где что расположено на берегу, еще не было. Но полоса песчаной отмели была такая узкая и открытая, что найти то, что надо, не представляло труда. Склад боеприпасов, который расположился сначала на песке, теперь протянулся до края дороги. Он занимал уже несколько акров — одни сплошные ящики и клети.

Все было устроено в высшей степени предусмотрительно. Тут же поблизости складывали трупы, что было весьма разумно, ибо, если бы склад взорвался, мертвецам было бы все равно. В то время как я сновал туда и сюда, принесли еще несколько трупов на носилках и положили их так, как полагается по учебному руководству. Они ничем не были прикрыты, но те, которых выносили из большой госпитальной палатки по ту сторону дороги, были чинно покрыты одеялами.

Склад снаряжения находился в ведении ефрейтора, который был как нельзя более услужлив и расторопен. Начальник его отправился раздобывать новые запасы. Я только тогда обнаружил полное свое невежество, когда ефрейтор стал расспрашивать, что именно мне нужно. В моем военном опыте не было случая, когда бы я был поставлен в необходимость добывать боеприпасы для авиадесантной дивизии; а это, кстати сказать, лишний раз доказывает, что солдат надо учить всему. Мой приятель ефрейтор тоже не имел на этот счет никаких сведений; итак, мы уселись на ящик, и я начал расспрашивать его, что собственно у него есть, и мы кое-как вдвоем сообразили, что из всего этого может понадобиться дивизии Риджуэя.

Разумеется, у них не могло быть с собой никаких особо тяжелых орудий. Поэтому я приобрел 75-мм гаубичные снаряды, и ефрейтор очень сожалел, что он не может мне предложить их с теми взрывателями, которые, по его мнению, были много лучше; затем я взял еще мины для минометов и гранаты. Я велел ему отложить мне еще комплект боеприпасов для М-1 и патронов для карабинов и 4,5-линейных револьверов. Это всегда может пригодиться в бою. У него, разумеется, не нашлось всего, но он помог моим шоферам погрузить в грузовики то, что он нам мог предложить, в надежде, что следующий грузовик-амфибия пополнит его запасы.

Тут я вдруг вспомнил, — что у меня давно уже ничего не было во рту, и я, увязая в песке, пошел через дорогу в госпиталь. Здесь меня тоже встретили очень радушно и дали мне самое лучшее из того, что у них было, две жестянки бобов из командирского рациона. Я ухитрился обрезаться, открывая одну из этих окаянных жестянок. Дежурный перевязал мне руку, и в течение нескольких дней я пользовался незаслуженной славой солдата раненного в бою и оставшегося на своем посту.

В больших госпитальных палатках лежали на носилках раненые, молчаливые сосредоточенные. Не знаю, как назвать это место — вероятно, это было нечто вроде передового эвакопункта. Два измученных врача ходили от койки к койке, наклонялись над лежащими, разглядывали ярлычки, приколотые к их одежде, и расспрашивали их. По-видимому, они еще не располагали достаточными средствами и не много могли сделать. Вероятно, они подготавливали раненых к погрузке на десантные суда, отправляющиеся обратно в Англию. 88-мм орудия ударят по ним еще раз, в полосе прибоя, а затем они распростятся с этой суматохой навеки.

После порции бобов мне стало совсем хорошо Розыски машины, грузовиков, дороги, склада и прочего заняли у меня почти весь день, и мы отправились обратно уже под вечер. Я вывел мой обоз на дорогу, которая еще накануне, когда мы пересекали ее, была совершенно пустынна. Теперь же на всем протяжении двух миль, по обе стороны ее, вязли в грязи колонны пехоты. Поистине они почти увязали здесь, потому что они шагали по самым обочинам, которые были затоплены тинистой водой.

Дорога и вода у самого ее края были сплошь усеяны брошенными спасательными кругами. Они пестрели всюду, как конфетти. На самой дороге мы уткнулись в длинную колонну военных машин, подвигавшихся со скоростью пять-шесть миль в час. За лагуной, где дорога разветвлялась, путь расчистился, и мы двинулись побыстрей. Мы покатили по той же дороге, по которой мы ехали в первый раз после высадки, через деревушку, где лежал расплющенный труп немца, к перекрестку, а затем — Рафф сказал мне, какой дорогой он попытается идти, — мы свернули по направлению к Шеф-дю-Пон. Мы старались ехать как можно скорей, но все-таки вынуждены были останавливаться, потому что по дороге били вражеские минометы, а мы на этот раз были весьма взрывоопасны. Проехав мили две, мы нагнали арьергард Раффа — машины из разведывательного взвода. Нам сказали, что Рафф двигается благополучно. После того, как мы с ними расстались, нам попался навстречу наконец-то живой, подлинный сержант из 82-й авиадесантной дивизии. Рафф послал его разыскать нас.

Странное это было ощущение — мчаться напрямик через поля. Мы чувствовали себя, как заяц, за которым гонятся борзые. Как только мы выезжали на асфальтированную дорогу, мы все оглядывались по сторонам и, убедившись, что все спокойно, снова съезжали на поле и мчались напрямик.

Дороги, по которым мы двигались, все еще были немецкие дороги. Время от времени до нас доносилось уханье разрывов, но откуда шла эта пальба, мы определить не могли. Мы старались не ехать по следам Раффа, а выбирали другой путь. Так мы двигались часа два. Я был уверен, что мы давно уже сбились с дороги, как вдруг очутились на каком-то поле, казавшемся необыкновенно обширным для Нормандии. На дальнем его конце стояло большое каменное строение фермы. Сержант сказал: "Вон они там. Только придется кругом объезжать. Вас могут увидеть на поле. Да потихоньку по дороге, а то, как пыль увидят, обстреляют".

Немного подальше мы встретили на дороге оборванного парашютиста. Когда он увидел большие грузовики, которые ехали следом за мной, он повернулся и закричал своим товарищам:

— Гляди-ка — видите, нам подкрепление идет!

Несомненно, им было очень приятно видеть наши грузовики. А я не стал останавливаться и объяснять им, что со мной всего только две машины и за нами больше ничего нет.

Когда мы обогнули поле и подъехали к ферме, мы увидели, что она обнесена высокой каменной стеной. У ворот стояли солдаты. Один из них показал на группу в стороне и сказал шоферам, — чтобы они отъехали с машинами туда, вглубь. Когда моторы наших машин умолкли, я в первый раз услыхал непрерывное потрескивание пехотного огня где-то вдалеке — со всех сторон, куда бы я ни повернул голову. Тут слышались дробные пощелкивания очередей и отдельные выстрелы, но все это сливалось в одну непрерывную трескотню.

Я прошел в ворота мимо солдат. И здесь мне представилось поистине потрясающее зрелище. Большой грязный двор, на котором, вероятно, фермер когда-то держал скотину, был весь сплошь устлан людьми, — лежали и сидели сотни немецких солдат и офицеров в совершенно растерзанном виде. Ни одного звука не доносилось из этого месива. Они застыли неподвижно, как серо-зеленая вода в сточной яме. Вокруг них сидели отчаянные наши молодцы, все в грязи, с пистолетами-пулеметами, направленными прямо в эту клоаку немцев. Нечего сказать, это была картина!

Ребята, которые сторожили немцев, сами все были кто ранен, кто подшиблен при спуске, — поэтому они все сидели. Но у каждого была хоть одна рука в исправности, в ней-то он и держал оружие. Раненые стерегли пленных, потому что в дивизии не хватало людей, и боеспособных нельзя было выделить для охраны.

Я прошел мимо пленных и направился к дому, полагая, что там находится штаб Риджуэя. Не в доме я увидел нечто не менее кошмарное. В большой комнате, где не было никакой обстановки, кроме печки, вделанной в стену, тесными рядами на полу, от стены к стене, навалившись друг на друга, переплетаясь руками и ногами, лежали тяжело раненные парашютисты. Они не безмолвствовали — нет, комната оглашалась воплями, как если бы это ревели раненные животные. Среди этой груды искалеченных людей осторожно двигались две француженки, по-видимому, мать и дочь. У одной в руках был котелок с горячей водой, и она собиралась что-то делать вместе с врачом, который стоял на другом конце. Не знаю, что делала другая. Они пытались помочь.

Врач, увидев меня, с трудом пробрался через комнату. Он сказал, что Риджуэй со штабом находится во фруктовом саду по ту сторону фермы. Я сказал ему, что приехал с боеприпасами. Он спросил, не могу ли я вывезти кое-кого из раненых.

— Не знаю, — сказал я. — А почему же нет?

— Поглядите, — сказал он. — Их здесь человек двести с лишним. По всему дому лежат. У меня все вышло. Рвем простыни, и все что под руку попадется. — Помолчав минуту, он добавил: — Надо во что бы то ни стало, хотя бы некоторых, вывезти отсюда.

Я сказал ему:

— Когда они разгрузят боеприпасы, — если все обойдется благополучно, я подъеду сюда с грузовиками, и мы посмотрим — может быть, можно будет кое-кого вывезти.

Он посмотрел на меня, как смотрит человек, который, наконец-то, услышал благую весть.

Я вышел из дому и пошел обратно мимо пленных. Один из них поднялся на ноги и пытался что-то сказать страже по-немецки, конечно, и с помощью жестов, — похоже, что он просил позволения пойти оправиться. У часового, к которому он обращался, только одна рука была в порядке, — он посмотрел на немца исступленным взглядом, наклонился вперед и навел на него ручной пулемет. Пулемет был тяжел и дрожал у него в руке. Немецкий офицер, лежавший рядом с этим пленным, ударил его по ноге, а другие немцы закричали ему, чтобы он сел. Он попятился от часового и опустился на колени; сосед с отвращением отпихнул его, и снова воцарилась тишина.

Позади пленных был пролом в стене и за стеной красивый фруктовый сад, весь в цвету, сияющий в вечернем солнце. В саду не было видно ничего, кроме одного тела, завернутого в одеяло, и машины с радиоантенной в глубине под деревьями, а напротив, у забора, стояла группа офицеров. Один из офицеров был Риджуэй, другой Рафф. Рафф приехал час тому назад. Танки его где-то бились уже с немцами.

Парашютно-десантная дивизия имеет усиленный состав до десяти тысяч человек. Риджуэй считал, что у него здесь сейчас тысячи две с половиной. Он не знал, что случилось с остальными. Мы думали, что они для нас уже потеряны; возможно, что они рассеялись при сбрасывании и приземлились где-нибудь так далеко, что на них уже нечего было рассчитывать. Оказалось, мы ошиблись. Постепенно, в течение недели, все они мало-помалу присоединились к нам. Дело в том, что их радиостанции были повреждены при сбрасывании, и они никак не могли связаться с нами. Однако в данный момент Риджуэй знал, что у него всего-навсего четверть его людского состава, причем многие, спускаясь на холмы Нормандии в темноте, были ранены. Он еще не вполне ясно представлял себе, что делается вокруг, но настроение у него было бодрое и решительное. Сам он спустился на парашюте накануне ночью, вместе со своим штабом. Большинство его штабных офицеров были здесь, и один из них, начальник отдела снабжения, с нетерпением расспрашивал, что я им привез. Мы пошли к машинам. По-видимому, мы с ефрейтором оказались дельными снабженцами, потому что больше всего здесь нуждались в 75-мм снарядах, которые я привез. 82-я дивизия успешно сбросила свою легкую артиллерию, но им пришлось прекратить стрельбу несколько часов тому назад, так как все боеприпасы были исчерпаны.

У меня сохранилось еще одно воспоминание о командном пункте 82-й парашютно-десантной дивизии в тот второй день вторжения. Это было уже после того, как я сдал боеприпасы. Мы все стояли, человек десять — двенадцать, в саду, на том самом месте, где я в первый раз увидел Риджуэя, в нескольких шагах от забора, под которым тянулась канава. До нас по-прежнему доносилась со всех сторон ружейно-пулеметная стрельба, то приближаясь, то удаляясь. Мы стояли и разговаривали, а в сад то с той, то с другой стороны беспрестанно входили кучки людей. В каждой кучке было трое-четверо совершенно перепуганных немцев, которые так высоко поднимали руки, точно они старались что-то достать в воздухе. А позади шел один — иногда два, не больше, мрачный, растерзанный наш парашютист.

Мрачный и растерзанный — это обычный вид парашютного десантника после ночного спуска на деревья и заборы. Парашютисты казались очень свирепыми, видно было, что они ужасно обозлены и неохотно подчиняются приказу приводить пленных. Рассказывали, что немцы убивали парашютистов, когда те повисали на деревьях, запутавшись своими стропами, или случалось, что, высвободив их из этой снасти, немцы не брали их в плен, а вешали тут же на месте. Поэтому наши ребята, разумеется, не прочь были расправиться с ними.

Был уже поздний вечер этого второго дня. Рафф со своей компанией, конечно, делали кое-что, но они не могли выручить дивизию. Уцелеет остаток дивизии или нет? — только эта мысль и была у каждого из нас.

И вдруг неожиданно среди непрерывной щелкотни пехотного огня раздался знакомый — резкий, высокий, пронзительный — вой, а вслед за ним оглушительный удар, при этом совсем близко. Мы стояли под рядами яблонь. И со всех этих яблонь, точно их трясли сорванцы-мальчишки, посыпались лепестки, листья, ветки. Я увидал это уже через плечо, прыгая в канаву у изгороди. Затем раздались еще два таких же удара, один за другим. Высунув каску, поверх канавы, я огляделся по сторонам, посмотрел направо и налево, и всюду из канавы высовывались такие же каски, как у меня. А на земле, с которой мы так быстро юркнули, стоял только один человек — генерал. Он стоял совсем один, с непокрытой головой, и поглядывал сверху вниз на свой штаб и на своих гостей.

Он сказал совершенно спокойно: "Мне показалось, что они пристреливаются к этой рации. Знаете, надо сказать, чтоб ее отсюда убрали. А то еще ранят кого-нибудь".

В рассказе это, конечно, не производит большого впечатления, но скажу вам — это действительно была минута! Дивизия была отрезана, людей не хватало, никто понятия не имел, что будет дальше, — все это создавало такое напряжение, что оно в любую минуту могло прорваться, стоило лишь немцам обнаружить наш командный пункт, где находились раненые, и тут же и пленные, и сам командир со штабом, и вся связь. Один миг нерешительности — и вся та сила, которую зовут "воинским духом", разбилась бы, как стекло, брошенное о камень. Разумеется, это было сущее безумие со стороны командира — стоять вот так, даже без каски, в то время как 88-мм снаряды рвались вокруг. Но он вынужден был так поступить, и это было великолепно. Риджуэй сделал это с большим тактом и достоинством. И с настоящим мужеством.

88-мм орудия продолжали огонь. Снаряды их разрывались то с перелетом, то с недолетом. После того как грохнуло еще несколько снарядов, стало ясно, что немцы не знают, где мы, и бьют наощупь. Опасный момент миновал. Игра продолжалась.

"Мы здесь, и мы не уйдем отсюда, — подумал я. — «Оверлорд» свое возьмет!"

Часть II. Через Ла-Манш к победе

Глава седьмая. Стол конференции против Атлантического вала

Первые шесть дней в Нормандии решающая роль принадлежала авторам "Оверлорда"[16]{16} — подобно тому, как в минуту появления на свет младенца решающая роль принадлежит матери. В эти шесть дней врачи на другом берегу бессильны были чем-нибудь помочь новорожденному вторжению; они могли только сидеть и дожидаться, пока десантные баржи донесут его и бросят в жизненную борьбу. Они не властны были ускорить или замедлить роды, не властны были изменить ход вторжения или его маршрут. И в течение ближайших полутора месяцев вторжение еще оставалось слабым, неокрепшим младенцем, чья жизнь зависела от тех соков, которыми его ежедневно питало побережье; но уже после первой недели появились кое-какие возможности поддерживать его существование и у генералов — как только они покинули командирские суда и прибыли на берег, где уже раскинуты были для них походные палатки. Но все же успех первых младенческих шагов вторжения целиком зависел от здоровых основ, приобретенных в период утробного развития, когда

еще нерожденный младенец рос и набирался жизненных сил в чреве Южной Англии. И, кроме того, судьба его, как и всякого живого существа в момент появления на свет, определялась той волей к жизни, которая заложена в каждой из клеток, его составляющих. Если б не усилия отдельных солдат, тех, что высадились на побережье и дрались, борясь за собственную жизнь, — вся операция вторжения, столь основательно продуманная и подготовленная, была бы все равно, что дитя, родившееся вполне развитым, но мертвым.

На этом метафора кончается, ибо по сути дела в Нормандии имело место не одно вторжение, а три, и насущная проблема заключалась в том, чтобы объединить их в едином усилии, более мощном, чем простая сумма трех слагаемых. Английские войска высаживались на восточной части побережья, в районе, главные пункты которого получили названия «Юнона» и «Золото». В нескольких милях к западу от «Юноны» и «Золота» высадилась на берег другая самостоятельная десантная партия, американская; место ее высадки у подножия крутых песчаных откосов было названо «Омаха». Все эти участки побережья тянутся с востока на запад, параллельно южному берегу Англии.

Немного дальше к западу, за пределами сектора «Омаха», есть городок Изиньи, расположенный в глубине узкой бухты. Здесь французский берег делает изгиб под прямым углом к северу и вдается на тридцать миль в Ла-Манш, образуя полуостров Котантен, на оконечности которого находится порт Шербур. На полуострове Котантен, — мы будем называть его для простоты Шербурским, в нескольких милях от Изиньи расположен участок, который американцы назвали «Юта» Американский штурмовой отряд, захвативший «Юту», представлял вполне самостоятельную группировку, так же как другой американский отряд, действовавший на участке «Омаха», или англичане, высадившиеся в районах «Юнона» и «Золото».

Первоначальное задание у всех трех штурмовых групп было одинаковое: высадиться, форсировать и взломать береговую оборону и продвинуться в глубь страны, чтобы прикрыть районы высадки от огня противника. На этом этапе каждая партия действовала самостоятельно. Но, выполнив задание, всем трем надлежало тотчас же расширить свой плацдарм в обе стороны. При этом «Юнона» и «Золото» должны были соединиться с «Омахой», а «Омаха», дойдя до Изиньи, встретиться с «Ютой». После этого можно было считать, что англо-американское предмостное укрепление создано.

Важнейшая задача после создания предмостного укрепления выпала на долю той группировки, которая высадилась на Шербурском полуострове, в секторе «Юта». Ей предстояло овладеть портом Шербур. Здесь можно было избрать один из двух путей: либо немедленно повернуть на север и идти двадцать пять миль прямо к Шербуру, либо продолжать продвижение вглубь, пройдя те же двадцать пять миль, выйти к Атлантическому побережью полуострова, и тем самым отрезать его от основной территории Франции. Закрыв подкреплениям доступ к полуострову, можно будет сломить сопротивление противника и взять порт, когда заблагорассудится американскому командованию.

Взятие порта Шербур фигурировало в плане «Оверлорд» в качестве одной из основных задач, но способы решения этой задачи авторы плана предоставляли на усмотрение командующего полевыми войсками. В вопросе о развитии достигнутого успеха им пришлось ограничиться еще менее определенными указаниями. Было твердо установлено, что в течение двух месяцев должен быть занят еще один крупный порт, но командующему операцией предстояло самому решить, будет ли это Гавр, лежащий в устье Сены, в сорока милях к востоку от места высадки англичан, или же Брест, до которого было не менее двухсот миль пути — сперва к югу, а затем под углом, вдоль Брестского полуострова, по направлению к Атлантике.

Далее предполагалось, что после занятия Шербура и Гавра — или Бреста командующему естественно будет устремить свои взоры на Париж. Но после намека на эту волнующую возможность воображение авторов плана «Оверлорд» вдруг иссякло, и, по-видимому, испугавшись собственной смелости, они поспешили потребовать, чтобы командующий месяца на три, по крайней мере, прекратил активные действия, используя это время для накопления запасов в тылу, а также для отдыха, перевооружения и перегруппировки войск.

В вопросе о том, кто будет командовать боевыми действиями после осуществления десанта, план «Оверлорд» очень быстро утрачивает четкость и ясность, характеризующие ту часть, где говорится о распределении обязанностей при десантной операции. Командование всеми сухопутными войсками во время десанта и непосредственно после него возлагалось на генерала сэра Бернарда Монтгомери, полномочия которого ограничивались одним только условием: он не имел права подчинять войсковое соединение одной национальности командиру другой национальности, если это было "соединение менее корпуса". Но при этом имелось в виду, что должно наступить время, когда численность американских войск во Франции настолько возрастет, а вся территория оккупации настолько расширится, что подобная форма командования уже не будет удовлетворительной. Начиная с этого времени, командующий американскими силами уже не будет подчинен Монтгомери, но оба они, будучи уравнены в правах, станут подчиняться Союзному верховному главнокомандующему. Впрочем, в плане не намечалось никаких сроков такой кардинальной реорганизации. Подразумевалось просто, что она произойдет тогда, когда, по мнению верховного главнокомандующего, этого потребуют обстоятельства. Авторы «Оверлорда» были достаточно дальнозорки, чтобы сквозь туман нормандских берегов провидеть очертания Парижа. По-видимому, хотя об этом нигде прямо не говорилось, — они склонялись к мнению, что, покуда немецкие армии во Франции не будут разгромлены и французская столица не будет взята, полномочия верховного главнокомандующего должны оставаться за британским главнокомандующим. Так, во всяком случае, считали офицеры штаба Монтгомери.

Но как бы там ни сложилось дело в будущем, а пока разумелось само собой, что командование союзными вооруженными силами на континенте переходит к Монтгомери, как только минуют все трудности высадки — этапа, на котором никакая единоличная воля не могла влиять на ход операции, и лишь от мужества и находчивости фактических исполнителей зависело, быть или не быть в Европе союзной армии, требующей командира. И когда оказалось, что на территории Франции уже существует такая армия — точнее, две армии, английская и американская — Монтгомери стал издавать приказы, и кампания началась.

Все военные планы отправляются от оценки положения противника. В понятие «оценки» входят учет и анализ. Какие силы выставляет против вас неприятель, где именно он их выставляет, как намерен их использовать? То, что он в состоянии сделать, называется его возможностями. В европейских армиях то, что он, по вашим догадкам, собирается сделать, называется его намерениями. Американская армия не любит догадок, и потому намерения противника там не регистрируются. Однако в американском штабе учитываются шансы использования противником своих разнообразных возможностей.

Разведывательный отдел штаба, который в американской армии носит название отдела G-2, составляет общую картину предположительных действий противника. Она складывается из донесений очевидцев о том, что удалось увидеть и услышать непосредственно на линии фронта, из материала допросов военнопленных, из данных аэрофотосъемки и воздушной разведки, из информации, полученной от перебежчиков и агентуры во вражеском тылу, из перехваченных радиопередач противника или его телефонных переговоров (там, где это возможно) — и даже из анализа официальных сообщений и коммюнике противника. Все эти данные систематизируются отделом.

Оценка сил противника производится непрерывно. Отдел G-2 уже с самого начала знает довольно точно, какими войсками располагает противник, ему известны названия, номер и состав каждой части. Во время войны отдел следит за каждой частью, изучает ее особые качества, ее очередных командиров, отмечает все ее потери, все придаваемые ей подкрепления, учитывает ее снаряжение, снабжение боеприпасами и, что особенно важно, ее моральное состояние.

В утро вторжения береговая оборона противника — прославленный Атлантический вал — давала ему возможность нанести атакующим тяжелый ущерб. Командующий неприятельскими войсками легко мог подтянуть достаточное количество вооруженных сил из своих резервов, чтобы получить над нами численный перевес. Головной эшелон вторжения состоял из семи дивизий, не считая авиадесантных, — но для того, чтобы высадить на берег хотя бы все элементы штурмовых дивизий, понадобилось бы не менее двух дней. В состязании на скорость между десантными баржами союзников и немецкими железнодорожными эшелонами шансы были явно неравны. В течение первых шести дней немцы в любую минуту могли ввести дюжину свежих дивизий в бой против союзных войск, располагавших только теми боеприпасами, которые они могли захватить с собой, сражавшихся без общего командования, без контроля, без коммуникаций, без возможности маневрировать. Намерения противника были довольно ясны: сбросить нас всех в море — если только удастся.

И все же передовые части англо-американского вторжения не были ни уничтожены, ни сброшены в море — вопреки ликующим утверждениям берлинского радио в утро вторжения. Только под утесами в секторе «Омаха» произошла кратковременная заминка: первые штурмовые эшелоны егерей, саперов и пехотинцев американской 1-й пехотной дивизии были в течение шести часов прижаты огнем противника к берегу, покуда не подошли эсминцы охранения и не обстреляли прямой наводкой устроенные в обрывах доты, — после этого солдаты бросились вверх по песчаному склону под личным водительством полковников и бригадных генералов. Боевой клич гласил:

— Черт побери, умереть мы и наверху успеем! Вперед!

И одолев обрыв, десантная партия «Омахи» прорвала, линию обороны противника и на второй день вторжения остановилась уже только по приказу самого Монтгомери.

Англичане на участке «Золото» и американцы на участке «Юта» сразу же прорвали довольно узкий пояс береговых укреплений и к полудню продвинулись на несколько миль в глубину. Предварительная воздушная бомбардировка и артиллерийский обстрел с моря не причинили большого вреда бетонным оборонительным сооружениям, но посеяли панику и беспорядок в немецких войсках, подтянутых к побережью. Ударных частей там не было, и гарнизоны состояли главным образом из солдат старших возрастов, слишком долго прослуживших в оккупационной армии; кроме того, в рядах немцев большой процент составляли мобилизованные жители завоеванных Германией стран Восточной Европы, которые не проявляли особого боевого пыла.

Еще большую роль сыграло то поразительное обстоятельство, что союзникам удалось добиться эффекта полной внезапности, как стратегической. так и тактической. Элемент стратегической внезапности определялся тем, что немцы все время ожидали вторжения со стороны узкого пролива Па-де-Кале, обеспечивающего самые благоприятные подходы, и нормандскому побережью придавали лишь второстепенное значение. Кроме того, они были убеждены, что вторжение может осуществиться не раньше, чем через месяц. А потому они отдали все свое внимание укреплению обороны Па-де-Кале и на том успокоились, тем более что наши беспрерывные маневры убеждали их в том, что мы еще не готовы.

Что касается тактической стороны, то немцы вправе были рассчитывать, что по тем или иным признакам узнают о вторжении хотя бы за два дня до первого десанта. Но даже в этом судьба им отказала: по счастливому стечению обстоятельств, последние два дня перед высадкой, когда наша флотилия уже шла к французскому берегу, небо над Ла-Маншем было покрыто сплошным слоем облаков. Правда, облачность была не такая уж низкая, чтобы самолет не мог пролететь под нею, но немецкая воздушная разведка в зоне Ла-Манша давно уже свелась к формальному выполнению высотных полетов. А с высоты в тридцать тысяч футов 4 и 5 июня весь Ла-Манш был скрыт сплошной облачной пеленой. Таким образом, союзная армада приближалась к побережью Франции незамеченной.

Когда союзники нанесли удар, растерявшиеся защитники Атлантического вала, оглушенные и захваченные врасплох, стали откатываться в еще большем беспорядке, чем тот, который царил в десантных частях в первые дни высадки. Но самый большой конфуз произошел в штабе высшего немецкого командования. Наконец-то жертвы Дьеппа окупились хотя бы отчасти. Дьепп на несколько часов серьезно напугал немцев, решивших, что началось развернутое наступление, и по всему побережью дан был сигнал тревоги. Потом, когда выяснилось, что дьеппская операция была всего лишь местным рейдом союзных войск, — у многих долго горели уши. В июне, когда первые донесения о приближении союзной эскадры дошли до главной квартиры генерал-полковника фон Клюге, главнокомандующего Западным фронтом, ни диспетчеры у карт, ни, вслед за ними, младшие офицеры не решались поднять тревогу и разбудить своих начальников, пока сообщения не подтвердились. Почти шесть часов прошло, прежде чем была снята хотя бы одна телефонная трубка. Немецкими войсками в Нормандии командовал непосредственно подчиненный фон Клюге фельдмаршал Роммель; 5 июня он развлекался в Берлине.

Даже когда немецкое командование, наконец, опомнилось, оно не могло преодолеть своей первой психологической реакции, этакого ощущения "не может быть!" А к тому времени, как это ощущение прошло, возможность ударить по отдельным войсковым группам союзников прежде, чем они соединятся, была упущена безвозвратно. Такова участь всякой армии: она зависит от быстроты реакции своих командиров. Без приказа сверху ничто не может совершиться, как бы талантливы, энергичны и мужественны ни были младшие командиры и их подчиненные.

Спохватившись, что одну лошадь увели из стойла, немцы бросились навешивать замок на ворота конюшни, чтобы спасти остальных. Первым мероприятием вражеского командования, с которым пришлось столкнуться Монтгомери, был отнюдь не приказ о контратаке предмостного укрепления, чего все ожидали, а решение сковать наши силы на этом плацдарме — локализовать район боевых действий, пока не выяснятся дальнейшие намерения союзников.

Чтобы блокировать предмостное укрепление, противник начал со всей возможной быстротой подтягивать тактические резервы, но вместо того, чтобы предпринимать хотя бы местные контратаки, ограничился образованием непрерывной линии фронта, вдоль которой войскам было приказано окапываться. Скоро стало ясно, что немцы не хотят двигать силы, сосредоточенные в районе Па-де-Кале. Кто знает, окажется ли высадка в Нормандии единственной или хотя бы основной попыткой вторжения? Снимать войска с русского фронта и везти их через всю Германию противник тоже явно не собирался.

Характер местности заставил противника сосредоточить большую часть своих танков вокруг восточного фланга предмостного укрепления, перед городов Кан, так как в этом районе союзники высадились неподалеку от равнины, спускающейся к реке Сене. Если бы Монтгомери удалось прорвать здесь фронт, форсировать Сену, взять Гавр и двинуться дальше на восток, вся немецкая армия во Франции оказалась бы под угрозой. Продвижение союзников по течению Сены могло отрезать большую часть немецких дивизий.

Другие участки фронта внушали немцам меньше беспокойства. Американцы имели перед собой не гостеприимную равнину, а тянущуюся на много миль холмистую местность, которую французы называют Бокаж. Эта местность настолько удобна для обороны, что даже по специальному заданию лучше не придумаешь

В использовании местных условий Бокажа кроется секрет стратагемы, которая освободила Францию.

Нужно ясно представить себе, что пункты, выбранные для высадки десанта, расположены вдоль узкой прибрежной полосы, к которой с юга примыкает идущая полукругом территория, очень своеобразная, не похожая на остальную Францию. Бокаж начинается восточное Кана и сразу уклоняется к югу, вдаваясь в глубь страны в виде плоской дуги, миль на шестьдесят семьдесят от берега. Затем он поворачивает к западу и заканчивается на побережье, в устье Ла-Манша у города Авранш в самом изгибе, от которого начинается Брестский полуостров.

За пределами Бокажа Франция — равнинная страна. Но Бокаж по своему рельефу представляет скопление маленьких возвышенностей, не имеющих ярко выраженных гребней или вершин. Земля на этих возвышенностях изрезана крохотными лоскутками полей, и каждое такое лоскутное поле обнесено густой живой изгородью, идущей по гребню. Впрочем, даже если бы этих изгородей не было, сами гребни, на которых они растут, служат для поля не менее надежной защитой, чем каменные ограды Новой Англии. Картина не везде одинакова. Многие поля окружены еще и канавами в три-четыре фута глубиной, и изгородь растет между канавами смежных полей. У некоторых ограда двойная: ряд деревьев и канавы, а между ними насыпь. Деревья, образующие изгороди, стоят густыми и плотными рядами, и Бокаж иногда называют еще "Краем изгородей".

Длинных прямых шоссе, типичных для Франции, в "Крае изгородей" почти нет. Дороги здесь узкие и извилистые. Но бесчисленное множество карликовых полей, разделенных густыми изгородями, создает идеальные условия для обороны. Сочетание живых изгородей с земляными насыпями, — а иногда еще и с канавами, наполненными водой, — дает систему укреплений, которые словно возведены по учебнику фортификации. Изгороди мешают видеть, что делается на соседнем поле, а на каждом таком поле может уместиться орудие, достаточное, чтобы остановить танк. Сами танки должны продираться сквозь изгороди, переваливать через насыпи, открывая при этом свое брюхо, словно картонная мишень в тире. При отступлении по Бокажу противник может удерживать каждое поле столько времени, сколько понадобится, чтобы нанести тяжелый ущерб нападающим, а затем скрыться из вида за следующей изгородью, словно специально подготовленной в качестве косой отсечной позиции для таких маневров.

Только потому, конечно, что непосредственно за прибрежной зоной Нормандии начинается "Край изгородей", немцы позволили себе так слабо ее укрепить. Они рассуждали логично: если враг и высадится на побережье, дальше его не трудно будет задержать, пока не подойдут необходимые подкрепления. По краям Бокажа холмы, которые делают его неприступным, обрываются и переходят в низменность, тянущуюся на юг — к Луаре, и на восток — к Сене Боевое задание для войск, высаживающихся на подступах к Бокажу, состоит в том, чтобы как можно скорей пробиться через него и выйти на указанную низменность. (Нужно отметить, что особенности "Края изгородей" выгодны и для наступающих: если уж те закрепились на захваченной позиции, не так-то просто выбить их оттуда). Итак, лишь только на берегу оказалось достаточно войск, чтобы было кем командовать, перед главнокомандующим Монтгомери наметилась цель: вырваться из Бокажа. Кольцо обороны, которое немцы все туже стягивали вокруг союзников, делало эту цель еще заманчивее. Осуществление прорыва в любом направлении не только обеспечивало свободу маневра для союзных танков на равнине, но также опрокидывало целиком германский фронт. Можно было рассчитывать — чем черт не шутит — что удастся окружить значительные силы обороняющихся, потому что, если в "Краю изгородей" трудно продвигаться вперед, то и отступать не легче. В конце первой недели разведывательный отдел штаба 21-й армейской группы, которой командовал Монтгомери, на основании полученной информации сделал вывод, что немцы использовали уже все свои тактические резервы. Именно тогда Монтгомери и принял свое смелое решение разбить стоявшую против него немецкую армию силами одной своей британской Второй армии, без всякой помощи американцев.

Немалую роль в этом решении сыграли успешные действия союзной авиации, направленные к так называемой "блокаде поля боя". Блокировать поле боя с воздуха — это значит, перелететь линию фронта и напасть на тыловые коммуникации противника. Это значит — разрушать его железнодорожные мосты, бомбить узлы дорог, уничтожать полевые склады и даже штурмовать колонны на марше, когда солдатам пришлось уже высадиться из вагонов и грузовиков. Полной блокады при этом не достигается никогда, но значительно снижаются темпы питания линии фронта. В Нормандии такая блокада района предмостного укрепления была особенно существенной потому, что действия той и другой стороны зависели от скорости наращивания сил; причем подкрепления союзников шли через Ла-Манш и были ограничены соблюдением определенного и неизменного графика, а в распоряжении немцев была разветвленная сеть превосходных железных и шоссейных дорог Франции.

Решающим моментом для блокады района предмостного укрепления должно было явиться разрушение мостов через Сену, так как тогда немецким эшелонам, идущим из Восточной Франции, пришлось бы делать большой крюк через Париж, чтобы добраться до фронта. И вот за одну ночь была перевернута страница военной истории — все до единого мосты через Сену, от устья и до столицы Франции, были взорваны союзной авиацией. Ничего подобного до сих пор не видел мир. Теперь поток немецких подкреплений превратился в жалкий ручеек: войска вынуждены были переправляться на паромах или по временным понтонным мостам, которые днем приходилось прятать. А железнодорожные эшелоны разгружались в Париже, и оттуда солдаты пешком или на велосипедах продвигались к фронту, и в ночной темноте за ними ползли обозы. Для того чтобы осуществить эту операцию, воздушным силам союзников пришлось, разумеется, начать с уничтожения прифронтовых аэродромов немцев так, чтобы отогнать их авиацию на удаленные за несколько сот миль тыловые базы. После этого нашим самолетам уже не трудно было численно подавлять и сбивать неприятельские истребители в воздушных боях над линией фронта.

Все эти преимущества предстояло использовать Монтгомери. Изучая карту обстановки, он словно видел повторение Эль-Аламейна: снова перед ним был противник, бросивший в бой все свои наличные силы и лишенный возможности планомерно подвозить подкрепления к театру военных действий. Таким образом, лишенного ресурсов противника можно было обойти искусным маневрированием, разбить и уничтожить. Учтя все это, сэр Бернард решил дать бой за Кан на собственный страх и риск. После взятия Кана английским бронетанковым силам открывался путь в долину Сены.

Первый и основной пункт плана «Оверлорд» — взятие американскими частями Шербура и укрепление Шербурского порта в качестве тылового опорного пункта развивающегося наступления — сэр Бернард теперь объявил задачей второстепенного значения. Начальник штаба Монтгомери, отвечая на соответствующий вопрос на совещании штаба, прямо заявил, что от Брэдли и его американцев, "разумеется, потребуется овладеть Шербуром, — но это лишь в порядке поддержания дисциплины". Характеристика, данная Монтгомери Черчиллем, подтвердилась: он был великолепен в поражении и совершенно невыносим в победе

В то самое утро, когда начальник штаба Монти вслух изъяснял свои чувства, генерал Брэдли принял самостоятельное решение: идти на Шербур обходным путем, то есть сперва отрезать весь полуостров и затем только атаковать самый порт. При первой же попытке выхода на океанский берег американская дивизия застряла в "Краю изгородей", продвинувшись за день не более чем на несколько сот ярдов. Командир дивизии был сменен, и в действие была введена еще одна дивизия, высадившаяся после перехода штурма в фазу наступления. На другом конце плацдарма — там, где был стык американских сил с английскими, вдоль так называемой международной разграничительной линии американская пехота на несколько миль опередила английскую и жаловалась, что ее фланг остается неприкрытым. Но Монтгомери, строя свой план захвата Кана, не учитывал этого обстоятельства. Он не чувствовал необходимости в помощи каких-либо американских частей.

Быть может, им руководили и другие соображения, когда, водя своими быстрыми голубыми глазами по разостланной перед ним карте обстановки, он размышлял о том, как она складывается сейчас, и о тех переменах, которые неизбежно должны были наступить в ней, если бы он не начал действовать. Его штаб, как заявили нам его офицеры в день нашего прибытия в ставку Монтгомери в марте 1944 года, был английским штабом, 21-я армейская группа, которой он командовал, состояла из одной английской и одной канадской армии. При формировании этих армий на южном берегу Англии состав их был укомплектован полностью. Из Канады можно было ожидать только пополнений в дивизии, находящиеся уже на поле боя. Английское правительство в силу особых соображений распылило свою живую силу на всем протяжении от Средиземного моря до Дальнего Востока. Из самой Англии тоже не предвиделось прибытия вновь сформированных дивизий. Но даже ожидаемые пополнения были малочисленнее, чем требовалось, и англичане знали наперед, что наступит день, когда им придется расформировывать одни соединения для пополнения других.

Между тем американские силы по ту сторону международной разграничительной линии уже теперь перерастали по численности силы империи. Сигнал к вторжению был дан тогда, когда число американских дивизий, прибывших из-за океана, сравнялось с наличием их в английской армии. Но за этими дивизиями следовали все новые и новые соединения — одни уже высаживались на берегах Соединенного Королевства, другие шли по морю, третьи грузились на суда, четвертые проходили подготовку, пятые еще только формировались. Сегодня, сейчас, авангард этой огромной армии находился под командованием сэра Бернарда Монтгомери. Если честь уничтожения немецкой армии должна была принадлежать Англии, приходилось спешить, пока силы империи на французском побережья и по ту сторону Ла-Манша находились в зените — и пока американцы не затмили их хотя бы просто численностью своих войск. А карта подсказывала блистательную победу, которую, по-видимому, можно было одержать с легчайшими потерями, — настолько подавляющим стало вдруг превосходство союзников.

Монтгомери и его военачальники представляли собою сочетание, единственное в своем роде. Они никогда не знали поражения. Они явились на войну под конец почти непрерывного ряда поражений, испытанных их соотечественниками. Они явились на войну в Африку, к самым воротам Александрии, вовремя предупредив падение Египта, а за Египтом — и нефтяных районов Среднего Востока. Три благоприятных обстоятельства помогли им справиться с кризисом. Во-первых, пустыня отделяла противника от его ближайшей базы снабжения, и он был вынужден обходиться тем, что было в наличии на фронте. Во-вторых, в их распоряжение поступили новые американские танки и грузовики, присланные на смену тому металлическому лому, который до сих пор составлял боевую технику средиземноморских армий. Впервые за всю военную историю Средиземного моря можно было действовать в условиях изобилия боевой техники. И, наконец, армия Монти нюхнула дерзкой самоуверенности своего командира. На солдат, которых столько били, это подействовало, как крепкое вино.

Вся обстановка в Африке была просто создана для Монтгомери. Его личные свойства — решительность, дисциплина, нетерпимость к тупым и бестолковым помощникам и к чванливым начальникам, а более всего его твердая вера в собственные силы, его непоколебимый эгоцентризм — все это сделало новыми людьми тех самых офицеров, которые столько раз могли разбить Роммеля и не разбили из-за тупости высшего руководства, неопределенности решений, недостатка техники и открытого противоречия между политическими и военными задачами. И солдат своих Монти также сумел сделать новыми людьми, потому что они почувствовали его живой дух, его боевое рвение, — и потому, что он дал им новое оружие в руки. Это оружие и этот дух помогла Монтгомери одержать победу при Эль-Аламейне.

Правда, оружие находилось в пути еще задолго до того, как Монтгомери принял командование; правда, Роммель был достаточно измотан к моменту своего поражения, потому что дрался так же долго, как и англичане, и почти на таком же тощем пайке. Не все же до сих пор Роммель еще ни разу не был разбит, а Монтгомери с Восьмой армией разбил его. После поражения Роммеля при Эль-Аламейне ветер войны на Западе подул в сторону союзников. Роммель стал катиться под гору, а у подножья горы, в Тунисе, большое скопление войск, прибывших из Западного полушария, ожидало его, чтобы прикончить. Все это не могло не оказать влияния на Монтгомери и его штаб.

Чтобы понять поведение Монтгомери при Кане, необходимо представить себе все обстоятельства гибели роммелевского африканского корпуса. Вспомните дни перед тунисской победой, когда американцы беспорядочно отступали, напуганные стычкой, которая оказалась почти что блефом. Американским частям под командованием Паттона предстояло, пользуясь классической метафорой одного из официальных коммюнике, быть "стенками цилиндра, по которому поршень Восьмой армии погонит африканский корпус". А пехота и танковые соединения Брэдли должны были пройти через холмы пустыни, чтобы на краю Тунисского полуострова частью перебить, частью захватить в плен полтораста тысяч немцев. Именно тогда, вспоминая о смятении первых дней операции, Монтгомери обронил фразу, которая положила начало исторической распре.

Случилось это после окончания кампании. Монтгомери собрал на совещание своих старших командиров и предложил каждому из них выступить перед своей частью с докладом о том, как была одержана африканская победа. На этом совещании присутствовал в качестве наблюдателя и генерал Паттон. После совещания один английский офицер спросил у Паттона, как оно ему понравилось. Паттон ответил, что, на его взгляд, было слишком много разговоров. Когда этот ответ передали английскому главнокомандующему, Монтгомери сказал — и в американском штабе хорошо запомнили его слова[17]{17}:

— Следующий раз, когда я увижу Джорджи Паттона, я скажу ему только три вещи: уйдите с моей дороги, забирайте обратно своих солдат, чтобы подучить их, и оставьте мне ваше горючее".

Намек насчет обучения был не случайным; дело в том, что после поражения американцев в Кассеринском горном проходе офицеры фельдмаршала Александера вполне серьезно предложили американцам изменить план кампании с таким расчетом, чтобы американские войска могли пройти дополнительную подготовку, прежде чем вернуться на фронт.

Именно это имел в виду Терри Аллен, командовавший в то время американской 1-й пехотной дивизией, когда, обращаясь к своим солдатам перед Эль-Геттаром, сказал, что не только честь, но и боеспособность всей американской армии зависит от того, как покажет себя сегодня 1-я дивизия в бою с танковой дивизией врага. Эль-Геттар был первой маленькой победой американцев после кассеринского поражения.

Американское командование рассматривало эти первые неудачи как досадную, но вполне естественную стадию процесса боевой закалки вновь сформированных соединений, необходимый этап на пути превращения новичков в ветеранов. Но на Монтгомери они произвели неизгладимое впечатление, и под этим впечатлением он, видимо, еще находился и в Нормандии, когда сказал, что "от Брэдли потребуется взять Шербур в порядке поддержания дисциплины".

Обо всем этом думал английский главнокомандующий, накапливая силы на берегах Нормандии, перед маленьким французским городком Кан. Ту же установку разделяли и офицеры его штаба. Он был их начальником, и сами они были вылеплены по его образу и подобию. Наступил подходящий момент для VAapa по врагу, уже использовавшему, как при Эль-Аламейне, все свои наличные силы, — и этот удар мог быть нанесен английской армией, под руководством английского штаба, во славу и честь Англии. В Европе останутся еще немецкие армии, которые придется разбить после того, как падет Кан, но их можно будет уничтожать на ходу, постепенно, одну за другой, используя уже и американские силы, — после того, как Монтгомери возьмет их в свои руки. То, что после исходной победы командование американскими войсками останется за ним, сомнению не подлежало. Сэр Бернард приготовился нанести удар.

Результатом решения Монтгомери явилась битва за Кан, — то есть собственно две битвы, два последовательных развернутых наступления, продолжавшихся и после того, как сам город пал. Операция, начавшись в середине июня, длилась почти целый месяц и явилась неудачей, после которой английская армия на континенте так и не оправилась полностью. Это была первая и последняя битва в Европе, проведенная силами одних только англичан. Опасения Монтгомери оправдались; ему уже ни разу больше не удалось собрать под своим командованием достаточно имперских войск, чтобы действовать самостоятельно, и всегда приходилось заимствовать и технику, чтобы создать тот перевес в силах, без которого он не решался даже планировать наступление.

В конце концов, Монтгомери взял Кан, но с таким запозданием, что американские наблюдатели восприняли поздравительную телеграмму Сталина Черчиллю как шедевр иронии. Телеграмма гласила коротко: "Поздравляю с блистательной победой при Кане".

Монтгомери взял Кан только после двух развернутых наступлений, из которых каждое потребовало полного использования воздушных сил дальнего действия для удара по тактическим объектам. Сейчас же за Каном ему пришлось остановиться, после того как он погубил весь британский танковый корпус, бросая свои танки последовательными волнами под огонь немецких 88-мм пушек. Противостоявшую ему немецкую армию он не только не смог уничтожить, но даже просто нанести ей поражение. После Кана не могло быть и речи о том, чтобы прорваться через Бокаж. Силы Монтгомери были истощены.

Английские войска, дравшиеся при Кане, принадлежали к лучшим вооруженным силам империи, и судьба танковых соединений, участвовавших в битве за Кан, оказалась трагически сходной с судьбой английской конницы, увековеченной Теннисоном в "Атаке легкой кавалерии". Немцы встретили Монтгомери огнем зенитных батарей, которыми кишело все побережье Ла-Манша; зенитки прямой наводкой били из-за изгородей по наступающим танкам. Тактики из штаба Монтгомери рассчитывали встретить сопротивление только полевой артиллерии; вступление в бой зениток неожиданно погубило дело. Расчеты на разрушительную силу бомбардировщиков тоже не вполне оправдались.

Но больше всего в неудаче Канской операции Монтгомери повинны были изгороди Бокажа. Люди, учившиеся военному ремеслу на равнинах африканской пустыни, растерялись, попав в "Край изгородей". Перед изгородями спасовали личное мужество и инициатива солдат, переживших Африку, потому что эти храбрые и инициативные солдаты не освоились с местностью, на которой им пришлось драться.

Я говорю это на основании личных наблюдений, потому что на совещаниях по подготовке битвы за Кан группа офицеров во главе с молодым американским полковником по фамилии Бонстил точно предсказывала, какая участь ожидает танки в "Краю изгородей", но она осталась в меньшинстве. Что до меня, я только слушал и удивлялся, — уж очень велико было противоречие между высказываниями; одни говорили: будет так-то и так-то, а другие тотчас же возражали: нет, будет как раз наоборот. Я следил за ходом спора и слышал, как Бонстил предсказал, что танки будут уничтожены. Мне неизвестно, были ли доложены главнокомандующему обе точки зрения. В задачи штаба Монтгомери не входило опротестование планов сэра Бернарда. Но я знаю, что еще до того, как отдан был приказ завязать битву за Кан, причины неудачного исхода этой битвы были подробнейшим образом разобраны и изложены в так называемой "низшей инстанции".

Пока английские танковые силы терпели крах под Каном, американская пехота начала очищать Шербурский полуостров, избрав для этого самый трудный способ — без эффектных воздушных бомбардировок, без массирования танков и даже без огневых валов тяжелой артиллерии. Брэдли считал, что переход через Бокаж — дело пехоты и что нет коротких путей к победе[18]{18}.

Продираясь от изгороди к изгороди, то карабкаясь вверх, то скатываясь вниз, пехотные части, высадившиеся на береговом участке «Юта», шли на отсечение полуострова. Спустя двенадцать дней после высадки они перерезали у Барневиль-сюр-Мер последние немецкие коммуникации, связывавшие север и юг. Это оказалось даже не очень трудно, потому что немцы все еще не пришли в себя; все дело сделала одна дивизия, заслуженная 9-я пехотная, которую две другие прикрывали с флангов. Дойдя до западного побережья, Брэдли тотчас же повернул корпус из трех дивизий на север, и в течение четырех дней его войска с боями прокладывали себе путь к Шербуру. Еще четыре дня боев — на этот раз уже с настоящей артиллерийской и воздушной бомбардировкой, — и 26 июня первый укрепленный город Европы пал.

Наступление на полуострове было связано с беспощадным разрушением городов (тех, которые немцы вздумали оборонять) — пожалуй, самым сильным за всю кампанию. Взятие самого порта представляло серьезную задачу, так как он защищен полукольцом крутых холмов, очень сильно укрепленных бетоном и сталью. Вопрос решили быстрота и стремительность наступления. Натиск американцев ошеломил немецкий гарнизон.

Для овладения Шербуром Брэдли использовал меньше половины своих сил, но и остальным дивизиям у него нашлась работа. Прежде всего, надо было помешать немцам закрепить свои позиции на каком-либо участке фронта. Был отдан приказ: не приостанавливая наступления, продолжать продвигаться в глубь страны, подальше от болот и затопленных районов в месте соединения полуострова с материком. Атаки здесь не представляли эффектного зрелища; это были обыкновенные будничные боевые действия, связанные с тяжелыми потерями. Но день за днем войска продвигались вперед, и к моменту падения Шербура они были уже на несколько миль южнее основания полуострова. Теперь американцы имели достаточно простора для маневрирования, в их распоряжении находилась сеть отличных дорог, а противник был достаточно далеко оттеснен от побережья и от расположенных вдоль него складов и аэродромов. Когда Шербур пал, у Брэдли было в Нормандии уже тринадцать дивизий, и только шесть из них находились на первой линии, после того как был захвачен порт, — другими словами, в резерве оставалось семь свободных дивизий. Все было готово, оставалось пустить машину в ход.

Во время всей кампании по овладению полуостровом и расширению плацдарма у его основания Брэдли оставался номинально подчиненным Монтгомери. Однако, высказав вслух мнение, что задача, выполняемая американцами, имеет чисто академический интерес, английский главнокомандующий предоставил американского командующего его собственной инициативе. Только после поражения при Кане до сознания Монтгомери дошел, наконец, тот факт, что его неудача, в сочетании с успехом Брэдли, стоила ему полномочий главнокомандующего сухопутными войсками в Европе.

Может быть, в расчеты штаба верховного главнокомандующего Эйзенхауэра и не входило скорое создание равноправного американского командования, подобная реорганизация требовала оперативной деятельности от самого штаба верховного главнокомандования, хотя бы для координации действий обеих армий. Но Монтгомери уже разыграл все английские козыри[19]{19}, тогда как американцы опередили его, а продвижении вперед, действуя на свой страх и риск по инициативе Брэдли, и теперь располагали большим количеством войск и достаточным простором для развертывания операций. У СХАЭФа не было выбора.

Монтгомери сделал еще одну попытку утвердить свои права главнокомандующего. Он предложил, чтоб американцы развернулись вокруг неподвижного фланга англичан в окрестностях Кана и, как метлой, вымели бы весь Бокаж. Он не только предложил это; он отдал соответствующий приказ. Но к тому времени, когда этот приказ дошел до штаб-квартиры Брэдли, перед Эйзенхауэром уже лежал на столе разработанный Брэдли план операции, которая мог бы решить исход войны. Предпочесть идеи человека, только что потерпевшего поражение и даже неспособного собственными силами продолжать борьбу, предположениям генерала-победителя, имеющего в своем распоряжении многочисленные свежие резервы, — было бы слишком нелепо. Эйзенхауэр взял назад неограниченные полномочия, которые он вручил Монтгомери на время десанта, и первый акт драмы о командовании и управлении на континенте пришел к концу.

В качестве верховного главнокомандующего, готовящегося приступить к осуществлению своих функций, Эйзенхауэр не стал облекать Брэдли теми полномочиями, которые прежде имел Монтгомери. Формально он даже не освободил Брэдли от обязанности подчиняться оперативному руководству Монтгомери. Он просто позволил ему поступать по собственному усмотрению, вопреки формальностям. Но для каждого было совершенно ясно, что собственно произошло: командование на Западном фронте перешло от великого Монтгомери к скромному Брэдли.

Сам Эйзенхауэр не мог фактически осуществлять командование на фронте, хотя бы уже по одному тому, что его штаб совершенно не соответствовал этому назначению. Штаб, который ему дали (только немногие из штабных офицеров были подобраны им самим), не был полевым штабом. Не такие перед ним стояли задачи, и не так он был организован. Штаб этот был создан для координации военных усилий англичан и американцев, а не для руководства боевыми действиями. Он был приспособлен для того, чтобы учитывать принятые решения, а не для того, чтобы выносить их. Стратегические решения принимались в высших инстанциях, Советом начальников генеральных штабов обеих стран и главами обоих государств. Тактические решения СХАЭФ должен был получать в готовом виде от командующих фронтами. Он был задуман как организация-люкс, многоязычный посредник, причем ему были приданы всякие ВАК, АТС, МП, ПА[20]{20} и такое количество меди, что хоть открывай литейный завод.

Таков был СХАЭФ с самого начала, таким и остался до конца, хотя на последнем этапе кампании история безуспешно пыталась навязать ему более активную роль. Впоследствии, когда все кончилось, выстрелы отгремели, мертвых похоронили и военнопленных отпустили по домам, СХАЭФ поручил своим офицерам для связи с прессой написать его портрет — на метафорическом белом коне, с обнаженной саблей в руке, во главе союзных армий, идущих в бой. Но никого из побывавших на фронте этим обмануть не удалось.

Покуда Брэдли брал Шербур, а Монтгомери гробил свои танки под Каном, СХАЭФ в Англии поспешно приводил себя в боевую готовность, собираясь перекочевать во Францию, как только какая-нибудь из армий захватит подходящее для его пребывания место. На шестой день вторжения Эйзенхауэр принял августейший Совет начальников генеральных штабов на предмостном укреплении и изложил им, что Монтгомери обещает сделать с немцами. Когда выяснилось, что Монтгомери этого с немцами не сделал, главнокомандующим фронтом у Эйзенхауэра сделался Брэдли — в силу своих заслуг, а также ввиду отсутствия конкуренции, ибо плановики Монтгомери устали, видимо, так же, как и его войска.

К тому времени, когда Брэдли унаследовал оперативное командование на фронте, его собственная армия стояла вдоль Сен-Лоской дороги, одной из немногих магистралей, прорезающих Бокаж. Дорога эта идет от Сен-Ло в направлении на запад, к Атлантическому побережью. Почти два месяца, действуя осмотрительно и осторожно, Брэдли вел свою пехоту от рубежа к рубежу; теперь настало время для реализации замысла, еще более честолюбивого, чем канский замысел Монтгомери.

Битва за Сен-Ло требовала вначале мощного наступления пехоты на сравнительно узком фронте (около пяти миль), и это наступление должно было продолжаться до тех пор, пока не будет прорвана начисто полоса немецкой обороны. Пробив брешь во внешнем кольце обороны врага, Брэдли намерен был пустить за пехотой танки. План был смелый и рискованный, потому что танки не вырывались при этом сразу на равнину, до которой было еще сорок миль. Находясь уже в немецком тылу, наши танки должны были преодолеть эти сорок миль, продираясь сквозь изгороди Бокажа, и лишь у основания Брестского полуострова выйти на ровную местность. Расчет был только на скорость, на то, что им удастся пройти быстрее, чем отступающие немцы успеют догнать их или подвезти резервы, чтобы их отрезать.

Эта часть плана битвы за Сен-Ло получила название «Кобра», потому что две усиленные пехотой танковые колонны, которым предстояло вырваться в пробитую для них пехотой брешь, были каждая почти в сто миль длиной, и потому, в ожидании решительного броска, им предстояло свернуться кольцами за нашим передним краем. Когда я впервые услышал это название, оно мне показалось удачным, но я тут же подумал: только бы в немецкой армии не оказалось мангуста. Рассказывали, будто один из офицеров штаба Первой армии, представляя, как танковые колонны с молниеносной быстротой бросятся вперед и обовьются вокруг немецкой армии, хотел назвать план именем змеи, которая душит свои жертвы, но не мог припомнить ни одной породы змей, кроме кобры. Впрочем, название оказалось подходящим, потому что яростный бросок, о котором шла речь, составлял часть более обширного плана Брэдли, названного «Удача». Удачу должен был обусловить прорыв, позволявший окружить Бокаж на всем протяжении и освободить Францию.

Таков был честолюбивый замысел, который зародился у Брэдли еще в Англии, и над разработкой которого с тех самых пор трудились в его штабе ветераны африканской кампании. Трудно сейчас, глядя назад сквозь призму одержанной победы, представить себе атмосферу, окружавшую создание плана Брэдли, и начало битвы. Среди его солдат еще много было необстрелянных новичков; принцип экономии сил, которого он до сих пор придерживался в отношении своих танковых дивизий, — принцип вообще разумный, — привел к тому, что у этих дивизий не было опыта боев на французской территории. Исторический шторм, разразившийся 20 июня — через две недели после первого десанта — все перевернул на побережье американской зоны высадки.

Шербурскую гавань только-только кончили разминировать, и в снабжении войск Брэдли она еще не могла играть никакой роли. Немецкая радиопропаганда уже кричала на все голоса о том, что союзники на нормандском предмостном укреплении зашли в тупик.

У Брэдли не было никаких оснований считать, что трудности Бокажа удастся преодолеть без недопустимых потерь. Задуманный им танковый блиц в условиях данной местности казался безумием — особенно после Кана. И все же Брэдли приготовился использовать все свои наличные силы для сложнейшего маневра, требующего максимальной координации действий и безупречно организованного снабжения, и с помощью его нанести решающий Удар.

Статистика потерь, приходящихся на одну милю пути наступления по Бокажу, говорила против плана Брэдли; этот план нарушал один из основных тактических законов, требуя, чтобы атакующая колонна вклинилась на пятьдесят миль в расположение противника без какой-либо поддержки с флангов. Однако Брэдли заявил, что хоть так и не делалось до сих пор, но на этот раз так сделать можно, ибо для защиты флангов используется авиация: воздушная разведка будет указывать местонахождение врага, а истребители-бомбардировщики — рассеивать всякое крупное соединение войск, направленное против танкового рейда. Техника снабжения тоже говорила против плана, так как после выхода танковых колонн на равнину боеприпасы, горючее и продовольствие должны были поступать к ним по узкому коридору, образованному единственной дорогой, ведущей из Нормандии к Брестскому полуострову вдоль Атлантического побережья Ла-Манша. А эта дорога будет забита транспортом самой наступающей армии. Но Брэдли сказал: "Что ж, надо будет наступающей армии поскорее пройти и очистить путь".

Перед самым началом битвы за Сен-Ло мы, группа офицеров, с марта находившаяся при Монтгомери, вернулись в штаб Брэдли. Срок нашего пребывания при штабе Монтгомери в качестве наблюдателей истек. В свое время мы были направлены в английскую армию для того, чтобы к моменту организации самостоятельного американского командования мы могли информировать американский штаб о планах и намерениях Монтгомери. Фактически Брэдли начал действовать самостоятельно несколько раньше нашего возвращения. Брэдли пользовался штабом Первой армии, и офицеры этого штаба никогда не могли забыть о том, что одно время он был главным на фронте. На штаб 12-й армейской группы, ставший впоследствии главным штабом Брэдли, они склонны были смотреть как на узурпаторов.

Первое время после возвращения мы только знакомились с планами, уже разработанными для Брэдли офицерами штаба Первой армии. Эти планы предусматривали передачу части войск Первой армии уже в ходе боев, в ведение штаба Третьей армии, которая в то время еще находилась в Англии и готовилась выступить под командованием Паттона. Третья армия; должна была быть введена в бой тотчас же после прорыва, и обеспечить развитие успеха, когда танки выйдут на равнину. Командование Первой армией переходило к Кортни Ходжесу, который терся около Омара Брэдли с самого начала подготовки вторжения. Сам Омар, наконец, принимал на себя руководство штабом американской армейской группы, во главе которого так долго стояли штабные начальники. Таким образом, схема управления американской армией, освободившей Францию, определилась в следующем виде: главное руководство осуществлял Омар через штаб 12-й армейской группы, которому непосредственно подчинялись Первая армия под командованием Ходжеса и Третья под командованием Паттона. Все это было разработано перед Сен-Ло, а обдумано самим Брэдли еще до выезда из Бристоля, — обдумано во всех подробностях, кроме даты и обстановки, которых он не мог предугадать до того, как было создано предмостное укрепление, противник принял тактику сковывания наших сил, а Монтгомери потерпел неудачу при попытке прорвать заслон у Кана.

Последнюю неделю до начала битвы за Сен-Ло обстановка на континенте была довольно уютная. Предмостные укрепления союзников везде, кроме Шербурского полуострова, простирались всего лишь на пятнадцать — двадцать миль в глубину. Все штабы, один подле другого, были втиснуты между батареями 150 и 155-мм орудий, которые непрестанно выгружались, устанавливались на позиции и открывали огонь.

На джипе ничего не стоило в одно утро объехать весь театр военных действий на континенте, потому что дороги — по крайней мере, в американском секторе — были на удивление свободны. Движение шло в одну сторону — от зоны высадки к полевым складам, тянувшимся на мили среди фруктовых садов. Первый крупный аэродром истребительной авиации, близ дороги в район Изиньи, подвергался некоторое время обстрелу немецкой артиллерии, и тяжелые П-51 взлетали с дальнего конца аэродрома, сбрасывали подкрыльные бомбы, не успев еще скрыться из виду, круто разворачивались и приземлялись за новым бомбовым грузом. Для самолетов связи у штаба каждого крупного соединения имелась своя посадочная площадка — участок поля, освобожденный от надолб, которые врыли немцы, чтобы помешать приземлению планеров.

Из окошка маленького самолета связи Л-5, шедшего вдоль берега, виден был весь флот вторжения, — десятки сотен кораблей стояли на рейде, дожидаясь разгрузки, а вокруг них сновали взад и вперед маленькие ДУКВы и десантные баржи, за которыми пенились белые полоски кильватерных струй. Летя почти на уровне аэростатов заграждения, поднятых над каждым кораблем, можно было видеть на горизонте вереницу транспортов, торжественно движущихся от английского берега. А в другое окошко, обращенное к береговым холмам, виднелась вдалеке линия фронта, отмеченная белым и черным дымом разрывов. Снаряды рвались беспрестанно вдоль всего фронта, даже на самых тихих участках.

Артиллерии и боеприпасов у нас было более чем достаточно, и задача состояла только в том, чтобы найти подходящие цели для обстрела. Снаряды срезали верхушки деревьев и вырывали воронки в мягкой земле. Большинство наших дорог простреливалось на всем протяжении; но немцы открывали огонь только тогда, когда были уверены, что попадут в цель. Самый узкий участок предмостного укрепления начинался за Карантаном, и там, на дороге были знаки, предупреждающие, что мосты находятся под обстрелом, так что через них приходилось мчаться со скоростью сорока-пятидесяти миль в час; но в тыловых районах у нас погибло не так уж много людей.

Настоящая потеха начиналась ночью. Каждый вечер, как только тускнела последняя полоска заката, на небе — точно это было световым эффектом в театральной постановке, — появлялись самолеты противника. К неумолчному грохоту канонады присоединялось отдаленное хлопанье зениток, и через секунду все кругом превращалось в ад. Били все орудия побережья 37-миллиметровки, крупнокалиберные пулеметы, БАРы, М-1; трассирующие пули исчерчивали небо фантастическими узорами, расходившимися во всех направлениях, потому что никто не знал толком, где искать самолеты врага.

С берега это было феерическое зрелище: палубы сотен судов, освещенные вспышками тысяч орудийных залпов, под небом, затянутым разноцветной сверкающей паутиной. Казалось, все кругом находится в движении.

И вот слышался долгий пронзительный свист, а затем такой звук, словно толстяк-великан, грохнулся в чан со студнем; земля тряслась, и глухое короткое уханье врывалось в возбужденную трескотню автоматов. Иногда после этого к небу взвивался столб пламени; это означало, что загорелся склад бензина. Иногда свист нарастал в таком дьявольском crescendo, что вы в ужасе бросались на землю. Это были ракетные снаряды; звук, который они производят, когда летят мимо, никакими словами не опишешь.

Один раз ночной истребитель подбил немецкий самолет прямо у меня над головой. Страшно было смотреть на это. Оба самолета шли над самыми деревьями, и я сначала увидел трассирующие пули ночного истребителя — их можно было отличить по отлогой траектории, и, кроме того, они летели так близко, что слышалось их сердитое жужжание. Шум самолеты подняли отчаянный — тут был и треск моторов, и свист разрезаемого воздуха, и пушечная пальба с истребителя. Вражеский самолет вспыхнул весь вдруг, сразу, можно было подумать, что он взорвался. Но он не взорвался и через какую-то долю секунды упал, пылая, в полумиле от того места, где я стоял. Да, страшно бывало по ночам на предмостном укреплении в Нормандии.

Когда план битвы за Сен-Ло был разработан полностью, каждому из нас стало ясно: либо там долго еще будет страшно по ночам, либо предмостное укрепление вовсе перестанет существовать, потому что американская армия готовилась играть ва-банк. Наступление должно было начаться в субботу двадцать четвертого. Я и еще один офицер, по имени Джон Уотсон, занялись изучением местности по карте и наметили небольшую высоту в нескольких километрах на северо-запад от Сен-Ло. Мы рассчитали, что оттуда нам будет виден исходный рубеж атаки. Мы взяли два джипа и рано утром в субботу выехали туда. Атака пехоты должна была начаться, если не ошибаюсь, в три часа; мы знали, что ей будет предшествовать большая воздушная атака с воздуха.

Любопытно, что мы проехали вдоль всего фронта американских войск и выехали за линию аванпостов, после которой за двумя поворотами дороги начинались немецкие позиции, — и не только ни разу нас никто не остановил, но мы даже не встретили ни одного человека. За неделю до того приезжали из Парижа четыре немецких полковника, — так сказать осмотреться — и точно так же беспрепятственно проехали через все немецкие и американские позиции. Они остановились уже в нашем тылу, проделав, таким образом, путь от парижских бульваров до нормандских лагерей военнопленных за пять часов с небольшим, без малейших неприятностей.

Единственным обстоятельством, помешавшим нам совершить ту же прогулку в обратном направлении, было то, что в одной встречной деревеньке мы наткнулись на горящий танк Марка IV, и это потребовало некоторого обсуждения. В деревне, посреди которой горел танк, не осталось не только жителей, но даже домов; сохранились только полуразрушенный фасад церкви и каменный колодец. Покуда мы советовались, стоя у колодца, подкатил еще один джип, в котором сидели два американских солдата, и собрался тут же свернуть на проселок, отходящий вправо, но мы задержали его. От солдат мы узнали, что участок фронта, занятый 30-й пехотной дивизией, проходил в этом самом месте, но сегодня утром дивизия отошла на две мили назад, чтобы очистить территорию для воздушной бомбардировки. Когда, руководствуясь компасом и полученной информацией, мы выбрались к намеченной раньше высоте, мы увидели на ее обратном скате стрелковую роту, бойцы которой проверяли свои гранаты и патроны и строились уже в боевой порядок.

Вершину нашего холма пересекала дорога, проложенная в выемке. На одном конце ее перегораживал обгоревший немецкий танк; в придорожных канавах по обе стороны валялись брошенные немцами предметы снаряжения — грязное вымокшее барахло. Здесь мы провели весь день, ожидая, когда разгорится бой.

До разгара в этот день так и не дошло. После артиллерийской подготовки начала свои действия авиация, но там, откуда мы приехали, кому-то что-то не понравилось, и атаку пехоты отложили на двадцать четыре часа. Она состоялась назавтра, после вторичной подготовки.

Из впечатлений битвы за Сен-Ло мне особенно запомнилась общая картина поля боя и еще — воздушная бомбардировка, которая была трехактной, сначала выступили на сцену тяжелые бомбардировщики, потом средние и, наконец, истребители-бомбардировщики.

Общая картина сильно напоминала иллюстрации из "Истории войны Севера и Юга". Наши войска дымовыми шашками указывали нашей авиации свое расположение. Дым был грязно-пурпурного оттенка. Даже у нас, на расстоянии мили, он был плохо виден, и мы понимали, что самолетам от него никакой пользы, но он стлался над долинами и перелесками точно так, как, судя по картинкам, стлался дым над полями сражений Гражданской войны. Когда удавалось разглядеть в бинокль какие-нибудь движущиеся человеческие фигуры — определить, кто это, свои или немцы, было невозможно: люди с винтовками, вот и все.

Мы видели, как стреляют немецкие батареи из-за холмов, и слышали, как сзади отвечают им наши. Это было то, что называется артиллерийской дуэлью, — и те и другие стреляли непосредственно по батареям противника, игнорируя промежуточные цели. Снаряды летели прямо над нашей высоткой, и тут мне впервые пришлось столкнуться с одним оптическим феноменом: оказывается, в полевой бинокль можно наблюдать полет снаряда. Я навел бинокль на почти безоблачное небо, чтобы посмотреть, не видно ли на горизонте Летающих крепостей, и вдруг заметил какие-то черненькие точки, пересекавшие поле зрения бинокля. "Что за черт! Откуда здесь столько птиц?" — подумал я, но, присмотревшись к форме точек, понял, что это не птицы и что я вижу, как летят снаряды: наши в одну сторону, немецкие навстречу — в другую.

Мы находились в зоне действия немецкого минометного огня. Вначале мы стояли на сожженном танке, вместе с одним военным кинооператором, который сразу оценил преимущества избранной нами позиции. Но спустя некоторое время мы слезли с танка и залегли в придорожной канаве, решив наблюдать оттуда, что делается за изгородями. Это пришлось весьма кстати, так как третья или четвертая волна "летающих крепостей" начисто снесла шесть или семь полей Бокажа с французской земли — на расстоянии среднего городскою квартала от нашего наблюдательного пункта. Это тоже было страшное зрелище.

Когда налетели первые «крепости», нас точно накрыло сверкающим балдахином — так блестели их крылья на солнце. Сброшенные ими тяжелые бомбы превращали рубежи обороны противника в хаос огня, дыма и пыли. Крепости летели слишком высоко, и мы не могли заблаговременно получить предупреждение, что одна серия бомб ляжет с таким недолетом. Та серия, о которой я говорю, помчалась прямо на нас, точно сотня взбесившихся курьерских поездов в ночном бреду больного.

Мой водитель утверждал, что его подбросило в воздух вместе с окопчиком, в котором он лежал, и на высоте пятидесяти ярдов вытряхнуло, так что обратно на землю он шлепнулся уже сам по себе. За достоверность этого не ручаюсь. У меня лично ощущение было такое, какое должно быть, когда моторная лодка, идущая со скоростью шестьдесят миль в час, налетит на прибрежную скалу. Мои глаза приходились как раз на уровне насыпи, и я смотрел в щель между верхней границей насыпи и козырьком каски, надеясь увидеть попадание бомбы за немецким передним краем. Вместо этого я увидел, как прямо передо мной весь склон холма вздыбился сплошной стеной оранжевого пламени, и, казалось, только через несколько минут рассыпался дождем обломков и грязи. Землю при этом тряхнуло так, что я невольно схватился за нее.

Никто из нас при бомбовом залпе «крепостей» не пострадал[21]{21}! Он просто явился для нас волнующим аттракционом, вроде аттракционов Кони-Айлэнд чертова колеса, американских гор и других источников сильных ощущений. Но он, несомненно, не дал нам скучать. Во вторую половину дня гвоздем программы было появление трех истребителей-бомбардировщиков, которые тоже отклонились от маршрута. Отклонились они не более и не менее как на девяносто градусов, и вместо того, чтобы лететь параллельно нашему фронту и бомбить местность вдоль Сен-Лоской дороги, приняли, видимо, южно-северное шоссе за восточно-западное и летели перпендикулярно американскому фронту. Это было совсем не весело, потому что для истребителей-бомбардировщиков и одиночная машина и одиночный пешеход — есть цель. Эта тройка заметила маленький американский полевой склад по ту сторону дороги и американскую батарею неподалеку и обстреляла то и другое.

Пока все это происходило, мы с Джоном Уотсоном, стоя посреди дороги, вели жаркий спор о том, что это за самолеты, наши или немецкие. Я смотрел на них в бинокль и разглядел параллельные белые полосы на нижней поверхности крыльев, а на одном даже и звезду, так что я знал наверняка, что это наши и что лезть в прикрытие глупо, — они просто зацепили нас мимоходом, возвращаясь на базу. Джон в бинокль не смотрел, но заявил, что обрубленные концы крыльев, а кроме того, решительность, с которой все три самолета пикировали на нас, заставляют его утверждать, что это «Фокке-Вульфы»

На боевом курсе было еще несколько сот истребителей-бомбардировщиков, и целый час мы наблюдали их налеты: они сперва шли звеньями no-три, потом перестраивались no-одному и пикировали не круто, но плавно, отлого снижались, приближаясь к земле. Наконец от самолета отделялись две маленьких бомбы. Казалось, что они довольно долго летят под самолетом и параллельно ему, потом они постепенно отклонялись и, наконец, падали, взрывая небольшие фонтанчики земли.

После того как пролетели истребители-бомбардировщики, нам в сущности можно было отправляться домой, но к этому моменту немецкая артиллерия перестала нащупывать американские батареи и сосредоточила огонь на скрещении дорог в четверти мили позади нас. Мы слышали, как визжали и ложились снаряды. Обстрел прекратился только с наступлением сумерек. Мы уселись в свои джипы и поехали «домой» — во фруктовый сад в нескольких милях от берега. Там, в комфортабельных индивидуальных окопчиках, можно было спокойно отдыхать до начала вечернего концерта.

Говорят, что индивидуальный окопчик, особенно если на дне его на шесть дюймов стоит холодная вода, — самое неуютное на свете место для ночлега. Может быть, это и так, но в теплую летнюю ночь, когда кругом в воздухе носятся осколки стали, а в окопчике достаточно одеял и палатка прикрывает его сверху от росы, — лучше места не найти: и если в нем три фута глубины, то единственное, о чем вы жалеете, — это, что не шесть. И вы даете себе слово завтра же углубить его до шести футов; но утром снова светит солнце и слышны только канонада своих батарей и убаюкивающий гул снарядов, удаляющихся от вас по направлению к неприятелю, и вы решаете: "Какого черта! Ведь если я глубже выкопаю окоп, мне труднее будет вылезать из него утром".

Итак, в тот день мы наблюдали демонстративный удар на Сен-Ло, а назавтра дело началось всерьез.

Успех плана прорыва, выработанного Брэдли, превзошел все наши самые смелые ожидания. Это было, несомненно, величайшее сражение, в каком до тех пор участвовали американские войска. Из всех сухопутных операций союзников за эту войну по эффективности с ним можно сравнивать только окружение Рура, проведенное позднее, также под руководством Брэдли. Битва за Сен-Ло освободила Францию; окружение Рура довершило гибель Третьей империи. Честь обеих этих побед целиком принадлежит Брэдли, и обе были одержаны американским оружием, без какой-либо помощи союзников. Мне кажется, американский народ вправе знать, что это он дал миру командира и солдат, которые выиграли сражения, не уступающие самым блистательным победам Наполеона и других европейских полководцев.

Сейчас, как мне кажется, когда атомные бомбы и ракетные снаряды в корне изменили весь характер войны, любой, пишущий о войне, не может отделаться от чувства, что весь его опыт и наблюдения безнадежно устарели и что анализировать тактику и стратегию этих лет — все равно, что изучать поведение лучников при Креси. Это может представить интерес для историков, но это уже прошлое мира. Европейская кампания Брэдли останется, вероятно, последней великой кампанией, проведенной с такой допотопной техникой, как бронемашины на колесах и гусеницах, двигатели внутреннего сгорания, орудия, заряжающиеся с казны, с громоздкими противооткатными приспособлениями, самолеты, которые летают со скоростью лишь нескольких сот миль в час и бросают только крошечные десятитонные бомбы, едва способные с одного раза разрушить основательный висячий мост. Правда, уже к концу этой войны у нас появилась безоткатная пушка, которую можно держать одной рукой, снаряды, которые излучают собственные радиоволны и разрываются только, когда находят нужную цель, самолеты без винтов и пилотов, скорость которых выше скорости звука. Но и это все уже устарело. Все признают, что мы живем теперь в новом мире — мире физики. Но был момент, когда судьба этого только что рожденного нового мира зависела от победы Брэдли и его старомодной армии.

Через неделю после того, как первые солдаты союзных армий вступили на французскую почву, немцы выпустили свои первые дальнобойные автоматические снаряды — сначала самолеты — снаряды, а затем стратосферные ракеты. Мы теперь знаем, что с помощью этих изобретений, — а также и других, секрет которых еще неизвестен, — немецкие ученые рассчитывали выиграть войну. Мы знаем даже больше. Мы знаем, что весь расчет Гитлера был на то, что в этот последний год войны он успеет подавить нас новизной своей техники, прежде чем мы сокрушим его количественным перевесом своей. Мы знаем, что до самого конца, до того момента, когда русские уже ворвались в Берлин, Гитлер, потеряв Силезию, Рур, Саарскую область, — продолжал лелеять план конечной победы, и, может быть, если бы него был еще год сроку, он бы его осуществил.

Кое-что из этого плана Гитлер частично успел осуществить. Он оборудовал свой подводный флот устройствами, сводящими на нет всю технику борьбы с подводными лодками, которую союзники развивали годами, положив на это немало терпения, мужества и знаний. Немецкие подводные лодки уже научились дышать под водой и обманывать многие из наших локационных установок. В момент окончания войны у немцев уже находились в массовом производстве реактивные самолеты, со скоростью на сто миль в час больше, чем у самых скоростных наших истребителей, хотя техника эффективного использования этих огромных скоростей еще не была разработана. Когда мы захватили экспериментальные станции по производству ракет, исследовательская работа на них шла еще полным ходом.

Сейчас, когда бродишь среди развалин Франкфурта или Берлина, трудно представить себе, что это была реальная угроза, а между тем это так. В период битвы за Сен-Ло угроза была вполне реальна. Если бы Брэдли проиграл эту битву, если бы он потерпел серьезное поражение, размеры катастрофы трудно было бы представить. Целая немецкая армия оставалась еще в резерве на полуострове Па-де-Кале. Как бы удачно мы ни маскировали тот факт, что немцам в Кале нечего было, в сущности, опасаться, у нас действительно не хватило бы ни людей, ни десантных средств для второго вторжения. Если бы в августе за успехом немецкой обороны в район Кана последовал разгром американской армии, даже диспетчеры из немецкого генерального штаба знали бы, что можно без риска оголить все северное побережье Франции для массированного удара на нормандский плацдарм. Стремительность нашей атаки была бы сорвана: мы могли перебросить в Нормандию сколько угодно войск из Северной Африки, но эти были бы, лишены маневренного пространства, а в зимнее время, когда зона высадки утрачивала свое значение, наличие этих войск создало бы дополнительную трудность. Один Шербурский порт не разрешал полностью проблемы снабжения даже тех армий, которые летом уже находились на континенте.

Черты великого полководца в том и сказываются, что он умеет учесть все эти факторы и, опираясь на ограниченные данные, которые есть в его распоряжении, предвидит дальнейшее развитие событий. Брэдли показал себя великим полководцем, сумев верно оценить два обстоятельства: во-первых, что при нашем превосходстве в воздухе американские армии, сравнительно малоопытные, могут все же отважиться на генеральное, решающее сражение и выиграть его, а во-вторых, что это сражение должно быть дано немедленно, без всяких отлагательств, не дожидаясь дальнейшего наращивания сил.

"Кобра" была приведена в действие 25 июня, и после первой демонстративной атаки были введены все силы. Все утро небо снова искрилось серебряными крыльями самолетов — сначала прошли «крепости», потом средние бомбардировщики и, наконец, истребители-бомбардировщики, которые плавно пикировали и над самой землей метали свои бомбы, точно крошечные стрелы. После полудня поднялась пехота; три дивизии дружно пошли вперед по полям, на каждом шагу изрытым воронками. Когда пехота уже продвигалась среди холмов, пришли в движение длинные колонны танков. Дороги на целые мили кругом были забиты танками, которые кружили, петляли, то сворачивали на боковой проселок, то снова выходили на магистраль, а военная полиция следила за тем, чтобы не запутались нити этого гигантского разматывающегося клубка.

Всю первую ночь и следующие день и ночь бой за Сен-Ло был боем пехотным. К началу третьего дня пехота вклинилась на пять миль в эшелонированную оборону противника, и танки, шедшие следом, устремились в глубину прорыва. Голова первой танковой колонны дошла до магистрального шоссе, ведущего на юг. По этому шоссе отступали немецкие войска. Американские истребители строем по два по три, по четыре, заходили над ними, рассыпались и пикировали вниз. Четыре дня спустя на дороге еще дотлевали остатки уничтоженной немецкой техники

Передовые подразделения первой американской танковой колонны врезались в арьергард левофланговой группы немцев. Самолеты связи летали над

колонной взад и вперед, следя за ее маршрутом. Пыл погони передался им, и они пикировали вместе с истребителями. Летчики стреляли из пистолетов пулеметов, высовываясь в открытые окна кабины. Один такой летчик захватил целую группу пленных, взяв их на прицел своего 4,5-линейного револьвера.

Финал битвы за Сен-Ло разыгрался на территории, обозначаемой обычно: "высоты восточнее Авранша". Авранш — городок, расположенный у самого угла выступа, который образует на Атлантическом побережье Брестский полуостров. Авранш стоит на холме. Южней него начинается низменность, тянущаяся на запад — к Бресту, на юг — к Сен-Назэру (в устье Луары), на восток, вдоль южной границы Бокажа — к Шартру и Парижу. С востока к самому Авраншу подходит горная гряда. Эта гряда представляет ключевую позицию, контролирующую выход из Нормандии в Центральную Францию — через Авранш. Американские танки прошли Авранш ровно через пять дней после начала наступления. На утро американская пехота, следуя на грузовиках, достигла "высот восточнее Авранша", — и песенка немцев была спета.

Тогда начался первый "гитлеровский бой" — первый из ряда боев, которые, как нам теперь известно, были даны по личному приказу Гитлера. Англичане старались спасти подмоченную под Каном репутацию Монтгомери, изображая действия Второй английской армии как маневр, рассчитанный на то, чтобы, жертвуя собой, отвлечь от нас немецкую армию. Чтобы убедиться в неправильности этого утверждения, достаточно взять карту разведывательного отдела и подсчитать немецкие силы на обоих участках фронта; войска, действовавшие против американцев, даже несколько превосходили численностью армию, которую немцы сосредоточили на канском фланге. Однако немецкому командованию приходилось держать в резерве канской группировки большую часть танковых войск, чтобы не допустить прорыва союзников в долину Сены. Как только американцы прорвали фронт у Сен-Ло, немцам, разумеется, следовало использовать этот резерв, чтобы прикрыть отступление своей армии от предмостного укрепления назад, за Сену. У них хватило бы на это сил. Армия не была разгромлена. Моральное состояние солдат оставалось довольно хорошим, и пока мы продвигались за Авранш и решали, что делать дальше, у них было достаточно времени, чтобы отойти, разворачиваясь вокруг Кана. Азбучные правила подсказывали именно такой маневр, и будь он применен должным образом, немцы получили бы армию для контрудара уже после прорыва, когда наш фронт был больше всего растянут.

Вместо этого Гитлер собрал со всего фронта подвижные силы, снял все танки из района Кана и все это бросил на запад, с, целью помешать прорыву американцев в направлении на Мортэн.

Мортэн — городок среди холмов Бокажа, близ Атлантического побережья, немного восточнее Авранша. Здесь Гитлер вгрызся в сонную артерию, по которой пульсировала живая кровь новорожденной Третьей армии. Он вгрызся в нее зубами четырех танковых дивизий, напрягая при этом все свои силы, в том числе и воздушные.

Американский коридор в районе Мортэна состоял из той единственной прибрежной дороги, которая вела к Авраншу, и прилегающего участка холмистой местности в несколько миль шириной. Мы могли наблюдать начало немецкого наступления, потому что погода была ясная, а танковые колонны немцев шли, огибая границы предмостного укрепления, на юг и на запад. Брэдли выдвинул вперед 30-ю дивизию, и назначил еще две дивизии в непосредственный резерв. Основное было сейчас — обеспечить Третьей армии непрерывное продвижение через брешь в обороне немцев. Паттон уже требовал подкреплений для расширения прорыва на юг. Прибрежное шоссе являло собой внушительное зрелище: на протяжении шестидесяти миль машины шли впритык одна к другой. Вся эта лавина день и ночь катилась на юг. Днем она шла под сетью прикрывающих истребителей; ночью ее путь освещали парашютные факелы, сброшенные с немецких самолетов, и фейерверк зенитного огня.

Под Мортэном немецкие танки вступали в бой прямо с хода, не останавливаясь даже для перегруппировки. Им оставалось пройти всего несколько миль, чтобы дорога на Авранш оказалась под их огнем, и еще несколько — чтобы перерезать ее совсем. Но под Мортэном Гитлеру пришлось узнать ту самую истину, которую уже постиг до него Монтгомери: что в "Краю изгородей" нельзя воевать танками против пехоты. К тому же в этом бою гитлеровцы впервые испытали боевые качества американской артиллерии в обороне: орудия показали такой темп огня, что, по словам некоторых пленных, немцы думали, что имеют дело с автоматическим огнем.

Американская артиллерия специализировалась на так называемой «серенаде». Это такая система управления артиллерийским огнем, при которой орудия разных калибров и разно удаленные от цели стреляют по детально разработанному графику, благодаря которому все снаряды накрывают цель одновременно: график рассчитан так, что ближние батареи бьют, когда снаряды дальнобойных орудий уже летят. Пехота 30-й дивизии во взаимодействии с «серенадами» расположенных за нею батарей остановила четыре дивизии грозных немецких танков под Мортэном, не уступив даже такого клочка территории, на котором мог бы уместиться приличный заголовок вечерней газеты.

Бой длился три дня без перерыва. Когда он окончился, можно было подвести итоги: американская армия совершила многомильный переход, пользуясь единственной узкой дорогой вдоль побережья, заняла расположенный на холме город Авранш и его окрестности и вышла к основанию Брестского полуострова.

Чтобы сделать понятной ту свободу действий, которая открывалась перед Брэдли после того, как Третья армия проникла в немецкие тылы, нужно на миг отвлечься от хроники подвигов англо-американского оружия и отдать должное движению внутреннего сопротивления во Франции. Подпольная армия всегда окружена романтическим ореолом, и ее преувеличенные восхваления, естественно, занимают видное место в военной пропаганде, а потому каждый из нас, кому впервые пришлось столкнуться с партизанскими силами во Франции, и позднее в Бельгии, — был поражен их большими достижениями в трудных условиях. В полевом штабе приходится из романтических легенд отжимать фактическую суть дела. Рассказы о личном героизме французских партизан, о неравных схватках с врагом во имя идеи мы выслушивали с уважением, но без особого интереса, считая; что это — материал для беллетристики, для истории, которая возвеличит павших мучеников. Но нам пришлось изменить свое отношение, когда мы убедились, что, по крайней мере, шесть живых и реальных немецких дивизий заняты борьбой с Сопротивлением, настолько это Сопротивление серьезно, — шесть дивизий, которые при других обстоятельствах стояли бы против нас в Бокаже. И даже закоренелые скептики должны были призадуматься, когда пленные немецкие офицеры рассказывали нам о том, что в Центральной Франции немцы живут под вечным страхом, что они не смеют выйти без оружия, стеснены в своих передвижениях и, в сущности, еще до нашего прихода потеряли власть над некоторыми, довольно значительными районами.

Попав в тиски между нами и Сопротивлением, немецкое верховное командование вынуждено было, в конце концов, прибегнуть к дивизиям, несшим полицейскую службу в Центральной Франции, для подкрепления своей нормандской армии. Но как только немцы ослабили полицейский нажим, деятельность маки стала возрастать в геометрической прогрессии. На низменности к югу от Бокажа и дальше у немцев не осталось войск, чтобы блокировать дорогу и тормозить наше продвижение. Французские партизаны частью разбили, частью парализовали их.

Для наступающей армии — вопрос жизненной важности: может ли она пройти через занятый город, обстреляв только прилегающие к дороге кварталы, или же должна задержаться, чтобы выловить одиночек, которые шлют в вас пули из любого окна и которые, если их оставить на свободе, будут потом пускать под откос ваши эшелоны с боеприпасами. На всем пути от Сен-Ло до немецкой границы нам не пришлось беспокоиться ни за один город, остававшийся у нас в тылу. Стоило одной американской машине появиться на улице города — и через несколько часов оказывалось, что местное население перебило или обезоружило весь немецкий гарнизон. Маки заранее расставили капканы, и их стальные челюсти смыкались быстро и свирепо. Каждый высланный вперед разведчик означал не одну пару глаз, а двадцать.

— Вон в том лесу немцы, их около тысячи наберется, но машин у них нет; за тем холмом, сейчас же за поворотом дороги, — противотанковая ловушка, а по этой дороге можете ехать спокойно, дядя Анри ходил по ней утром, и немцы оттуда еще ночью ушли.

Трудно даже учесть, как это важно для морального состояния наступающей армии — знать, что кругом друзья. Для каждого отдельного солдата это значит, что если он отбился от своих, его выведут на верную дорогу; если он попал в окружение, его спрячут, пока не подойдет помощь. И это не лживое дружелюбие побежденных, внушенное силой, это искренняя дружба людей, которые ненавидят нашего врага еще больше, чем его ненавидите вы.

История, которая попытается приписать честь победы союзников во Франции и в Бельгии только артиллерии и авиации союзных армий, будет неполной. Установлено, что французское Сопротивление заменило нам лишние два десятка дивизий, а может быть, и больше. Позднее нам дважды пришлось убедиться в этом: во-первых, когда немецкий гарнизон Парижа был разбит еще до появления первого союзного солдата; во-вторых, когда мы перешли немецкую границу и почувствовали во всей остроте, что значит идти вперед, когда в тылу у тебя остаются не друзья, а враги.

Все это разъяснит отчасти, почему во Франции так важно было прорвать оборону немецких полевых армий. Пока армия противника прочно сидит в городах и селах, партизаны могут только перешептываться о своих планах; но когда приближается армия-освободительница, они способны сеять смерть, страх и смятение в рядах отступающего врага.

И выйдя на простор за Авраншем, американские армии, словно раскаленные ножи, врезались в тылы противника, уже дезорганизованные сопротивлением французских партизан.

Глава восьмая. Стол конференции против Wehrmacht

Кампания, начавшаяся прорывом на Брестский полуостров, была довольно сумбурна, — то есть отличалась непоследовательностью, резкими разногласиями между верховными главнокомандованиями относительно дальнейших действий и быстрой сменой крупных событий. Одним из главных мотивов, побудивших осуществить прорыв к югу от Авранша, было стремление заручиться пресловутым вторым портом, который был предусмотрен планом «Оверлорд»: в данном случае речь шла о Бресте, (Была также сумасбродная мысль — создать новенький, стоимостью примерно в миллиард долларов, порт на южном побережье Брестского полуострова, в заливе Киберон. Это была мечта работников снабжения; она носила условное наименование «Непорочность», — и непорочность ее осталась нетронутой).

Первоначально генералу Паттону был дан приказ взять Брест, причем ему надлежало, как и относительно Шербура, действуя по собственному усмотрению, либо перерезать полуостров, а затем идти в глубь него, либо сразу устремиться к Бресту, наплевав на фланг. Паттон решил сделать сразу и то, и другое — и не сделал ничего. Первой должна была проникнуть в узкий проход между Мортэном и Авраншем 6-я танковая дивизия. По приказу Паттона она на полном газу прошла мимо расположенной сейчас же за Авраншем укрепленной гавани Сен-Мало и устремилась вдоль северного побережья полуострова. Путь ее можно было проследить по обломкам ее машин, разбитых огнем нескольких противотанковых орудий, оставленных немцами на месте при отступлении, да по радостным лицам жителей бретонских деревушек, через которые она пронеслась, оставив по себе лишь память о запыленных лицах своих бойцов. 6-я танковая дивизия была так мала, а маршрут ее так длинен, что она не могла даже выделить военно-полицейские отряды для охраны своего тыла.

Другой дивизией, перед которой была поставлена задача — нанести удар в южном направлении, была 1-я танковая. Паттон настойчиво продвигал ее на юг, дав приказ ее командованию овладеть Лорианом и Сен-Назэром — крупными портами и базами подводных лодок на южном побережье Брестского полуострова

4-я танковая, так же как и 6-я, горела желанием освободить Францию, но и она, подобно 6-й, имела у себя в тылу лишь улыбающиеся лица — и никакого прикрытия. Обе эти дивизии, достигнув окраин своих объектов, остановились там и благим матом завопили по радио об отсутствии бензина и боеприпасов, но так и не получили ни того, ни другого. Их коммуникации, уже давно растянутые до абсурда, теперь оказались совершенно прерванными.

Нам, штабным работникам армейской группы, приходилось самим устанавливать, где находятся танковые дивизии Джорджи. Послав к черту замысловатые коды и военную фразеологию, их командиры, вне себя, орали теперь попросту, на добротном, терпком и едком американском языке: "Нет ни бензина, ни боеприпасов, ни продовольствия! Последнее можем достать на месте, но просим указания, как нам наладить здесь производство бензина и боеприпасов". Или в таком роде: "Нахожусь в предместье, имея перед собой целую немецкую армию, которую мне нечем обстреливать. До сих пор совершал невозможное. Но как быть дальше?"

Между тем немецкие батальоны, лишь теоретически отрезанные американцами и тревожимые изводящими налетами французских маки, отходили на юг, пересекая дороги, по которым двигались наши танковые колонны. Эти батальоны снабжались за счет содержимого американских грузовиков, так что небронированные машины могли теперь прорываться к месту назначения не иначе, как под защитой бронированных. Впрочем, пытались прорваться лишь немногие, так как, заняв предместья Бреста своими танками, командующий Третьей армией замыслил уже другое. Джорджи совершенно забыл о Бресте, решив, что прежде всего надо взять Париж. И далеко не он один думал так.

Джорджи имел строгий и категорический приказ занять Брест; и вот в понедельник он хвастливо заявил, что в субботу вечером будет там купаться. Среди дня в субботу он вызвал Омара Брэдли и сообщил ему, будто части Третьей армии уже в Бресте. Это очень характерно для генерала Паттона, и Брэдли попал бы в скверное положение, если бы поверил ему. Из всех паттоновских частей в Бресте побывал лишь один кавалерийский взвод, который провел там около получаса, после чего улепетнул обратно. Он наткнулся, конечно, на самый защищенный из всех портов Западной Европы; этот район только что получил подкрепление в виде одной из геринговских парашютных дивизий под командованием генерала, взявшего Крит. В действительности Брест был занят лишь через сорок шесть дней совершенно другой армией и после того, как была освобождена фактически вся Франция. Чтобы захватить его, понадобилось ввести в дело три полных пехотных дивизии, усиленных танками, облегчив им задачу при помощи многодневной бомбежки с воздуха и даже обстрела с кораблей. Первоначальная попытка была покушением с негодными средствами.

Брест был позорным моментом в американской кампании. Он явился печальным наследием плана «Оверлорд» или — если угодно — кровавой жертвой на алтарь престижа, так как те несколько месяцев, которые ушли на бесплодные попытки взять его, обошлись нам в тысячи жертв, причем туда не было высажено ни одного солдата и не было отгружено ни одного фунта из американских запасов. А когда Брест был взят, в нем уже не было никакой надобности.

Расположенные к югу от него Сен-Назэр и Лориан взять так и не удалось. Они сдались лишь к концу войны, в момент крушения Германии, предварительно обчистив прилегающую территорию своими рейдами так основательно, что собранных запасов им хватило бы, по крайней мере, еще на год.

Пока 6-я и 4-я танковые дивизии беспомощно топтались вокруг укрепленных немцами портов, Паттон бегал взад и вперед перед прицепом, который служил генералу Брэдли походной канцелярией. Как я уже сказал, Паттон думал теперь только о Париже; словно мальчик, которому понадобилось выйти из класса, он танцевал на месте, стараясь добиться, чтобы Омар отпустил его. В Бресте ему не удалось выкупаться; ну что ж, зато он выпьет шампанского во французской столице! Между тем надо было еще расправиться с теперь уже немного потрепанной немецкой противодесантной армией, завязнувшей в районе Бокажа — после того как она бессмысленно растратила всю свою маневренность в результате личного вмешательства Гитлера в Мортэне. Ее командование было совершенно обескуражено поражением у Сен-Ло, которое произошло всего через пять дней после неудачной попытки прусских генералов уничтожить главу государства и произведенной последним чистки среди своих военных советников. Именно в этот момент вылез из своей конуры Монтгомери, чтобы побудить Эйзенхауэра уговорить Брэдли забыть о Бресте и о Париже, а вместо этого постараться окружить немцев в "Краю изгородей" и уничтожить их там.

Первоначальная цель Брэдли при его выступлении не имела ничего общего ни с поверхностным охватом, который предлагал произвести Монтгомери, ни с отчаянным паттоновским рывком на Брест, — рывком, который был, конечно, только почтительным жестом в сторону верховного командования с его планом «Оверлорд». Не соблазняла Брэдли и политико-романтическая затея освободить Париж до разгрома находящихся во Франции немецких армий. Он имел в виду произвести широкий охват, в результате которого в мешке оказались бы не несколько немецких дивизий в районе высадки, а все германские части западнее Сены. Для этого требовалось произвести охват с пересечением всех французских территорий от Авранша до Шартра и Орлеана, а оттуда — вниз по Сене, до устья. Расположенный к югу и немного к западу от Парижа, Орлеан был бы пробкой бутылки, стенками которой были бы реки Сена и Луара. Сена и Луара явились бы грозными препятствиями для отступающего противника, после того как железнодорожные и шоссейные мосты через них были бы взорваны. Еще до своего прибытия во Францию Брэдли упорно обдумывал, как лучше закупорить отверстие в районе Орлеана. Но победа при Сен-Ло была так блестяща, а контратака под Мортэном так успешна, что после них наступил короткий период опьянения этими временными успехами.

Брэдли располагал достаточной свободой действий, чтобы использовать эти успехи по своему усмотрению. Номинально он еще находился в подчинении Монтгомери, но так велик был неожиданно завоеванный им престиж, что даже Совет начальников генеральных штабов не решился бы вступить с ним в спор. Однако он должен был решать быстро, при этом выслушивая самые противоречивые советы: Паттон стонал о Париже, Монтгомери вопил об окружении в "Краю изгородей", а собственные интенданты Брэдли утверждали, что наступать невозможно, пока не захвачен второй порт, через который должно идти снабжение, — что предусматривалось планом как необходимое условие успеха. В верховном командовании началась чуть не паника по поводу того, что американские командиры, охваченные энтузиазмом, теряют чувство действительности. Эйзенхауэр ограничивался тем, что твердил: "Не забывайте о Бресте!" Он был очень занят, так как у него на руках были не только англичане, но и французы, а штаб его находился в движении.

Оказавшись перед необходимостью выбирать. Брэдли решил осуществить сразу три предприятия. Он знал, что это ему по силам, а германская армия уже почти деморализована, так что ему удастся разрешить все три задачи. Он разрешил две из них — и почти разрешил третью.

Первой задачей была та главная операция, о которой он все время думал. Он двинулся на Шартр, чтобы заткнуть орлеанскую горловину и начать большой охват. Шартр не только открыл Брэдли путь к Сене, но одновременно отдал ему в руки Париж без малейших усилий для овладения французской столицей, так как ее население восстало и освободилось прежде, чем американцы успели достичь хотя бы исходных позиций для штурма. Фактически они уже обошли ее в своем движении на юг.

Второй задачей, которую поставил себе Брэдли, было осуществление плана английского командования. Этот план состоял в поверхностном окружении одной части германской армии путем двойного ее охвата, в котором северной частью клещей была английская, а южной — американская армия. Клещи должны были сомкнуться у Фалеза и действительно почти сомкнулись — до такой степени, что, с точки зрения практических боевых целей, окруженные части по существу выбыли из строя.

Третьей задачей Брэдли было завершающее движение от Шартра вдоль по течению Сены с целью закупорить все германские силы, находящиеся в Нормандии. Этой операцией он был вынужден частично пожертвовать из-за претензий Монтгомери, которые тот предъявил в Фалезе. Брэдли двинул один корпус вниз по долине Сены, форсировал ее и обеспечил переправы не только для своей собственной, но и для английской армии, которой были, таким образом, поднесены на подносе ключи от ворот, ведущих к Гавру и всему побережью Ла-Манша. Но Брэдли был вынужден потратить в Фалезе столько сил, что, пока к переправам через Сену успели подойти необходимые подкрепления, большая часть окруженной в Нормандии германской армии сумела, в конце концов, вырваться из клешей.

Решение Брэдли устроить в сотрудничестве с Монтгомери, на основе одержанного в Фалезе успеха, ловушку для немцев привело к самому неприятному эпизоду в англо-американских взаимоотношениях на поле боя за все время войны. Это был период стремительных действий, напряженных ожиданий и всеобщей раздражительности. Чтобы создать ловушку, английские части должны были сняться с позиций, на которых они окопались, и перейти в наступление на гористую местность, где немцам тоже пришлось все это время окапываться, организуя оборону. Справедливость требует отметить, что действующим английским частям надо было немедленно произвести наступление на такой же местности и в таком же масштабе, как при первоначальном наступлении у Сен-Ло, к которому американцы готовились несколько недель, накапливая силы. Кроме того, англичане атаковали район, жизненно важный для немцев, и те дрались отчаянно, стремясь не допустить окончательного окружения.

Разногласие между английским и американским командованием возникло из-за того, что для смыкания клешей англичанам надо было пройти только тридцать миль, тогда как американцы, наступавшие с юга, должны были преодолеть огромную дугу в сто двадцать пять — сто пятьдесят миль длиною, волоча за собой обозы. Но, в конце концов, американцы вышли туда, куда должны были выйти, и обрушились на то, что недавно было тылом германских оборонительных позиций, — тогда как наступление англичан выдохлось в пункте к северу от Фалеза. К югу от Фалеза есть город под названием Аржантан. Как раз за Аржантаном, со стороны Фалеза, проходила разграничительная линия, условно разделявшая зону военных операций обеих армий — английской и американской. Части генерала Паттона, видевшие свою задачу в заполнении горловины, с ходу заняли Аржантан и, не останавливаясь, перешли этот рубеж. Монтгомери, еще бывший тогда номинальным главнокомандующим сухопутными силами, нашел, что это для него подходящий предлог проявить свою власть: он приказал Паттону вернуться в американскую зону операций, по ту сторону разграничительной линии. Выждав некоторое количество времени, которое он считал достаточным, — насколько я помню, два или три дня, — Паттон создал временный корпус, назначил его командиром своего начальника штаба Гаффи и оставил его в Аржантане для охраны горловины, а сам повел войска к Сене.

При всей своей склонности к браваде Паттон — талантливый полководец, владеющий искусством командования танковыми войсками на открытой местности. Многие подчиненные считали его грубым и бесчувственным (на самом деле он чрезвычайно чувствителен, даже сентиментален), а он спасал им жизнь. Он правильно оценивал ударную мощь танковой колонны и, пользуясь этим знанием, выигрывал сражения, жертвуя сотнями там, где другие генералы потеряли бы тысячи. Теперь корпус Паттона ворвался, как смерч, в тыл разбитого врага, пожиная богатые плоды своего дерзания.

Однако еще целых десять дней после этого, разбитая, но не утратившая способности к организованной обороне немецкая армия отступала через фалезскую горловину, сохранив достаточную боеспособность, чтобы переправиться затем через Сену и, наконец, укрыться в бетонных сооружениях на германской территории.

В настоящее время спор о заполнении фалезской горловины не имеет почти никакого практического значения[22]{22}, поскольку, с одной стороны, факт совершился, горловина заполнена не была и значительная часть немецкой армии из окружения ушла, а, с другой стороны, ускользнувшие части были так жестоко потрепаны, что навсегда утратили всякое значение как боевая сила. Большая часть дорог, ведших из глубины мешка к фалезской горловине, и дорога через самый Фалез находились под непрерывным артиллерийским огнем в течение всего боя, который длился в общем шестнадцать дней. Погода стояла хорошая, и авиация союзников сновала взад и вперед над горловиной, сея смерть и уничтожение.[23]{23}

Когда был занят отрезок дороги, проходившей прямо перед американской дивизией, он оказался покрыт таким толстым слоем немецких трупов, что пришлось вызвать бульдозеры, чтобы скинуть их с дороги и снова сделать ее проезжей. Захваченные в этот период донесения германской разведки генеральному штабу содержат жалобы на губительный огонь американских истребительных самолетов, которые "преследуют даже велосипедистов и отдельных бойцов".

Командование германских воздушных сил осталось глухо к этим жалобам, раздающимся с поля боя; в течение всей войны оно проявляло гораздо больший реализм в оценке происходящего, чем командование сухопутными силами, и после прорыва у Сен-Ло стало тотчас выводить свои части из Франции. Современные военно-воздушные силы могут действовать только при наличии чрезвычайно сложной наземной организации, обеспечивающей заправку самолетов горючим, всякого рода обслуживание, управление при помощи телетайпов, радио и т. п. Даже после того как Гитлер потребовал, чтобы Люфтваффе оказала всемерную поддержку предпринятому им контрнаступлению в районе Мортэна, ее части аэродромного обслуживания продолжали стремительно катиться через всю Францию на восток, взрывая покидаемые аэродромы

Если вас интересует, как передвигается американская армия, вам надо было посмотреть на нее после Авранша. Чем быстрей она передвигалась, тем трудней было двигаться вместе с ней. Магистральные дороги были забиты автомашинами — буквально забиты, буфер к буферу, иногда непрерывно на протяжении тридцати — сорока миль. Здесь были гигантские транспортеры танков с их тягачами, огромными, как паровозы, и рядами толстостенных резиновых шин, несущих рамы, на которых покоятся самые танки; бесконечные линии огромных грузовиков-рефрижераторов, похожих на изотермические вагоны. Но главное место в составе каравана занимали 2,5-тонные трехосные грузовики, шедшие иной раз непрерывной цепью, по сорок — пятьдесят машин.

В промежутках между обозными колоннами теснились самоходные артиллерийские батареи, а иногда и шедшие своим ходом танки; но эти двигались чаще по обочинам, либо скашивали повороты по целине, прокладывая себе новый путь прямо через поле; на главных дорогах они мешали движению.

Шли также разные машины специального назначения: передвижные ремонтные мастерские с агрегатами привода станков и 2,5-тоннки войск связи с большими радиостанциями, тянущие за собой двухколесные прицепы с генераторами; грузовики со штабелями телеграфных столбов или похожими на маленькие гнезда, сложенными наподобие блюдечек, надувными лодками для форсирования водных преград; большие обозные прицепы, используемые под штабные канцелярии; бульдозеры всех размеров; скреперы на грузовиках или транспортерах.

Среди больших машин сновали джипы — то ныряя в общий поток, то выныривая и лепясь по обочинам, чтобы пробраться вперед.

Эта невиданная процессия безостановочно двигалась вперед- днем и ночью. Она тянулась вдоль всего побережья — от Шербурского полуострова до Авранша — и, расширяясь веером у основания полуострова Бретани, углублялась в последнюю, а в восточном направлении шла через Ле-Ман на Шартр, Орлеан и Париж. Она проходила вдоль шпалер разбитой немецкой техники, среди которой изредка попадался сгоревший американский танк или полугусеничная машина, брошенные при наступлении.

Большая часть немецкой техники была уничтожена авиацией. Проезжая, можно было составить себе ясную картину происшедшего: чувствуя приближение гибели, немцы, как обезумевшие, вырывались из колонн и кидались напролом через изгороди — в поле. А дальше в колонне ничего не знали: там машины были сожжены прямо на дороге. Американцы, наступая, свалили их набок в ров или спихнули в сторону при помощи танков и бульдозеров. Сточные канавы были полны сорванными принадлежностями обмундирования.

Вон по полю раскиданы шинели, каски, пояса, патронные сумки, а поверх всего этого — бумаги и письма. Видимо, сюда согнали пленных, обыскали их здесь, и они решили кинуть все лишнее, прежде чем их поведут в тыл.

Попав через неделю опять на то же место дороги в Сен-Ло, вы убеждаетесь, что никто не дал себе труда похоронить убитых, и они по-прежнему сидят в машинах, где сгорели или были застрелены, либо валяются среди обломков, прямо на земле. После этого зловоние будет преследовать вас повсюду, где бы вы ни расположились на отдых.

А вон там развернулись полевые госпитали, и раненые лежат длинными рядами под открытым небом, потому что палатки переполнены; они лежат на койках или просто на одеялах, потому что коек не хватило. Среди них и немцы, и американцы. И у всех — ошеломленные лица.

Приближаясь во время наступления к месту боя, вы встречаете раненых и пленных, направляющихся в тыл — пешком или на грузовиках, иногда даже на санитарных машинах. На полях — артиллерийские батареи, которые стремительно примчались сюда и не успели ни окопаться как следует, ни прикрыть орудия маскировочными сетками. Они только постреляют отсюда немножко — по деревне или перекрестку дороги, который мешает им там, впереди — и тотчас опять погрузятся на машины.

Дальше вы вдруг натыкаетесь на промежуточный пост связи, который ловит дивизии и полки, отклонившиеся на какую-нибудь параллельную дорогу по ту или другую сторону магистрали. Здесь, в полуразрушенном деревенском трактире, приколота к доске, поставленной на стул, грязная карта. Каракули красным и синим карандашом, такие нескладные, словно они нацарапаны ребенком, показывают, где роты батальона, и расположенные за ними батареи, и стык с соседним батальоном на левом фланге. Видимо, с соседом на правом фланге стыка нет, так как с этой стороны — широкое свободное пространство. Возле карты висит телефонный аппарат в кожаном футляре, а в углу стоит стол командира — на нем ничего лишнего, но много карт и револьвер, да еще стакан кофе, принесенный сержантом-буфетчиком.

Немного впереди — небольшие группы солдат вокруг минометных позиций. Некоторые стреляют, другие наводят у себя порядок или спят. Как только стрельба кончается, все засыпают. Еще миля, и до вас доносится пальба стрелкового оружия: частый треск самозарядных винтовок Браунинга, тяжкий, размеренный стук пятилинейного пулемета. Проходят цепочки солдат: вперед на смену какому-нибудь отделению, назад — получить горячую пищу из походной кухни. Эта кухня — грузовик, укрывшийся в роще и отпускающий пищу прямо из кузова, не теряя времени на выгрузку печек и установку их на земле.

Находясь в головных отрядах наступающих частей, невозможно понять смысл происходящего так, как понимаешь его, глядя на карту в штабе армейской группы. Путь иной раз кажется непроходимым — впереди взорванный мост или притаившийся, словно застегнутый на все пуговицы, город, в котором засел противник, — его вы не видите, но знаете, что он там. Или же, наоборот, колонна остановилась словно перед пустотой: куда ни взглянешь характерный для Франции тихий сельский пейзаж; видишь только крестьянина, который ведет лошадь, или двух женщин, остановившихся на краю дороги посудачить, а рядом с ними дети глядят, разинув рты, на остановившиеся американские машины. Все спокойно, никакого движения. И вот все снова задвигалось. На батальонном посту связи известно только, что была подана команда, и надо идти вперед.

Редко удается проследить ход боя по какой-нибудь оперативной карте, если это, по меньшей мере, не карта штаба дивизии. По большей же части для того, чтобы узнать, что именно было и как протекало, надо вернуться в корпус, где соединяются нить информации, поступающей от двух или трех дивизий. Что же касается штаба армейской группы, то там знаки расставлены всегда отчетливо, и три подполковника посменно несут круглосуточное дежурство, содержа карту в полном порядке, устраняя несущественное и следя за тем, чтобы она отражала только то, что нужно видеть командующему, когда он опять придет взглянуть на нее.

Но куда бы ни двигались части, безразлично по какой из этих вот дорог, они встречают смерть и проходят мимо. Они проходят мимо, невзирая на то, появляются ли на оставшихся позади красивых кладбищах новые могилы, или трупы остаются неубранными и гниют прямо под открытым небом.

В хирургических палатках — по шести операционных столов в ряд, и шесть хирургических бригад под шестью одинаковыми стандартными комплектами прожекторов, питаемых снаружи от переносного дизель-динамо, режут руки и ноги. Стараются получше упаковать обратно кишки. Зашивают и штопают тела. Потом читают, что написано на ярлыке, прикрепленном к следующему телу, которое положили перед ними на стол, а сестры стерилизуют ножи, иглы, ножницы, пинцеты и кладут их опять на место. И то, что осталось, уносят в темные палатки, а если лицо прикрыто одеялом, кладут в растущий ряд снаружи, чтобы можно было взять и похоронить. По дороге идут солдаты, пока еще уцелевшие, и вы почти осязаете их смертельную усталость. Взгляд их остекленевших глаз ничего не выражает, лица покрыты грязью и кажутся мертвенно бледными под ее слоем.

Это — уже возле самого фронта, возле того места, где на карте встретились красные и синие значки. Солдаты уставали и в тылу, пока армия пересекала Францию, но там они от усталости никогда не бледнели.

К тому моменту, когда армия достигла Сены, она уже успела закалиться в боях. Вы можете заметить какую-то уверенность в движении всех ее частей. Ее машины еще не износились, а противник уже бежал.

Вслед за беспощадным истреблением немцев в фалезской горловине, за падением Парижа и форсированием Сены последовало стремительное продвижение к границе Германии. Англичане устремились вдоль побережья, цепляясь за свои коммуникации через Ла-Манш. Англичане были переброшены через Сену, использовав переправы, созданные и переданные им американцами возле Руана. Американцы обошли Париж с двух сторон. Первая и Третья армии выровняли свои разграничительные линии, причем Первая армия, под командованием Ходжеса, пошла по внутреннему пути — на север, а Третья, под командованием Паттона, развернулась на широком фронте к югу от нее. Паттон, по обыкновению, доверил свой фланг воле бога, авиации и французских маки.

Я говорю о путях «внутреннем» и «внешнем», так как линии снабжения обеих американских армий имели изогнутую форму: они тянулись огромными многомильными дугами от основания Шербурского полуострова, через Париж и Сену, на восток. Форма и протяженность этих линий снабжения предопределила ход событий в следующем акте драмы. Если активные военные действия происходили в основном на земле, это объясняется тем, что авиация уже выиграла воздушную битву за Францию. Победа союзной авиации над Люфтваффе была теперь настолько полной, что все мы уже считали господство в воздухе чем-то само собой разумеющимся. Однако мы еще не совсем оправились от изумления, пережитого нами в первые дни высадки, в тот первоначальный период, когда мы ждали бомбежек, обстрелов с воздуха, бесконечных тревог, всего, чему так часто подвергались в первые дни своего пребывания в Африке. Но вместо немецких самолетов мы видели у себя над головой — в любое время дня, с рассвета до темноты — медленно кружащую в воздухе четверку союзных истребителей, легко скользящих по небу то в одном, то в другом направлении, безмятежных, уверенных в себе.

На земле, еще находясь на южном побережье Англии, мы уже испытывали страх за судьбу наших сосредоточенных соединений; в своих статистических расчетах мы списывали в расход столько-то и столько-то тысяч бойцов, которые, по нашим предположениям, будут потоплены авиацией противника или при переправе через Ла-Манш. Кроме того, мы знали, что всякий раз, как мы будем разгружать свои десантные суда, пока они оставлены на суше отливом, определенное количество их будет уничтожаться бомбами и сжигаться, как это было в Салерно. Мы не соблюдали правил маскировки при размещении крупных полевых складов возле прибрежной полосы — просто потому, что у нас не хватало времени и людей, чтобы рассредоточивать и укрывать их. Мы охотно шли на жертвы с целью выиграть во времени и в количестве. Мы были готовы рисковать, — но ни одного из наших опасений Люфтваффе не оправдала.

И это не потому, что у немцев не было летчиков и самолетов, а потому что союзная авиация отвоевала у них небо, уничтожив их прифронтовые аэродромы. Союзная авиация одержала эту победу, не прибегая к каким-либо чудодейственным средствам. Воздушные бои не похожи на объявления во всю страницу в американских журналах, где изображено небо, полное горящих немецких самолетов, а союзные летчики-истребители весело машут друг другу рукой с полным сознанием своего превосходства в воздухе. Преимущество союзной авиации перед новыми «Мессершмидтами» и «Фокке-Вульфами» было незначительным. Численность на бумаге — и даже в воздухе — была на нашей стороне, но какая радость командиру эскадрильи от статистического преимущества, если руководимое им соединение из шестнадцати самолетов вынуждено вести бой с шестьюдесятью самолетами противника, которые оказались у последнего под рукой в данном месте и в данный момент? Победу в воздухе приходилось завоевывать искусством и нервами — и за нее пришлось заплатить.

На земле победа при Сен-Ло оказалась возможной потому, что английская и американская пехота почти два месяца изматывала находившиеся перед ней германские дивизии, наносила им потери, которые они не успевали возместить, вытесняла их отовсюду. В воздухе точно так же успех всей операции вторжения в Нормандию был обеспечен многомесячным вытеснением немцев из воздушного пространства над Францией и Германией. Борьба за это вытеснение началась задолго до высадки. Это был сложный процесс систематического нарушения нормальной работы немецких авиазаводов, навязывания противнику бесчисленных воздушных боев, завершавшихся в нашу пользу, сокрушения форпостов воздушной империи врага, в результате чего последний был отброшен на такое расстояние, при котором его самолеты уже не могли противостоять нашим как равные. Процесс этот был полон опасностей и кровавых жертв; многие из тех, благодаря кому он закончился победой, были биты и сожжены задолго до того, как мы явились во Францию вести наземные бои.

Мы не знали, смогут немцы сосредоточить против нас новые воздушные силы после нашей высадки или нет. Но уже за несколько недель до Сен-Ло вопрос был выяснен. Мы получили возможность разрабатывать и успешно осуществлять проекты посылки целых маневренных колонн, поддерживаемых лишь самолетами, необходимыми для прикрытия флангов. К тому моменту, когда началось наше продвижение по французской территории, мы уже перестали говорить об авиации противника как о факторе, с которым нашему командованию приходится считаться.

Это дело наших воздушных сил — принять меры против Люфтваффе. И они принимали их. Нанося удары по тылам противника, летчики союзников не только управились с Люфтваффе, но позаботились и о том, чтобы немцы были лишены маневренности также и на земле — из-за необходимости перекладывать железнодорожное полотно, заполнять воронки на дорогах и восстанавливать взорванные мосты. И когда мы пришли туда, где был ближайший тыл немцев, мы воочию убедились, с какими трудностями связано продвижение немецких армий среди подобных препятствий. По мере продвижения за Сену мы на своем опыте все лучше уясняли себе, в какой хаос ввергли наши собственные воздушные силы всю транспортную систему Европы.

Дойдя только до Парижа, мы уже растянули свои линии снабжения от побережья до ста пятидесяти с лишним миль, а от Парижа к ближайшему пункту германской границы — двести миль пути. Снабжение наземным путем осуществляется при помощи железных дорог, грузовиков и трубопроводов. Бензопровод можно прокладывать со скоростью лишь нескольких миль в сутки. К этому надо добавить перерывы, необходимые для восстановления мостов через широкие реки. Несложные участки железнодорожного пути поддаются быстрому восстановлению, но через глубокие ущелья и даже небольшие речки движение может осуществляться лишь по самым прочным мостам. Для восстановления шоссейной дороги достаточен понтонный мост, который можно навести в течение нескольких часов (если нет обстрела). Но шоссейные дороги — наименее эффективный из всех трех путей снабжения. Пользуясь ими, приходится расходовать те самые шины и бензин, которые должны быть доставлены на фронт; кроме того, этот вид транспорта требует огромного количества оборудования и обслуживающего персонала.

Мы прошли Париж всего через двадцать два дня после прорыва. Ясно, что, начиная с Парижа, удлинение коммуникаций должно было стать серьезной проблемой. Но сомнительно, чтобы в этом отдавали себе отчет в Америке, так как на карте положение выглядело так, будто, находясь в Париже, мы почти так же близко от Англии, как и тогда, когда находились в Авранше, а достигнув бельгийской границы — оказались даже еще ближе к ней. Но порты Ла-Манша были разрушены, и сама английская армия, занявшая их, была лишена возможности их использовать. А полевые склады находились позади, на побережье Нормандии: там лежали сотни тысяч тонн запасов — сгруженных, рассортированных, зарегистрированных и ожидающих тех, кто в них нуждался. И нам приходилось ездить назад, на побережье Нормандии, чтобы пользоваться ими.

Весь пройденный путь от Сен-Ло, через Авранш и Париж, до германской границы приходилось проделывать обратно, чтобы достать на побережье любой предмет — от 33-тонного танка до папиросы. Для англичан, занимавших побережье непосредственно к западу от Сены, доставка была сравнительно несложной, прямо по берегу; но даже и этот маршрут тянулся на двести с лишним миль. Американцам же приходилось доставлять свои запасы с занимаемого ими побережья, огибая полосу территории, примыкающую к английской зоне, чтобы избежать чудовищных заторов. Только наладив эту переброску, могли они начать свое продвижение к Германии. По мере продвижения путь все удлинялся: сто, двести, наконец, добрых четыреста миль. Получилось вроде того, как если бы каптенармусы, чтобы накормить бойцов завтраком, всякий раз совершали путешествие из Нью-Йорка в Буффало на грузовике.

На этом этапе кампании приходилось думать уже не о противнике, поскольку он из кожи лез, чтобы только уйти от нас. С 24 августа (момент форсирования Сены) до 13 сентября (момент первого прорыва Западного вала) не работники оперативного отдела — стратеги и тактики, а органы снабжения контролировали ход военных действий и определяли, где должен проходить фронт. Еще не окончив свою битву, они поставили по-новому всю проблему командования и управления союзными армиями в Европе, подвергли первому серьезному испытанию их верховного главнокомандующего, вызвали необходимость пересмотреть самое понятие об его обязанностях и породили дискуссию, которую историки, несомненно, будут продолжать еще лет пятьдесят.

В ходе самого преследования противника от Сены до Антверпена и далее до германской границы произошел только один имеющий историческое значение эпизод: союзники отрезали часть свежих германских сил, отступавших из района Па-де-Кале. Германское верховное командование никак не могло освободиться от владевшего им с самого начала беспокойства за Па-де-Кале и от мысли, что высадка союзников в Нормандии — в конце концов, быть может, лишь диверсия. В течение всей кампании в Нормандии оно держало свою Пятнадцатую армию близ Кале — на случай нового десанта. Видя, что положение в районе высадки ухудшается, немцы стали обирать Пятнадцатую армию, черпая из нее подкрепления, но, расходовав их крайне осторожно, так что главные силы их резервной армии оставались на месте, с тревогой следя за тем, что происходит по ту сторону пролива, в скалистом районе Дувра, и ни на мгновение не выпуская оружия из рук.

Когда американская Первая армия прорвалась через Сену на восток, этот германский резерв оказался под угрозой быть отрезанным. Его еще можно было бросить против американцев, чтобы сделать последнюю попытку помешать им форсировать Сену, но получилось так, что германский главнокомандующий Западным фронтом упустил момент и оказался вынужденным дать приказ о поспешном отступлении. До этого германская Пятнадцатая армия, о которой идет речь, не сделала ни одного выстрела.

Путь ее отступления проходил через город Монс — на бельгийской территории, у самой французской границы. В конце августа, через несколько дней после падения Парижа, ее соединения выступили на родину, скорее в походном порядке, чем в боевом строю. Немецкие командиры не знали, что одна танковая дивизия американцев прошла Монс и находится уже близко к германской границе, а одна пехотная американская дивизия посажена на грузовики и спешно отправлена на север и восток, в район самого Монса.

Там, отделенная расстоянием в двадцать пять миль от ближайших дружественных частей, американская 1-я пехотная дивизия была расположена на широком пространстве, — один батальон в одной деревне, другой в соседней, фактически утратив способность передвигаться, так как она израсходовала весь свой бензин в длительном марше.

И здесь-то отступающая из района Кале немецкая армия нарвалась на нее!

Американская пехотная дивизия в боевых условиях насчитывает пятнадцать тысяч штыков. В действительности же в боях у Монса каждый раз участвовало одновременно всего несколько тысяч. Этими силами удалось в течение сорока восьми часов вывести из строя около шести тысяч немцев и захватить двадцать две тысячи в плен. Одна немецкая колонна за другой, с оружием и боеприпасами, упакованными для предполагавшегося мирного переезда, в главе с офицерским составом, разместившимся 5 лимузинах, наталкивалась на сооруженные американцами дорожные баррикады или деревенские здания, наспех обращенные в опорные пункты, и подвергалась уничтожению. Никто не предупредил немцев, что между Кале и Германией можно встретить американцев, и они попадались в засады, которых иные из них могли бы совершенно избежать, если бы сделали крюк в несколько миль.

Американская пехота задержалась в Монсе главным образом из-за отсутствия горючего. У нее не оставалось буквально ни капли бензина, кроме как в баках машин, без чего они вовсе лишились бы боевой подвижности.

Необходимость драться захватила американские части врасплох не меньше, чем их противника, так как немецкие колонны появились с той стороны, которую американцы считали своим тылом. Преследуемые 3-й танковой дивизией по приказу командования VII корпуса (включавшего в свой состав и 1-ю дивизию), фрицы попросту ушли от нее по бельгийской равнине. Все это дело было результатом того рода случайности, в которой очень мало случайного.

Чистой случайностью было то, что американская пехота оседлала те самые дороги, которые были отмечены немцами на их картах как безопасные пути отступления, и то, что немцы нарвались на такую американскую дивизию, которая сражалась в Африке, в Сицилии и в Европе с первого момента высадки союзников, — опытную дивизию, знавшую, как надо действовать в подобных обстоятельствах, и сумевшую обезопасить свой тыл, — дивизию, в которой повара и ординарцы умели драться не хуже среднего бойца любой еще не бывшей в деле дивизии. Но вовсе не случайным, а наоборот, заранее предусмотренным и продуманным было то, что Первая армия устремила самые опытные свои дивизии для захвата наиболее важных командных дорожных узлов на бельгийской границе.

Захваченные в плен у Монса немецкие офицеры были уверены, что война кончена. И генералы — тоже. Командир одного артиллерийского полка в чине полковника обратился к захватившему его офицеру с просьбой отвезти письмо его жене в Берлин: "Вы будете там через неделю". Генералы заявляли, что германская армия просто перестала существовать, что они уже много дней не получали никаких приказов из штаба и что им известно только о решении отвести всю армию на территорию рейха. Они сообщили нам, что Западный вал, достаточно оснащенный бетонными дотами и другими сооружениями, совершенно лишен защитников и что, насколько им известно, Германия не имеет резервов, чтобы занять эти сооружения гарнизонами.

Это было 3 сентября. Я присутствовал при сражении у Монса. Первый день его я провел на батальонном опорном пункте, а последний — у пленных, которые в количестве двадцати двух тысяч были заперты в большом каменном здании, прежде служившем, видимо, тюрьмой или исправительным домом. Я наблюдал своими глазами, как германская армия распадается на куски. Я был уверен, что к рождеству война кончится. Снабжение оставалось еще сложной проблемой, — но я знал нечто, остававшееся неизвестным командиру 1-й дивизии, который рвал и метал, ругая штаб армии за то, что тот не присылает ему ни бензина, ни боеприпасов, ни даже дополнительного продовольственного пайка, чтобы кормить пленных. Я знал то, что оставалось ему неизвестным, а именно — что трудности с подвозом запасов к фронту были предусмотрены еще до того, как мы миновали Париж. А когда затруднения предусмотрены, чудеса не только вероятны, но и возможны. Мы так богаты и средствами, и изобретательностью, — а впереди нет ни одной проблемы, которая могла бы сравниться по своей сложности с теми, которые были нами разрешены при прорыве у Сен-Ло и освобождении Франции от немцев в течение двух с лишним недель. Безусловно, к рождеству война кончится.

Но она не кончилась.

В общих чертах положение в Западной Европе в начале осени 1944 года было такое.

Две американских и одна английская армии (канадцы удерживали побережье Ла-Манша) устремились к германскому Западному валу, встречая сопротивление лишь со стороны отдельных арьергардов противника. Эти арьергарды были просто разрозненные остатки разбитой армии. Германское верховное командование — и это было важным фактором в тогдашних обстоятельствах — все еще находилось в состоянии крайней подавленности, в связи с карами, которые посыпались на высшее офицерство после покушения на Гитлера. Кары эти послужили лишь толчком к тому, чтобы перед каждым офицером германской армии встал во весь рост вопрос о его положении, суть которого заключалась в том, что после чистки ни один генерал не мог доверять ни равному в чине, ни начальнику, ни подчиненному. Военные и политические власти потеряли голову: все друг за другом шпионили и друг на друга доносили.

Первые сообщения генералов, которым посчастливилось попасть в плен, подтвердились. Немцы преследовали на Западе одну только цель: поскорей убраться из Франции. Правда, укрепления Западного вала могли служить для них укрытием, но укрепления эти не имели защитников и остались во многих местах недостроенными, а сама Германия была совершенно неспособна к обороне.

По нашу же сторону линии снабжения обеих американских армий растянулись по кривой почти на четыреста миль, и 1 сентября мы уже целиком зависели от работы автотранспорта к востоку от Парижа, а отчасти и от его работы при обратном движении — от Парижа к береговым складам в районе высадки. Знаменитый трубопровод, от которого зависело питание фронта бензином, при всей невероятной быстроте, с которой он прокладывался, успел еще только пересечь Сену.

Это напряженное положение с переброской запасов, как я уже говорил, было предусмотрено, и Брэдли звонил в штаб Эйзенхауэра, требуя, чтобы ему доставили необходимое любым способом. Если бы служба снабжения во Франции была лучше организована, не возникло бы и последующих трудностей. Это может показаться парадоксом, поскольку снабжение стоявших в Европе армий было организовано достаточно хорошо, чтобы совершить два подлинных чуда. Первым из этих чудес была выгрузка запасов для четырех армий на открытом побережье, в то время как авторы «Оверлорда» утверждали, будто она неосуществима без предварительного захвата нескольких портов. Второе чудо снабжение двух армий после прорыва у Сен-Ло. Они получали провиант, горючее и боеприпасы непрерывно на всем пути своего продвижения от Сен-Ло до Парижа и далее. Поэтому утверждение, что организация снабжения была не вполне удовлетворительной, кажется необоснованным. Тем не менее, оно справедливо.

Выгрузка запасов для четырех армий на открытое побережье была, прежде всего, результатом шестимесячного планирования и подготовки, проведенных в Англии. Весь процесс высадки и разгрузки судов был частью так называемого «бильдапа» (наращивания запасов для вторжения). Запасы для «бильдапа» поступали с больших складов, созданных в Англии еще до начала вторжения. Эти запасы были переброшены через Ла-Манш согласно сложному расписанию, разработанному до мельчайших подробностей, считая от первого дня вторжения — на целые полгода вперед. Героическая их переброска через Ла-Манш была осуществлена английским и американским военным флотом при любезном содействии англо-американской авиации, прикрывавшей суда.

Выгрузка на берег, потребовавшая физических усилий, которых было бы достаточно для возведения целого города пирамид, проходила под знаком соревнования между английской и американской службами снабжения, действовавшими каждая на своем участке побережья. Англичане, со своими заранее созданными большими искусственными гаванями, и американцы, работавшие среди оставшихся после июньской бури обломков, состязались в количестве сгруженных тонн. И неделя за неделей проходили в этой убийственной горячке.

Второе чудо снабжения осуществилось благодаря воодушевлению, владевшему всеми участвовавшими в нем организациями, включая обе заинтересованные армии, Первую и Третью, которые прилагали огромные усилия к тому, чтобы их полевые склады действовали бесперебойно.

Впервые в Европе были при этом использованы для питания танковых колонн большие соединения грузовых самолетов С-47. Американские плановые работники мечтали о доставке горючего для бронетанковых частей по воздуху еще в то время, когда в Лондоне заправлял делами генерал Деверс, и, несомненно, даже еще до того. Транспортная авиация проделала чудовищную работу по обслуживанию предмостных укреплений в первые недели вторжения; значительная часть оборудования для самих воздушных сил армии США была доставлена по воздуху. После вторжения рейсовые транспортные самолеты садились на немецкие аэродромы, как только наземные части освобождали эти аэродромы и расчищали площадку. Генерал Маршалл, в опубликованной им официальной истории вторжения, воздал должное работникам автотранспорта за проделанную ими работу. Но в основном героическая заслуга обеспечения безостановочного наступления наших колонн по территории Франции принадлежит вдохновенным усилиям сухопутных войск, — причем слово «вдохновенным» я употребляю сознательно. Мало таких возбуждающих средств, действие которых может сравниться с действием внезапной победы, и каждый штаб делал все от него зависящее, чтобы не упустить ее.

Так что же помешало этим людям сделать все от них зависящее, когда перед ними встала новая задача — обеспечить разгром вражеской армии на границе?

Чтобы получить ответ на этот вопрос, нам придется познакомиться с одной скучной вещью, — а именно со схемой аппарата снабжения.

В ходе кампании полевая армия снабжается при помощи войск и средств, находящихся в распоряжении вышестоящего органа командования, — а именно организации, называемой в армии США коммуникационной зоной. Термин "коммуникационная зона" означает район тыла, примыкающий непосредственно к зоне боевых действий. В руководствах сказано, что коммуникационная зона руководит работой железных дорог, по которым идет подвоз материалов к передовым станциям снабжения, где идет перевалка грузов на армейский автотранспорт. Во Франции же коммуникационная зона руководила не только работой железных дорог, но также прокладкой бензопроводов и, кроме того, имела в своем распоряжении огромные автотранспортные средства в виде ста пятидесяти обозно-транспортных рот, в каждой из которых было пятьдесят шесть 2,5-тонных трехосных грузовиков. В управлении коммуникационной зоны находилась также система авиационных перебросок на грузовых самолетах авиатранспортного командования. Сама же зона, как и все другие американские военные организации во Франции, находилась в подчинении Союзного верховного главнокомандующего, штаб которого и руководил ею.

Таким образом, в схеме аппарата снабжения ниже Верховного главнокомандующего экспедиционными силами союзников (СХАЭФ) стоял главный начальник коммуникационной зоны. Это означало, что снабжение шло через штаб армейской группы лишь на бумаге, — то есть штаб армейской группы как орган тактический не имел собственных средств снабжения, а делал заявки на нужные армиям материалы главному управлению коммуникационной зоны. И грузовики последнего доставляли эти материалы не штабу армейской группы, а прямо на полевые склады обеих армий.

Но в самой коммуникационной зоне был не один штаб, а два: собственно штаб коммуникационной зоны и, кроме того, подчиненный ему орган под названием "Отдел наступления коммуникационной зоны". Это те самые знаменитые учреждения, сокращенные названия которых КОМ-3 и АД-СЕК[24]{24}, проставленные на буферах десятков тысяч машин, столько раз ставили в тупик немецких лазутчиков, собиравших сведения о наших частях, расположенных в данном районе. (У некоторых захваченных нами незадачливых немецких шпионов были отобраны записные книжки, не содержащие других отметок, кроме бесчисленных КОМ-3 и АД-СЕК, с соответствующими подсчетами, — что не могло дать хозяевам этих людей никаких сведений, кроме как о самом факте наличия поблизости большого количества американцев). АД-СЕК — то есть "Отдел наступления", — как показывает самое название, — был штабом снабжения выдвинувшихся вперед частей. Возникновение его было вызвано необходимостью облегчить штабу КОМ-3 задачу обслуживания армии вторжения одновременно по обе стороны Ла-Манша. Но он продолжал существовать и после того, как все подлежащее переброске на континент было уже переброшено; результатом этого был значительный параллелизм в постановке дела снабжения.

Прямым следствием такого административного устройства было то, что очень многие работники чувствовали себя полными хозяевами на своем участке работы, но никто не нес ответственности за целое. Функции общего руководства мог бы осуществлять сам Эйзенхауэр — через отдел снабжения своего штаба, то есть через начальника 4-го отдела, — но в действительности начальник 4-го отдела был и не был главным начальником снабжения. На бумаге главным начальником снабжения был начальник КОМ-3, генерал-майор Джон С. X. Ли, имевший прежде свой собственный поезд для передвижения по открытым пространствам Южной Англии. Но не генерал Ли, а возглавлявший "Отдел наступления" генерал Планк имел в своем распоряжении автороты, ведал ремонтом железнодорожных путей и прокладывал бензинопроводы.

Эти три штаба распоряжались транспортными средствами, но в запасах нуждались действующие части под командованием Брэдли и его помощников Ходжеса и Паттона. Только эти генералы знали, сколько галлонов и тонн нужно для того, чтобы продвинуться туда-то и добиться того-то. На Брэдли лежала вся ответственность, но он не имел никакой власти за той чертой, которая отделяла его армии от ближайших тылов. Этот организационный дефект делал Брэдли совершенно беспомощным.

Бесконечно громоздкая организация руководства снабжением в виде трех отдельных инстанций — СХАЭФ, КОМ-3 и АД-СЕК — представляла бы значительное неудобство в любое время, но когда мы так остро нуждались в бесперебойном снабжении фронта всем необходимым, сложность ее становилась просто недопустимой. И это усугублялось еще одним обстоятельством географического характера.

"Отдел наступления" (АД-СЕК), первым переправившись во Францию, храбро занял замок возле Изиньи, когда там еще был слышен грохот орудий. Он храбро занял этот замок и отсиживался там долго после того, как центр тяжести всей системы снабжения переместился на сотни миль к востоку.

Верховное главнокомандование экспедиционных сил союзников (СХАЭФ) выжидало, пока не будет освобожден красивый приморский город Гранвиль, возле Авранша, на побережье пролива. Через неделю после того, как верховное главнокомандование разместилось в Гранвиле, центр тяжести американских маневренных колонн оказался уже так далеко, что даже телефонная связь с ним стала почти невозможной. Когда главная квартира Брэдли двинулась по следам своих стремительных армий, верховное главнокомандование свернулось и переехало в Версаль. Это было неплохо, поскольку входившие в состав немецкой обороны Парижа аэропорты оказались в непосредственной близости к верховному главнокомандованию. Эйзенхауэр предпочел остаться в Версале, не переезжая в Париж, к немалому огорчению своих младших офицеров, которые не пользовались правом проезда в штабных автобусах и легковых машинах, так что десять миль от Версаля до Парижа были для них серьезной препоной.

Но возглавляемое генералом Ли главное управление КОМ-3 было не столь скромно: оно перепрыгнуло с Гровенор-сквера в Лондоне прямо в парижские отели — "Георг V" и «Мажестик». Его прибытие туда сопровождалось таким отчетливым, хотя и мягким звуком погружения в уютные плюшевые подушки, что Эйзенхауэр приказал генералу Ли вывезти свой штаб из Парижа немедленно или (тут сыграл свою роль "Отдел особых оговорок") как только удастся наладить коммуникации в другом месте. Приказ был составлен в очень строгих выражениях, но Ли и его управление сумели использовать поправку "Отдела особых оговорок", приведя неопровержимые доказательства в пользу того, что во всей Франции нет другого места, где коммуникации были бы налажены так, как в Париже. Они не тронулись с места.

Я попал в Париж на один день, после того как туда прибыло управление КОМ-3; один мой старый приятель, полковник, показал мне обстановку занимаемого им номера в отеле "Георг V".

— Теперь я знаю, почему немецкая армия во Франции оказалась разбитой, — сказал он.

— Тут слишком приятная жизнь. Немецкие офицеры сами здесь попросту окопались, а нам позволили выгнать их солдат из окопов.

Он посмотрел по сторонам, похлопал по шелковым подушкам на диване и прибавил:

— По-моему, это совсем недурно — вести войну в такой обстановке.

Мой приятель из управления КОМ-3 пошутил; но мало похоже на шутку было то, что с того самого момента, как это управление тронулось из Лондона в Париж, система нашего снабжения во Франции стала переживать кризис. Крупнейшее из управлений службы тыла, с тоннами канцелярских дел, с тысячами клерков, машинисток, бойцов охраны, со всякими статистическими отделами, шифровальными кабинетами, с гигантским телефонным хозяйством и другими сложными атрибутами всякого большого учреждения, не может быть переброшено из одной столицы в другую — где к тому же говорят на чужом языке — без огромной потери времени и огромного снижения своей эффективности.

Управление КОМ-3 проделало немало чрезвычайно трудной, требующей величайшей добросовестности и к тому же скучной, кропотливой работы. Но по самой природе своей оно было неспособно, как командир на поле боя, найти быстрый выход из положения, которое вдруг стало критическим. Создать блестящий план, покончить с волокитой, воодушевить людей и повести их за собой — все это было ему не по плечу. Самих административных работников снабжения в первые месяцы их пребывания в Париже, после переезда управления КОМ-3 в этот город, помимо вина и женщин, больше всего вдохновлял черный рынок, где, имея знакомство с подходящим шофером такси, можно было нажить целое состояние путем продажи накопленного за неделю бензина, который вам было поручено доставить по назначению, или же, при отсутствии нужных знакомств, путем продажи собственных пайков на площади Звезды, в тени деревьев, окружающих арку, под которой покоится неизвестный солдат участник первой мировой войны.

Когда же наступил кризис, ни в одном из трех органов не нашлось ни подходящих людей, ни энтузиазма, чтобы совершить исторически необходимое дело, — оказались налицо в лучшем случае лишь благоразумие, трудолюбие и усердие. У одних — трудолюбие, а у других — продажность. Ласковый предосенний ветер шуршал листьями в саду замка Изиньи, тихо порхал в мраморных залах Версаля, шелестел на авеню Клебер, которое американцы окрестили "Avenue de salute", — овевая каски часовых, охраняющих отель «Мажестик». Ласковый ветер судьбы шелестел, шелестел, а время шло. Наступило начало сентября, и возможность для наших снабжающих организаций подготовиться к кризису — была упущена.

И тогда действующая армия оказалась вынужденной прекратить вопли о доставке новых материалов и трезво обдумать, как обойтись с тем, что имеется.

После Сен-Ло штаб Омара Брэдли, юркнув в щель, образовавшуюся в немецком фронте, обосновался сперва в одном городке недалеко от побережья, к северу от Кутанса. После Авранша он направился на юг и, миновав поле боя у Мортэна, остановился в Лавале, довольно крупном узле дорог, расположенном у основания Брестского полуострова. Предполагалось, что из этого пункта можно будет руководить операциями в любом направлении. К этому времени они так усложнились, что Брэдли разбил свой штаб на три отдела. Тыловой эшелон с данными о погребениях и военно-полевыми судами был уже раньше оставлен позади. Теперь, в Лавале, осталась громоздкая главная квартира, и Брэдли создал себе оперативный штаб, который неотступно следовал за его армиями, не покидая в то же время основной оси коммуникаций.

Служба связи в любой момент сообщала, куда продвинулся штаб, так как именно служба связи протягивала на карте свои линии как можно дальше перед ведущими бой частями и объявляла: "В этом направлении мы можем обеспечить вам телефонно-телеграфную связь". Намечая эти линии, она исходила из наличия гражданской сети, — предполагая, что немцы оставят ее нетронутой, а также из возможностей протянуть новые провода силами собственных батальонов связи. Эти специально обученные и оснащенные батальоны опутали Францию целой сетью поблескивающей на солнце медной проволоки, натянутой на столбах, расставленных аккуратней и лучше, чем вдоль дороги № 1 из Нью-Йорка в Вашингтон.

Условное наименование 12-й армейской группы под командованием Брэдли было «Орел». Пока "Орел главный" еще стоял под Лавалем, — в роще, которую до этого немцы тоже использовали под свой штаб, — "Орел оперативный" (то есть оперативный штаб 12-й армейской группы) сперва расположил свои прицепы в полях у Шартра, потом прошел через Версаль, обогнул Париж и, сделав два перехода, разместился на грязном ипподроме в предместье Вердена. "Орел главный" переехал в Версаль, занял там отель Трианонского дворца, находящийся за самым дворцом, и стал ждать, когда Союзное верховное главнокомандование заставит его двигаться дальше.

Подотдел, в котором я работал, отделившись от "Орла главного", присоединился к "Орлу оперативному" в Вердене и разбил свои служебные палатки в нескольких футах от прицепа, в котором находилась карта операций. Подули первые холодные осенние ветры, и после лета, проведенного под брезентом, мы перебрались есть и спать в неопрятные отельчики Вердена, захватив с собой резиновые сапоги, чтобы хлюпать по жидкой грязи ипподрома. Наш отель служил до нас пристанищем для любовниц немецких офицеров, и горничные рассказывали нам об этих особах и о том, как они (то есть горничные), высунувшись из окна, насмехались и улюлюкали, когда немцы, перед самым уходом, сажали своих девок на грузовики, чтобы увезти с собой.

Даже когда мы продвинулись до Вердена, "Орел оперативный" генерала Брэдли сохранял свою подчеркнутую суровость и простоту. Прицеп самого Брэдли стоял среди грязи, в нескольких ярдах от прицепов, в которых работали пятеро главных его генералов: начальник штаба и четверо начальников его отделов. Было там еще два прицепа. В одном находилась карта операций, на которую круглые сутки, ночью и днем, наносились последние данные, поступившие от частей. Он был узкий и длинный, как цирковой фургон. Когда Эйзенхауэр и генералы из «АД-СЕКа» и управления «КОМ-3» приехали взглянуть на карту, они набились в этот прицеп, как сардинки и толкались, и мешали друг другу, заглядывая через плечо стоящего впереди, в то время как дежурный офицер старательно резюмировал обстановку, с которой генералы, как он полагал, желали ознакомиться.

На стенках другого прицепа висели разведывательные карты. На них фиксировалась текущая оценка германских сил. В этом помещении обрабатывались сведения, поступавшие от наших лазутчиков с территории противника, и расшифровывались те ребусы, которыми являлись протоколы допроса пленных. Здесь Омар часто устраивал совещания. На стене его собственного прицепа висела карта операций, на которой ежечасно уточнялось положение противника и союзных войск. Но разведывательный прицеп окружала еще большая тайна, он был еще более недоступен, и стены его вовсе не имели ушей, так как часовые совершенно не подпускали к нему посторонних. В момент нашего прибытия в Верден этот невзрачный, типично гарнизонный город подозревался во враждебном отношении к союзникам. Хотя реальных оснований для этих подозрений не было — все мы жили за широкой изгородью из колючей проволоки, вдоль которой расхаживали взад и вперед часовые.

Так как наш отдел разрабатывал детали осуществления планов, принимаемых генералом, и имел даже право через соответствующие инстанции вносить свои собственные предложения, нам был открыт доступ в разведывательный прицеп; мы часто сидели там и болтали, после того как сводка для генерала была составлена. В сентябре мы тоже сидели и болтали, но больше сидели — и ругались. Уже в начале сентября все знали, что должно было бы произойти — и не происходит.

Как раз перед переездом в Верден я, еще с одним офицером, ездил в Первую армию и там оказался свидетелем сражения у Монса. Мы вернулись с самыми свежими новостями, но работники нашей разведки опередили нас. Они уже знали все, что мы слышали от пленных немцев, и даже побольше. По ту сторону границы все разваливается. На карте второго отдела мы внимательно рассматривали пространство, по которому продвигались теперь наступающие части Первой и Третьей армий. Там имелись интервалы, где вовсе не было немецких войск, — то есть ничего, сколько-нибудь похожего на дивизии, здесь какой-нибудь батальон, там офицерский учебный лагерь, но никаких дивизий. В немецкой линии обороны зияли разрывы, где не отмечалось никаких частей. Германия не имела прикрытия. Немцы выкатывались из Люксембурга, они тянулись к границе растянутыми и расстроенными колоннами.

Однажды нам случилось беседовать с двумя американскими офицерами, только что снова надевшими мундир, после того как они побывали в Германии в одежде рабочих. За линией фронта французы плюют на бошей, а те пробираются к себе в казармы, даже не огрызаясь. Молодые эсэсовцы бесятся и кидают гранаты в окна домов, оставляя город, где они волочились за девушками и воровали серебро. Все предприятие разваливается. Люди, побывавшие за линией Мажино и проникшие в укрепления Западного вала, вернувшись, рассказывали нам, что крестьяне засыпали "зубы дракона" землей, чтобы через них можно было ездить, и что многие огневые точки даже не залиты бетоном.

Мы обращались к данным воздушной разведки. Наблюдалась некоторая активность в районе железнодорожных узлов по Рейну, но не было заметно никакого продвижения частей с Восточного фронта. В центральной Германии неподвижность полной деморализации.

Верден стоит у важной переправы через Маас. Здесь пролегал главный путь нашего наступления, — и немцы, конечно, знали об этом, но Люфтваффе не прилетала бомбить наши мосты даже по ночам

В прицепе, занимаемом третьим оперативным отделом, маленькие синие треугольники, обозначавшие американские дивизии, набирали все больше и больше очков в игре. Они скакали по доске, переносясь каждый раз на пять десять миль вперед. В прицепе второго отдела количество красных треугольников, обозначавших германские дивизии, не росло, а все сокращалось. Одна германская дивизия за другой попадала теперь в удлиняющийся список, носивший короткое заглавие «Уничтожены».

Мы, работники планового отдела, знали, что Брэдли рассчитывает добиться развязки через месяц — полтора — два. Мы знали также, что планы Брэдли известны Эйзенхауэру, так как Брэдли возил их к нему в Версаль, а потом Эйзенхауэр приезжал к нам, и наши офицеры делали для него обзор обстановки. Первый проект был составлен 24 августа и назван "Схема победы". Он делал решительную ставку на Третью армию Паттона — ставку на то, что Третья армия, непрерывно наступая, сможет прорвать Западный вал за Мецом и разрубить всю пограничную систему обороны немцев. Но проекты приказов, претворявших "Схему победы" в жизнь, писались и переписывались без конца, а мы все не получали их обратно с надписью: «Согласен».

В эти страшные недели Великая Возможность прошла мимо нас на поле сражений, как прежде она прошла мимо работников снабжения — в Париже. Для штабного офицера недели эти были, без всякого сравнения, самыми страшными из всех, про веденных в Европе. Нам пришлось быть свидетелями того, как американские маневренные колонны были вынуждены останавливаться и терять соприкосновение с немцами из-за отсутствия бензина, что делало преследование невозможным. Нам пришлось быть свидетелями того, как победа ускользает из рук.

В сентябре уже не было времени проливать слезы о том, что органы снабжения могли бы сделать многое, если бы были лучше организованы или имели более талантливое руководство. Они прилагали, хотя и запоздалые, но героические усилия к тому, чтобы исправить положение, выбирая магистрали для одностороннего движения в сторону фронта и предназначая их для скоростного потока грузовиков. Это были знаменитые шоссе "Красная пуля", с которых было устранено всякое движение, кроме грохочущих колонн авторот, мчащихся не только днем, но и ночью, с фарами, устремленными во тьму. Не было времени плакать о том, что тоннажа еле хватит для обслуживания одной лишь наступающей армии, тогда как целых три союзных армии рвутся к Германии — две американских и одна английская, — ас канадской, ведущей осаду германских укреплений на побережье, даже четыре.

Но в начале сентября было еще время подумать о том, что можно сделать при помощи одной армии, если обеспечить ей продвижение, бросив все транспортные средства на ее обслуживание. Брэдли понимал, что наступил момент опрокинуть весь Западный вал — быстро, быстро, быстро, пока немцы не успели там перегруппироваться. Он понимал, что если бы ему удалось продвинуть армию достаточно глубоко- и притом достаточно стремительно- в Германию, пока Wehrmacht отступает из Франции, германское государство рухнет. Он понимал всю страшную остроту момента, так как это было одно из тех кратких мгновений, когда одним решительным действием можно придать всему ходу событий новое направление. От командующего это понимание передавалось и работникам штаба. Если перед его глазами была вся картина в целом, то мы видели те мелкие и крупные детали, которые надо было в нее вписать, и которые хорошо в нее вписывались. Это укрепляло в нас уверенность, что задуманное можно осуществить.

Настроение было иное, чем перед вторжением, когда нас отделяло от немцев нечто необъятное — то есть Ла-Манш. У Сен-Ло мы тоже не испытывали такой уверенности, потому что там мы зависели от некоей всеобъемлющей системы, от согласованных действий и передвижений целых армии, корпусов и дивизий — от частей, которые никогда не участвовали в совместных операциях, даже на маневрах. Здесь же, у границ Германии, мы знали и свои части, и противника. Люфтваффе, продолжавшая оттягивать свои базы все дальше и дальше, как военный фактор уже почти не существовала. Все, чего требовала обстановка, — это координированной поддержки одной армии тылом, то есть направления ей одной всего питающего, жизнетворного потока запасов, какой только в состоянии пропустить магистрали "Красной пули". А потом, когда она вступит в Германию, пока еще только начало осени и стоят ясные дни, ее можно будет снабжать по воздуху. Для этого надо будет использовать огромный флот транспортных самолетов, доставивших во Францию в день вторжения три авиадесантных дивизии и способных делать более тысячи вылетов в сутки с конечных железнодорожных станций в районе Парижа, приземляясь на все более отдаленных немецких аэродромах — по мере перехода их в руки союзников. Моральное состояние американских частей на фронте было близким к ликованию. Зверь затравлен, остается только его убить и — домой!

Все это имел в виду Брэдли, и учитывали на бумаге планы и наметки, разрабатываемые его штабом для представления по начальству. Все это, — а также и то, что если немцы получат передышку, обстановка резко изменится. Они прекратят отступление и соберутся с силами. Западный вал — тут же за ними; если им удастся в нем закрепиться, обстановка получится в десять раз хуже, чем в районе Бокажа. Потянутся недели, а то и месяцы изматывающих пехотных атак. Горы убитых. Под прикрытием Западного вала немцы смогут маневрировать резервами. У них будет время набрать новые дивизии, перебросить войска с Восточного фронта. Главным в их военных усилиях является теперь стремление усовершенствовать тайное оружие, которое сделает наше оружие устаревшим: снабдить подводные лодки новыми устройствами, наладить массовое производство реактивных самолетов, а также ФАУ-1 и ФАУ-2.

Брэдли все это понимал и учитывал в своих планах, — но средствами осуществления распоряжался не он. Он был поседевшим в боях командиром, чьи армии совершили геройское дело: прорвались в глубь материка, освободили Францию и пересекли германскую границу. Но быть победоносным боевым генералом было уже недостаточно: распределение людей и материалов в тылу его боевой зоны — вот от чего зависело решение вопроса. А на бумаге выходило, что это не его дело.

В этих условиях события требовали, чтобы на посту Союзного верховного главнокомандующего был не обязательно блестящий, но смелый, волевой человек, обладающий хотя бы простым здравым смыслом. Такой главнокомандующий верил бы в свои победоносные армии и в их боевое командование. Он сам понял бы, что при том хаосе, в который ввергнут рейхсвер, можно ввести в Германию одну армию, — подобно тому, как целая армия прошла в разрыв, образовавшийся в немецких позициях у Сен-Ло, и что на этот раз такая армия, правильно нацеленная, как таран, в две недели сведет на нет все значение Западного вала и Рейна как военных преград, а затем, умело используя смятение противника, получит, по крайней мере, равные шансы — либо взять Берлин, либо заставить Германию просить мира. В тот момент гитлеровское нацистское государство фактически уже сломилось, получив один за другим два удара: покушение на Гитлера и поражение во Франции.

Гитлеровское командование на Восточном фронте во время битвы за Францию было как бы парализовано. Боевой дух его упал. Русские били немцев в кровавой шахматной игре чудовищного масштаба, нанеся удар сперва на севере, а потом на самом юге.

Большинство принадлежавших к верховному командованию германской армии генералов не только были согласны заключить мир с союзниками на Западе, но прямо стремились к этому, "чтобы спасти хоть часть Германии от России", перед которой они чувствовали огромную вину и которой страшно боялись.

Воображаемый Союзный верховный главнокомандующий, отвечающий требованиям момента, должен был бы действовать чрезвычайно решительно; он должен был бы активно и воодушевленно руководить хотя бы своими органами снабжения, чтобы выжать из них те добавочные десять процентов усилий, которые были столь жизненно необходимы, когда имел значение буквально каждый пятигаллонный бидон бензина, каждый 75-мм снаряд для танковой пушки. Большего от него и не потребовалось бы: на поле боя он имел бы блестящего и победоносного командира в лице Брэдли, a тот, в свою очередь, — прекрасного исполнителя своих планов в лице бесшабашно удачливого танкового командира Паттона.

Может быть, генерал Эйзенхауэр когда-нибудь сам ответит на вопрос, почему он не сумел удовлетворить требованиям момента? Могу только засвидетельствовать, что возможность успеха была налицо, что все было предусмотрено еще до занятия Парижа, и что до начала сентября Брэдли со всей своей честностью и искренностью освещал Эйзенхауэру обстановку иногда при поддержке наивного красноречия Паттона и упорной настойчивости Ходжеса. Но здесь я стараюсь дать лишь объективную картину того, что происходило в сентябре в Союзном верховном главнокомандовании, насколько это было видно нам на фронте.

Прежде всего, возможность успеха стала до такой степени очевидной, что это поняли и Монтгомери, и его начальство — английские маршалы авиации и генералы в Союзном верховном главнокомандовании, а также английские начальники генштабов в Лондоне. От Кана до бельгийской границы англичане передвигались без всякого плана, увлекаемые стремительным движением армии Брэдли. Они просто двигались вдоль побережья Франции до самой Бельгии, на левом фланге американской Первой армии.

И вот, оценив обстановку, Монтгомери и компания выдвинули свой собственный план наилучшего ее использования; по этому плану Эйзенхауэр должен был передать все запасы им. Уже в середине августа Монтгомери выступил с аргументацией, сходной с аргументацией Брэдли, — требуя средств, чтобы кончить войну. Монтгомери решил идти на Берлин.

Как и в 1943 году, когда стоял вопрос, вторгаться или не вторгаться в Европу, спор имел и военный, и политический характер. Противоречие политических интересов союзников — по вопросу о том, под чьим командованием будет нанесен решающий удар, — было основным и для всех очевидным. О разногласиях военного характера мы скажем ниже.

Чтобы понять всю соль тогдашних разногласий между англичанами и американцами, не надо забывать, что почти все сухопутные и воздушные транспортные средства, о которых шел спор, принадлежали американцам. Англичане располагали столь незначительным их количеством, что едва справлялись со снабжением действующих частей даже при своих коротких линиях снабжения. Американцам принадлежали целиком гигантские транспортные резервы: грузовики авторот, доставлявшие американским армиям запасы по маршруту "Красная пуля", и (новый фактор) транспортные средства, органически входившие в состав типового снаряжения тех новых дивизий, которые высадились во Франции в августе и сентябре. Дивизии эти нельзя было сейчас же перебросить на фронт: они только что выгрузились с судов, и требовалось время, чтобы привести их в порядок. А если бы даже их и перебросили, они только осложнили бы проблему снабжения франта, увеличив там количество ртов и баков, требующих пищи и бензина. Кроме того, находившихся на фронте американских дивизий было вполне достаточно для ведения операций, хотя они и сражались с первого дня вторжения. У немцев не было войск, которые могли бы остановить их и, одержав победу, получить какие-то шансы улепетнуть домой. Меньше всего эти дивизии думали о смене и отводе на отдых: они хотели наступать и покончить с войной. Так что вновь прибывшие части можно было спокойно оставить на Шербурском полуострове, а их транспортные средства использовать для снабжения наступающей армии.

Таким образом, в нашем распоряжении был огромный парк грузовых машин. Огромен был и наш парк транспортных самолетов.

Англичане располагали большим парком американских грузовых самолетов, который они использовали для авиадесантных операций. Он состоял из четырехсот или даже более С-47. Кроме того, у них были большие парки Ланкастеров и Галифаксов, на которых можно было перевозить грузы, — хотя эти машины находились, конечно, в распоряжении другого командования и имели свои задачи. Но решающий по своей численности парк воздушных грузовиков составляли самолеты, доставившие во Францию две американских авиадесантных дивизии и занятые доставкой третьей, — а также самолеты авиатранспортного командования. Их было около тысячи. И, наконец, если бы всех этих транспортных средств не хватило, был еще парк "летающих крепостей", численность которых в этот момент превосходила численность английских бомбардировщиков.

Авиадесантные операции во Франции являлись в одно и то же время политической проблемой и постоянным предметом шуток. Политическая проблема возникла из самого факта слияния английских и американских авиадесантных частей в единую Союзную авиадесантную армию. А постоянным предметом шуток было то, что с первого дня вторжения, — какую бы операцию Союзная авиадесантная армия ни запланировала, сухопутные войска осуществляли ее прежде, чем "воздушная кавалерия" успевала подняться в воздух для удара. Авиадесантники обещали освободить Шартр, и Брэдли согласился, что это было бы неплохо, — но Первая армия уже была в Шартре, когда Союзная авиадесантная армия еще только проверяла свое снаряжение. Авиа десантники собирались обеспечить нам переправу через Сену, — но мы оказались на том берегу, пока они изучали данные фотосъемки. Три авиадесанта на побережье, осуществленные в первый день вторжения двумя американскими и одной английской дивизиями, были известным достижением, но им предшествовала многомесячная разработка планов и репетиции, причем ни один командир авиадесантных частей, видимо, так и не овладел искусством опережать наземные удары танковых колонн атакой с воздуха. Тем не менее, главная квартира Союзной авиадесантной армии продолжала существовать, и главные средства переброски людей и материалов по воздуху находились в ее распоряжении. Это обстоятельство придавало ей значение жизненно важного фактора при обсуждении вопроса — что делать после того, как будет достигнута германская граница?

Все это были части того политико-снабженческого ребуса, который должен был решить Эйзенхауэр, учитывая, что, на какую бы чашу весов он ни положил гирю запасов и авиадесантных частей, чей-нибудь национальный престиж непременно будет задет. Но даже если бы он устранил из уравнения столь сложные неизвестные, оставались бы открытые расхождения честных военных специалисток. Верховному главнокомандующему было, над чем подумать.

За год до вторжения в Европу англичане настаивали, чтобы оно было совершено через Балканы; американцы же считали, что необходим прямой удар через Ла-Манш. Подобное же расхождение обозначилось и тут — по вопросу о том, каким образом вторгнуться в Германию. Англичане желали, чтобы вторжение было произведено через низменные пространства Голландии и равнины в районе Гамбурга — прямо на Берлин. Американцы отдавали предпочтение так называемому Франкфуртскому коридору; любопытно, что доводы их в пользу этого решения в точности совпадали с теми, которые заставили авторов «Оверлорда» отказаться от напрашивающейся высадки в Кале ради в пять раз более длинного пути к побережью Нормандии: именно потому, что Кале гораздо ближе, немцы ждали нас там; длинный же путь в обход тамошних укреплений в действительности был ближайшим путем к цели. Точно так же и теперь американские плановики понимали, что германская оборона окажется сильней всего на северных равнинах, пересеченных большими реками и тысячами мелких водных преград, — равнинах, хотя и удивительно плоских, но в то же время столь низменных, что там редко попадается грунт, достаточно твердый, чтобы выдержать тяжелые танки, идущие по целине.

С другой стороны, Франкфуртский проход представляет собой трудный путь, избрав который, надо было сломить Мец, форсировать Мозель и Саар и прорвать Западный вал в наиболее укрепленном месте. Но в противовес всем препятствиям, этот южный путь представлял следующие выгоды:

1) переправа через Рейн в месте, вдвое более узком, чем возле устья;

2) наличие широких неукрепленных долин, которые можно использовать как удобные подступы (тогда как равнины возле Гамбурга были полны военных сооружений, служивших немцам для учебных целей);

3) прочный грунт, позволяющий машинам в любом месте покидать дорогу;

4) высокие шансы на внезапность, поскольку было известно, что немцы гораздо больше озабочены северным путем, ведшим прямо к столице, и

5) великолепные возможности для стратегического маневрирования, открывающиеся на отдаленном конце Франкфуртского коридора, уже в Германии.

Прорвавшись в этом направлении, армия могла бы выбрать по своему усмотрению любое из трех направлений: северное — на Берлин, восточное — на соединение с русскими и южное — на Баварию и Австрию.

Наоборот, чем больше она углублялась бы в гамбургские равнины, тем более обнаруживала бы свои намерения, предоставляя противнику возможность сосредоточиться, чтобы преградить ей путь.

Разногласия по вопросу о способе вторжения в Германию проистекали — по крайней мере, в тот период, когда мне пришлось с ними столкнуться, — не из различия личных точек зрения отдельных фронтовых командующих. Они имели скорее характер широкого расхождения между двумя основными группами: большинство английских офицеров стояла за северный путь, почти все американские офицеры — за южный.

Для всех нас, участвовавших в прежнем споре — о способе вторжения в Европу, было ясно, что, настаивая теперь на северном пути, англичане руководятся не только чисто военными, но также и политическими соображениями. Они желают иметь Берлин и северное германское побережье, чтобы быть уверенными, что, в случае крушения Германии, ни то, ни другое не будет занято русскими.

Обе противоположные точки зрения обозначились еще до высадки в Нормандии. К сентябрю противоречие стало явным. Брэдли требовал запасов для наступления какой-либо из своих армий на Рейнскую долину через Западный вал, затем через Рейн в районе Франкфурта, а оттуда — прямо на восток, ставя цель, — если этого пожелает Совет начальников генеральных штабов, достигнуть Центральной Германии и взять Берлин с юга. Монтгомери, исходя из той же возможности, настаивал, чтобы запасы союзников направлялись в первую очередь ему. Он требовал этого предпочтения, желая нанести молниеносный удар на Голландию через устье Мааса и Рейна, и затем вторгнуться в равнины Гамбурга.

Мне кажется, что если бы в августе 1944 года был назначен такой Союзный верховный главнокомандующий, как было сказано, он сумел бы окончить войну к рождеству, оказав решительную поддержку либо Монтгомери, либо Брэдли. Но такого верховного командующего не было. Не было сильного кормчего — человека, который взял бы все на себя. Была только конференция с председателем — тонким, умным, тактичным, осторожным председателем. Эйзенхауэр получил пост председателя после торга, в результате которого пост этот, украшенный званием Союзного верховного главнокомандующего, был ему предоставлен в обмен на реальное управление ходом событий, осуществляемое тремя главнокомандующими (армии, флота и авиации), и на действительное руководство в области планирования, переданное ключевым штабам, предусмотрительно заполненным тщательно подобранными офицерами высокого ранга. Человек, возведенный в звание Союзного верховного главнокомандующего, был выбран именно благодаря своей способности примирять спорящих, согласовывать противоположные точки зрения, быть выше национальных интересов, не проявляя ни смелости, ни решительности, не выступая ни вождем, ни командиром. Этот выбор был предопределен Уинстоном Черчиллем и английским правительством. Им удалось отстоять Эйзенхауэра благодаря тому, что они имели возможность отвести любого кандидата, относительно которого они сомневались, что он сочувствует их точке зрения. Эйзенхауэр сочувствовал ей — и получил свой пост.

Историки-фальсификаторы, вероятно, будут объяснять колебания Эйзенхауэра в августе "опасением за свои фланги", боязнью, как бы одна из армий не выдвинулась слишком далеко вперед и не оказалась под угрозой флангового удара. Но Брэдли доказал под Сен-Ло, что превосходство союзников в воздухе и их подвижность на земле (при наличии горючего) с избытком компенсируют опасность неприкрытого фланга. Кроме того, когда Брэдли выпустил вперед Паттона, союзники еще имели дело с организованными немецкими армиями, тогда как после форсирования Сены перед ними были лишь остатки разбитых частей противника.

Однако можно представить положение и в другом свете, более благоприятном для верховного главнокомандующего. Было бы не вполне справедливо осуждать его за неудачу в такой области, за которую и не имелось в виду возлагать на него ответственность, — именно в области руководства военными действиями. Если бы Монтгомери выиграл сражение у Кана или июльский заговор против Гитлера увенчался успехом, Эйзенхауэр оказался бы победителем без необходимости принимать какие бы то ни было решения относительно хода боев. Беда, в которую он попал, заключалась в необходимости сделать выбор между планом кампании, предлагавшимся Монтгомери, и тем, который предлагал Брэдли. Необходимость эта была ему навязана историей.

Все это не было предусмотрено теми, кто составлял план «Оверлорд», разрабатывал структуру командования, которое будет проводить его в жизнь, и назначил Эйзенхауэра на пост Союзного верховного главнокомандующего. Они считали, что командование фронтом само найдет нужный выход из положения. Их беда заключалась в том, что они не понимали, до какой степени беспомощен командующий боевым соединением — будь то Монтгомери или Брэдли, — не имеющий власти над средствами своего же боевого снабжения. И Монтгомери, и Брэдли находились в полной зависимости от Эйзенхауэра в вопросе о распределении находящихся на побережье и поступающих из Англии запасов.

Таким образом, в конечном счете, именно авторы «Оверлорда» были повинны в бездействии американского и английского командования на поле боя в сентябре 1944 года. Именно авторы «Оверлорда», сваливая в одну кучу политические соображения с военными, передали все запасы союзников в распоряжение командующего, который, по их собственному замыслу, не должен был принимать боевых решений.

Реакция генерала Эйзенхауэра на обстановку, сложившуюся в августе 1944 года, когда немецкие армии во Франции разваливались, и позади них ничего не было, соответствовала характеру этого генерала с той же точностью, с какой действие химически чистого реактива соответствует химической формуле. Его задача заключалась в том, чтобы быть осторожным и внимательным ко всем точкам зрения, — и он был осторожен и внимателен ко всем точкам зрения в вопросе о том, что делать после того, как Париж пал, и мы приблизились к германской границе. В начале августа он пошел навстречу настояниям Монтгомери и, сократив снабжение американских войск, стал снабжать англичан. Количество переадресованных запасов было достаточным для того, чтобы подорвать наступательный порыв Брэдли, но недостаточным, чтобы обеспечить возможность наступления Монтгомери. К концу августа кризис в области снабжения углубился. После того как возможность решающего удара была упущена, Эйзенхауэр, наконец, сдался. Он поставил всю оставшуюся у него мелочь не на Брэдли, а на Монтгомери. Но было уже поздно.

Остававшаяся у Эйзенхауэра мелочь составляла, однако, еще некоторую сумму.

Три новые американские дивизии, только что выгрузившиеся на Шербурском полуострове, были превращены в транспортные организации, их личный состав оставлен на месте, а машины включились в подвоз запасов частям Монти.

Союзное верховное главнокомандование возложило на США обязанность поставлять пятьсот тонн бензина в сутки на английские полевые склады в Брюсселе. Маршрут, по которому грузовики доставляли этот драгоценный груз в английскую зону, получил название "Красный лев", — как бы в параллель маршруту "Красная пуля". На нем было занято не менее восьми авторот, по пятьдесят с лишним 2,5-тонных трехосных грузовиков. Чтобы использовать этот маршрут на сто процентов, они должны были находиться в движении круглые сутки.

Между прочим, срок действия этого конкретного обязательства первоначально был определен в две недели, но проволочки и всякие помехи в аппарате снабжения привели к тому, что он был удлинен, и бензина поставлено было почти вдвое больше предусмотренного количества.

Но, быть может, самым чувствительным ударом для армий Брэдли было прекращение доставки запасов самолетами. Благодаря американскому наступлению в наши руки перешел большой аэродром возле Орлеана, и к 25 августа его хранилища могли пропускать до полутора тысяч тонн бензина в сутки. В деле снабжения наступающих армий горючим это бензохранилище получило чрезвычайное значение по двум причинам.

Во-первых, полторы тысячи тонн бензина в сутки, доставляемые самолетами С-47 в Орлеан, забирались из бензохранилищ Англии и были, таким образом, чистой прибавкой к запасам, находящимся на континенте. Этот бензин не входил в разверстку и был под рукой. Он шел сверх того, что доставляли бензинопроводы и автоцистерны, и в большем количестве.

Во-вторых, самое положение Орлеана — почти прямо на юг от Парижа. Доставленный в Орлеан бензин находился уже на пути к фронту. От Шербурского побережья до Орлеана более двухсот миль пути — и весь бензин, все шины, все оборудование, необходимые для преодоления этого пространства, все одним взмахом сбрасывались со счетов.

И вот Эйзенхауэр решил отнять это драгоценное орлеанское горючее у Брэдли и его армий и отдать его Союзной авиадесантной армии, которую он опять-таки передал Монтгомери.

Части Союзной авиадесантной армии, — а именно американские 2-я и 82-я и английская 1-я авиадесантные дивизии, — получили необходимые средства снабжения и поступили под командование Монти.

И, наконец, вдобавок ко всему, Монтгомери получил в свое распоряжение всю ударною мощь авиации дальнего действия, которая должна была поддерживать его операцию.

Что-то вроде семи тысяч тонн бензина в сутки было резервировано для снабжения двух победоносных американских армий, — семь тысяч тонн в сутки на то, чтобы снабжать их горючим, боеприпасами, продовольствием и всем, в чем они нуждались, включая зимнее обмундирование. Одно это уже ставило Брэдли в достаточно тяжелое положение. Но Эйзенхауэр и Монтгомери этим не ограничились. Верховный штаб экспедиционных сил союзников сам занялся распределением запасов между армиями Брэдли. Первая армия, на которую была возложена обязанность прикрывать фланг Монтгомери во время предстоящей операции, получила пять тысяч тонн в сутки из семи, — чтобы обеспечить безопасность «главному». Остальные две тысячи тонн Брэдли получил разрешение передать Джорджи Паттону.

Но двух тысяч тонн было едва достаточно, чтобы обеспечить Третьей армии минимальную боеспособность. Закрепление пяти тысяч тонн горючего в день за одним Брюсселем лишало подвижности три дивизии Паттона.

Свобода действий, которою располагал Брэдли, исчезла. Исчезли все шансы на то, что прорыв будет поддержан доставкой запасов по воздуху, если вообще может быть осуществлен какой-то прорыв, где бы то ни было, при том условии, что число выстрелов на одно орудие в день строго ограничено и каждая часть пользуется собственными транспортными средствами не для того, чтобы продвинуться вперед, а для подвоза нужных ей запасов из тыла.

Вновь прибывшие во Францию американские части, из которых должна была сформироваться Девятая армия[25]{25}, были, конечно, попросту оставлены на мели, а их транспортные средства угнаны по берегу — к нашим союзникам.

Армии Брэдли, до тех пор победоносные, вышли из игры. План стремительного вторжения во Франкфуртский проход — "Схема победы" — был отложен в сторону, Паттону и Ходжесу пришлось утешаться тем, что их запасы сберегаются, и заняться ограниченными атаками на определенные объекты, атаками, при помощи которых Брэдли еще надеялся вклиниться в Западный вал до того, как на нас обрушится новый прилив германских сил.

Монтгомери взял то, что было выговорено для него у Эйзенхауэра, и решил сбросить поступившие под его командование авиадесантные части впереди своих головных частей по фронту в шестьдесят миль длиной. Он надеялся еще до зимних дождей захватить переправы через Маас и Рейн, которые открыли бы ему путь в долины Северной Германии. Его замысел заключался в том, что парашютисты захватят в тылу противника территорию, на которую затем будут садиться десантные части, доставляемые на планерах и самолетах.

Лучшие танковые дивизии Монтгомери, перевооруженные и пополненные, должны были нанести наземный удар и объединить территории, захваченные авиадесантными частями. За ними последует пехота. Задачу овладения переправами через Маас он возложил на американские авиадесантные дивизии. Английская 1-я авиадесантная дивизия должна была быть сброшена непосредственно за Маасом, в районе переправ, и обеспечить форсирование Рейна у Арнгема. Это был смелый план и, вне всякого сравнения, самая дерзкая авиадесантная операция из всех когда-либо предпринимавшихся. Захват немцами Крита, осуществленный с воздуха, представлял собой операцию гораздо меньшего масштаба; и хотя в Нормандии в день вторжения действовало такое же количество авиадесантных войск, как намечалось у Монтгомери, — они были сброшены всего в нескольких милях от побережья, так что им могла быть быстро оказана помощь путем посылки новых: десантов и необходимых запасов.

17 сентября Монтгомери перешел в наступление.

Он проиграл битву у Арнгема, но дал поэтам материал для еще одной "Атаки легкой кавалерии", в виде героического сопротивления 1-й авиадесантной дивизии, часть которой оказалась отрезанной на том берегу Рейна. Эти герои действительно создали предмостное укрепление, которое хотел получить Монтгомери, но он не имел возможности вовремя прислать им подкрепление. Легко вооруженные, как и полагается авиадесантным частям, имея запас продовольствия и боеприпасов лишь на несколько дней, они держались блестяще, пока не были сломлены. Танки, посланные им на выручку, находились уже в нескольких милях от них. Их была три бригады. Часть бойцов двух бригад сумела спастись, переправившись обратно на этот берег, а третья осталась там. Все ее бойцы и офицеры были убиты или ранены. Оставшиеся в живых, обессиленные, попали в плен. Из 7500 участников этого парашютного десанта выбыло из строя более 5000. Это был разгром.

В течение всей кампании, кажется, только военная разведка была подлинно эффективным родом оружия в английской армии. По иронии судьбы, поражение Монтгомери у Арнгема было вызвано как раз единственной бесспорной ошибкой, совершенной английской разведкой в Европе, — если не считать позднейшей ошибки, имевшей место в Арденнах, ответственность, за которую английская разведка разделяет с американской. Геройская парашютно-десантная дивизия англичан, совершив свой прыжок, шлепнулась в самую гущу расположенного биваком немецкого танкового корпуса, единственного из всех немецких бронетанковых корпусов, следы которого английской разведкой были временно потеряны. Он-то и одолел спустившихся в самую середину его расположения парашютистов и успешно выстоял против последующих подкреплений.

Так закончилась, едва начавшись, большая осенняя операция, которая могла бы положить конец войне. Она явилась трагическим контрастом победам, одержанным во Франции, и оттянутые ею материальные ресурсы были безвозвратно потеряны для американских войск.

Мы так и не могли получить обратно ни автотранспортных рот, ни авиадесантных частей, пока не утратили всякую возможность использовать свои преимущества. Однако, несмотря на тяжелое поражение, части Монтгомери продвинулись вперед на пятьдесят миль. Американским звеньям авиадесантной цепи удалось удержать переправы через Маас и закрепиться на занятых позициях. Английская печать сделала все от нее зависящее, чтобы спасти репутацию Монтгомери, используя эти пятьдесят миль и правдивую историю гибели храбрых британцев у Арнгема.

За сентябрем пришел октябрь, за октябрем — ноябрь.

Если вы любитель газетных заголовков, то помните, конечно, лишь о поразительных победах, о взятии Льежа, Брюсселя, Аахена, Антверпена, Меца победоносными союзными войсками. Но мы, находившиеся на театре военных действий, в середине сентября знали, что дело плохо. Порыв растрачен впустую. Уже в начале сентября мы знали, что Эйзенхауэр отобрал у американских армий излишки сухопутных транспортных средств и всю грузоподъемность авиации; знали, что порыв будет растрачен впустую. Брэдли был разбит — за столом конференции. Это было его первое поражение.

Омар не уступил без боя. Он дрался упорно, стремясь сломить сопротивление командных и управленческих органов в тылу. Упорно, но не очень удачно. Он поставил себе задачу тем или иным путем сосредоточить оставленную в его распоряжении часть американских запасов на континенте, чтобы попытаться спасти положение на фронте. Его наступающие части еще располагали некоторым количеством боеприпасов, а впереди не предвиделось особенно крупных расходов — до подхода к укреплениям самого Западного вала. Что касается продовольствия, то его можно будет хотя бы частично доставать на месте. Но надо во что бы то ни стало раздобыть бензин.

Брэдли попробовал съездить в Париж и договориться там «неофициально» с американскими интендантами, контролирующими те каналы, по которым он получал свой тоннаж. Он просил их не думать о продовольствии, боеприпасах и даже зимнем обмундировании, находившемся в трюме судов, уже стоявших в Шербурском порту, — не думать обо всем этом, прекратить всякое планирование и канцелярщину и мобилизовать всех людей и все грузовики на переброску бензина. Он сказал им, что если бы мог в течение шести дней получать шесть тысяч тонн бензина в сутки, то через неделю покончил бы с войной. Видя, что возможность ускользает от него, он потерял равновесие и пришел в неистовство. Это не помогло.

Американские интенданты КОМ-3 оказались на высоте положения: они послали ему бензин, нарушив весь порядок снабжения от Европы до США. Они послали бензин автотранспортом, а поскольку весь лишний автотранспорт находился в распоряжении Монтгомери, получилось по принципу "Нос вытащишь хвост увязнет". Увеличение подачи бензина вело к сокращению подачи других материалов. А сокращение подачи других материалов, питающих фронт, вело к нарушению сложного графика. В конечном счете, все это привело к отставанию в разгрузке судов, находившихся в Шербурской гавани; некоторые были даже отосланы обратно в Англию неразгруженными, чтобы освободить место другим судам.

Омаром овладели беспокойство и тревога. Штабы обеих его армий были сбиты с толку и возбуждены до бешенства: они видели, что железо остывает, и торопились. Они старались достичь слишком многого слишком малыми средствами, и войска стали об этом догадываться.

По мере восстановления мостов вслед за американской армией медленно передвигались вперед и головные разгрузочные железнодорожные станции. Полз вперед и бензопровод. Мало-помалу снабжение налаживалось. Но к этому времени грузовики начали изнашиваться, а погода — упорно ухудшаться. Цифры изношенных и разбитых машин на маршруте "Красная пуля" стали приобретать фантастический характер.

После того как Монтгомери второй раз жестоко подвел его, Эйзенхауэр опять прислушался к настояниям Брэдли — дать ему, Брэдли, возможность продолжать наступление. Но было уже поздно. Не имея достаточного количества запасов и уже утратив свой напор, обе американские армии предприняли общее наступление в ноябре. Они продвинулись вперед, вгрызлись в Западный вал и даже прорвали его в трех местах. Но полного прорыва осуществить не удалось. То ли не хватало блестящего замысла, то ли четкости в его проведении, обеспечившей успех у Сен-Ло.

Генерал Маршалл в своем официальном отчете объясняет неудачу ноябрьского наступления плохой погодой. Причина неудачи была не в этом: позже американская армия доказала, что она умеет одерживать победы при гораздо худшей погоде. Причина неудачи заключалась в том, что весь порыв и напор американских армий были убиты, когда Эйзенхауэр остановил их, отняв у них всю их надежду на продвижение — то есть услуги добавочных авторот и огромную подъемную силу авиации, участвовавшей в операции у Арнгема. Сам Брэдли был теперь сбит с толку. Ему приходилось вести затяжную войну, а это не было его специальностью.

После неудачи ноябрьского наступления встал вопрос о том, закрепиться ли на зиму у германской границы, или попробовать продвинуться дальше. Брэдли по-прежнему считал, что останавливаться — это все равно, что предлагать немцам заделать бреши в Западном вале и безмерно увеличить количество жертв, в которые нам обойдется прорыв к Рейну. Если мы будем ждать, каждую огневую точку придется брать с боем. И Эйзенхауэр нехотя разрешил ему наступать.

Паттон всю осень неудержимо рвался в наступление; он только и толковал о прорыве Западного вала, о форсировании Рейна и об ударе на Франкфурт без запасов и даже если бы ему пришлось самому толкать машины руками. И победы Паттона, к его поражения в равной мере были следствием его веры в то, что в трудных обстоятельствах боевой дух и отвага могут заменить численный перевес и огневую мощь. Его передовые маневренные колонны, приблизившись к германской границе, ворвались в укрепления Меца, почти не встретив сопротивления. Но, как и в Бресте, он убедился, что между вступлением авангарда в укрепленный город и прочным овладением этим городом — большая разница. Не имея возможности за отсутствием бензина подтянуть пехоту, он был выбит из Меца. Когда же, наконец, ему удалось собрать достаточно войск, чтобы произвести свою первую атаку значительными силами, он потерпел поражение, которое чуть не стоило ему всей его репутации, хотя остается еще под вопросом, была ли неудачной тактика самого Паттона или это один из его корпусных командиров привнес в нее кое-что от себя.

В укреплениях Меца можно различить три формации: прежде всего средневековые фундаменты, каменная кладка которых достигает двадцати футов толщины; на них возвышаются тяжелые контрфорсы, возведенные в 1870 году; и, наконец, над ними — укрепления, построенные после первой мировой войны. Они-то и оказались для Паттона камнем преткновения.

Один талантливый немецкий командир сформировал из группы офицеров-стажеров строевую часть и при ее помощи организовал оборону этих укреплений. Эта часть сковала XX корпус Третьей армии. У Паттона не было ни людей, ни артиллерии для штурма; что же касается авиабомб, то они разбивались о мощную каменную кладку без всяких последствий, словно сырые яйца о зад слона. Только в конце ноября Паттон получил возможность начать штурм крепости и занять ее. Практический вывод из всей этой операции мог быть только тот, что первоначальная "Схема победы", к которой Брэдли старался склонить Эйзенхауэра, в августе была вполне осуществима. Ибо Мец, являвшийся ключевой позицией всего района, был первоначально занят почти без всякого сопротивления. Немцы тогда отступали по всему фронту: они не имели живой силы даже для заполнения внешние фортов Меца. Только после того как Паттон был оставлен без бензина, к противнику вернулось мужество, и он решился вступить в бой.

Дальше к северу настойчивый Ходжес со своей, по преимуществу пехотной, Первой армией имел больше успеха. 2-я пехотная дивизия, считавшая себя целой армией и располагавшая 155-мм пушками на тракторной тяге, из которых она могла бить по дотам прямой наводкой, 21 октября, при фланговой поддержке двух других дивизий, взяла Аахен. Это был первый значительный немецкий город, взятый союзниками, к тому же город, не только запрятанный в одном из наиболее сильно укрепленных районов Западного вала, но и сам по себе являющийся крепостью, — город, относительно которого имелся личный приказ Гитлера удержать его любой ценой. Но, взяв Аахен, Ходжес остался без всяких средств, которые позволили бы ему реализовать его победу.

Попытки продолжать общее наступление в ноябре не увенчались успехом. Весь американский фронт, от одного конца до другого, стал застывать, потерял подвижность, — точь-в-точь как это предсказывал Омар Брэдли, опасаясь, как бы наш натиск не ослабел.

Дух американских войск, прежде столь высокий, теперь начал падать; бойцы, такие жизнерадостные и полные воодушевления в походе, почувствовали усталость. Подул холодный ветер, полили дожди. К зимней кампании не успели подготовиться: люди не имели даже зимнего обмундирования. Каждый ярд Западного вала, отвоеванный у врага, означал новые жертвы; каждая ночь, проведенная в немецкой слякоти, влекла за собой еще большее количество жертв от обмораживания и болезни ног, вызываемой сыростью окопов. Нужда в зимнем обмундировании достигла такой остроты, что мы начали хватать, что попадется под руку.

Теперь уже не нужно было внутренних донесений, чтобы знать, что с нашими планами не все ладно. Но никто не знал, до какой степени с ними неблагополучно, — так как мы, оставаясь в неведении относительно того, что в период между сентябрем и декабрем что-то произошло внутри Германии — что-то очень важное и скверное для нас, и произошло как раз в тот период, когда Гитлеру была дана передышка. Мы тогда не знали, что это такое, но это носилось в воздухе: это чувствовали бойцы на фронте. В то время как их боевой дух падал, они замечали, что дух их врагов-немцев поднимается. Фрицы опять становились упорными.

Глава девятая. Господь бог предъявляет вексель СХАЭФу

В Германии осенью 1944 года произошло вот что: Гитлер оправился от потрясения, вызванного заговором против него и покушением на его жизнь. Он был застигнут врасплох, но отделался испугом, и теперь он знал, что с теми генералами, которые остались ему верны, он еще может устоять. В результате удаления из верховного главнокомандования всех тех, кого он считал слабыми и ненадежными, в результате перелома в моральном состоянии страны, естественно наступившего с появлением противника у западных границ Германии, и, может быть, в результате какого-то внутреннего «перерождения», к Гитлеру отчасти вернулся его старый задор.

Поразительно, как апатично германское верховное командование держалось с июня до ноября, как медленно оно реагировало. Оно проявляло растерянность и нерешительность. Отдельные германские корпуса и армии дрались хорошо, порой с ожесточенным мастерством. Когда германское радио хвалилось блестящими операциями по отрыву от противника, оно, в общем, говорило правду. Германская армия была искушена в тактических маневрах. Но в целом машина явно разладилась. Казалось, что общее управление потеряно.

Вот почему то, что произошло в Германии осенью 1944 года, явилось неожиданностью для людей, ежедневно изучавших "совершенно секретные" сведения о противнике. Перемена произошла в течение нескольких недель: в использовании германских армий на западе появилась целеустремленность, новая, поражающая решительность. Теперь можно подробно восстановить картину того, как Гитлер использовал передышку, данную ему в сентябре.

Последняя кампания Гитлера требовала полной реорганизации его вооруженных сил на западе, создания целой новой армии в предельно короткий срок. Ему нужно было остановить победоносные войска союзников, а затем предпринять наступление, которое привело бы к их разгрому. Рвение, с каким он приступил к выполнению этих задач, казалось, оправдывало репутацию, установившуюся за ним в пору завоевания им Европы. Вот что он сделал.

Прежде всего, он создал «фольксштурм» — нечто вроде британского ополчения, «хомгарда». Еще в июле офицеры американской разведки убеждали своих коллег англичан, что если немцы решат сражаться на своей земле, нам придется иметь дело с ополчением. Англичане твердили, что это ерунда, что мы не понимаем характера немцев: немцы не способны создать ополчение. Это не солдаты, а наемники. Однако Гитлер такую армию создал, и притом в несколько недель, снабдив ее нарукавными повязками вместо обмундирования и вооружив тем, что сумел достать. Прочесав местные склады, он даже издал приказ, обязывающий части аэродромного обслуживания Люфтваффе сдать пистолеты и винтовки для вооружения новых войск.

Отправили этих новобранцев в капониры Западного вала, где горсть кадровых унтер-офицеров могла организовать огневую мощь целого полка, надежно укрытого за бетонными укреплениями.

Одновременно Гитлер выкачал свои госпитали для выздоравливающих и составил довольно большое войско из людей, которых мы назвали бы четвертокатегорниками. Немцы называли эти части "кишечными батальонами", потому что большинство их солдат страдало желудочно-кишечными болезнями. Кишечные батальоны получали даже диетпитание. Назначением их было поддерживать фольксштурм на Западном валу,

В боях на Западном валу наши потери были несоизмеримы с немецкими. Когда мы шли в атаку, мы теряли здоровых молодых американцев, опытных бойцов, отлично вооруженных и обученных. Стреляли по ним люди, надежно защищенные бетоном и сталью. Когда же мы, пренебрегая потерями, взрывали и захватывали эти укрепления, мы убивали или брали в плен немецких крестьян и инвалидов.

Так Гитлер разрешил свою первую задачу — стабилизировать Западный фронт и обставить наше дальнейшее продвижение огромными трудностями как раз в то время, когда мы в напряженных условиях снабжения меньше всего были способны вести бой.

Непосредственно позади Западного вала, для поддержки ополчения и инвалидов, Гитлер расположил оставшиеся у него полевые дивизии — фронтовые пехотные и спешенные танковые. Эти дивизии не давали инвалидам выбрать место, где умереть — они умирали на Западном валу либо лицом к нам, либо, если показывали спину, лицом к германской армии. Еще важнее была подвижность, которую развили эти полевые соединения. Шоссейные и железные дороги Германии за Западным валом были в относительной безопасности. Это удваивало боеспособность немецких полевых частей, потому что путем эшелонирования в тылу на определенных интервалах можно было сосредоточить их в направлении любого прорыва, какой мы могли бы осуществить. Мы же были лишены возможности развивать наши прорывы, а фольксштурм и мобилизованное местное население успевали возводить на нашем пути новые укрепления.

Генерал Брэдли как-то рассчитал, что в декабре Западный вал, обороняемый таким образом, заменил германской армии пятьдесят новых дивизий. Эти дивизии были в некотором роде рождественским подарком СХАЭФа рейхсверу.

Фронтовые дивизии поддерживала еще одна только что созданная разновидность германской армии — фольксгренадеры. Сюда вошли люди, в свое время получившие военную подготовку и демобилизованные по несущественным физическим недостаткам или забронированные за какой-нибудь важной отраслью военной промышленности. Взятые порознь, они не удовлетворяли требованиям регулярной германской армии, но их отдали под командование кадровых офицеров и разагитировали до сносного подобия патриотического подъема, напирая главным образом на то, что они — сверхармия германского народа и на них возложена историческая миссия — защищать священную землю Фатерланда.

Фольксштурм, фольксгренадеры и кишечные батальоны — все это были новые части противника, увеличение его военных ресурсов. В общей сложности они являли собой внушительную силу.

Но на этом проделки Гитлера не кончились. Он досрочно призвал в армию очередной возраст — мальчиков, едва достигших семнадцати лет, и вместо того чтобы сейчас же послать их на фронт в качестве пополнений, приказал фронтовым дивизиям забирать для своих нужд людей постарше из тыловых служб, а мальчиков сосредоточил на равнинах у Гамбурга. Он приказал создать из них совершенно новую армию. Он предоставил ей все преимущества в части вооружения и снабжения и дал ей в качестве костяка первоклассных кадровых солдат и офицеров.

Итак, Гитлер получил новую армию, состоящую сплошь из молодых, здоровых людей, фанатично преданных ему и великолепно вооруженных. Она была до отказа насыщена новейшей и лучшей техникой, какую только мог предоставить рейх. Она получила название Шестой танковой армии СС, и это она 16 декабря возглавила наступление в Арденнах. Шестая танковая армия СС и поддерживавшие ее фольксгренадеры были организованы и подготовлены в период от середины октября до середины декабря, когда и началось их историческое наступление.

В то время, когда Эйзенхауэр раздумывал о том, поддержать ли ему Брэдли или Монтгомери, Шестой танковой армии СС не было еще на свете, фольксштурм и фольксгренадеры отсыпались дома на перинах, а кишечные батальоны были заняты своей диетой в госпиталях для выздоравливающих. То, что Союзный верховный главнокомандующий дал Гитлеру возможность перетасовать людские резервы Германии и создать Шестую танковую армию СС, было одной из важнейших причин, помешавших нам выиграть войну к рождеству 1944 года.

Но, рассказывая о наступлении в Арденнах, нельзя начинать с германских войск, участвовавших в нем; для начала нужно вернуться к Антверпену.

После поражения англичан у Арнгема, с точки зрения верховного главнокомандования оставалось одно: заняться накоплением войск и материальной части для вторжения в Германию большими силами. Возможность блица — короткого удара, способного сломить Германию как государство, — эта возможность, при имевшихся у нас людских и материальных ресурсах, была упущена. Теперь нужно было рассчитывать на превосходство военной мощи, а вопрос военной мощи упирается в снабжение.

Не следует забывать, что до сих пор все снабжение шло через район первоначальной высадки — все с тех же испытанных участков «Омаха», «Юта», «Юнона» и «Золото». Через Шербур и несколько" мелких портов на Ла-Манше мы получали ничтожные крохи. Правда, Гавр и Брест были, наконец, заняты, согласно плану «Оверлорд», но оба они были так разрушены, что пропускная способность первого из них сильно сократилась, а от второго, находившегося к тому же слишком далеко, вообще не было толку. Однако в первую неделю сентября продвижение англичан вдоль берега увенчалось одной замечательной удачей. В суматохе отступления, в момент предельной деморализации, немцы не доглядели, — и Антверпен попал в руки союзников совершенно неповрежденным, уцелели и были в отличном состоянии все причалы общей длиною в двадцать пять миль, все подъездные пути и разгрузочные механизмы.

Немцы не дрались за Антверпен — они просто оставили его. Это был подарок. Но и тут не обошлось без подвоха. Антверпен стоит в глубине длинного узкого залива, а выход из него преграждал остров Вальхереи, сильно укрепленный немцами и еще находившийся в их руках.

Антверпен, который никто и не мечтал захватить в целости, мог разрешить проблему снабжения всех вооруженных сил союзников на континенте. Это третий по величине порт мира. К тому же положение его как нельзя лучше соответствовало нашим целям, не только в силу его близости к Англии, но и потому, что шоссе и железные дороги, расходящиеся от него, вели прямо к тем позициям союзников, которые были ближе всего к сердцу Германии.

Как только выяснилось, что нам не попасть в Германию без серьезной борьбы, вопрос Антверпена стал вопросом жизни. Все понимали, что после первого же осеннего шторма значение Нормандского побережья сведется к нулю.

В момент захвата Антверпена помыслы Монтгомери все еще были устремлены на равнины Гамбурга. Продвигаясь в обход всех береговых гарнизонов, какие он считал неопасными, и, оставляя для их блокирования слабенькие части, он спешил дальше. Он не счел нужным очистить устье Шельды, ведущее к Антверпену. Верховный главнокомандующий, штаб которого уже допустил один исторический провал по линии снабжения, не мог допустить второго. После Арнгема Эйзенхауэр предложил Монтгомери взять остров Вальхерен и очистить берега устья. (Генерал Маршалл отмечает в своем отчете, что Эйзенхауэр докладывал о необходимости очистить устье Шельды еще 9 сентября, через шесть дней после того, как Монтгомери занял Антверпен). И английские и американские советники Эйзенхауэра были согласны в том, что «освоить» Антверпен необходимо, но вопрос этот уже давно заботил американцев больше, чем англичан, — просто потому, что американцев-то было теперь гораздо больше.

Эйзенхауэр поручил выполнение этой задачи в первую очередь Монтгомери, как главнокомандующему сухопутными силами, но также и британскому военно-морскому флоту и британским воздушным силам, поскольку взять Вальхерен можно было только с моря или с воздуха, и находился он целиком в английской зоне. Говорят, будто сначала британские главнокомандующие ответили, что Вальхерен не может быть взят, что он неприступен, во всяком случае, в это время года, когда на носу зима. Но от Вальхерена теперь зависел успех всей кампании в Европе. Взять его было необходимо.

Это было второй проверкой руководства Эйзенхауэра: первая состоялась, когда ему пришлось решать, кому уделить большую часть американского снабжения, Брэдли или Монтгомери? Он выбрал Монтгомери, но слишком поздно, и Монтгомери потерпел неудачу у Арнгема. Возможно, что верховный главнокомандующий начал подумывать, вполне ли объективные советы он получает от своих помощников-англичан. Он еще раз поручил своим трем английским главнокомандующим расчистить подступы к Антверпену, и на этот раз они бросили в дело британские воздушные силы.

В штабе Брэдли, где Вальхерен представлялся более серьезным препятствием, чем даже германский Западный вал, эта весть была встречена с воодушевлением. Американцы до самого конца кампании сохранили уважение к боевому духу британских воздушных сил. За год до вторжения британский воздушный флот дал бой за столом конференции с целью вобрать в себя или хотя бы подчинить себе американские воздушные силы в Европе. Этот бой он проиграл. Тогда маршалы авиации дали второй бой, чтобы заставить американцев подчинить им свою тактику в спорном вопросе о преимуществе ночных и дневных бомбардировок. И опять англичане проиграли. Но американцы чувствовали, что маршалы примирились со своим поражением и не таят на них обиды.

В течение всей кампании англичане не переставали сражаться с Люфтваффе. Они проявляли находчивость и задор. Они не стонали о своих потерях, как это слишком часто бывало с сухопутными войсками; получив задание, они без лишних слов брались за дело.

Когда пришла очередь Вальхерена, британские самолеты, преодолев сильнейший зенитный огонь, разбомбили плотины на острове, так что значительная часть его оказалась затопленной. Но и после вызванного ими наводнения у немцев еще оставалось достаточно твердой земли для обороны, а задача вторжения была даже слегка затруднена в связи с увеличением водных препятствий.

Времени оставалось мало, погода портилась с каждым днем. Совещаться и изучать вопрос было некогда. Эйзенхауэру оставалось только приказа Монтгомери взять Вальхерен. Иначе он не мог поступить, — ведь он отвечал перед историей.

Первый приказ Эйзенхауэра Монтгомери оставил, без внимания. Эйзенхауэр еще раз приказал Монтгомери взять Вальхерен — и опять ничего не последовало. Британская армия отдыхала и собиралась с силами. Положение верховного главнокомандующего было незавидное. Военное министерство интересовалось, как идут дела. Ближайшие помощники Эйзенхауэра — и англичане, и американцы — твердили ему, что он должен добиться решительных действий. В американской зоне, после первых осенних атак, Брэдли по-прежнему ощущал острый недостаток в снабжении. Ему теперь приходилось кормить три действующих армии, — Девятая американская армия тоже, наконец, вступила в строй. И вот Эйзенхауэр послал Монтгомери письменное распоряжение, содержание которого нам передавали так:

"Вы — солдат, а я — ваш начальник. Насколько мне известно, первая обязанность солдата — выполнять приказы. Я приказал вам взять остров Вальхерен, и я настаиваю, чтобы вы взяли остров Вальхерен". Монтгомери, наконец, подчинился, и после еще двух незначительных отсрочек атака началась.

Антверпен был сдан 3 сентября. Спустя немногим больше двух месяцев — 9 ноября — пал Вальхерен, преграждавший к нему доступ, и британский флот вошел в устье Шельды, чтобы очистить его от мин. Флот блестяще выполнил свою задачу — обезвредил одно из самых предательских подводных минных полей, известных в истории. Рассказывали, что среди устройств, которые применялись, было одно, заслужившее громкую известность; офицеры в свободное время якобы специально приезжали, чтобы посмотреть на него. Это был крепкий маленький катер типа буксира, с ледокольным корпусом и днищем с многослойной обшивкой из стальных листов. Он попросту въезжал на мину магнитную, якорную или детонирующую от вибрации винта, — и мина взрывалась под ним, от чего команда и пассажиры получали массу удовольствия. Не ручаюсь за правильность этих сведений, но какие бы средства англичане ни применяли, работа была выполнена[26]{26}.

27 ноября, почти через три месяца после захвата порта, первые транспорты со снабжением вошли в устье Шельды и пришвартовались в Антверпене. Чтобы удовлетворить нужды Брэдли, порт взяли в свои руки американские снабженцы, хоть он и находился в самой середине английской зоны.

Немцы немедленно стали забрасывать порт самолетами-снарядами, и эта кампания продолжалась вплоть до того, как мы захватили их стартовые станции. Но хотя бывали дни, когда наши потери составляли несколько сот человек, работа порта ни разу не была серьезно нарушена. Люди, месяцами разгружавшие в Антверпене суда среди смертоносных взрывов, не смолкавших ни днем, ни ночью, — это еще не воспетые герои одной из эпопей последней войны. Задачей цензуры было по возможности скрыть от противника, куда попадают его снаряды.

Через неделю, после того как порт был открыт, за линией фронта стали скопляться излишки припасов. Полоса нехватки кончилась, но кончилась и осень. И тут вопрос о зимней кампании в последний раз был поставлен на обсуждение в высших сферах. Монтгомери без обиняков заявил, что считает вторжение в Германию невозможным до лета 1945 года. Брэдли же советовал действовать и, пользуясь тем, что снабжение наладилось, решительно продолжать наступление. Промедление Монтгомери у Вальхерена, да еще так скоро после его неудачи у Арнгема, повредило английскому генералу в глазах верховного главнокомандующего, и Эйзенхауэр утвердил план Брэдли. Это было 1 декабря.

Брэдли немедленно отдал по Первой и Третьей армиям приказ как можно быстрее закончить подготовку к прорыву Западного вала. Третья армия должна была двинуться к облюбованному Брэдли проходу у Франкфурта, а Первая нанести удар на уже ослабленном участке германских укреплений у Аахена, против Кельна.

Я назвал большое ноябрьское наступление неудачным. Таким оно и было в том смысле, что оно не достигло своей главной цели — закрепления в тылу Западного вала до того, как немцы успеют укомплектовать гарнизоны укреплений. Но все же оно началось, и к тому времени, когда Антверпенский порт вступил в строй, еще продолжалось на некоторых участках фронта. В сущности, все осеннее наступление американцев проходило как ряд наступлений с ограниченными целями на различных участках фронта. Маневренная война закончилась еще в сентябре, когда танки остались без горючего.

Теперь вопрос снабжения был разрешен, и Брэдли занялся быстрой перегруппировкой своих частей, перед тем как начать решительные операции. Последние приготовления к ним еще не кончились, и склады еще пополнялись горючим и боеприпасами, когда немцы начали свое контрнаступление в Арденнах.

Антверпен сыграл важную роль в выборе Гитлером времени для этого контрнаступления. С одной стороны, Арнгем и задержка у Антверпена дали ему время подготовиться; с другой стороны, расчистка подступов к Антверпену, обеспечившая Брэдли возможность продолжать свои атаки в течение всей зимы, подсказала Гитлеру, что медлить нельзя.

В начале декабря 1944 года положение на фронтах было следующее.

Гитлер поразительно быстро оправился после сентябрьских потрясений. Потеряв, казалось бы, всю свою армию на Западе, он сумел стабилизировать фронт от Ла-Манша до Альп, и у него была с иголочки новая армия, почти готовая для боевых действий. Потенциально это была лучшая из армий, какими он командовал за всю кампанию, — в совершенстве оснащенная, с отличным командным составом и впитавшая в себя цвет нацистской молодежи. Не хватало ей одного — еще немного учебной подготовки.

Самолеты-снаряды не оправдали ожиданий Гитлера, но и контрмеры союзников не дали результатов. Постройка нового, усовершенствованного подводного флота близилась к завершению; к весне он мог быть готов. Вступили, наконец, в серийное производства реактивные самолеты, развивающие скорость до пятисот миль в час; их было уже выпущено так много, что Люфтваффе начала изучать тактику их применения, и хотя они еще не могли состязаться с "летающими крепостями", Гитлер твердо рассчитывал через шесть месяцев померяться силами с авиацией союзников. Пока же зимняя погода сильно снижала преимущество союзников в воздухе.

А затем — была надежда на новое секретное оружие, которое "мозговой трест" Гитлера все еще обещал ему.

Теперь можно с уверенностью сказать, что план Гитлера после потери им Франции предусматривал лихорадочные темпы научной работы, организацию производства и обучения в течение всей зимы 1944/45 года, под прикрытием установившегося фронта, и весеннее наступление по всему фронту для разгрома союзников на западе. На суше он предполагал проводить его силами тех молодых людей, которых он уже начал сгонять в Шестую танковую армию СС, в воздухе — с помощью новых эскадрилий реактивных истребителей, а весь район боев на континенте он думал блокировать более энергичными и эффективными действиями подводных лодок. И в любую минуту его ученые могли дать ему в руки решающий козырь.

В декабре все составные элементы этого плана были нам известны, ведь у нас не было недостатка в пленных генералах. Мы следили за тем, как Шестая танковая армия СС стягивалась и приступала к обучению на равнинах Гамбурга, — видели ее на аэрофотоснимках и опрашивали попавших в плен родственников ее солдат и офицеров. Мы понимали, что допустить стабилизацию фронта значит сыграть на руку Гитлеру. На этом и основывалось решение Брэдли продолжать войну зимой, и это решение помешало Гитлеру осуществить его последний план.

В начале осени, когда в Америке еще полагали, что война вот-вот будет закончена, мы в штабе Брэдли видели, что наш успех висит на волоске. Широкая публика, разумеется, ничего не знала о честолюбивых планах Гитлера. Не знала она и того, что из-за недостатка снабжения стремительность была нами потеряна, и того, что в ноябре и начале декабря, во время атак против Западного вала, наши людские потери были огромны, а моральное состояние резко ухудшилось.

Так, две превосходные дивизии были буквально разгромлены одна за другой в ряде атак в лесу южнее Аахена. Одну за другой их пришлось снять с фронта, поредевшими и деморализованными. "Сделки у Западного вала" (обмен полноценных молодых американцев на немецких инвалидов) уже начали приносить дивиденды немцам.

Людям, не побывавшим хотя бы близко от фронта, трудно понять, как действует долгое пребывание в боях даже на самых организованных, самых закаленных и опытных бойцов. Я помню, что делалось после боев в Хуртгенском лесу с молодыми командирами батальонов — кадровыми офицерами, не достигшими и тридцати лет и побывавшими на Средиземноморском фронте.

Командиры батальонов не дерутся на передовой; обычно они командуют своими ротами по телефону, с командных пунктов, укрытых в блиндажах. Если это хорошие командиры, солдаты ценят их, раскладывают костры, чтобы согреть их, заботятся о том, чтобы у них было сухое место для спанья и вдоволь горячей еды и кофе. Кофе у них крепкий и еда вкусная, потому что сержанты добывают им продовольствие, и лучшие повара готовят на них. Правда, в период боев командир батальона работает двадцать четыре часа в сутки без выходных дней, но у него есть штаб — помощники, готовое сменить его у телефона или у карты, когда ему вздумается поспать. Таким образом, он не испытывает физических лишений рядового солдата — не ест холодной пищи, не спит в холодной грязи, — а только психическое напряжение. И все же, возвращаясь из Хуртгенского леса, молодые командиры батальонов — те, чьих командных пунктов не разрушил заградительный огонь, — были самыми настоящими кандидатами в сумасшедший дом.

Из штаба 12-й армейской группы мы иногда ездили на передний край на розыски знакомых, товарищей по академии. Мы привозили их к себе, устраивали им теплую ванну и накачивали их спиртным. Мы выпытывали у них, как они себя чувствуют на передовой. Один из них сказал:

— Да сначала ничего, а потом солдаты устают так, что если у них на дороге лежит убитый солдат из их же части, им уже лень ногу поднять, так и шагают по его лицу, — не все ли, мол, равно!

Четыре ночи подряд этому командиру батальона пришлось посылать в дозор молодых лейтенантов, только что из Америки, зная, что они будут убиты. Они и были убиты.

Он сказал:

— Я больше не могу. Пусть делают, что хотят.

Большинство молодых командиров вообще ничего не говорили; они сидели у стола или на койке и смотрели на вас прямо, немигающим взглядом, и лица их не выражали ничего, кроме полнейшей апатии. Я как сейчас вижу их глаза. Вижу полевые госпитали и холодные палатки, и трупы возле палаток-операционных. Проезжаешь мимо них утром, по пути на передний край, и видишь на земле два-три трупа. К вечеру едешь обратно — а там их уже тридцать — сорок. Службе погребения не хватает работников, а разведывательный отдел штаба так занят опросом пленных, что не может отпустить их для захоронения мертвых.

Людей не хватает нигде, потому что у Западного вала все прежние расчеты полетели к черту — и подкреплений поступает недостаточно, и утренние сводки из действующих частей говорят, что потери все растут: осталось 85 % личного состава, 65 %, 58 %… Кое-где недостает стрелков, и там наскоро натаскивают таких солдат, каких по состоянию здоровья вообще не собирались посылать на передний край. Подучат пехотному бою — и посылают.

Когда численность какой-нибудь части падает ниже определенной черты, что-то происходит, от чего ее боеспособность резко снижается. А происходит то, что уже не хватает опытных бойцов, которые могли бы передать свой опыт подкреплениям. Большая часть потерь в любой части, в любой день почти всегда падает на подкрепления — на новичков, которые не умеют распознать характерный звук 88-мм снаряда и ступают на такие места, где им немедленно отрывает ногу миной. Если новичок продержится первые двое суток, его шансы уцелеть сильно повышаются. Выше всего они бывают примерно к концу первой недели. А потом вы, сидя у себя в штабе, знаете так же верно, как статистики страховой конторы, что шансы эти начинают падать — медленно, но неуклонно. Пока новичок остается под огнем, они падают изо дня в день, и, наконец, он становится тем единственным номером на кругу рулетки, который не вышел ни разу за целый вечер игры. И сам он тоже это знает.

Вот так и обстояли дела на границе Германии в начале декабря: лучшие части таяли, другие, мало обстрелянные, не обладали уменьем и выдержкой, необходимой для захвата районов, которые нам предстояло захватить. Командующие армиями и корпусами были вынуждены снова и снова использовать все те же испытанные части, до полного их обескровливания.

Так обстояли дела в американской армии. В этой затяжной борьбе примерно так же, если не хуже обстояли дела у фольксштурма на Западном валу и в регулярных германских дивизиях, которые командование одну за другой перебрасывало туда из ближних резервов, чтобы предотвратить прорыв. Хотя наши орудия били с открытых позиций, а немецкие — из укреплений, перевес огневой мощи был на нашей стороне, и Западный вал трещал и осыпался под нашим огнем. Нужно было только время — и совсем немного времени, — и хрустнут последние, уже ломкие ребра укреплений, и мы выйдем в долину Рейна, где смогут, наконец, действовать танковые дивизии, стоящие без дела в грязи позади наших позиций. Вот только все наладится, и англичане вернут нам наш транспорт, и подтянутся с Шербурского полуострова новенькие дивизии, и будет открыт путь через Антверпен — и дело в шляпе. А ну, поднажмем! Уж в следующий-то раз дело выгорит.

Но вернемся к Гитлеру. Он увидел, что его самолеты-снаряды не остановили поток снабжения через Антверпен. Его разведка доносила, что американцы стягивают войска у Аахена и на юге угрожают Саару. Он понимал, что фольксштурм, фольксгренадеры и остатки регулярной армии уже не удержат фронт на западе, не дадут ему спокойно перевооружиться за зиму. Войска Брэдли били их и не собирались прекращать это занятие. И Гитлер предпринял шаг, по своей смелости не уступающий его первым выступлениям.

Он предпринял этот шаг второпях, не успев к нему подготовиться. Он приказал Шестой танковой армии СС, еще не закончившей обучения, нанести внезапный удар. Рядом с ней он поставил еще одну танковую армию — Пятую. Для поддержки их он выделил все, что имел. И из этой ударной группы, доведенной в целом до двадцати четырех дивизий, он решил выжать максимум.

У немцев, как и у нас, имелись для операций свои условные названия. Самая существенная часть немецкого наступления в Арденнах носила условное название «Грейф», что значит: «Захват». Главной целью этого наступления было захватить обратно Антверпен. Немцы стремились одержать такую же решительную победу, какой была победа американцев при Сен-Ло.

Это был прекрасный план, и если бы Брэдли дал Гитлеру и фон Рундштедту еще месяц на подготовку, то он мог бы быть приведен в исполнение. Однако в начале декабря мы были так близки к переходу в наступление, что немцам пришлось осуществлять захват рукой без нескольких пальцев. Вооружение и боевая подготовка двух дивизий Шестой танковой армии СС были далеко не завершены. Одна из этих дивизий так и не участвовала в боях. Пополнениям новой армии тоже не хватало нескольких недель подготовки, и когда генеральное наступление немцев распалось на тысячи мелких схваток, которые в конечном счете, решают исход всех больших боев, — этот недостаток подготовки оказался еще одним лишним препятствием на пути сил, стремившихся завершить то, что было начато так блестяще.

По плану, целью немецкой операции был молниеносный переход от района, известного под названием Эйфель, к реке Маас и захват переправ. Далее они намеревались двигаться через Льеж — главный узел американских сил — на Антверпен. Дойдя до Антверпена, наступление рассекло бы американские и английские силы. С потерей Антверпена силы союзников лишились бы пункта, который стал для них к этому времени единственным источником снабжения. Непосредственно за этой победой должно было начаться второе наступление — с побережья Ла-Манша на север. Оно должно было расколоть надвое отрезанные от американцев английские армии и "вынудить их к новому Дюнкерку". От этого "нового Дюнкерка" англичанам уже не суждено было бы оправиться, и, как уверял своих командиров Гитлер, им уже никогда не пришлось бы столкнуться лицом к лицу с другой английской армией. Так что немцам оставалось бы иметь дело с одними американцами, — а американцам теперь пришлось бы подвозить снабжение через всю Францию, главным образом из небольших портов, поскольку побережья были уже закрыты на зиму.

Гитлер самонадеянно рассчитывал на то, что американцам придется отступить на запад, за Сену. Там он собирался разделаться с ними в свое время — весной, когда вся его империя, воодушевленная победой, поднимется и сбросит в море "западных ублюдков".

Блиц-удар, который сделал бы все это возможным, должен был начаться для обеспечения внезапности — в "самом неподходящем" секторе. Немецкий бог, по-видимому, благосклонно улыбался этому плану, потому что "самый неподходящий" сектор был не только счастливо расположен относительно конечной цели операции, но и вел к той самой дороге, по которой четыре года тому назад наступали немецкие армии, с тем, чтобы обойти линию Мажино и в несколько недель свести на нет боеспособность французской армии. Окажется ли чрезмерно растянутая американская армия в 1944 году более грозной силой, чем великая французская армия в 1940? Путь, по которому во второй раз должен был осуществиться разгром Франции, пролегал через Арденнский лес, который всегда считался стратегами Запада настолько неподходящим подступом, что французы даже не укрепили его после прошлой войны, а американцы занимали его в этой войне очень незначительными силами. Местность в Арденнах настолько труднопроходима, что природа там явно не нуждается в помощи человека.

В 1940 году армии Гитлера прорвались из Арденн на равнины Центральной Франции, чтобы нанести удар в разных направлениях одновременно. В 1944 году особое значение прорыва через Арденны заключалось в том, что Льеж расположен всего в нескольких милях от Арденн и что немецкая армия после занятия Льежа могла бы захватить находившиеся там огромные полевые склады американцев, — она могла бы захватить машины и горючее, необходимые для удара по Антверпену, находившемся в семидесяти пяти милях.

Но не только это — были и другие преимущества у сектора, избранного немцами для наступления. Линия, разделяющая противостоящие армии, проходила вдоль границы. Местность на немецкой стороне, против Арденнских гор, была идеальная для целей Гитлера. Эйфель — это лесистые горы, где можно укрыть большую армию от зорких глаз аэрофотоаппарата. К ним ведет прекрасная сеть железных дорог, по которым ночью можно быстро перебросить войска.

Погоде тоже предстояло сыграть в этом деле свою роль. В декабре в горах Эйфеля можно рассчитывать на облачную погоду. Это нейтрализовало бы превосходство союзников в воздухе.

Итак, сцена была подготовлена для постановки боя в Арденнах, который Гитлеру пришлось начать раньше времени — 16 декабря. В штабе Брэдли возможность наступления через Арденны обсуждалась за несколько недель до этого, и Брэдли обстоятельно резюмировал:

— У нас недостаточно войск, мы не можем быть сильными повсюду. Чтобы не остановить наступления, чтобы не дать немцам оправиться от удара, чтобы прорваться туда, где мы опять сможем использовать наши танковые части, чтобы осуществить все это, нам не остается ничего другого, как сосредоточить наши силы. А это значит, что надо где-то ослабить нашу оборону. Арденны все-таки самое безопасное место, где можно ее ослабить. Но, говорите вы, у противника есть возможность повести наступление именно оттуда. Отлично, пусть наступает, если хочет. Нам нужно где-то уничтожить его армию, и если он начнет наступление в Арденнах, тем лучше. Нам нужно, чтобы он вылез из норы.

Несколько позже Брэдли, чтобы высказать ту же мысль, прибегнул к военному термину. Он характеризовал ослабление американской обороны в Арденнах как "предусмотренный риск". Брэдли хотел этим сказать, что обстоятельства говорят против наступления немцев в этом месте: конечно, они могут все же начать наступление, однако, нам стоит рискнуть ради тех огромных преимуществ, которые мы получили бы, взяв инициативу в свои руки. А если бы мы просчитались, и противник повел бы наступление, его все же можно было бы разбить.

И вот Брэдли решился на "предусмотренный риск". Однако, отдавая должное немецким генералам, организовавшим это наступление для Гитлера, надо сказать, что они вели подготовку весьма искусно, и ни одна агентура союзной разведки даже не подозревала, что именно затевают немцы, вплоть до ночи перед наступлением.

Монтгомери, например, посоветовавшись с блестящим питомцем Оксфорда, бригадным генералом Уильямсом, руководившим у него разведкой, только что высказался в том смысле, что немецкая армия совершенно не способна наступать, что единственная задача, которая предстоит союзникам, — это вытащить немцев из их бетонных гнезд и заставить драться.

Штаб СХАЭФа, где имели время сопоставить сведения, добытые английской и американской разведкой, и проштудировать их на досуге, даже не намекнул на это в своей очередной еженедельной сводке, которая, сколько мне помнится, была разослана за два дня до начала арденнского контрнаступления.

В 12-й армейской группе разведывательный отдел штаба смотрел на дело еще более оптимистически, — нам казалось, что фронтовые части противника держатся из последних сил, что действительно и послужило для Гитлера основанием выбрать этот момент для наступления. Разведывательный отдел только что написал весьма убедительный доклад, предлагая перейти в активное наступление, для того чтобы использовать результаты огромного урона, нанесенного нами немецкой армии в течение ноября и декабря. Известно было, что численность многих немецких дивизий, стоявших на линии против нас, упала до двух-трех тысяч человек в каждой.

Намеченный плацдарм наша армейская группа также изучала самым непосредственным образом, ибо наш штаб находился в Люксембурге, на краю Арденн, и дорога, по которой мы ездили в штаб Первой армии, лежала на расстоянии выстрела противотанкового ружья от немецких частей. Мы избегали этой дороги ночью, потому что время от времени немецкие отряды поиска делали набеги, чтобы захватить одну — две машины. Через неделю после того, как началось наступление, мы узнали из захваченных документов, что Люксембург был одним из второстепенных объектов, — после взятия он должен был служить защитой южного фланга основных сил наступления, и что дивизия фольксгренадеров, стоявшая против нас, перешла небольшую речку на границе, в десяти милях от того места, где работали мы, за неделю до начала генерального наступления

Когда началось наступление, оно было полной и абсолютной неожиданностью и захватило врасплох первую из американских сменяющих дивизии, подошедшую из Шербура, в первую же ее ночь на переднем крае. Целых два полка были смяты и захвачены в плен. Никогда еще ни одно сражение во Франции не начиналось так благоприятно для той или другой из сторон. Под Сен-Ло пехота едва продвигалась в течение дней и ночей, пока не вышла на торную дорогу. В Арденнах немцы прошли через нашу главную линию обороны со скоростью тридцати миль в час, не останавливаясь даже для того, чтобы расстреливать захваченных пленных, — это удовольствие они отложили на несколько дней и тогда перебили несколько групп американцев, чтобы избавить себя от труда конвоировать их до места.

У немцев как будто было все — внезапность, быстрота, огневая мощь и высокое моральное состояние. Глядя на карту утром 17 декабря, казалось невозможным остановить их, — они прорвали нашу линию обороны на фронте в пятьдесят миль и хлынули в этот прорыв, как — вода во взорванную плотину. А от них по всем дорогам, ведущим на запад, бежали сломя голову американцы.

Когда в Арденнах выпал снег, это было красиво, но зато дороги стали очень скользкие. Снега было не так уж много, если считать по мерке Северных Штатов Америки, хотя кое-где наметало порядочно, гак что трудно было идти. На дорогах укатанный снег становился плотным, как лед. Когда человек истекал кровью в санитарной машине, и кровь, просачиваясь под заднюю дверцу, капала на снег, она оставляла на снегу тускло-красные брызги, по которым можно было при желании проследить путь машины.

Подходившие танки сильно скользили по обледенелым дорогам, и можно было подумать, что вся колонна сошла с ума, видя, как отдельные машины сваливали деревья и крушили углы домов на поворотах. Тридцатитрехтонные танки начинали вертеться на самых легких спусках и подъемах, иногда делая два-три полных поворота, прежде чем остановиться. За однодневный переход танковая дивизия могла потерять несколько сот машин — из-за аварий, застрявшими в грязи, перевернутыми. Ремонтные команды дули на озябшие пальцы, заходя сзади и силясь отыскать, за что можно было бы зацепить поврежденные машины и вытащить их на такое место, где они могли бы двигаться.

Все время наступления я пробыл на основании выступа, то в Люксембурге, где находился штаб, то разъезжая с поручениями. В разгаре боев я вылетал на один день в Лондон, и на обратном пути мы сели в Бельгии. Со мной было полтонны аэрофотоснимков немецких тылов. Я отвозил их обратно, после перепечатки в Англии. Поэтому я реквизировал 2,5-тоннку на аэродроме и повез их, огибая оконечность выступа. Как только стемнело, пошел дождь, и дороги сразу обледенели. Дважды мы едва спасли машину, отчаянно буксовавшую на льду, и когда, часов около десяти, нас остановил постовой военной полиции и сказал, что мы въезжаем в зону затемнения, я понял, что этого нам не выдержать. Невозможно двигаться по обледенелой дороге в полной темноте.

Мы остановились на ночевку в деревенском домике, где квартировал отряд военной полиции из четырех человек. Они дружили с хозяевами, и скоро мы сидели в кухне, окруженные десятком хозяйских родственников, и пили кофе из пайка ВП. Кроме нас, тут были экипажи трех других автомобилей, застрявших на дороге, — грузовика с боеприпасами, аварийно-ремонтной машины и транспортного грузовика, отбившегося от колонны. Все три автомобиля были так или иначе выведены из строя; команда аварийной машины шесть дней дожидалась возвращения человека, посланного в тыл за помощью. Между тем местом, где находились мы, и немецким авангардом не было союзных войск, кроме двух французских отрядов. Эти отряды соперничали между собой: один из них был группой маки, а другой — ротой нарождавшейся тогда регулярной французской армии, которая только что получила обмундирование и начала обучаться где-то поблизости. Маки охраняли деревню, где мы ночевали, и пренебрежительно отзывались о безусых юнцах, которые находились на переднем крае и, по словам наших собеседников, боялись собственной тени.

У себя в армейской группе мы нисколько не беспокоились об острие немецкого клина: боевая задача заключалась в том, чтобы крушить клин с флангов. Мы знали, что, пока Третья армия вгрызается в основание германского клина, немцы не посмеют и не смогут продвигать его дальше. Кроме того, мы — у себя в армейской группе — знали, что танкам немецкого авангарда уже не хватает горючего, и что немецкие обозы не смогут его подвезти. Но одно дело было знать все это у себя в армейской группе и совершенно другое — скользить по льду, находясь на острие немецкого клина. Как раз на следующий день, подъезжая к главному штабу, мы обогнали санитарную машину, из которой на снег капала кровь.

От снега и льда, которые донимали нас, немцам приходилось еще хуже нашего. В начале наступления немецкое радио хвасталось, что суровая зима в Арденнах является другом героического германского воина. Она и была его другом. Но после того как был остановлен стремительный натиск немецких танковых дивизий, автоколонны, которые должны были подвозить им горючее и боеприпасы, стали застревать на льду. А после того как Третья армия продвинулась за Бастонь, все дороги, ведущие к клину, оказались под обстрелом нашей артиллерии.

Я отправился посмотреть наше наступление на Бастонь, — для этого нужно было целый час тащиться по льду из Люксембурга. Дело было трудное, требовавшее напряжения всех сил. Ветер сметал снег с поломанных деревьев вдоль дорог, и броневики посреди поля, и даже танки, наскоро закрашенные белой краской, застывшие и оголенные, резко выделялись на общем фоне. Солдаты, даже в тылу у неприятеля, разводили маленькие костры из всего, что только могло гореть, стараясь отогреться. Пехота с боем спускалась с одной высоты и занимала другую. Танки в этих условиях можно было использовать только в качестве огневых точек. Убитые замерзли и окоченели, и когда приходилось грузить их на машины, бойцы брали и швыряли трупы, как дрова. Окоченевшие ноги и руки мешали укладывать их как следует. Но все, кому довелось пережить на фронте лето, говорили о том, как хорошо, что на поле боя ничем не пахнет.

После того как бойцы XII корпуса вошли в Бастонь, я побывал там, и мне показалось необычайным, что все здания выщерблены огнем малокалиберных орудий, и на очень высоком уровне над землей. Разрушенный город был, как будто ободран стальными опилками из пескоструйного аппарата. Это происходило от обстрела с воздуха, а может быть, и от минометного огня. На окраинах города можно было видеть, как в книжке с картинками, те места, где немецкие танковые колонны прорвались через оборонительный рубеж, и подошли вплотную к домам. Это видно было по сгоревшим танкам, брошенным немцами. Немцы подошли, и один за другим их танки были расстреляны, так что, если смотреть с высоты, на которой стоит Бастонь, вся танковая колонна была похожа на змею, изрубленную в мелкие куски. Вперемешку с остовами танков валялись остовы буксирных планеров, доставлявших в окруженный город медикаменты, и кое-где чернели на солнце обгорелые кучки искореженной жести — все, что остается от самолета, когда он упал на землю со скоростью трехсот — четырехсот миль в час. По ту сторону Бастони было то же самое, что и по эту сторону Бастони — опять снег, опять горы, опять леса, и ничего больше. Деревья по краям дороги были снесены на высоте человеческого роста зарядами взрывчатки, которыми валили стволы поперек дороги, заграждая ее. Немцы уничтожали деревья на целые мили, прикрывая, таким образом, свое вынужденное отступление.

Повсюду в лесах под Бастонью, если обходить их кругом, странно было видеть знакомые таблички на деревьях и столбах, со стрелками, указывающими путь к тому или иному военному расположению, и все с надписями на немецком языке. Здесь только накануне побывала немецкая армия и второпях прибила указатели, направляющие на командные пункты, к складам боеприпасов, к таким-то службам, к такой-то части.

Объезжая Арденны, я надевал теплое белье, теплое обмундирование, танковый боевой комбинезон, свитер, танковую полевую куртку с эластичными обшлагами, теплый шарф, походную шинель на теплой подкладке, две пары теплых носков и походные сапоги с калошами, — однако не помню, чтобы мне когда-нибудь было тепло. Не то чтобы температура была слишком низка, но в воздухе стояла пронизывающая сырость, и резкий ветер дул не переставая. На другой день после начала наступления одиночные немецкие самолеты появлялись над нами, как только потолок поднимался чуть выше верхушки деревьев. Это были первые немецкие самолеты, какие мне пришлось видеть во Франции днем. Когда я летел в Лондон, наш самолет был полон немецких летчиков, которые выбросились с парашютом или сели на подбитых самолетах. Они смирно сидели на ковшеобразных сиденьях, а дюжий военный полицейский стоял у входа с пистолетом-пулеметом и стерег их. Как только мы все уселись, на краю аэродрома послышались свистки, потом застрекотали пулеметы. Пригнувшись и выглядывая в окно самолета, я увидел, что четыре «Фокке-Вульфа» кружат над аэродромом на высоте двух тысяч футов.

Аэродром охранялся несколькими пулеметными установками на грузовиках в каждой батарее по четыре пятилинейных пулемета. Шум они подняли большой, но я особенно боялся конвоира-полицейского. Он стоял неподвижно, автомат был направлен в кабину самолета, и я подумал, что если фрицы струхнут и попробуют удрать, он их тут же уложит на месте — и меня кстати. Я прошел мимо пленных, причем они почтительно отодвинули сапоги в сторону, давая мне пройти, и стал смотреть на происходящее с аэродрома.

Немецкие самолеты улетали и возвращались несколько раз, как бы в нерешительности — пикировать или нет сквозь огонь пятилинейных пулеметов. На аэродроме нечем было поживиться, кроме нашего транспортного самолета и двух Лайтнингов, сбившихся с пути и потому севших здесь. Это был не действующий аэродром, а всего-навсего старый немецкий аэропорт в Люксембурге, которым мы пользовались как посадочной площадкой при штабе. Повсюду кругом валялись остовы немецких самолетов, сожженных самими фрицами, когда они улепетывали второпях. Наконец «Фокке-Вульфы» улетели, а затем взлетели и мы.

На другой день после моего возвращения из этой поездки мы наблюдали "собачью драку" прямо над главной улицей города, среди разорванных облаков. В разгаре боев на выступе, когда выдалась такая замечательная погода, в этих местах были только американские истребители, поэтому средние бомбардировщики налетали каждый день, а иногда и дважды в день и бомбили мосты через реку, как раз впереди нас. Передний край был совсем близко, а бомбардировщики летали очень высоко, так что мы могли наблюдать все это, возвращаясь из столовой после обеда.

Большая улица, проходящая через весь Люксембург и по высоким аркам моста, называлась Бульваром Свободы (во время оккупации она носила имя Адольфа Гитлера). Все люксембуржцы выходили из своих кафе и лавок на эту улицу и наблюдали бомбежку вместе с нами. В каждом соединении было по пятидесяти, по шестидесяти самолетов. Несколько соединений появлялось одновременно с разных румбов. Прямо над нами они опорожняли свой контейнер с тонкими алюминиевыми пластинками — так называемое «окно», — чтобы сбить с наводки наши радары. Затем они все разом делали крутой разворот, ложась на другой курс.

Падая, алюминиевые пластинки сверкали и блестели на солнце, порхая бесцельно, как рой бабочек. В большинстве случаев самолеты оставляли за собой длинный, ровный облачный след, долго не расходившийся и не таявший в воздухе. После того как мимо пролетало несколько звеньев, оставленные ими следы переплетались между собой, и их было так много, что они походили на невысокое перистое облако. После того как самолеты оказывались за рекой, видны были разрывы зенитных снарядов" обычно гораздо ниже и как будто позади самолетов. Они были так далеко, что нельзя было рассмотреть, как сбрасывают бомбы, но грохот разрывов доходил до нас вполне явственно и заставлял жителей Люксембурга покачивать головой и перешептываться. До нашего прихода о Люксембурге в шутку говорили, что это "последнее бомбоубежище Европы". Люксембург никогда не бомбила ни английская, ни американская авиация. В сентябре, однако, на пути первой американской колонны, наша авиация разбомбила железнодорожный парк в центре города.

С точки зрения немцев, Люксембург не был оккупированной страной, он просто был «воссоединен» с империей. Конечно, все жители Люксембурга говорили по-немецки, большинство из них говорило, кроме того, по-французски и по-английски, не считая местного диалекта. Солидные граждане Люксембурга не привыкли беспокоиться из-за европейских войн, и переход под владычество немцев их очень раздражал. Девушкам — даже из самых богатых семей пришлось работать по восьми часов в день в банке или еще каком-нибудь скучном учреждении, а молодым людям надо было прятаться, чтобы избежать мобилизации. И все же многие тысячи из них были мобилизованы и служили в германской армии.

Были, однако, и такие люксембуржцы, которые очень одобряли немцев. После нашего прихода этих людей согнали в тюрьму, находящуюся в долине, которая пересекает город. Мы видели, как их каждый день гоняли на работу маленькими партиями, обычно под надзором соотечественника на велосипеде и с винтовкой за плечами. Проходя мимо американского офицера, пленные снимали шапки и кланялись. Их подхалимство действовало мне на нервы.

Когда бои на выступе начались всерьез, многие жители Люксембурга убрали союзные флаги и сильно забеспокоились. Главный из местных квислингов удрал и каждую ночь вещал по радио из Трира, который находится всего в тридцати двух милях от Люксембурга. Он рассказывал, что собираются сделать с теми людьми, которые хорошо относились к американцам, — а большинство относилось к нам хорошо.

Несмотря на софистическое спокойствие, с которым большинство люксембуржцев принимало немецкую оккупацию, там было движение сопротивления, вербовавшее людей главным образом из фабричных рабочих и деревенской бедноты. Они проявили большое мужество. Вооруженные только винтовками, оставшимися после немцев, с трехцветными нарукавными повязками вместо формы, они вели разведку и несли дозорную службу, следя за движением неприятеля.

Девушки в Люксембурге не отличались красотой — они были неуклюжи и плохо одевались, но это были первые девушки на континенте, говорившие по-английски, и поэтому они пользовались большим успехом у наших солдат.

В какой бы город мы ни попадали, он становился городом штабов, потому что в нем были не только наши собственные солдаты и офицеры, но также и парки Девятой воздушной армии, что помогало нам держать связь с поддерживающей нас авиацией, — стоило только выйти на улицу или завернуть за угол. В Люксембурге находились штабы не только Девятой воздушной армии и 12-й армейской группы, но, после первой недели боев, и штаб Третьей армии Паттона, который руководил наступлением из здания какой-то школы по ту сторону большого моста. Пока наступление Паттона не развернулось, можно было бы, совершив дерзкий прорыв, захватить три самых важных штаба американской армии, расположенных в радиусе нескольких городских кварталов, — для этого надо было пройти всего десять миль, но я не думаю, чтобы немцам это было известно.

Так как здесь у нас было три штаба, девушки, много люксембургского пива и шампанского и хорошие теплые помещения — мы подвозили уголь из Саарских копей к югу от нас, — то в Люксембурге мы несколько раз устраивали танцы, а потом собрали у всех недельный паек и в рождественский сочельник организовали большой детский праздник. Праздничный паек состоял из пятицентовой плитки молочного шоколада, двух плиток "Бэби Рут" или еще чего-нибудь — леденцов, пачки печенья, лезвий для бритв и шести пачек папирос. Мы оставили себе папиросы и лезвия для бритв, а всего остального набралось для детей — целые бочки.

Организовать праздник мы попросили трех или четырех хорошеньких девушек из Красного Креста, которые приехали в Люксембург провести несколько дней отпуска перед наступлением и остались еще на несколько дней, потому что мы их упросили, и потому что им самим хотелось остаться.

В последние минуты детский праздник чуть не был сорван: вышла какая-то ошибка, все «приличные» дети были уже приглашены куда-то. Однако в самую последнюю минуту сироты из местного приюта заменили тех, кто был приглашен сначала. Они вошли попарно, крепко держа друг друга за руки, и так обрадовались елке, Санта Клаусу и всему прочему, что, получив подарки, не могли вымолвить ни слова и только таращили на них глаза.

Елка была не только доморощенная, но и украшенная по-домашнему. Ель была из местного леса и блистала серебряными украшениями и снегом, сделанными из алюминиевых противорадарных пластинок, сброшенных немецкими бомбардировщиками. Детишки набили животы сладостями, потому что «приличных» детей в Люксембурге больше, чем сирот, и пайки были выписаны на большее количество гостей. Так что каждый получил столько, сколько мог съесть, — и мороженого, и самых лучших вкусных сластей.

Мы так и не узнали, откуда люксембуржцы берут сахар, ибо даже в первую неделю после нашего прихода кондитерские были полны конфет; в окнах мясных лавок висели связки сосисок; в городе не хватало только хороших папирос. Очевидно, быть воссоединенной частью империи совсем не то, что быть оккупированной страной, вроде Франции или Бельгии. Во Франции — дальше Парижа нельзя было найти ни капли вина, разве только из бутылки, зарытой для какого-нибудь специального случая. Но в Люксембурге пиво и вино лились рекой, и щеки у горожан были круглые и красные.

Во все время боев на выступе люксембуржцы были зрителями первого ряда, откуда они и любовались дефилирующей мимо них американской армией. Дивизия за дивизией и специальная часть Третьей армии за специальной частью высылали свою военную полицию вперед, регулировать путь, и следовали за нею с юга, дрожа от холода. Иногда на бойком перекрестке за мостом стояла военная полиция четырех или пяти разных частей, вылавливая свои машины из общего потока, движущегося на север, и направляя их на ту или другую дорогу. Понаблюдав все это в течение нескольких дней, люксембуржцы почувствовали себя гораздо лучше. До того как через город прошли два корпуса Третьей армии, жители видели только американцев из передовых частей, занимавших город, — немцы не останавливались для того, чтобы отстреливаться, — и караульных и канцелярских служащих нашего штаба.

После того как стремительное наступление Паттона ушло за Бастонь, через город проходили только транспорты снабжения, и тех не слишком много, так как главная станция снабжения находилась к северо-западу от нас. Когда мы в джипе направлялись на линию фронта, все вокруг уже имело аккуратный, упорядоченный вид, и вдоль дороги, рядом с замаскированными батареями, возвышались целые штабели снарядов. Солдаты строили бараки из патронных ящиков, многие из них спали под крышей, в опустевших деревенских домах. Тут опять чувствовался сильно бьющийся пульс армии. Армия снова начала двигаться вперед.

Фрицы бахвалились, начиная контрнаступление в Арденнах: они не могут проиграть. Однако через несколько дней они поняли, что проиграли, — а после того как немцы проиграли сражение в Арденнах, можно было с полной уверенностью сказать, что они проиграли и всю войну. После Арденн с ними было покончено совершенно, так же как было покончено с армией конфедератов-южан после Геттисбурга. Понадобилось очень немного времени — и очень много жизней, — для того чтобы доказать это. Вот та взаимосвязь причин и следствий, в силу которой, поражение Гитлера в Арденнах прикончило его.

Между 15 декабря и 16 января немцы потеряли в Арденнах 5-ю и 6-ю танковые дивизии и тысячи людей из поддерживающих войск, не достигнув при этом ни одной из основных намеченных целей. Молниеносный удар не помог ни взять Льеж, ни даже форсировать Маас. Участвовавшие в наступлении танковые дивизии не были уничтожены полностью, но понесли такой серьезный урон, столько потеряли ранеными и убитыми, и из строя этих дивизий выбыло столько танков, что они уже не участвовали в боях как единая сплоченная ударная группа. Это танковое соединение было последней свободной фигурой на шахматной доске Гитлера.

В середине января началось большое наступление русских на Висле. По своим масштабам оно было величайшей из наступательных операций второй мировой войны. Оно имело поразительный успех. Немногим более чем в две недели русские перешли немецкую границу на фронте протяжением в триста миль, продвинувшись на двести пятьдесят миль вперед от своих исходных рубежей на Висле. Там, за германской границей, русские линии снабжения на какое-то короткое время оказались чрезвычайно растянутыми. Русская армия была тогда наиболее уязвима. Но в Арденнах американцы окружили и разбили единственную подвижную силу рейха, с помощью которой Гитлер мог бы нанести ответный удар на востоке. Война на два фронта, которой Гитлер всегда боялся, настигла его.

Не имея резервной армии для того, чтобы нанести контрудар русским, Гитлер должен был срочно пересмотреть всю свою стратегию. Теперь нам известно, что именно он сделал.

После того как русские закрепили свои позиции на берегах Одера, Гитлер перенес центр тяжести с Западного на Восточный фронт. В течение 1944 года Западный фронт получал отборные немецкие резервы и снабжение — все, что только было лучшего. Когда русские продвинулись до Одера, Гитлер созвал своих командующих Западным фронтом и сказал им, что отныне они должны драться с американцами и англичанами с помощью тех средств, какие у них имеются. Они не получат ни нового вооружения, ни новых дивизий — только пополнения, для того чтобы поддерживать достаточный уровень сопротивляемости. Им даже не будет позволено сохранить все те войска, какие у них имеются, они должны снять остатки 5-й и 6-й танковых дивизий и отдать их, а также и некоторые другие части. На востоке создалось отчаянное положение, и до тех пор, пока можно будет сделать что-либо более существенное, фронт необходимо стабилизировать.

Этим перенесением центра тяжести с запада на восток, последовавшим за провалом немецкого контрнаступления в Арденнах, началось третье действие драмы.

Теперь на Западном фронте было только вопросом времени — когда американцы, непрерывно получавшие подкрепления, смогут прорвать Западный вал.

Для американцев, после того как они вступят в долину Рейна, опять-таки будет вопросом времени — когда они смогут форсировать последний естественный рубеж перед Центральной Германией — самый Рейн. Припомним слова пленного немецкого сержанта, сказанные им несколько позже своему лейтенанту: "Однако, герр лейтенант, вы говорили нам, чтобы мы не беспокоились — американцам никогда не перейти через Pep, а я вам сказал тогда, что мне это кажется странным: как же американцы не перейдут через Pep, когда они переплыли Атлантический океан?". Pep — маленькая речонка на немецкой границе, а Рейн — тоже река, несколько побольше Рера.

Мы теперь имеем доказательства, что после русского прорыва на Восточном фронте Гитлер замышлял колоссального масштаба операцию против советских вооруженных сил. Но время его истекло. Операция против русских должна была осуществиться в Померании. Предполагалось нанести удар к югу от Балтийского моря, по основанию русского клина. Однако русские генералы вот уже два года обыгрывали немецких генералов на шахматной доске войны. Теперь они снова их обыграли. Позволив мировой прессе опубликовать зажигательное сообщение о том, что советские войска собираются штурмовать Берлин, русское верховное командование повернуло две группы армий на север и в одну неделю молниеносным ударом выхватило у немцев из рук базу контрнаступления в Померании.

Тем временем на Южном фронте наступления завоевание русскими Силезии парализовало всю германскую производственную машину, — из Силезии шла большая часть стали для новых подводных лодок, которые строились на верфях Балтийского моря, и значительная часть материалов для новых самолетов-снарядов.

Когда, перейдя через Рейн, Брэдли выбрал своей конечной целью Тюрингенский лес в Центральной Германии вместо Берлина, а затем послал Паттона дальше на юг, в Австрию, — песенка Гитлера была спета. То, что оставалось от немецкой промышленности, было разбросано по Тюрингенскому лесу, а Австрия стала дорогой отступления к тому, что мы называли «Редутом». «Редут» был укрепленный район вокруг Берхтесгадена, где, как предполагалось, нацистская партия рассчитывала продержаться до тех пор, пока не сможет организовать свое подполье для контрнаступления после заключения мира.

Глава десятая. Брэдли против Монтгомери

Разгром в Арденнах Шестой эсэсовской танковой и K° был началом конца; тем не менее, между 16 декабря 1944 года и 8 мая 1945 года произошло еще много интересного: на полях сражений и на арене борьбы за командование и управление союзными армиями делалась история.

Проникновение немцев в Арденны болезненно ошеломило весь мир. Положения на театре военных действий в Европе явно не понимали, а объяснить его в самый разгар сражения было, конечно, нельзя. Даже те сообщения, которые публиковались, приносили вред. Немецкие танковые командиры, потерявшие после прорыва связь со своими штабами и не знавшие, где их войска, а где наши, приучились полагаться, как на постоянный источник осведомления, на Британскую радиовещательную компанию.

История битвы в Арденнах драматична сама по себе. Главный немецкий нажим был в тридцати — сорока милях к северу от Люксембурга — по ту сторону бельгийской границы. Там действовали два клина, причем у каждого было острие в виде танкового соединения. По мере того как танки прорывались вперед, за ними тотчас же следовала пехота, чтобы закрепить позиции и ударить на север и на юг с целью расширить фланги выступа. Сама же танковая атака была направлена прямо на запад к должна была потом повернуть на север, чтобы захватить переправы через Маас. Маас опоясывает Арденнский лес, а по другую сторону реки простирается гостеприимная равнина остальной Бельгии и Северной Франции.

Первая осечка, которую дала эта атака, прошла в то время почти незамеченной — так разительны были некоторые из успехов, достигнутых неприятелем в первый же день. Эта осечка произошла, когда северный атакующий корпус нарвался на местную контратаку, предпринятую американской пехотой за городом Моншо, и сразу был остановлен, потерпев тяжелые потери от артиллерийского огня. Зато другой из двух главных ударов, то есть южный, пришелся по участку, который можно было назвать учебным сектором американского фронта; здесь атака захлестнула пехотную дивизию, занявшую свои позиции всего лишь днем раньше. Наступающие части пронеслись сквозь нее и приданную ей корпусную артиллерию и устремились дальше, вгрызаясь в тыловые районы.

В течение сорока восьми часов был осуществлен прорыв по всем правилам искусства. В одном месте он достигал двадцати миль в глубину, и на пути к Маасу у немцев не оставалось абсолютно никаких препятствий, если не считать изолированных отрядов военной полиции, которые не имели даже автоматов и ничего не могли противопоставить танкам.

Стараясь быстро реализовать все выгоды положения, создавшегося после пробития бреши, немцы повернули остановленную у Моншо атаку к югу и двинули атакующие силы бок о бок с прорвавшейся колонной. А затем весь нажим был повернут на север, в попытке смять прорванный фронт американской Первой армии.

Все это сопровождалось ошеломляющими диверсиями в тылу американских войск, вдоль дороги на Льеж. Эти диверсии состояли из смелого парашютного десанта, сброшенного при сильном ветре с небольшой высоты, и из операции, сводившейся к массовому просачиванию в расположение американских войск специально обученных немецких солдат в американской форме. Кроме того, действительный парашютный десант сопровождался рядом мнимых десантов, чтобы увеличить смятение.

От первых же немцев, захваченных в американской форме, мы узнали, что они собирались, между прочим, убить главных союзных военачальников, начиная с Эйзенхауэра и Брэдли. Все эти молодые немцы говорили, конечно, по-американски и для подготовки к своей роли замешивались в ряды пленных американских солдат в немецких загонах. В течение битвы в Арденнах ходить за линией американского фронта можно было, лишь подвергаясь импровизированным экзаменам и отвечая на вопросы, вроде: "Как фамилия вице-президента?" или: "Как называется остров, на котором стоит статуя Свободы?" Эту игру в вопросы и ответы придумали сами часовые, чтобы вылавливать волков в овечьей шкуре.

Но главную заботу причиняла, конечно, не эта пиротехника, а упорно долбящие танковые колонны: каждый час отмечалось дальнейшее продвижение их на запад. Погода была в сговоре с немцами: облака густым покровом висели над холмами, чуть не цепляясь за верхушки деревьев, и спасали немцев от наблюдения или воздействия с воздуха. Иногда какой-нибудь смелый пилот истребителя П-51 со своей эскадрильей пробивал облака и, проносясь над долинами со скоростью трехсот миль в час, делал, что мог, своими подкрыльными бомбами и пулеметами. Но практически союзные армии с таким же успехом могли бы вовсе не иметь авиации.

При таких условиях просто поразительно, с какой быстротой наш разведывательный отдел сумел составить картину, дающую представление о немецких силах и их возможностях. Объяснение, вероятно, состояло в том, что при всяком прорыве некоторые колонны сбиваются с пути, а некоторые оказываются отрезанными и у захваченных в плен офицеров можно тут же отобрать карты и полученные из первых рук инструкции командирам.

Темп и направление удара вскоре подтвердили наши предположения о целях, которые ставят перед собой немцы. Как показывали флажки на стенной карте, северная граница первоначального прорыва шла с востока на запад, сейчас же к югу от дорожного узла Сен-Вита; южная граница подвигалась на запад, к расположенному на холме городу Бастонь, и через несколько дней обтекла Бастонь, замкнув ее в кольцо.

Мы следили в штабе за всем происходящим и уже засовывали термитные гранаты в пачки наиболее секретных документов, чтобы можно было немедленно их уничтожить, как только на холмах покажутся серые мундиры. Мы пережили несколько неприятных часов, когда передовые патрули третьеразрядной немецкой дивизии появились на дороге в пяти милях от нас и путь им преграждали только сторожевое охранение и кучка саперов. Немецкая дивизия не захотела, однако, вступить в бой, — но к северу от нас дело обстояло иначе.

Брэдли замечательно руководил сражением. Когда в донесениях еще высказывалась мысль, что немецкая атака, возможно, сводится всего лишь к диверсии местного значения, он понимал уже, что немцы действуют всерьез, и двинул все свои силы им навстречу. Отсрочка хотя бы на несколько часов, чтобы все взвесить, как следует разобраться и выждать более точных сообщений с покрытого туманом поля битвы, — могла привести к проигрышу сражения. Брэдли не стал выжидать, он сразу принял меры, и пиитом героического характера. Он снял большую часть армии Паттона с позиций к югу от Люксембурга и двинул ее на север, на выручку Бастони, в сущности, еще до того, как Бастонь была отрезана.

Шел снег, моторизованные дивизии проходили через нашу ставку в Люксембурге и дефилировали под окнами нашего штаба, полузамерзшие, занесенные снегом.

Не прошло и двадцати четырех часов после первой атаки, как Брэдли знал уже, что в начавшейся битве Бастонь и Сен-Вит — это ключевые позиции. Вполне свободных резервов, кроме двух авиадесантных дивизий, стоявших на отдыхе близ Реймса, в пятидесяти милях к западу от Мааса, во Франции не было. Официально эти дивизии ждали, пока их используют в неопределенном будущем, в составе Союзной авиадесантной армии, и подчинялись не 12-й армейской группе, но непосредственно верховному главнокомандованию союзников. Брэдли быстро забрал их у Эйзенхауэра и расположил 101-ш авиадесантную дивизию в Бастони, а 82-ю — за Сен-Витом. Действуя еще быстрее, чем немцы, он перебросил их на место назначения до того, как немецкие танки достигли этих узлов. Еще раньше он успел поставить в Бастони целый полк быстроходных танков — то есть треть 10-й танковой дивизии, чтобы он оборонял форт до подхода пехоты.

На возвышенности у Бастони 101-я дивизия остановила наши отступающие артиллерийские и саперные подразделения, собрала и организовала их. Генерал МакОлифф, командовавший тогда 101-й, твердо решил принять бой. Когда немцы подошли, он был готов встретить их. Правда, вскоре он был окружен и отрезан, но он уничтожал немецкие танки, как только они прорывались сквозь его кордон. Когда немецкий командующий предложил ему капитулировать, он ответил только коротким: "Катись ты…", предоставив немецким лингвистам догадываться, что это может значить.

82-я авиадесантная дивизия достигла линии реки за Сен-Витом, — впереди стояла еще 7-я танковая, — и донесла, что она готова к отпору.

Подобно 82-й и 101-й авиадесантным, 1-я пехотная дивизия тоже стояла на отдыхе, но в ближайшем тылу Первой армии.

Когда эта дивизия выступила, младшие офицеры не знали, что им предстоит. Она ударила по северному клину прорыва и отогнула его к югу, в сторону от Льежа.

После этого Брэдли отдал Ходжесу приказ снять дивизии, которые были у него в районе Аахена, и повернуть их правым плечом назад на девяносто градусов, чтобы сдержать немецкую атаку на северном фланге. Ходжес создал линию обороны, шедшую с востока на запад через Арденнские возвышенности; его войска заняли ее прежде, чем могла докатиться немецкая атака. Фрицам так и не удалось захватить открытую дорогу, по которой они могли бы продвинуться в обход американских позиций.

Одновременно Ходжес получил приказ создать отдельный корпус под командованием генерала Коллинза, который осуществил прорыв при Сен-Ло, — в непосредственном тылу за новой линией обороны. Задачей этого корпуса была контратака в направлении на юг, как только фронт немецкого наступления расширится и начнет ослабевать его ударная сила.

Приняв все эти меры, Брэдли считал, что он является хозяином положения. Удерживая Сен-Виг и Бастонь, он оставлял немцам только одну дорожную артерию, ведущую на запад, а именно: дорогу, проходящую посредине между этими двумя городами, через маленький городок Уффализ. Наличность только одной питающей артерии автоматически ограничивала глубину и силу немецкого продвижения, а тем временем Брэдли и Паттон уже готовились нанести первый контрудар. Паттон с целой армией двигался с юга, а Ходжес готовил удар Коллинза во встречном направлении; это были клещи контрнаступления, которые должны были откусить любую немецкую группировку, которая попыталась бы наступать по выходе из бутылочного горлышка Уффализа.

И вдруг в самый разгар сражения, когда все решающие меры были приняты и немцы плотно попали в петлю, которую готовил для них Брэдли, Эйзенхауэр потерял голову. Он потерял ее не совсем по своей вине. Это случилось с ним, когда потеряли голову его английские советники, а Монтгомери впал в панику.

Первое сообщение, которое поступило к нам в штаб от Монтгомери, через офицера связи, — гласило, что англичане вылезут из своих нор и перейдут в наступление на севере, где гунны должны были ослабить свои позиции, чтобы собрать нужные силы для арденнской атаки. Но не прошло и суток, как мы узнали, что вся английская армия отступает.

Оставив на передовой линии лишь слабый заслон, Монтгомери с быстротой, поразительной для человека, бывшего обычно таким осторожным, оттянул главную массу английской Второй и канадской Первой армий из Голландии на оборонительное полукольцо под Антверпеном, подготовленное для последнего позиционного сражения, которое, как он, по-видимому, считал, ему придется там дать. Одновременно он возопил к Черчиллю в Лондоне, и к заместителю Союзного верховного главнокомандующего главному маршалу авиации Теддеру, и к самому верховному главнокомандующему в Париже, требуя передачи ему командования над американскими войсками, сражавшимися в промежуточном пространстве между ним, Монтгомери, и немцами. Эти американские войска состояли из новой Девятой армии под командованием Симпсона (расположенной вне сектора, подвергавшегося атаке) и Первой армии, находившейся в самом огне.

Вопил не только Монтгомери: американское военное министерство, которому Эйзенхауэр посылал оптимистические сообщения, тоже подняло шум на тему: "Что за чертовщина там у вас происходит!" И это также обрушилось на Эйзенхауэра. Как только Монтгомери возопил о помощи, оборона в Арденнах приобрела характер международной проблемы, и Эйзенхауэру ничего не оставалось, как занять определенную позицию в пользу той или другой стороны.

Эйзенхауэр запросил Брэдли, может ли он остановить немцев. Брэдли ответил:

— Да.

Но Монтгомери возражал на это, что немцы двигаются в направлении к нему — на Антверпен — и он не отвечает ни за что, если ему не будет передано командование всеми войсками, находящимися в промежутке между Антверпеном и наступающим неприятелем.

Монтгомери выдвинул странное утверждение, что немецкая атака, расколов фронт, тем самым разбила Арденны на два поля сражения и на каждом из них должен быть свой особый командующий; пусть Брэдли останется командующим на юге, говорил он, а я, Монтгомери, возьму на себя северный фланг. Я называю это утверждение странным, гак как с чисто военной точки зрения то обстоятельство, что фронт был расколот, еще более настоятельно требовало, чтобы оборонительные силы оставались под единым командованием. По существу, первая цель всего немецкого наступления именно в том и заключалась, чтобы отколоть американские войска от английских. Это классический военный прием — наносить удар на стыке союзных армий, где координация слабее всего. То, чего добивался Монтгомери, означало, таким образом, поднести немцам на серебряном блюде их ближайшую цель — раздельное командование союзников.

При разрешении этой проблемы Эйзенхауэр находился в окружении английских советников, а Монтгомери опирался на поддержку самого английского

премьера. Подчиняясь давлению, верховный главнокомандующий уступил. Не вдаваясь в дальнейшее изучение создавшейся у Брэдли обстановки, он отобрал Первую и Девятую американские армии у американского генерала и передал их Монтгомери.

Самый сильный довод в защиту генерала Эйзенхауэра, какой мне приходилось слышать, заключался в том, что он принял свое решение, находясь в прискорбном заблуждении, не зная, что происходит на фронте. Офицер, стоявший вместе с ним у карты, рассказывает, что его сбили с толку своими сводками офицеры английской разведки, развернувшие перед ним панораму ужасов. Рисовалась картина, как немцы захватывают огромные склады в Льеже, заправляют машины горючим и продолжают путь к морю. С возможностью остановить неприятеля офицеры английской разведки не считались, так как, если допустить, что неприятеля можно задержать, — что в действительности уже было сделано, — то разгром немецкого контрнаступления, бесспорно, являлся делом одного начальника, координирующего действия на обоих флангах. На основе же той картины, которая была ему нарисована, Эйзенхауэр считал, что решение может быть только одно: разделить ответственность между Монтгомери и Брэдли.

Но, даже целиком отдавая дань этой версии, я все-таки не могу понять, почему верховный главнокомандующий столь легко, на основе односторонней информации, согласился принять такое важнейшее решение, ставившее под угрозу исход всей битвы. Он был связан по телефону с генералом Брэдли и выслушал его доклад о действительном положении на фронте, но по своим собственным соображениям предпочел поверить английской разведке, а не американскому командующему.

Мы, в штабе Брэдли, были возмущены разделением командования. Единственный более или менее основательный довод в пользу такого разделения заключался в том, что телеграфно-телефонная связь между нашим штабом и штабом Первой армии была прервана. Это было совершенно верно, но ведь ровно ничего не случилось с радиосвязью, которая действовала, как всегда, безупречно и бесперебойно. И хотя прямые пути сообщения были перерезаны, офицеры связи в течение всей битвы ездили туда и сюда, делая крюк по кривой. Обеими американскими армиями, одной на севере и другой на юге, можно было лично руководить из центрального пункта на Маасе. Кроме того, планы ведения битвы были уже так или иначе составлены, а Ходжес и Паттон уже получили директивы.

С нашей точки зрения, разделение командования не имело никакого смысла. Битва произвольно раздроблялась на два сражения, и немцы нежданно-негаданно получали возможность разбить две союзных группировки поодиночке, одну за другой. Раньше мы были уверены, что при одновременном ударе Третьей и Первой армий нам удастся оборвать немецкое наступление. Но мы вовсе не были уверены, что это можно сделать теперь, когда нас разрезали надвое.

Насколько я могу судить, история не знает ни одного исключения из правила, гласящего, что участники военного союза с недоверием относятся к мотивам своих партнеров и критикуют действия друг друга. Английская критика Эйзенхауэра, Брэдли и генералов Брэдли (а также и действий американских войск под их командованием), которых обвиняли в том, что они дали развернуться немецкому контрнаступлению, нашла открытое выражение на совещаниях в английском штабе. Этой критике предстояло попасть потом и в лондонскую печать. Но если нас привело в ужас решение Эйзенхауэра передать в разгар битвы две из наших армий Монтгомери, то я уверен, что такие же чувства переживал и штаб Монтгомери, когда там увидели на оперативной карте распоротый американский фронт и когда в образовавшееся отверстие хлынули затем немецкие войска.

Во Франции англичане все время обвиняли Брэдли в излишней смелости. Отчаянная удаль Паттона ставила, по их мнению, под угрозу все дело союзников. Разве он не закусил удила после Сен-Ло, забыв о флангах, не думая о снабжении? И если Паттон добился своего, то его английские критики склонны были видеть в этом только подтверждение их мысли, что этот сумасшедший американец ни черта не смыслит в военном деле, и одержал успех только благодаря фантастическому везению.

Нетерпение и стремительность американцев, их уверенность и оптимизм, их нежелание признавать, что нельзя отваживаться на невозможное, — все это, я знаю, беспокоило английское верховное командование.

Там, должно быть, не раз задавали себе вопрос, не оказались ли англичане по воле истории в союзе с людьми, которых в худшем случае надо считать сумасшедшими, а в лучшем — прирожденными оптимистами, чья вера зиждется на невежестве и тщеславии.

Такова была позиция англичан, с кем бы из них вы ни имели дело; она только проявлялась в различных формах — в осторожном оксфордском стиле имперского генерального штаба и в визгливых воплях Монтгомери. Она вносила раскол на всех конференциях, разрабатывавших дальнейшие планы после кампании в Африке; она отчетливо проявлялась в английском отношении к «Джонни-новичкам», которым, по глупости, так не терпелось промочить ноги и сложить голову на берегах Франции. И в высших и в низших кругах англичане были буквально потрясены тем легкомыслием, с которым мы использовали победу при Сен-Ло, когда мы наводнили Северную Францию нашими танковыми силами, не считаясь как будто ни, с возможностью, ни с вероятными последствиями контрмер, способных отрезать эти силы.

Чертовски везет этим американцам, они даже не знали, чем они рискуют!

Когда, в конце концов, в Арденнах американские генералы столкнулись с тем "предусмотренным риском", о котором они так бойко разговаривали, в хмурых усмешках англичан можно было ясно прочесть: "Я ведь это предсказывал". Не подлежит никакому сомнению, что первой реакцией англичан на арденнский прорыв была мысль: ну, вот они и допрыгались, вот прямой результат их военной неопытности! Весьма возможно, они действительно думали, что на них падает задача спасти положение; на карту было поставлено все предприятие на континенте. Чем иначе объяснить стремительное отступление Монтгомери к Антверпену и настоятельные требования английского правительства, чтобы Эйзенхауэр передал американские армии Монтгомери в надежде, что фельдмаршал спасет хоть что-нибудь от катастрофы?

Если английская точка зрения кажется основанной на предубеждении, то такой же была, разумеется, и ответная реакция американцев. Еще задолго до Арденн Брэдли, его генералы и офицеры в их штабах пришли к выводу, что командование английских сухопутных войск, каковы бы ни были его мотивы, действует робко и осуществляется людьми, слишком легко останавливающимися перед риском в бою. Англичане, казалось, с чрезмерным почтением относились к врагу, которого, как показал опыт, можно было опрокинуть. Они были слишком чувствительны к риску, — а кто не рискует, тот не выигрывает, — и слишком готовы смиряться перед препятствиями и затруднениями, которые можно было устранить, затратив больше усилий и проявив изобретательность. Не было двух американцев, которые в точности сходились бы в своем толковании возможных мотивов английского способа ведения войны. Одни считали, что осторожность от природы свойственна английскому характеру, другие — что она дает разумное решение специфически английских проблем (англичане вынуждены быть осторожными, так как их ресурсы намного ограниченнее наших). Существовало также мнение, что английская позиция составляет часть хитроумной политики, цель которой попользоваться за наш счет — вести войну с помощью нашего оружия и наших солдат и при этом приписывать себе военные заслуги и честь победы.

Немцы, которые тоже учитывали английскую военную политику, склонялись к мысли, что английская робость — это слабость, корни которой надо искать в благоразумии, но развитию, которой особенно благоприятствуют особенности английского национального характера. Высшие немецкие круги в своих расчетах исходили из настолько же проницательных и обоснованных анализов английской психологии, насколько наивными и подчас детскими были их оценки американских качеств, — например, когда они сочли, что боязливость, проявленная американской пехотой при первых битвах в Нормандии, указывает на национальную нелюбовь к риску, и были потом, не менее чем англичане, потрясены эффектным использованием нашей победы при Сен-Ло. Им было гораздо легче представить себе англичан, и один немецкий эксперт писал о них:

"Хотя еще перед войной основные английские принципы командования были в значительной части буквально списаны с немецкого образца и, несмотря на серьезный анализ военного опыта и на подражание немецким принципам командования, английское командование все еще не свободно от своего методического формализма и возникающей отсюда тяжеловесности. Импровизация, которая стала возможной благодаря современному гибкому командованию, у англичан едва ли существует.

Под впечатлением растущих потерь, испытываемых английской армией, английское командование в последнее время перешло к еще более осторожному руководству боями. Полностью разработанный план, подробная, часто утомительная подготовка мельчайших деталей операции, превосходство в оружии и боеприпасах, превосходство в воздухе в зоне боя — вот предпосылки английской атаки. Стремление беречь английскую кровь очень ясно сказалось во время последних боев. Смелые предприятия, сопряженные с более значительным риском, избегаются. Благоприятные возможности часто остаются неиспользованными, потому что командование не приспособляется достаточно быстро к новой обстановке. Эта громоздкость в умноженном виде дает себя знать при издании приказов нижестоящим подразделениям: приказы отличаются всеобъемлющим содержанием и разработаны вплоть до последних мелочей.

Приготовления к операции, как правило, великолепно маскируются. Отборный персонал английской полевой и штабной разведки немало способствует этим приготовлениям".

Эта выдержка взята из захваченного нами меморандума немецкого военного министерства о командовании в английской армии.

Когда у генерала Брэдли отняли две армии, он лично реагировал на это очень просто: решил не тратить попусту время на споры и взаимные обвинения, а удвоить усилия, чтобы остановить продвижение немцев, нанося им удары теми войсками, какие у него оставались. В борьбе за власть и командование Брэдли видел перед собой только Монтгомери, которого он считал личным виновником всех своих неприятностей. Враги на поле битвы никогда не смущали Брэдли, нанести обиду или вывести его из равновесия способны были только друзья. Он давно уже чувствовал антипатию к маленькому человечку в берете, с рявкающим голосом и не питал к нему никакого доверия как к генералу. Он был свидетелем неудачи Монтгомери у Кана, где у Монтгомери было больше сил, чем у противника, и с тех пор не доверял его суждениям.

Омар Брэдли по характеру человек мягкий и сдержанный, рассудительный, терпеливый и предпочитающий держаться в тени. Его техника командования состоит в том, чтобы поднять значение людей, которые служат под его началом, и самому стушеваться. Даже если бы между ними не было никакого спора, Брэдли оттолкнула бы свойственная Монтгомери заносчивость.

Когда Брэдли узнал, что Монтгомери одержал верх, он решил, что теперь английский командующий введет в бой хотя бы часть своих собственных войск. С первого же дня прорыва Брэдли хотел, чтобы английские войска следили за устьем немецкой воронки, когда он будет крушить фланги. Он надеялся, что Монтгомери поставит английские войска на прикрытие Мааса и тем самым позволит американской Первой армии собрать все свои силы для контрнаступления.

Английские войска, которые приняли потом участие в Арденнской битве, состояли из единственной бригады (английская бригада меньше, чем американский полк). Эта бригада была в перестрелке с немецким передовым охранением, у которого как раз на краю выступа кончилось горючее. Попытки английской печати драматически изобразить происходившие стычки в виде серьезных боев были таким вопиющим искажением истины, что сам Черчилль вынужден был отмежеваться от этих попыток в речи, произнесенной им в середине января: он напомнил англичанам, что, при всем уважении к Монтгомери, надо признать, что Арденны были американской, а не англо-американской битвой.

Я не виноват, что наблюдал сражение в Арденнах из американского штаба, американскими глазами. Фельдмаршал сэр Бернард, бесспорно, выступит

когда-нибудь со своей собственной версией, но вот как оно представлялось нам, когда стекла нашего штаба в Люксембурге дребезжали от грохота 155-миллиметровок, обстреливавших дороги, на которых были немцы[27]{27}.

Монтгомери взял на себя северный фланг через четыре дня после начала немецкой атаки. Его участие в битве выразилось в плане, который чуть не погубил все. Его первый вывод из донесений целой стаи офицеров связи и наблюдателей, выпущенной им на встревоженные дивизии американской Первой армии, гласил, что американские войска "до такой степени измучены и измотаны в боях (Брэдли и Ходжесом), что всю Первую армию надо поскорее снять с фронта и поставить на отдых", и он прибавил, что, по его мнению, американцы будут вновь способны к наступательным действиям не раньше мая. В этих замечаниях состоял его ответ на план, полученный им в наследство от Брэдли, — план одновременной атаки на северном и южном флангах с целью срезать выступ.

Отныне Монтгомери оставил всякую мысль об атаке с его стороны выступа, и немцы получили возможность обороняться от последующего наступления Брэдли и Паттона со спокойной уверенностью в том, что на северном фланге союзные войска перешли к обороне и окапываются.

Отказавшись от наступления, Монтгомери сделал следующий шаг, подрывающий даже оборонительную стратегию Брэдли. Бастонь и Сен-Вит были два узла дорог, которыми немцам необходимо было овладеть, чтобы обеспечить себе достаточно энергичнее продвижение, позволяющее переправиться через Маас. История о том, как 101-я авиадесантная дивизия удержала Бастонь, пока ее не освободили из окружения войска Паттона, известна каждому читающему газеты.

Но о том, что происходило под Сен-Витом, газеты не рассказывали.

Вспомните, что в тот день, когда Монтгомери принял командование, американская 82-я авиадесантная дивизия была расположена вдоль линии реки, позади дорожного узла Сен-Вита, а впереди нее стояла 7-я танковая дивизия. Занимая эти позиции, она отрезывала и полностью контролировала одну из двух возможных дорог, ведших в глубь Арденн. Обе дивизии, как танковая, так и авиадесантная, были с большой энергией атакованы немцами и, сдерживая эти атаки, сражались столь же блестяще, как и войска в Бастони. Свыше сотни немецких танков в день уничтожалось огнем противотанковой и полевой артиллерии.

В качестве первого своего мероприятия в Арденнах Монтгомери оттянул назад американские танковые части, стоявшие впереди 82-й дивизии. С нашей стороны выступа это казалось не лишенным некоторого смысла, хотя это и означало отдать Сен-Вит. Мероприятие было проникнуто духом крайней осторожности, но все же имело известный смысл, поскольку таким путем обеспечивалась оборона имеющей решающее значение дороги, которая по-прежнему была оседлана 82-й дивизией. Позиция американцев вдоль линии реки, ныне укрепленная, становилась с каждым часом сильнее. И вдруг, совершенно неожиданно, Монтгомери приказал оставить всю позицию, и началось отступление.

В штабе Брэдли это произвело ужасное впечатление. Мы думали, что Монтгомери проиграл нашу битву и, пожалуй, умудрился затянуть войну еще на год.

Снимая с позиций 82-ю дивизию, Монтгомери обратился к ней с короткой речью, в которой сказал американцам, что они "храбрые ребята" и сделали уже свое дело. Он преподнес немцам вторую дорогу в Арденны и тем самым позволил им удвоить глубину всего продвижения.

Оборонительные позиции, на которые Монтгомери приказал отойти американской Первой армии, были выбраны хорошо, и немало немцев было убито с этих позиций. Но с этого момента северный фланг Арденн перестал быть фактором в битве. Когда атака, которую Брэдли и Паттон вели с юга, усилилась, перехлестнула через Бастонь и стала оказывать давление на север за Бастонью, немцы, — и это был прямой результат сверхосторожности сэра Бернарда — имели возможность перебрасывать по выступу с северного фланга дивизию за дивизией против Паттона на юге.

Когда Паттон узнал, что наша Первая армия отведена на оборонительные позиции, — а выяснить это пришлось, следя за продвижениями войск по карте, так как штаб Монтгомери не потрудился нам ничего сообщить, — он кратко выразился: "Ну его к черту, этого Монтгомери! Так раздавим же проклятых немцев и отдадим их Монтгомери — пусть подавится!"

Как бывало и раньше, Джорджи Паттон наобещал слишком много, но, во всяком случае, он положил конец гитлеровским надеждам на победу, блестяще выполнив то, что еще оставалось в целости от планов Брэдли. Он нанес удар с такой яростью и так неожиданно, что немцы не в состоянии были воспользоваться дорожной сетью, преподнесенной им на блюде с гербом сэра Бернарда. Вместо того чтобы торжественно проследовать сквозь брешь, фон Рундштедт должен был направить свои главные усилия в сторону от стоявшей перед ним цели — от Льежа — и попытаться как-нибудь сдержать нашу Третью армию, хотя на помощь ему и пришли лед и глубокий снег, покрывавшие почву.

Когда фон Рундштедту удалось остановить первую атаку Третьей армии, за ней последовала вторая, а затем третья и четвертая; атакующие громили немцев, переползая с холма на холм, переправляясь через вздувшиеся реки, отбивая дом за домом в одной деревне за другой. Все расписание немецкого наступления полетело к черту. Вместо того чтобы разбогатеть за счет захваченных трофеев, немцам пришлось ежедневно списывать в убыток по пятидесяти, по сто, по полтораста танков, а людей они теряли тысячами.

А когда Джорджи лично обратился к Господу Богу и на рождество получил для авиации четыре дня превосходной погоды, последний акт был сыгран. Джорджи призвал бога на помощь, когда погода вывела его из себя. Злился он, конечно, напрасно, потому что погода была именно такой, как ей полагается быть в это время года. Но Паттон решил, что надо что-нибудь сделать, и вызвал своего капеллана. Он сказал ему, что пробил час для молитвы, и пусть капеллан потрудится изготовить соответствующий благочестивый текст. Капеллан, как рассказывают, проявил некоторые колебания, так как сомневался, допустимо ли испрашивать божественное вмешательство в такой категорической форме. Паттон, по широко распространенной версии, ответил ему: "Кому вы, черт подери, служите! Вы офицер Третьей армии или нет?" Может быть, это и выдумка, но мы все ей поверили.

Так или иначе, молитва была составлена, и несколько дней спустя на пишущей машинке были отстуканы следующие слова:

"Всемогущий и всемилостивый господь наш, смиренно молим тебя, чтобы ты, по великой благости своей, остановил проливные дожди, от которых мы претерпеваем! Даруй нам хорошую погоду для битвы! Милостиво внемли нам, воинам, взывающим к тебе, дабы, вооруженные твоей мощью, мы могли идти от победы к победе, сокрушить жестокость и злобу врагов наших и утвердить твой правый суд среди людей и народов! Аминь".

Этот благочестивый текст был отпечатан и роздан всем подразделениям, и как раз, когда он читался, тучи разошлись, засверкали солнечные лучи, и американские истребители сотнями ринулись в пике, сея смерть и разрушение на всех дорогах от Бастони до самого Рейна. От огня полевой и противотанковой артиллерии немцы теряли автомашины десятками. Теперь их ежедневные потери составляли сотни и даже тысячи автомашин, и так изо дня в день, Арденнская битва была окончена.

Как сказал Уинстон Черчилль, сражение в Арденнах было американской битвой, величайшей битвой, какую знали американские войска за всю свою историю, — величайшей по количеству войск, одновременно участвовавших в бою, по кровопролитности боев и по числу жертв, а если учитывать претенциозные немецкие замыслы, то, может быть, и величайшей по своему влиянию на ход истории. Я описал победу в Арденнах как победу, обеспеченную контрнаступлением Третьей армии; это потому, что на войне, как в футболе, в газетные заголовки попадает имя игрока, ведущего мяч.

Данная мною уничтожающая оценка оборонительной тактики на другой стороне выступа относится к решению высших инстанций, которое лишило американскую Первую армию возможности перейти в наступление и приковало к месту также и Девятую армию. Я выразил в ней презрение к осторожности, дошедшей до таких размеров, что мы, в свою очередь, обвиняли наших союзников в безрассудстве, ибо они отдали дорогу, по которой неприятель мог перейти через Маас, и отдали ее только для того, чтобы выиграть несколько часов на подготовку нескольких холмов к обороне.

Я не хотел бы, чтобы эта уничтожающая оценка отодвинула в тень подвиги полудюжины американских дивизий в боях, вылившихся в затяжную схватку с лучшими войсками, какими только располагали немцы. Отборные дивизии Пятой и Шестой немецких танковых армий непрестанно долбили во фланг Первой армии, находившейся после перемещения в пяти милях к северу от Сен-Вита. Немцы сражались с фанатическим упорством. Когда их отбивали на одной дороге, они переходили на соседнюю и старались прорваться там. Каждая дивизия этого фланга имеет что рассказать.

Рассказам о личном геройстве порою трудно поверить. Я знаю случай, когда командный пункт батальона находился под прикрытием двух малокалиберных противотанковых пушек, легкого танка, полугусеничного броневика и двадцати или тридцати человек из штаба батальона, и на это прикрытие всей своей тяжестью обрушился удар клина немецких танков. Люди оборонялись в двухэтажном здании; на них обвалился сначала верхний этаж, а затем и нижний. Они продолжали держаться в развалинах и, когда вышли из строя все орудия, отбивали танковую атаку ручными ракетными минометами. В конце концов, немцы решили, что наткнулись на превосходящие силы и, потеряв полдюжины танков, отступили, чтобы, перестроившись, поискать другой проход.

Наиболее яркие описания индивидуальных подвигов появились потом в "Старс энд Страйпс", которая в течение нескольких недель была переполнена настолько драматическими рассказами участников и очевидцев, что ни один директор кинокомпании не принял бы такой сценарий ввиду его явного неправдоподобия.

Один солдат-пулеметчик, на которого натолкнулись наступавшие немцы, только накануне прибыл на фронт. Он был из пополнения и пришел на свой пост прямо с корабля. Его пулемет был установлен на гребне холма. Все остальные солдаты его взвода были убиты заградительным артиллерийским огнем, который предшествовал атаке немецкой пехоты. В полном одиночестве он отражал атаку. В течение всей ночи, один, без всякой помощи, он косил немцев с вершины холма и большую часть времени так плакал от ярости и страха, что почти не видел прицела. Когда утром подошло другое американское подразделение, он все еще стоял на посту, пространство впереди было буквально усеяно сотнями убитых и раненых немцев, и он все еще плакал. Он не в состоянии был вынести стоны немцев, подстреленных им за ночь.

Главная бойня была, однако, устроена артиллерией. Американцы сражались, имея непосредственно за спиной огромные склады боеприпасов, скопленных для наступления, которое как раз подготовлялось, когда немцы нанесли удар. Артиллерия бомбардировала немецкие колонны, стреляя часто наудачу, в туман; когда туман рассеялся, одна батарея обнаружила, что она разгромила целую немецкую колонну, даже не подозревая о ее присутствии; у нас было достаточно боеприпасов, чтобы на всякий случай обстреливать дорогу, на которой "могли оказаться" немцы.

Эффективность нашего артиллерийского огня отчасти объяснялась тем, что многие снаряды были снабжены "секретным оружием" — дистанционной радиотрубкой. Это были снаряды с миниатюрным радиопередатчиком в передней части. Они взрывались высоко в воздухе над немцами. Невидимо для глаза антенны спускались вниз, касались земли и говорили взрывчатке: "Ну-ка, угости их как следует!" Наш флот в Тихом океане применял эти трубки при обстреле неприятельских самолетов, так как всякий неразорвавшийся снаряд падал в воду, унося с собой на дно секрет своей конструкции. На континенте мы только сейчас получили разрешение применять радиодистанционные трубки против немцев, и наши склады боеприпасов были переполнены ими. В штабе у нас считали, что лучше было бы обойтись пока без преимуществ, даваемых новым оружием, чтобы немцы не догадались тотчас же сделать то же самое; дело в том, что первым трофеем, захваченным немцами в Арденнах, был полностью укомплектованный склад секретных артиллерийских боеприпасов. Но, насколько известно, они никак не воспользовались своим открытием. Или они не распознали, что захватили нечто не совсем обычное, или их ученые специалисты из отдела артиллерийского снабжения были заняты тогда другим делом.

В то время как атака Брэдли к северу от Бастони положила конец немецкой угрозе, на противоположном фланге Первая армия задала такую трепку атакующему танковому корпусу немцев, что не только истощилась их наступательная способность, но и вообще армии, двинутые Гитлером в Арденны, оказались измотанными и с большим трудом вышли из боя.

Хотя его танки скользили на льду, а его пехота стучала зубами от холода, Паттон все еще мечтал пройти на север весь путь до Сен-Вита и захлопнуть в ловушке немцев, еще стоящих лицом к лицу с Первой армией. Сам Брэдли не питал таких радужных надежд. После четырех изумительных солнечных дней погода снова испортилась. Вместе с тем немцы уже достаточно давно были в Арденнах, чтобы зарыться в окопы на холмах. Быстрое продвижение, даже с относительно свежими войсками, которые продолжала бросать в бой Третья армия, было невозможно. Так что когда Монтгомери перешел на севере к обороне, Брэдли ограничил свои цели, и максимум, чего он хотел, — это выдавить немцев из Арденн, нанеся им такие потери, чтобы обе их танковых армии больше его не тревожили. Эти цели были полностью им достигнуты.

Он полностью достиг своих целей на поле битвы… и чуть не потерпел полного поражения за столом конференции. На конференции же случилось вот что. В мутной арденнской воде англичане хотели выловить рыбку, которая в свое время сорвалась у них с удочки, военно-политическую рыбку, именуемую руководство войной в Европе. Основательны или неосновательны были их соображения, когда они доказывали, что передача Монтгомери американских Первой и Девятой армий — военная необходимость, но в дальнейшем они хотели использовать события по мотивам главным образом политическим.

Не прошло и часа после передачи Первой и Девятой армий под временное командование Монтгомери, как английская печать уже кричала в заголовках и доказывала в передовицах, что Монтгомери надо назначить "командующим сухопутными силами" и притом постоянным, с подчинением ему всех союзных войск на континенте[28]{28}.

Последние карты в игре за власть и командование были сданы. Дело явно приближалось к развязке. Но чтобы поднять на щит Монтгомери как «неизбежного» командующего сухопутными силами, англичане должны были низвергнуть человека, которого они до сих пор поддерживали, — то есть самого Эйзенхауэра. Они сделали это без всяких стеснений. Английская печать набросилась на верховного главнокомандующего. Газеты расшаркивались перед Эйзенхауэром как перед администратором, но говорили, что он не военачальник, и утверждали, что ему, безусловно, необходим, доказательством служит "чуть-чуть не поражение в Арденнах", — решительный, боевой командующий, который объединил бы действия всех союзных армий. Все те доводы, которые английские офицеры высказывали до сих пор в частных беседах, каждый мог прочесть теперь в печати.

Подчинение Первой и Девятой армий Монтгомери было точно определено Эйзенхауэром как временная мера, вызванная "кризисом коммуникаций" в зоне арденнского прорыва. В приказе за подписью главнокомандующего говорилось, что Первая и Девятая армии вернутся под американское командование, как только коммуникации будут восстановлены. Но теперь английская печать открыто исходила из предположения, что обе армии переданы под постоянное командование Монтгомери. А отсюда следовал вывод: поскольку под командованием Монтгомери находится уже такая большая часть американских войск, то почему не отдать их ему целиком?

Мы, у себя в Люксембурге, не знали, как реагирует Эйзенхауэр на этот английский нож в спину. Что же касается Монтгомери, то он, в самый разгар газетной кампании, официально поддержал ее, опубликовав составленное в покровительственном тоне заявление о том, что он возмущен публичной критикой генерала Эйзенхауэра, которого он всегда считал обаятельным человеком и с которым всегда превосходнейшим образом уживался. Тем самым фельдмаршал давал понять, что он вполне готов сохранить за Эйзенхауэром звание Союзного верховного главнокомандующего, с тем, чтобы вся власть на театре военных действий была передана ему, Монтгомери.

В этой атмосфере движение под лозунгом: "Голосуйте за Монтгомери!" приобрело характер паники. В руководящих кругах все знали уже, что немцы в Арденнах разгромлены, но замедленное действие результатов немецкого прорыва еще явно давало себя знать в отголосках печати, а в высших, сферах Лондона и Вашингтона еще ощущались толчки. Американский военный министр лично телеграфировал Эйзенхауэру, требуя без дальнейших околичностей, чтобы тот назвал человека, ответственного за то, что нас захватили в Арденнах врасплох, и удалил его с поста, "невзирая на чин и занимаемую должность"[29]{29}. Весь союзный мир, до сих пор благодушествовавший, теперь был запуган и сходил с ума. Все охотились за козлом отпущения.

В этом смятении англичане чуть не выиграли командование на континенте "за неявкой ответчика", так как в американских высших кругах не было ни одного человека, могущего хладнокровно расследовать факты. Тех, кто возражал против английских доводов, не трудно было изобразить в виде людей предубежденных, шовинистически настроенных или принципиальных спорщиков. Даже американская печать, насколько мы могли судить об этом в Европе, шла по ложному следу.

Но в последний момент Монтгомери, как всегда верный себе, переиграл. Он снова выступил в печати, дав интервью, хотя и не авторизованное, но заготовленное в письменном виде. В этом интервью он объяснял, как он лично выиграл сражение в Арденнах. Его утверждения были достаточно недвусмысленны; его подразумевающиеся выводы, — что он спас битву, которую американцы проиграли до того, как он вступил в дело, — были еще недвусмысленнее. Тут немецкую пропаганду осенило; до сих пор она делала только неуклюжие и бесплодные попытки посеять раздоры между американцами и англичанами. Какой-то остроумный молодой человек в Берлине взял интервью Монтгомери, изменил в нем лишь несколько слов, — строго говоря, он мог не менять ничего, — и послал его в союзный эфир на волне Британской радиовещательной компании.

Чтобы понять все последствия, надо иметь в виду, что на континенте Британская радиовещательная компания была главным источником информации не только для немцев, но и для нас, и все американские штабы, начиная со штаба батальона и кончая штабом армейской группы, более или менее добросовестно слушали ее передачи. Американская армия проглотила немецкую приманку с крючком, грузилом и удочкой, и сплошной вой поднялся на пространстве от Голландии до Вогез. Британская радиовещательная компания заметила проделку и поспешила дезавуировать ее. Но дело уже было сделано[30]{30}. Вся американская армия не говорила ни о чем другом, кроме интервью Монтгомери.

Когда запись этой радиопередачи была положена на стол генерала Брэдли, кроткий Омар — в первый, последний и единственный раз за всю кампанию совершенно вышел из себя и весь трясся от бешенства. Еще до того как немцы приложили руку к интервью, он считал его сознательным искажением истины. По его убеждению, оно бросало тень на каждого командира американской армии и подрывало моральное состояние американских войск и гражданского населения в Америке. До этого дня — до 8 января — Брэдли не только отказывался делать какие-нибудь заявления для печати, но даже не разрешал представителям печати обосновываться в его полевой ставке. Офицера по связи с прессой, появляющегося во всяком штабе высшего соединения с первого дня его существования, Брэдли до сих пор держал в своей главной ставке, находившейся всегда не менее чем в пятидесяти милях от полевой, из которой командующий руководил военными действиями.

Вся техника командования у Брэдли, как я уже говорил, сводилась к тому, чтобы самому стушевываться и выдвигать подчиненных ему командиров выдвигать в их собственных глазах, в глазах их войск и в глазах общественного мнения. Вот почему все знают так много о Паттоне и очень мало о Брэдли. Не следует думать, что Паттон присваивал лавры Омара Брэдли. Паттон любил показываться на подмостках, но он поклонялся Брэдли и держал себя необычайно лояльно по отношению к нему. Все дело в том, что Брэдли поощрял рекламирование Паттона во время всей кампании, так как знал, что реклама — это воздух для Паттона и его солдат, которые, как все добрые американцы, обожают видеть свои имена в печати. Брэдли верил в полезное действие на солдат публичной похвалы и постоянно приводил в бешенство своих офицеров разведки и расстраивал их планы, разрешая описывать в печати боевые эпизоды, хотя неприятель и мог косвенно извлечь из этого пользу.

— Солдату приятно, когда о нем пишут в газетах, и это хорошо действует на него", — говорил он.

Но что касается его самого, то Брэдли всячески старался избегать рекламы.

Во время кампании за возвеличение Монтгомери англичане уже знали характер Брэдли и рассчитывали, что он будет молчать. Они были уверены, что он не принадлежит к тому сорту людей, которые хотят или умеют защищаться от дружеского удара ножом в спину. И действительно, до сих пор он этого не умел. Если бы Монтгомери не дал своего интервью, а Геббельс не осветил бы это интервью прожектором, никто не помешал бы англичанам осуществить свои замыслы. Но когда Брэдли взбесился, он нарушил свои правила и нанес Монтгомери ответный удар, в печати же. Но и то, впрочем, он размышлял целый день, пока, наконец, решился.

Брэдли окончательно убедило сознание того обстоятельства, что английское правительство и английская печать всей силой своего авторитета поддерживают кампанию в пользу назначения Монтгомери командующим сухопутными войсками. Если истина не будет восстановлена, то, во всяком случае, будет подорвано доверие к американским вооруженным силам, и Монтгомери сохранит под своим командованием две американских армии. Даже если отбросить в сторону личную неприязнь Брэдли к английскому командующему, то оставался в силе тот упрямый факт, что, по его убеждению, Монтгомери не был талантливым военачальником. Это осталось бы на его совести, если бы он позволил передать Монтгомери две американских армии, не сделав даже попытки отстоять их.

При таких настроениях Брэдли было ясно, что если он попадет в подчинение к Монтгомери, для него останется только одно — уйти со своего поста.

И он знал, что Паттон уйдет вместе с ним. Между ними было соглашение на этот счет. Оба они считали, что под начальством Монтгомери не смогут служить, как следует своей стране и своим войскам. Брэдли не верил в Монтгомери ни как в генерала, ни как в человека. Он изменил бы своему долгу перед американской армией и американским народом, если бы притворился, что верит, или молчал, позволяя истолковать свое молчание в благоприятном для Монтгомери свете.

С трудом, обливаясь потом, — ибо он к таким вещам не привык, — Брэдли составлял заявление для печати, стараясь подыскать слова, которые точно передавали бы факты и в то же время не звучали бы, как полемика. 9 января он пригласил корреспондентов газет в Люксембург и лично передал им заявление[31]{31}.

В этом заявлении была одна фраза, вставленная в описание боя, точно нога в щель между порогом и дверью — той самой, которую англичане хотели захлопнуть у него перед носом. Это было простое утверждение, что Первая и Девятая армии находятся лишь под временным, а не постоянным командованием Монтгомери и вернутся под прежнее командование, как только будет восстановлен фактический контакт между Первой и Третьей армиями. Сделанное публично, такое заявление вынуждало и Монтгомери, и английскую печать назвать Брэдли лжецом, если бы они захотели по-прежнему утверждать, что Монтгомери поручено постоянное командование этими армиями, но назвать Брэдли лжецом было нельзя, так как временный характер этой меры черным по белому подтверждался в имевшихся у него приказах верховного главнокомандующего.

Заявление Брэдли деликатно обращало также внимание на тот неоспоримый факт, что Монтгомери не мог выиграть Арденнскую битву, так как он:

а) не принимал в ней никакого участия, пока не была установлена основная стратегия обороны, и

б) даже тогда командовал только северным сектором битвы, исход которой, как знали теперь уже все, был решен у Бастони.

Это произвело свое действие. Клика Монтгомери в Лондоне была выведена из равновесия, но вместо того чтобы отпрянуть назад, принялась размахивать кулаками. Газеты задыхались от ярости и всячески поносили Брэдли. Его обвиняли в том, что он "оскорбил Монтгомери.

Так как дело уже достаточно прояснилось, это превысило меру терпения, как Вашингтона, так и Парижа (где находилась ставка Эйзенхауэра), и даже в доме № 10 на Доуникг-стрит поняли, что игра проиграна. Когда интервью с Брэдли было опубликовано, Черчилль сам телефонировал Эйзенхауэру и просил передать Брэдли его извинения за поведение английской печати в вопросе об Арденнах. Говоря по секрету, сказал на этот раз Черчилль, вся шумиха была поднята небольшой группой друзей Монтгомери, которую он назвал "обузой для английского правительства".

По мнению штаба Брэдли, это был старый трюк — личное извинение за публичное оскорбление. Сам Брэдли верил в искренность извинений. Но каковы бы ни были намерения Черчилля, остается фактом, что только после того как Брэдли себя отстоял, было обеспечено возвращение Первой армии под американское командование. Это произошло, когда Первая и Третья армии встретились вблизи Уффализа.

Но беда, — а мы считали это настоящей бедой, — была поправлена лишь наполовину. Первая армия вернулась к Брэдли, но Девятая оставалась под командованием Монтгомери.

Передача Девятой армии англичанам имеет свою предысторию, начало которой относится к более раннему периоду, чем битва в Арденнах. В позиции, занятой англичанами, как это вообще свойственно им, помимо политических и личных соображений, было еще некоторое логическое основание, с которым волей-неволей приходилось считаться. Логическая основа английских претензий на распоряжение американскими войсками и военным снабжением заключалась в том, что, по мнению англичан, они имели право на пятидесятипроцентное участие в деле, но фактически могли участвовать в военных усилиях лишь в пределах от двадцати до двадцати пяти процентов. Поэтому, рассуждали они, американцы должны дать им дополнительные силы, чтобы установить пятидесятипроцентный баланс и чтобы они могли предъявить пятьдесят процентов счетов на пятьдесят процентов победы. Монтгомери, их командующий на театре военных действий, не сможет идти в ногу с американцами, если не получит необходимых средств из американских источников.

К концу 1944 года английская армия на континенте давно уже прошла через период максимального развертывания сил, и, чтобы держать ее в строю, давать необходимые пополнения и сохранять фронтовые дивизии в полном составе, англичане прибегали к планомерному каннибализму. Они поедали свои собственные соединения, то есть расформировывали одни дивизии, чтобы укомплектовать офицерами и солдатами другие. Английская армия, таким образом, сокращалась в размерах, и ей предстояло сокращаться и дальше, пока английское правительство упорствовало в своей политике и продолжало держать крупные гарнизоны в районе Средиземного моря и на крайних форпостах империи, стараясь обеспечить свое политическое будущее за пределами имперских владений, а не свое военное настоящее в Бельгии. С первой же минуты высадки во Франции американцы могли планировать все более и более крупные атаки и пускать в ход все более и более крупные силы. Монтгомери же был в состоянии держаться с ними наравне только до Кана. Чтобы дать сражение у Арнгема, он должен был, например, взять взаймы две американских дивизии и огромные соединения воздушного и сухопутного транспорта.

Английские начальники штабов доказывали, что с наступлением весны главные военные операции должны быть предприняты на севере под командованием Монтгомери. Но если Монтгомери должен был начать какое-то наступление на севере, то хоть о" и откладывал его до весны, — или точнее именно потому, что он рассчитывал отложить его до весны, — ему необходимы были еще войска для пополнения его тающей армии. Эти войска англичанам удалось выторговать у Маршалла или Эйзенхауэра еще осенью 1944 года, до Арденн. Едва войска Девятой армии начали высаживаться на берег, как они были уже проштемпелеваны: "для англичан"[32]{32}.

Правда, Брэдли спорил и доказывал, что ему нужна Девятая армия, и он хочет ее сохранить, но когда войска генерала Симпсона оказались запроданными, он согласился, что намеченные американцами пункты на юге могут быть взяты и без нее, если только мы получим достаточные пополнения для наших остальных дивизий, и нам будет выделено достаточно боеприпасов.

Девятая, армия оказалась второстепенной шахматной фигурой в арденнской игре. Занимая в Бельгии сектор, по существу оголенный от немецких войск, бедняга Симпсон жалобно взывал к Монтгомери, вымаливая разрешение на атаку. Фельдмаршал даже не пожелал его принять, чтобы выслушать его предложения.

После исторического арденнского интервью Монтгомери, Брэдли в разговоре по телефону сказал Эйзенхауэру, что американскому престижу нанесено тяжкое оскорбление и, по его мнению, Эйзенхауэр должен теперь возвратить ему, Брэдли, не только Первую, но и Девятую армию. Эйзенхауэр отнюдь не ответил отказом. Он сказал, что, возможно, Брэдли и прав. Ему самому приходилось теперь серьезно поставить перед собой вопрос о престиже. Но сделать он ничего не сделал, и Девятая армия осталась под начальством фельдмаршала до перехода через Рейн.

Таким образом, и на поле битвы, и за столом конференции сражение в Арденнах, происходившее при неблагоприятной погоде и на пересеченной местностей, закончилось победой американского командования. Но победа за столом конференции была признана за нами неохотно, осталась неполной и была урезана ограничениями.

Только когда русские 25 января нанесли свой удар, Брэдли действительно получил возможность извлечь все выгоды из обеих побед. Когда он сделал это, путь к разгрому немцев был открыт.

На каменистой дороге англо-американских военные отношений Арденны послужили поворотным пунктом. До Арденн Брэдли и его офицеры честно старались быть корректными и откровенными с англичанами, действовать совместно с ними на основе соглашений, заключенных с открытым сердцем. После Арденн об откровенности речи уже не было. Корректными старались быть до щепетильности, но откровенными — нет. Брэдли и под его руководством Паттон, Ходжес и Симпсон стали разрабатывать и выполнять свои планы, обходя официальные каналы командования, на новой основе, открыто обсуждавшейся ими только в своем кругу. Они исходили из признания неоспоримых фактов, которые говорили: чтобы разгромить врага при помощи лобового нажима и в возможно более короткое время, они должны, во-первых, скрывать свои планы от англичан, а во-вторых, буквально водить за нос эйзенхауэровский штаб верховного главнокомандования, наполовину состоявший из англичан, а наполовину из людей, на которых не действовали аргументы фронтовых генералов. Они полностью осуществили обе цели — и выиграли войну.

Глава одиннадцатая. Назло всем чертям и высшим сферам!

В момент, когда Восточный фронт потребовал от немцев усиленного внимания, они были более или менее уверены, что с англо-американской стороны им в ближайшее время ничто не угрожает. У Гитлера оставалось еще в запасе почти три зимних месяца, и он рассчитывал, что неблагоприятная погода помажет ему уравновесить превосходство союзников в воздухе и разбить любые возможные попытки наступления ограниченными силами на земле. Возможности серьезного наступления он вообще не допускал. По его твердому убеждению, американцы не ранее весны могли оправиться после крушения своих планов в Арденнах. Англичанам же, резонно рассуждал он, придется еще долго ждать, пока солнце высушит болота на северном побережье. Но когда начался великий отход, и все дороги от Арденн до Рейна оказались забиты машинами, пробивавшимися к посадочным пунктам, чтобы оттуда двинуться на восток, союзные гончие почуяли добычу. Вчерашнее уныние рассеялось, и волна оптимизма прокатилась по всем союзным штабам в Европе. Откуда-то возникло и утвердилось мнение, что предстоящее большое наступление будет последним.

Теперь все споры в высших сферах велись вокруг одного вопроса: где должен быть нанесен главный удар союзников? Следует ли стягивать союзные армии на север, к Гамбургу, или на юг, к Франкфурту?

Эйзенхауэр, только что расквитавшийся с арденнской проблемой, сразу попал из огня да в полымя, — нужно было как-то примирить и согласовать точки зрения обеих групп. Снова он оказался неспособным принять четкое и определенное решение. Но на этот риз его нерешительность сыграла в руку американцам; мы ничуть не сомневались, что карты стасованы с таким расчетом, чтобы вопрос решился не в пользу американской зоны, и потому, чем дольше оттягивался розыгрыш, а приток снабжения от нас не отключался, тем больше у нас оставалось времени для того, чтобы так, или иначе, подготовиться к наступлению.

В январе 1945 гада у верховного главнокомандующего были особые причины для колебаний. Предстояло открытие Мальтийской конференции, и тут все его планы должны были поступить на рассмотрение американского президента, английского премьера, начальников генштабов и его, Эйзенхауэра, патронагенерала Маршалла. Во всей переписке Эйзенхауэра с Маршаллом сквозит почти мальчишеское, школьническое отношение Айка к генералу, выдвинувшему его на столь высокий пост. Он с трепетом ожидал от Маршалла одобрения, старался всегда найти такой подход к вопросу, который бы тому понравился. А сейчас, после Арденнской битвы, он больше чем когда-либо, искал поддержки Маршалла, так как в это время впервые ясно почувствовал недовольство англичан.

Именно на Мальтийской конференций (за которой тотчас же доследовала крымская встреча), дилемма — Гамбургская равнина или Франкфуртский проход была поставлена на обсуждение, и обеим сторонам пришлось выложить карты на стол. Англичане высказались категорически за гамбургский вариант. Целый год они накапливали аргументацию для этого спора, и подобное усердие не осталось без награды.

Американский начальник генерального штаба, бывший в ту пору в Европе, стал на их точку зрения, заявив, что краткому равнинному маршруту должно быть отдано предпочтение перед длинным горным. Англичане начали вдалбливать эту идею американцам еще во времена Фредди Моргана (КОССАК). У Эйзенхауэра, вероятно, сразу стало легче на душе: может быть, обойдется без конфликта. Одно только еще смущало его: аргументы Брэдли в пользу южного варианта так и не были в сущности опровергнуты, а верховный главнокомандующий уже не питал такого неограниченного доверия к англичанам, как полгода назад.

Американские начальники генеральных штабов одобрили выбор северного направления главного удара, но несколько растерялись, услышав от англичан, что они могут предоставить для действий по ту сторону Рейна всего лишь двадцать пять дивизий. Маршалл счел, что этого явно недостаточно, чтобы довершить поражение Германии. Поэтому американцы произвольно увеличили число дивизий для удара на гамбургские равнины до тридцати пяти и сказали:

— О' кей?

Брэдли находился на фронте и, естественно, не мог выступить в защиту своей точки зрения.

Тогда вашингтонские плановики указали Айку, что даже после переброски таких значительных сил в английскую зону у американцев останется достаточно войск для второго, вспомогательного удара через Франкфуртский проход. Почему бы не попытаться осуществить его? Эйзенхауэр тотчас же ухватился за эту идею. Вот способ сделать так, чтобы все были довольны. Он выступил с поддержкой внесенного предложения, но у англичан оно не встретило энтузиазма, и они продолжали настаивать, что никакого вспомогательного удара быть не должно, так как это может ослабить силу главного удара.

Спор на Мальтийской конференции англичане проиграли. Их подвело собственное признание, что переброска боеприпасов и довольствия на правый берег Рейна в его низовьях связана с трудностями. План вспомогательного удара через Франкфуртский проход получил одобрение, — и Айку было предписано провести его в жизнь.

Но вот что самое замечательное во всей истерии: несмотря на то, что план удара через Франкфуртский проход получил официальное и бесспорное утверждение на Мальтийской конференции, — не успела конференция закрыться, как верховный главнокомандующий свел ее решение к нулю. Как это произошло, мы сейчас увидим. У нас, в штабе 12-й армейской группы, все перипетии мальтийской дискуссии известны не были, но мы последовательно узнавали следующее: во-первых, что grand finale будет разыгран Монтгомери, причем Девятая армия остается под его командованием; во-вторых, что роль Первой армии настолько уменьшается и ограничивается заранее предначертанными действиями, что и она как бы оказывается под оперативным руководством Монтгомери.

И, наконец, мы услыхали, что Третья армия, уже вгрызавшаяся в Западный вал на пути к Франкфуртскому проходу, получила приказ остановиться.

Что же произошло за время между решением конференции начальников генштабов об осуществлении вспомогательного удара и решением главнокомандующего Эйзенхауэра о его отмене? Когда-нибудь, возможно, сам генерал нам об этом расскажет, но, скорее всего — ничего особо таинственного тут не было, а просто офицерам его собственного штаба дружными усилиями удалось убедить его в том, что наличные силы не допускают вспомогательного удара и что у него не остается иного выбора, как только задержать Брэдли и протолкнуть Монтгомери. Это подтверждали десятки каблограмм, прошедшие через 12-ю армейскую группу, из которых ясно видно было, какой острый недостаток испытывала английская армия в людях, в специальном снаряжении, в боеприпасах. Англичане нажимали на Айка и не давали ему вздохнуть.

Чтоб быть справедливым по отношению к генералу Эйзенхауэру, нужно добавить, что значение русских побед, начавшихся примерно с середины января, в то время не получило еще должном оценки.

Организованная связь с русскими отсутствовала, и единственная надежная информация, полученная западными союзниками, исходила от самого Сталина. Сталин дал нам знать о своем намерении перейти в наступление с форсированием Вислы около пятнадцатого января, но при этом сам подчеркнул невозможность продолжать наступление после начала весенней оттепели, а потому и английские и американские разведывательные органы заранее сбросили эту операцию со счетов.

Говорят, военное министерство так мало верило в возможную победу России, что в Вашингтоне считали одинаково вероятным, как то, что русским удастся прорвать немецкий фронт, так и то, что они выйдут из игры и заключат перемирие с Гитлером.

Сейчас это предположение кажется фантастичным, но оно явилось отголоском господствовавшего в военных кругах летом 1941 года мнения, что русские не продержатся и шести недель.

Таким образом, в наивысших стратегических сферах Вашингтона и Лондона даже не ставился на обсуждение вопрос о том, как использовать сенсационную победу русских на Восточном фронте, — и когда эта победа осуществилась, все растерялись от неожиданности.

Эйзенхауэр находился в полнейшем неведении относительно положения вещей в Германии после прорыва русских и потому выступил на Мальтийской конференции еще один только раз — с осторожным планом полного очищения Прирейнской низменности до попытки форсировать Рейн. Вашингтонские плановики не видели в этом необходимости, но настаивать на немедленном форсировании великой реки не стали.

В американском штабе лица, не посвященные, должны были истолковать приказы Эйзенхауэра зимой 1944/45 года как окончание нашего активного участия в войне. На Первую армию надели путы, а Третьей предложено было окопаться вдоль немецкой границы и предоставить заботу о моральном состоянии войск офицерам специальной службы и Красному Кресту. Но задолго до того как верховное командование отдало приказ прекратить огонь, мы, посвященные, знали, что уже разработан план разгрома стоявшей против нас немецкой армии — назло всем чертям и высшим сферам!

Когда карты были выложены на стол, и оказалось, что командование игру проиграло, все колебания Брэдли относительно того, какой политики ему придерживаться, исчезли. Примирившись с тем фактом, что единственный способ добраться до немцев — это перехитрить и штаб Эйзенхауэра, и английское правительство, Омар сразу успокоился и повеселел.

У Брэдли по-прежнему были две армии: одна под командованием Ходжеса, другая — под командованием Паттона, и обе они уже несколько месяцев занимались тем, что копили и припрятывали боеприпасы и всевозможное снаряжение. Каждый рядовой, будучи предоставлен самому себе, позаботится о том, чтобы не терпеть нужды ни в патронах, ни в довольствии, и не зависеть от настроения снабженцев, — и точно так же обе американские армии еще с января стали принимать меры к тому, чтобы впредь никто не мог сажать их на голодный паек. Они уже успели накопить солидные запасы, причем все это было-спрятано в лесу и по большей части не значилось ни в каких реестрах.

Начиналось снизу: хозяйственные части отдельных батальонов требовали боеприпасов в возмещение израсходованных, — которые, впрочем, никогда израсходованы не были, — и набивали ими доверху машины обоза. Пятигаллонные бидоны с бензином списывались тысячами, как потерянные в бою, — и потом каким-то чудом появлялись снова, в виде запасных бидонов на грузовиках. Американская армия еще с сентября хорошо запомнила, что значит — терпеть недостаток в снабжении. Не стоило большого труда внушить ей, что это не должно повториться. Каждая дивизия сама заботилась о своих нуждах. Корпусное командование всякими правдами и неправдами старалось выкачать запасы из штаба армии. Снабженцы в штабе армии вздыхали, жалостно качали головой и развертывали бесконечные статистические сводки в подтверждение того, что запасы тают не по дням, а по часам. Коммуникационная зона покорно доставляла требуемое. У Брэдли сундуки ломились от добра.

Брэдли изучал положение противника на своем участке фронта и был доволен тем, что видел. В первый раз за все время он имел дело с устойчивой армией, — все вновь формируемые немецкие дивизии уходили на восток. Во главе этой армии стоял новый генерал, Кессельринг, только что возвращенный из Италии, где он успешно руководил оборонительными действиями; но Брэдли чувствовал, что Кессельринг прибыл слишком поздно; Омар успел уже присмотреться ко всем командующим армиями и корпусами, которые Кессельрингу предстояло возглавить. У командующего американской армейской группой были запасы снаряжения, были войска, были разработанные планы и точное представление о силах врага. И потому, наперекор приказам, он стал воевать.

Фактически игра началась несколько раньше, когда Брэдли удалось убедить Эйзенхауэра включить в приказ о переходе к обороне одно слово: «активная». В новой редакции приказ читался так: "Вы возьмете на себя активную оборону" — в смысле маневра, имеющего целью отвлечь часть войск противника на американский фронт и освободить путь для главного наступления — наступления англичан. Это одно словечко «активная» развязало руки Брэдли и Паттону. Они уселись рядышком и стали шептаться, точно два школьника, замышляющие шалость.

Армия Паттона, выпрямив фронт после ликвидации арденнского выступа, расположилась вдоль небольшой речки на немецкой границе. Очевидно, исходя из понятия "активной обороны", необходимо было выслать на другой берег патрули — просто для того, чтобы потревожить противника. В роли патрулей случайно оказались целые батальоны, форсировавшие реку штурмом — в зимнее время, когда стремительный горный поток разрушал понтоны и относил вниз по течению штурмовые суда. Переправившиеся на другой берег батальоны там и оставались. Очевидно, исходя из понятия "активной обороны", необходимо было закрепиться на позициях, захваченных на другом берегу. Паттон приказал закрепляться, и через реку наведены были тяжелые мосты для переправы танков. Но на другом берегу были горы, господствовавшие над захваченными позициями. Поэтому, продолжая исходить из понятия "активной обороны", Паттон двинул свои войска на штурм горной гряды — просто для того, чтобы прикрыть место переправы от огня противника. А за горной грядой лежала долина, и в ней протекала другая река — и нужно было спуститься к берегу, а затем наладить переправу, а затем прикрыть ее, заняв позиции на следующей горной гряде. Именно так, поверьте моему слову, Паттон прошел со своей Третьей армией непроходимые леса Эйфеля, те самые леса, откуда немцы начали свое наступление на Арденны. Он избрал тот путь в Германию, который не мог внушить опасений даже самым предусмотрительным офицерам немецкого генштаба.

В качестве приманки, для того чтобы убрать немцев с дороги Монти, "активная оборона" американской армии блистательно оправдала себя. Был момент, когда к центру американского наступления оказалось стянуто не менее шестидесяти процентов всех немецких дивизий, оперировавших на Западном фронте. И все же немцам приходилось отступать.

Между тем Брэдли получил новый приказ, во изменение приказа о приостановке продвижения. Изменение касалось северного фланга. Ему предписывалось прорвать Западный вал со стороны Аахена, для того чтобы прикрыть южный фланг наступления Монтгомери. После этого он должен был идти на Рейн, но не дальше, чем было необходимо для того, чтобы защитить Монтгомери от возможного флангового удара с юга.

Брэдли и Ходжесу только того и нужно было. Прикрываясь этим приказом, они тотчас же стали планировать маневр, который не только вывел бы их на десять миль дальше Аахена, но позволил бы форсировать Рейн и продвинуться по дуге вдоль границ неприступного Рурского бассейна, тем самым завершив его окружение. Формально подобные действия вполне оправдывались: получив приказ прикрыть чужой фланг, командир обязан его выполнить, хотя бы даже для этого потребовалось выиграть чужую битву.

Пека шли все эти приготовления, Монтгомери и английская пресса не щадили усилий, рекламируя предстоящий переход войск Монтгомери через Рейн.

Объявлялось, что эта операция по своему историческому значению уступает разве только высадке на Нормандском берегу.

Самые хитроумные планы составлялись для того, чтобы обеспечить успех группировке Монтгомери, состоявшей из американской Девятой армии и английской Второй. Зимой 1944/45 года целые дивизии снимались с фронта и отправлялись на специальную подготовку. В кинотеатрах демонстрировалась хроника, показывавшая учебные переправы на реке Маас. Королевский и американский военные флоты получили приглашение оказывать консультационную помощь. Дороги были загружены всевозможными земноводными транспортными средствами, направляющимися к передовым складам. Установка декораций подходила к концу: можно было не сомневаться в успехе спектакля. Под командованием Монтгомери Рейн будет форсирован и враг побежден силой английского оружия; американцам же вместе с канадцами достанутся любезные поклоны в благодарность за содействие. Первенство в этой войне, — упущенное раз при Кане, второй раз при Арнгеме, третий раз просто ускользнувшее из рук Монтгомери, когда он пытался записать себе в заслугу арденнский эпизод, — наконец будет выиграно им, Монтгомери, выиграно Британской империей.

Дело было верное. Но когда настал день премьеры, 23 марта, Первая американская армия Ходжеса уже больше двух недель находилась по ту сторону Рейна, перейдя его по Ремагенскому мосту, а Паттон с боями переправился ниже Франкфурта, разгромив всю немецкую армейскую группу «Б» на левом берегу и захватив множество пленных.

Дело было верное для англичан. Но не прошло и двух недель после форсирования Рейна войсками Монтгомери, как американская Девятая армия форменным образом сбежала из-под его командования и оправдала это беспримерное нарушение дисциплины тем, что образовала северную клешню в самом блистательном маневре окружения за всю вторую мировую войну, да, пожалуй, и за всю вообще военную историю. И в то время как танки Монтгомери, согласно предсказаниям, увязли в болотах сразу же за Рейном, Ходжес и Паттон, соединившись, прошли через Франкфуртский проход, выполняя обещание, данное за столом конференции год тому назад. А за франкфуртским проходом лежала вся Германия, ворота которой теперь были распахнуты настежь, — и это означало конец войны.

Что же касается Союзного верховного главнокомандующего Эйзенхауэра, то он всю весну был занят тем, что оформлял победы, одержанные без его ведома. Брэдли, весьма предусмотрительно, писал свои донесения только посла того, как бывал решен исход боя. Так, например, когда мы взяли Ремагенский мост (вопреки специальному приказу СХАЭФа очистить весь левый берег Рейна, прежде чем предпринимать попытки форсирования, где бы то ни было), Омар по телефону сообщил об этом Айку, как только удостоверился, что солдаты Ходжеса уже находятся на другом берегу. И Омар охотно предоставлял Айку сообщать в Лондон и Вашингтон об этих успехах, как о своих собственных, — в конце концов, это было его право как верховного главнокомандующего; лишь бы только он сообщало них не раньше, чем Омар подготовится к новому удару по фрицам. А удары следовали непрерывно, один за другим.

Перелом в погоде наступил около середины февраля. В одно прекрасное утро мы проснулись и увидели, что уже весна — теплая, мягкая весна. Мы думали — может быть, это так, случайная оттепель на день, на два; но погода установилась прочно. Зима выбыла из строя — до следующего года.

За две недели дороги тоже выбыли из строя. Мы перевели свою главную квартиру из Люксембурга в Намюр, в Бельгию, чтоб быть ближе к центру армейской группы; и когда мы теперь поехали назад в Париж, оказалось, что длинные прямые дороги, построенные, вероятно, еще римлянами, стали непроезжими даже для джипов. Макадамовое покрытие треснуло посредине, и края трещин задрались кверху на фут или два, а песчаное основание превратилось в густую, вязкую кашу. Тысячи военнопленных работали на дорогах, заделывая камнями образовавшиеся глубокие щели; местное население целыми деревнями выходило помогать.

Некоторые магистрали, по которым шел подвоз к фронту, пришлось совсем закрыть, на других скорость езды была ограничена двадцатью милями в час. Надо было долго ждать, пока все кругом подсохнет, но теплый воздух помогал делу, а главное, людям стало легче, прекратились болезни, связанные с зимними холодами. Впрочем, от сырой холодной грязи многие еще страдали окопным ревматизмом.

Все снабжение войск, перешедших в наступление на Рейнскую низменность, шло теперь по тем немногим дорогам, которые не совсем еще развезло. В районе Западного вала дороги были в таком скверном состоянии, что проехать на джипе несколько миль подряд считалось событием. Когда мы миновали холмистую пограничную зону, Рейнская низменность показалась нам раем. Не то чтобы грунт здесь был крепче, но ему не пришлось в течение целой зимы выдерживать многотонную нагрузку американских военных машин, как в Бельгии и Франции. Держась середины дороги, можно было гнать на полную скорость.

Мы уже повидали разрушенные города в Нормандии, — кто забудет Сен-Ло, где не осталось ни одной целой стены! — но в тех городах Рейнской низменности, которые приняли на себя первый удар, картина разрушений оказалась еще страшнее. Уже в Аахене, вспоминая Сен-Ло, мы с удовлетворением смотрели на длинные, сплошь выгоревшие кварталы, а Юлих и Дюрен были буквально сравнены с землей. В них только и осталось, что улицы, которые можно было расчистить бульдозерами и приспособить для движения. По сторонам этих расчищенных каналов были одни сплошные развалины, и в них вились пучки телефонных проводов.

Но за обращенными в прах Юлихом и Дюреном лежали совершенно нетронутые немецкие деревни. По-видимому, после прорыва первой линии обороны танки шли дальше без единого выстрела. Одно обстоятельство особенно поразило нас после Франции: как мало снаряжения немцы бросали по дороге. Мы сначала решили, что им удавалось брать его с собой, но вернее, что им просто нечего было оставлять.

Деревни Рейнской низменности были первыми «нормальными» деревнями, которые мы увидели в Европе. Во Франции есть немало городов, не пострадавших от военных действий, но в тех, где нам пришлось побывать, непременно находилось несколько домов, разрушенных если не в эту кампанию, то еще в 1940 году, когда в них вступали немцы. В то время немецкая авиация полностью господствовала в воздухе, и она позаботилась о том, чтобы в каждой деревне упала хоть одна бомба — для острастки жителей. Наконец, даже те деревни, которые не пострадали непосредственно от бомбардировки, казались мрачными, запущенными и печальными. Прирейнские же деревушки, напротив, были чистенькие и нарядные. Французы намучились, наголодались, зимой намерзлись. Немцы дышали здоровьем. Видно было на глаз, что они сосали кровь всей Европы и жирели от нее.

Встречали тут американцев вполне дружелюбно. Видимо, слух о том, что американцы не похожи на свирепых дикарей, какими их изображала немецкая пропаганда, успел опередить нас. Крестьяне рассказывали, что отступающие солдаты, проходя через деревни, советовали им не слушать приказов наци и не оказывать союзникам сопротивления. Вообще моральное состояние немецких войск на Рейнской низменности явно оставляло желать лучшего. Так, давно уже стало привычным, что солдат, придя на побывку с Восточного фронта, поддавался уговорам домашних и дезертировал. Когда представители «Вермахта» являлись за ним, его и след успевал простыть.

На нашем фронте царила порядочная неразбериха. Подвижные колонны, врезавшиеся в Рейнскую низменность, перепутались так, что даже на аккуратно размеченных картах штаба армейской группы трудно было разобраться в обстановке. При взгляде на равнину, за которой на горизонте вырисовывались шпили Кельна, казалось маловероятным, чтобы даже дивизионный командир сумел точно представить, где, собственно, находится его дивизия. У каждой американской военной машины имеются спереди и сзади знаки с номером и шифром части. На любой дороге мы встречали машины, по крайней мере, из десяти различных частей. Некоторые заехали чуть не за сто миль сто своего командного пункта.

События развивались так быстро, что все сбились с толку, а больше всех — регулировщики военной полиции, которые, стоя на перекрестках, почесывали в затылке, стараясь выговорить названия пунктов и сообразить, куда какая дорога ведет. Я приехал за день до занятия Кельна. Командный пункт одной из пехотных дивизий три раза за этот день переменил место. Это была моя старая знакомая- 1-я пехотная дивизия, и как раз перед моим приездом в штаб дивизии там был получен приказ наступать только на южный район города. 1-я дивизия сочла себя обиженной. Она полагала, что заслужила право на более активное участие в такой легкой операции, какой рисовался захват Кельна. Основной достопримечательностью отведенного ей района была канализационная распределительная станция. 1-я дивизия поклялась, что как только она займет станцию, она пустит насосы обратным ходом и зальет все уборные в городе. К счастью, позднее приказ был изменен, и эта страшная месть не осуществилась.

После успехов, достигнутых за последнюю неделю, настроение у всех было приподнятое. Я проехал дальше, на КП батальона, уже вступившего в предместья Кельна. Немецкая артиллерия по ту сторону Рейна не жалела снарядов, чтобы преградить американцам дорогу и выбить их из деревень, где они укрывались. Но это было все равно, что затыкать булавками отверстия решета: американские войска просачивались через брешь в Западном валу и растекались по Рейнской низменности тысячами ручейков. Продвигаясь по равнине, даже вдоль самого берега Рейна, не трудно было обходить зоны немецкого артобстрела. Видя, что такое-то селение простреливается немцами, вы просто брали вправо или влево от него. Видимость была отличная, и ничего не мешало на пути.

Когда я прибыл в расположение батальона, там сводились счеты личного характера с немецким майором по фамилии, кажется, Мюллер. Этого Мюллера в батальоне знали как облупленного: среди захваченных пленных много было его офицеров и солдат. Мюллер засел в одном из домов предместья и воевал за Германию сам по себе. У него не было связи с высшим командованием, но из первоначального состава его части при нем оставалось достаточно испытанных вояк, чтобы перехватывать отставших солдат, пробиравшихся к Кельну. Таких он ловил, давал им автомат в руки и гнал обратно в бой. У него был большой запас оружия и боеприпасов, были даже зенитные орудия из противовоздушной обороны Кельна. Ребята из 1-й дивизии окружали его очередную позицию, обстреливали ее, сначала из ракетных минометов, потом легким пулеметным огнем; и спустя некоторое время оттуда появлялось десятка два солдат, держа руки вверх. Но пока их брали в плен, пока всю позицию внимательно осматривали — нет ли там подрывной ловушки, — Мюллер с другим взводом успевал уже занять другую группу домов, и нужно было все начинать сначала. Говорили, что у этого Мюллера полно коньяку и папирос и что вообще устроился он неплохо. Но в тот вечер у него либо вышел весь коньяк, либо некого было перехватывать, — потому что он вдруг исчез, и американская пехота вступила в город.

Из 1-й дивизии я поехал дальше по Рейнской низменности, пробираясь через танковые и пехотные колонны, мчавшиеся на юг и восток. Одной из этих колонн предстояло закончить свое стремительное продвижение на том берегу Рейна, за Ремагенским мостом. В первый раз после прорыва у Авранша ребята получали удовольствие. Кругом все было новое и незнакомое, не было ни военной полиции, ни ограничения скорости езды, и каждый чувствовал, что теперь ему сам черт не брат. Время от времени раздавалась отдаленная стрельба или где-то бухал снаряд, прилетевший из-за Рейна. Но по сравнению с зимой на границе это была просто опереточная война. Так приятно было ехать по весеннему солнышку и не чувствовать ни усталости, ни страха, ни забот. Когда я вернулся в горы, к месту, где был прорван Западный вал, через брешь уже тянулись длинные колонны обоза с бензином и снаряжением. Инженерные части наводили деревянные мосты вместо понтонных переправ, штурмом бравшихся неделю тому назад. Уже началась даже расчистка железнодорожных путей. Весь день летали взад и вперед бомбардировщики и истребители, и только раз я видел, как конвоиры вдруг стали выписывать замысловатые фигуры, характерные для "собачьей драки".

Победа заставила себя долго ждать, но сейчас она неслась на всех парах.

Всем описаниям военных действий присуще известное однообразие, и оттого рядовому читателю они неизбежно должны казаться скучными. Но если найдется читатель, способный выдержать застольную беседу в духе дедовских времен на тему о том, "как мы сражались", когда ножи, вилки и ложки изображают корпуса и дивизии, а опрокинутые вверх дном тарелки и стаканы долины и горы, — такому читателю я решусь предложить рассказ о кампании, которая привела американцев из-за Рейна на Эльбу.

Эта кампания как бы подводила итог долгим спорам о том, кто лучше и разумнее воевал на континенте. Здесь во всем — в расчете времени, в самом ведении операций — сказались черты, которые должны были бы вновь возвысить в глазах мира старинные американские добродетели: честность и упорство, чуть сдобренные для приправы хитрецой и юмором янки. Омар Брэдли всей своей линией поведения в эту кампанию напомнил мне Веньямина Франклина при французском дворе. Он проявил остроту и проницательность ума в сочетании с простотою и прямолинейностью характера. Он отлично разбирался и в сложной путанице противоречивых стремлений и интересов в главных ставках, и в труднейших перипетиях самой кампании, — и ни разу, ни на мгновение не утратил своего чувства реальности. Он все время оставался американцем до мозга костей, никогда не забывал о родной стране и всегда был на уровне тех задач, которые ему приходилось решать.

Гала-представление, которым закончилась война, было разыграно на трех аренах. С марта до мая действие происходило на всех трех одновременно.

На северной арене шел номер Монтгомери — сенсационная переправа через Рейн, успех которой был заранее подготовлен рекламой и газетной шумихой. Но когда номер начался, — а он действительно был хорошо поставлен и сошел удачно, — никто его не смотрел: внимание зрителей было отвлечено более волнующим аттракционом на других аренах — центральной, где действовала Первая армия, и южной, где подвизалась Третья.

В программе — как и во все почти время кампании — был еще дополнительный номер; его исполняла американская 6-я армейская группа Деверса, которая высадилась 15 августа на юге Франции, прошла вверх по течению Роны и заняла свое место на южном участке германского фронта. В состав 6-й армейской группы входили американская Седьмая армия и французская Первая. Этот дополнительный номер был сильным номером, и будущие авторы героических новелл о войне почерпнут немало сюжетов из истории франко-американского похода. 6-я армейская группа освободила значительную часть французской территории, истребила великое множество немцев и захватила несколько сот тысяч пленных. Она сделала нужное и важное дело. Но в программу циркового зрелища истории она все же вошла лишь как дополнительный номер, и таким и осталась — от момента высадки на Ривьере до заключительной полушуточной, полусерьезной ссоры с французским правительством из-за того, кому будет принадлежать честь (и преимущество) взятия Штутгарта.

Без 6-й армейской группы война на континенте не могла быть выиграна; но не 6-я армейская группа выиграла эту войну. Она оставалась привеском до самого конца своего боевого пути, и даже почетная привилегия — принять сдачу германских войск на своем участке фронта — ей не досталась: фельдмаршал Александер и генерал Марк Кларк пожали плоды победы, которую 6-я армейская группа начала готовить до своей переброски во Францию. Кампания, закончившаяся этой победой, была, пожалуй, самая ожесточенная, кровопролитная, трудная и тягостная за всю войну, включая и тихоокеанский театр: это была кампания против Кессельринга в Италии, двадцать месяцев непрерывных боев от носка итальянского сапога до подножия Альп.

Вот, вкратце, что произошло на американских аренах циркового представления, закончившего войну.

Арена Паттона. Как мы уже видели, Паттон начал с того, что, получив приказ об активной обороне, прошел почти до середины неприступного и непроходимого Эйфеля. А когда он прошел до середины Эйфеля, Эйзенхауэру ничего не осталось, как только санкционировать задним числом его продвижение — разрешить ему быть там, где он уже без разрешения находился. Сверх того Джорджи добился права послать в наступление одну танковую колонну, в виде эксперимента, — посмотреть, что из этого выйдет. Выбор его пал на 4-ю танковую, уже успевшую прославиться в этой войне. 6 марта 4-я танковая пошла в наступление и за два дня покрыла пятьдесят миль, отделявшие ее от Рейнской низменности в районе Кобленца. Путь ее лежал по такой труднопроходимой местности, что танкам пришлось тащить на буксире даже могучие 2,5-тонные трехосные грузовики — самые сильные машины, когда-либо построенные человеком. 4-я танковая шла к Рейну с такой быстротой, что отступающая немецкая парашютная дивизия, которую она обогнала по дороге, никак не могла за ней угнаться и явилась на Рейн, только когда американцы уже прочно закрепились на берегу.

Итак, на арене Паттона Третья армия с легкостью и изяществом совершила воздушный акт под куполом и одной рукой уцепилась за трапецию Рейна. Между тем на соседней арене готовился другой трюковой номер — переход по канату через Ремагенский мост. Подготовка к этому номеру заключалась в следующем:

Арена Ходжеса. В феврале Монтгомери принял все меры к тому, чтобы прочно удержать Брэдли на месте. Фельдмаршал сэр Бернард снова занялся изданием приказов через Эйзенхауэра, и Брэдли получил строжайшее предписание озаботиться зашитой южного фланга предстоящего наступления англичан. Во избежание недоразумений, Монтгомери точно разъяснил американцам, что от них требуется: Первая армия Ходжеса, наступая от Аахена, должна форсировать реку Pep, огибающую с запада Рейнскую низменность, и идти в направлении на Кельн — до половины пути, до реки Эрфт, которая правильным полукругом обрезает Рейнскую низменность перед Кельном. В этом месте, по данным воздушной разведки, противник возводил сложные полевые укрепления, и здесь Первая армия должна была закрепиться на захваченных позициях.

Монтгомери полагал, что это ограниченное продвижение исчерпает все возможности Первой армии; должно быть именно потому в приказе Эйзенхауэра не было оговорено, что дальше ей двигаться не разрешается. Приказ только подчеркивал, что позиции на Эрфте должны быть прочно закреплены любой ценой, для того чтобы Монтгомери мог не опасаться флангового удара с юга.

На самом же деле события приняли вот какой оборот: в назначенный срок — назавтра после дня рождения Вашингтона — Первая армия форсировала Pep и устремилась дальше с такой быстротой, что, не останавливаясь на Эрфте, буквально смела немецкие позиции на другом берегу и несколько часов спустя уже находилась в предместьях Кельна.

Точно так же, как в свое время Брэдли подсказал Паттону вольное истолкование приказа об "активной обороне", — он теперь дал понять Ходжесу, что, выполнив обязательства перед Монтгомери (то есть, дойдя до Эрфта), тот дальше свободен в своих действиях. Он может взять Кельн, может захватить какой-нибудь мост через Рейн — если там найдется хоть один целый. Все эти указания Брэдли шли вразрез с приказами Эйзенхауэра, строго предписывавшими оставаться на западном берегу Рейна.

Не прошло и нескольких часов, как в армии распространился слух о том, что разрешается захватывать мосты через Рейн. Каждый корпусный и дивизионный командир Первой армии, а за ними все полковые и батальонные командиры стали строить планы захвата. Вот это была война во вкусе американцев — двигаться, наступать, захватывать! Шесть долгих месяцев, за редкими исключениями, они только и слышали: "Остановитесь!" "Задержитесь!" "У нас нет для вас боеприпасов!" — красный огонь светофора сменялся желтым, а желтый опять красным, зеленый не появлялся почти совсем. И вот, наконец, здесь, на Рейнской низменности, загорелся перед ними зеленый огонь — раз и навсегда. "Вперед, в Германию, и снова вперед!"

Брэдли прекрасно учел обстановку и сделал выводы. Его приказы, напоминаю, что письменных приказов не было, а была просто договоренность между командирами и по всем звеньям системы управления, — давали именно то, чего требовала обстановка. У Монтгомери были все преимущества, была приданная ему на усиление Девятая американская армия, британский и американский флоты и столько авиации, сколько физически можно было сосредоточить над одним участком европейской территории, — и тем не менее, он продолжал вопить, требуя у Эйзенхауэра еще саперных батальонов, еще то одного, то другого, утверждая, что иначе он вообще не может выступить против страшных немцев. Сам Эйзенхауэр хотел, во что бы то ни стало очистить Рейнскую низменность, прежде чем двигаться дальше. Но Брэдли был убежден, что страшные немцы уже при последнем издыхании, а потому сейчас самое время дать волю командирам, и — вперед, каждый за себя!

Брэдли был прав, и это наглядно подтвердилось. Первые прорвавшиеся колонны американцев привели в замешательство немецкое командование. Вся обстановка на Рейнской низменности менялась так стремительно, что спустя двадцать четыре часа после начала наступления немцам стало ясно: принять бой они не могут, и единственный путь — отходить за Рейн и взрывать за собой мосты.

Захват Ремагенского моста подвижной колонной 9-й американской танковой дивизии, ударившей на юго-восток после прорыва на Рере, вовсе не был случайной удачей, как это могло показаться читателям газет, или даже профессиональным военным, где-нибудь за три тысячи миль от места действия. Рейнские мосты — грандиозные сооружения, и хлопушками такой мост не взорвешь. Даже когда сделана вся предварительная подготовка для взрыва при отступлении, выбор момента представляет одну из труднейших задач во всей практике военного дела. Какой-нибудь арьергард должен остаться и быть предоставленным своей судьбе — умереть, сдаться в плен или вплавь переправиться через Рейн, для чего нужно быть, по крайней мере, рекордсменом.

Когда Первая армия форсировала Pep, на Рейне еще было с десяток мостов, годных для переправы. Каждый американский командир облюбовал какой-нибудь из них, надеясь захватом его увенчать свою боевую карьеру. На многие мосты пришлось даже по два, по три претендента. Состязание по захвату моста через Рейн велось по всем традициям американских прерий. Выстрел возвестил, что старт дан, и можно было держать пари, что одна из американских колонн пробьется сквозь общую свалку и переправится через мост прежде, чем будет включен ток в детонатор. И 9-я танковая выиграла состязание.

Мост ей достался трудный — он сильно пострадал от наших бомбежек, и сами немцы, еще за месяц до нашего прихода, объявили его ненадежным для тяжелого транспорта. Правда, весь этот месяц немцы усиленно его ремонтировали, предвидя возможное отступление, так что, когда мы его захватили, танки с грехом пополам могли по нему пройти.

Так же и по своему месторасположению Ремагенский мост был самым неудобным для переправы. Его восточный конец упирался в крутые, обрывистые горы, которые при хорошей системе укреплений, взять приступом почти невозможно. Однако, именно по причине их неприступности, немцы не укрепили этих гор. После первой же атаки американцы очутились на ближайшем гребне.

И все же один из старших американских офицеров вместо почестей и наград получил снижение в чине за то лишь, что не продвинулся со своей частью дальше в течение первых сорока восьми часов. Мост несколько дней находился под обстрелом немецких батарей.

Гитлер лично задался целью сбить нас с Ремагенского предмостного укрепления и не щадил для этого усилий. Несколько дней мы все опасались, что дело кончится плохо.

Ремагенский мост скончался от ран через десять дней после того, как мы его взяли. Но и десяти дней оказалось достаточно. За это время успели навести два понтонных моста, и Первая армия прочно закрепилась на восточном берегу Рейна. Немцы, в ярости и страхе, как бы ремагенское предмостное укрепление не послужило плацдармом для нового прорыва, принялись оголять весь Рейнский фронт, сосредоточивая силы против нас. Местные резервы, поджидавшие Монтгомери, снялись с места и двинулись на юг, чтобы задержать Ходжеса.

Снова на арене Паттона. Для Джорджи Паттона это была большая незадача: ведь наступление на Рейнскую низменность начали его войска, и они же прорвали немецкую оборону в горах еще до удара на севере, а честь первой переправы через Рейн досталась солдатам Ходжеса. Но, несмотря на эту неприятность, Джорджи продолжал заниматься своим делом — и весьма успешно. А его дело было — выйти к Франкфуртскому проходу.

Немецкая армия, разбитая Паттоном в лесах Эйфеля, отступала не за Рейн, а на юго-восток за Мозель. Река Мозель течет к Рейну под прямым углом и образует одну из границ куска сильно пересеченной местности, которую с двух других сторон замыкают Рейн и Саар. Местность эта носит название Пфальц, и Франкфурт лежит по ту сторону Рейна, против ее северо-восточного угла. Хотя Паттон и вышел уже на Рейн, ему предстояло выдержать еще одно большое сражение, прежде чем устремиться к своей заветной цели Франкфуртскому проходу.

Как и тогда, перед Эйфелем, приказа о продвижении Паттон не получил. Снова ему было предписано задержаться — на этот раз на Мозеле, — и снова Брэдли нашел для него способ обойти и СХАЭФ и немецкую армию.

Южный край Пфальца идет по границе Германии. В этом секторе 6-я армейская группа Джеки Деверса уперлась в Западный вал и остановилась. Именно здесь, во время арденнского наступления, Гиммлер лично стал во главе немецких эсэсовских войск и предпринял диверсию, настолько успешную, что в результате ее американская Седьмая армия вынуждена была отступить к линии Мажино. Это произошло всего за несколько дней до того, как русское наступление заставило немцев прекратить начатые действия и отойти в противоположном направлении — назад к Западному валу. Все эти обстоятельства задели за живое Деверса и Пэтча (командующего Седьмой армией), и они уговорили Эйзенхауэра дать им несколько дивизий Паттона, чтобы укрепить южный фланг американского фронта и начать наступление на Пфальц. Эффект коронного номера англичан на севере не должен был пострадать от этого наступления, — напротив, оно им шло на пользу, так как, во-первых, ослабляло Омара, во-вторых, отвлекало противника на юг. Монтгомери не стал возражать.

Удар 6-й армейской группы на Пфальц был задуман как развернутое наступление на очень широком фронте и должен был отогнать немцев назад за Рейн. Он планировался целый месяц, но когда все уже было готово, Паттон взял Трир, прорвав Западный вал на юге, и вступил в Эйфель. Большое число немецких войск попало при этом в «котел», остальные отступили за Мозель.

Чтобы уравнять шансы Деверса, Паттону было предложено держать фронт на Мозеле, пока Седьмая армия займется очисткой южной части территории. Армия Паттона, после передачи нескольких дивизий Деверсу, уже не считалась достаточно сильной, чтобы оказать Седьмой армии существенную поддержку в наступлении.

Иными словами, занятие Пфальца должно было явиться бенефисом 6-й армейской группы; но Брэдли сумел воспользоваться своим возросшим за это время престижем и уговорил Эйзенхауэра не делить район боя на зоны между отдельными армейскими группами, но предоставить ему координировать свои действия с действиями своего соседа, Деверса. Деверс был согласен, и атака началась. В самую последнюю минуту Брэдли разрешил Паттону переправить некоторое количество войск через Мозель, чтобы отвлечь внимание немцев.

И вторично активная диверсия Паттона сделалась центром всей операции. Главную роль снова играла 4-я танковая. По приказу Паттона одна пехотная дивизия штурмом форсировала Мозель близ устья, и как только был наведен мост, 4-я танковая устремилась на другой берег. Темп продвижения был неплохой — тридцать две мили в первые же двадцать четыре часа. И снова колонны 4-й танковой дивизии вышли на Рейнскую низменность, на этот раз в виду Франкфурта, зайдя прямо в тыл двум немецким армиям, которые уже успели отбить первую атаку Седьмой армии Деверса.

Лишив немцев возможности удерживать их позиции в Пфальце, Паттон двинул в горы вслед за 4-й еще одну танковую дивизию, а за ней еще одну, без передышки. Противник дрогнул и стал поспешно откатываться к Рейну. Американские танковые колонны, наступая со всех сторон, врезались в гущу отступающих в беспорядке немецких войск, создавая сотни «котлов» и захватывая десятки тысяч пленных. После крушения Западного вала Седьмая армия пошла на стык с Третьей и закончила окружение немецкой группировки в районе Ландау.

Деверса протащил через Западный вал Паттон. Он преподнес Деверсу Пфальц в подарок, а сам, не задерживаясь, повернул на юг и переправился через Рейн на Франкфуртском направлении. Удар был нанесен так смело и неожиданно, что авангарды высадились почти без единого выстрела противника. Официальной датой форсирования считается 22 марта. На самом деле переправы были захвачены Третьей армией несколькими днями раньше, действиями усиленных патрулей.

Но на 23 марта назначил свой переход через Рейн сам Монтгомери, и Джорджи специально придержал сведения о форсировании реки Третьей армией, чтобы подпортить Монти эффект в прессе.

Итак, с армией, которую не считали достаточно сильной даже для существенной поддержки, Паттон выполнил всю задачу, возложенную на 6-ю армейскую группу, и превратил в комедию сложные приготовления Монтгомери к переходу Рейна на севере. Более того, усилиями Паттона и при поддержке самого Брэдли Третья армия вышла на тот путь, который давно уже облюбовал американский главнокомандующий, — путь в глубь Германии через Франкфуртский проход.

А между тем на арене Монтгомери… В то время как в центральном и южном секторах фронта происходили все эти знаменательные события, на севере тоже было очень оживленно. Напомним, что еще в начале кампании, чтобы выйти к Рейну для своей исторической переправы, Монтгомери должен был сломать последние укрепления Западного вала и очистить от немцев прилегающие территории. С этой целью он задумал классическое наступление «клещами»: канадцы по дуге вдоль Рейна продвигаются к югу, а Девятая американская армия, вошедшая в состав группировки Монтгомери, сначала вклинивается по прямой севернее Кельна, а затем поворачивает на север и идет на соединение с канадцами. Таким образом, район укреплений Западного вала между Аахеном и Арнгемом оказывается блокированным, и Рейнская область на всем протяжении от Кельна до Арнгема очищается от противника. Все это должно было осуществиться в результате синхронизированной атаки в первых числах февраля. Выйдя на Рейн, Монтгомери предполагал перегруппировать свои силы, дождаться сухой погоды и форсировать реку.

Великий переход обозначался в плане шифром «Грабеж», канадская операция по очищению плацдарма получила название. «Веритабль», а американская «клешня» — название «Гранаты».

Маневр «Веритабль» должен был начаться 8 февраля, а «Граната» днем или двумя позже. Интервал между атаками был рассчитан на то, чтобы выбить немцев из равновесия. План наступления был продуман, разработан, проверен и выверен во всех деталях, с обычной для англичан тщательностью.

Но, несмотря на это, с самого начала операций «Веритабль» и «Граната» дело не пошло на лад. События развернулись не совсем так, как предполагал Монтгомери, и на этот раз не по его вине. Вспоминая обо всем этом, фельдмаршал сэр Бернард вправе был ворчать себе под нос, что он чуть было не опоздал на автобус через Рейн по милости американских «шляп». Обстоятельство, которое «прошляпили» американцы, носит название рерских плотин, и существовало задолго до того, как Монтгомери принял командование над американскими войсками на подступах к Западному валу.

Рерские гидротехнические сооружения представляют собой систему плотин к югу от Аахена. Еще за несколько месяцев до нашего выхода на реку Pep они были уже отмечены на картах главного штаба армейской группы как возможный источник неприятностей. Pep — река небольшая, но она течет среди отлогих берегов и легко разливается. Плотины предотвращают затопление, и в то же время обеспечивают выработку электроэнергии для мелких промышленных предприятий, которых много в этом районе. Разведка установила, что, если немцы взорвут эти плотины, берега Рера станут непроходимыми на месяц, а то и полтора, — в зависимости от времени года, состояния почвы и количества естественных осадков в период наводнения.

Один из офицеров разведывательного отдела, специалист по вопросам топографии, был послан от армейской группы в Первую армию (которая, по плану, должна была раньше других подойти к рерским плотинам), чтобы указать на существующую опасность. Но Первая армия в этот день была в плохом настроении и заявила: "Мы сами не хуже вас умеем читать карту. Если нам понадобится помощь разведки армейской группы, мы вас об этом уведомим. А пока что занимайтесь своим дурацким делом и к нам не суйтесь. Когда нам соизволят приказать взять эти плотины, мы их возьмем, и, вероятно, даже раньше, чем вы доберетесь сюда с приказом" Случаются в армии такие конфузы.

На беду, когда, много позже, Первой армии представился случай овладеть рерскими плотинами, у ее командования оказалось много других дел. Над плотинами господствует дорожный узел, в центре которого находится селение Шмидт. 28-я пехотная дивизия под командованием генерала Кота заняла Шмидт и сообщила в штаб, что положение в районе напряженное и разведка доносит о готовящемся контрнаступлении немцев. Генерал Кота опасался, что не сможет удержать город, в случае если контрнаступление осуществится, и просил поддержки. Его дивизия за последнее время понесла очень большие потери.

Основные силы Первой армии еще не подошли к Реру, а о плотинах и их стратегическом значении все давным-давно позабыли, и командование не видело смысла в том, чтобы особенно хлопотать из-за какого-то там Шмидта. Таких Шмидтов на карте Германии полным-полно. В подброске резервов встретились затруднения, и Кота получил приказ постараться удержать Шмидт своими силами, а если не удастся, отступить к какой-нибудь другой не менее симпатичной немецкой деревне. Контрнаступление началось. 28-я пехотная дивизия, истощенная многими неделями ожесточенных боев, была разбита, и Шмидт снова перешел в руки немцев.

Немцы хорошо знали, какое огромное значение имеет Шмидт. Только через три месяца, после двух атак силами дивизии, а затем двух атак силами корпуса, последовательно отбитых немцами, Шмидт и плотины удалось, наконец, снова захватить.

К тому времени как американский фронт придвинулся настолько, что с переднего края можно было уже разглядеть очертания рерских плотин, они успели стать у нас cause celebre.

Не было ни одного штабного инженера в штабах Первой армии и армейской группы, ни одного офицера в разведывательном или оперативном отделе, который не имел бы собственного мнения по поводу плотин: велико ли их значение, и если да, то насколько; могут ли немцы взорвать их, а если могут, сильно ли разольется река и надолго ли.

Этот разнобой в оценках привел к тому, что когда мы заняли Шмидт и вышли к озерам, расположенным выше плотин, штурм самих плотин был отменен в последний момент — как ненужный. А через несколько дней немцы разрешили все споры, взорвав плотины, причем это было сделано с таким искусным расчетом, что вода не хлынула сразу, а разливалась постепенно, и наводнение длилось много недель.

Вследствие всех описанных событий, когда наступило 8 февраля, день, назначенный Монтгомери для наступления «клещами» в низовьях Рейна, — через рерские плотины все еще лилась вода. Другими словами, наводнение на Рере продолжалось, и оба берега, ярдов на сто в ширину, превратились в болота слишком мелкие для спуска десантных судов, слишком глубокие и топкие для перехода вброд.

Когда же наводнение кончится и болота высохнут?

— Я полагаю, завтра, — говорил полковник А.

— А я думаю, недели через три, — возражал полковник Б.

А генерал В, командовавший саперами, прибавлял глубокомысленно: — Хм!

В конце концов, Монтгомери решил поверить оптимистам и дал канадцам сигнал начинать наступление на севере- «Веритабль». Американская «Граната», по плану, должна была начаться днем позже; не беда, если выйдет задержка еще на один день. Но задержка вышла ровно на две недели.

За эти две недели английское наступление успело зайти в тупик. После блестящих успехов, достигнутых в первые сорок восемь часов, вслед за штурмовыми частями пехоты вперед пошли танки. И случилось то, что еще год назад предсказывали Монтгомери американские штабные плановики: на севере Рейнской низменности танки сразу же попали на болотистую, топкую местность. Вынужденные держаться дорог, — а дороги тоже сплошь да рядом были покрыты водой, — танки Монтгомери представляли легкую добычу для немецких парашютистов, сброшенных со специальным заданием уничтожать их. Канадская пехота успешно прорвалась через укрепления Западного вала, но, пройдя с десяток миль, тоже безнадежно увязла в болоте.

На этом, в сущности, закончилась роль маневра «Веритабль» в битве за Рейнскую область. Клещи Монтгомери так и не сомкнулись в назначенном месте, посредине; когда американская Девятая армия получила, наконец, возможность действовать, она в три прыжка отхватила львиную долю прирейнской территории, сверх положенного ей по плану. Танковые части Симпсона прорвались через Мюнхен — Гладбах, где грунт был тверже, и устремились к северу, навстречу англичанам.

Американским танкам удалось выполнить маневр, который в условиях коалиционной войны признается одним из труднейших: они последовательно преодолели три разграничительных линии между зонами союзных армий. Четвертой они уже не могли одолеть. Трижды Монтгомери пришлось отодвигать назад разграничительную линию, которая на карте отделяла Девятую армию (американцев) от Второй армии (англичан). После третьей передвижки разграничительная линия пересекла Рейнскую низменность лишь в нескольких милях от того места, где английские части все еще безуспешно пытались наступать. Тут фельдмаршал уперся, и колонны Симпсона отскочили от воображаемого барьера, предоставив аристократической гвардейской танковой дивизии покрыть интервал.

Таким образом, первая бесспорная победа в кампании Монтгомери была увы! — бесспорно одержана американцами. Форсирование Рера и захват северной части Рейнской низменности явились первой наступательной операцией генерала Симпсона. Новая Девятая армия Симпсона отлично справилась со своим делом и в первую же схватку на арене заслужила звание чемпиона.

Споры и пересуды о том, кто лучше, кто хуже, следовало бы отложить до задушевной беседы вечерком, в военно-морском клубе, — и к тому же там, где дело касается армии, всякие сравнения и параллели имеют еще меньше смысла, чем в гражданском быту. Но если уж на то пошло, большинство из нас, кому довелось наблюдать и направлять деятельность армейских штабов, не колеблясь, отдало бы предпочтение штабу Девятой армии перед Первой и Третьей

Штаб Первой армии был сложной организацией, стиль его работы грешил высокомерием, придирчивостью и порой недостатком воображения. Среди его офицеров было много ветеранов, пришедших из штаба II американского корпуса, дело свое они знали; на штаб Первой армии можно было положиться, Но им не хватало масштабности, широкого кругозора, если ими не руководил непосредственно сам

Омар. Это он лично разработал план битвы за Сен-Ло, так же как и маневр, которым был взят Ремагенский мост, а позднее — окружен Pep.

Третья армия Паттона не любила операций, согласованных с соседями на флангах, и они ей редко удавались. Специальностью Третьей армии были ударные броски. В этом она не знала соперников. Когда Третья армия получала ударное задание, она выполняла его блестяще; штаб ее работал с упорством и большим чувством ответственности, а генерал командовал живо и с увлечением. Работа штаба Третьей армии отличалась особенной плодотворностью именно потому, что командующий армией генерал не имел обыкновения лично вдаваться в каждую деталь. Паттон воспитывал своих штабных офицеров в духе самостоятельности; они чувствовали свою ответственность за выносимые решения и обладали необходимой полнотой власти для их реализации. То, что требования, предъявляемые Паттоном, зачастую казались безрассудными, давало его офицерам известную умственную закалку, и это качество блестяще оправдало себя в Арденнах, где малейший промах в планировании или проведении операции погубил бы дело.

В новой Девятой армии Симпсона сочетались лучшие черты Первой и Третьей. Она была так же положительна и упорна, как Первая армия, а после «Гранаты» мы убедились, что в операциях, требующих стремительности и быстроты, она не уступает Третьей. Она обладала в должной пропорции способностью уважать чужой опыт и тем задором, без которого не выигрываются сражения. И из всех трех с ней легче всего было иметь дело.

Первая армия отличалась скрытностью и не выносила вмешательства и советов — ни сверху, ни снизу. Штаб Третьей армии был очень симпатичный штаб. Туда всегда приятно было приехать: офицеры этого штаба со вкусом жили и со вкусом одевались, — но когда Третья армия доносила о занятии какого-нибудь пункта, никогда нельзя было знать, действительно она его заняла, или только создавала себе рекламу. Девятая армия всегда говорила то, что есть; если она просила десять тысяч снарядов, вы знали, что эти десять тысяч нужны ей для того, чтобы стрелять в немцев, а не для того, чтобы припрятать и когда-нибудь поразить вас неожиданным захватом непредусмотренного планом объекта.

Для нас, работников штаба армейской группы, штаб каждой из трех армий имел свою индивидуальную физиономию, — а те в свою очередь, наверное, находили у нас характерные и, может быть, забавные черты.

В главной квартире Брэдли — во всяком случае, в его личном полевом штабе «Орел-оперативный» — атмосфера для работы была очень приятная, дружеская и непринужденная. Омар не баловал своих офицеров дворцовой роскошью, — он любил жить в скромной обстановке и предпочитал походную палатку немецким феодальным замкам; но он с лихвой вознаграждал их за это, предоставляя полную свободу, как в одежде, так и в системе работы. Церемонии и внешний лоск были не в ходу в главной квартире Брэдли. Там царила простота нравов; мы работали во фронтовых куртках, без галстуков, многие офицеры повязывали шею шарфами, сделанными из старых парашютов, подобранных в Нормандии; мы носили сапоги, потому что нам всегда приходилось месить грязь, и каски, потому что Омар располагал свой штаб так близко к фронту, как только позволяли коммуникации.

Омар не был требователен — и вместе с тем я не знаю генерала, которого обслуживали бы более добросовестно. Именно оттого, что он так мало спрашивал, каждый из нас не щадил усилий, чтобы как можно лучше выполнить свои обязанности. Но и так Брэдли прибегал к услугам своих старших помощников, вероятно, меньше, чем какой бы то ни было из руководящих генералов в Европе. Он любил непосредственно сноситься с командующими своих армии и часто летал к ним на маленьком двухместном связном самолете с одним только пилотом. Главный штаб делал все, что полагается, учитывая малейшие изменения в обстановке, проводил всю сложную и кропотливую работу, которая необходима, чтобы держать главнокомандующего в курсе всего, что ему нужно знать, но каждый при этом знал и чувствовал: Брэдли делает свое дело сам.

Сейчас мне кажется, что Брэдли был одинок — одиночеством человека, который не находит в своем ближайшем окружении людей, интеллектуально равных ему. Обычно штабные генералы не любят допускать своих подчиненных к непосредственному общению с главнокомандующим. Они предпочитают сохранять эту привилегию для себя. Брэдли иногда приходилось идти на хитрость, чтобы обмануть бдительность своих генералов; он любил и послушать младших офицеров, и сам поговорить с ними. Мы у себя в оперативном отделе давно уже открыли, что лучший способ проникнуть в мысли главнокомандующего, это невзначай оказаться в картографическом кабинете под конец дня, когда он возвращается с переднего края и расспрашивает, что нового произошло за время его отсутствия. Часто он при этом пускался в разбор операции с каким-нибудь молодым подполковником, наносившим обстановку на карту, рассказывал, где он был, что видел, что думает тот или иной генерал о положении на фронте, или же высказывал собственные предположения о намерениях противника и о наших ответных действиях.

Очень живой, быстро реагирующий на все, Брэдли в то же время никогда не терял спокойствия. Он говорил негромко, почти застенчиво. Казалось, никакие неудачи не могут смутить его. В самые критические моменты арденнского контрнаступления немцев он сохранял полную ясность суждений и оценок, несмотря на бурю, бушевавшую вокруг него. Это казалось сверхъестественным, точно огонек свечи, горящий ровно и спокойно в комнате, где гуляет сквозняк.

Для молодых штабных офицеров, даже тех, которые никогда с ним слова не сказали, Брэдли был все равно что отец, в чьем присутствии не может случиться ничего дурного. Когда его не было в штабе, им порой становилось страшновато; но как только они слышали его шаги в коридоре — все опять было в порядке. Отец вернулся домой. Прорыв будет ликвидирован, немцы разбиты. Омар знает, что надо делать.

Я никогда не слышал, чтобы он кому-нибудь сказал резкое слово.

Генерал Брэдли, не потерявший спокойствия в Арденнах, был точно так же невозмутим и на рейнских равнинах. Только человек, наделенный богатым воображением, мог бы уловить неуверенность в его взгляде. Иногда, разглядывая длинные, разбегавшиеся по карте стрелки танковых колонн, он спокойно поручал кому-нибудь еще раз проверить данные об их продвижении. Обычно он просто усмехался, или ограничивался коротким замечанием, вроде: "Хорошо работают, а?"

Но на утренних летучках, когда все офицеры штаба собирались у карты и по очереди оценивали события истекших суток, настроение было бодрое, и до появления Брэдли все говорили наперебой, быстро и возбужденно.

На следующий день после того, как Паттон форсировал Рейн, маленький подполковник запаса, служивший у нас для связи с Третьей армией и приехавший накануне вечером с места переправы, первым выступил на утреннем собрании и доложил с невозмутимо серьезным видом:

"Без предварительной высадки парашютных десантов, без помощи британского или американского военно-морского флота, без прикрытия дымовой завесы, — величайшей в истории современной войны — не обеспечив себе ни трехмесячного запаса продовольствия, ни поддержки еще одной американской армии, не проведя артиллерийской подготовки и даже не выдумав для этой операции условного обозначения, генерал-лейтенант Паттон и Третья армия Соединенных Штатов вчера форсировали реку Рейн".

Полковник из штаба Монтгомери, еще не знавший, удачно ли прошла операция самого фельдмаршала, изобразил на лице довольно глупую улыбку, а остальные едва удержались от смеха[33]{33}. Операция Монтгомери прошла точно по расписанию. Англичане и американцы вместе форсировали Рейн после жесточайшей воздушной и артиллерийской подготовки. То был удар молотом по голове уже смертельно раненного быка. На этот раз Монтгомери выбросил авиадесанты всего в нескольких милях от берега реки; сухопутные части быстро подошли к ним на выручку. Теперь можно было сказать, что даже англичане переправились через Рейн. Следующим номером в программе Монтгомери было продвижение Девятой армии вдоль северного края Рурского бассейна с последующей остановкой. Ни Монтгомери, ни Брэдли не считали правильным атаковать укрепленный Рурский район в лоб. Закрепившись на границах Рура с севера и со стороны Рейна, они предполагали блокировать другие две его стороны только силами авиации. Таким образом, план предусматривал для Девятой армии роль бека, а не форварда.

Первая армия, под командованием Брэдли, должна была обеспечить фланг Монтгомери до Рейна; Девятая, под командованием самого Монтгомери, обеспечить правый фланг англичан за Рейном, а канадская армия, совершившая переправу вместе с английской, — обеспечить их левый фланг с севера.

Самая выигрышная роль во всей кампании была отведена английской армии, чьи танки получали возможность, вырвавшись на равнину, быстро двигаться прямо на Гамбург. Монти решил «перепаттонить» Паттона. А после Гамбурга его ждал Берлин. Причем американские армии должны были, очевидно, как и раньше, только прикрывать его фланг с юга.

В таком виде рисовался финал по плану.

Все горе в том, что премьер труппы переврал свою роль. Танки, предназначенные к тому, чтобы вырваться в тылы противника, не вырвались. Я говорю это отнюдь не в укор тем или иным английским танковым бригадам или поддерживавшим их дивизиям, Английские танкисты храбро сражались у Кана и Арнгема, потом отдохнули и подкрепились и теперь снова были готовы идти в бой. Они перешли Рейн по мосту, наведенному для них американцами, и готовились выполнить свою задачу решительно и быстро. Но их опять подвели условия местности. Их тяжелые танки «Черчилль» вязли на полях в стороне от размокших дорог, а самые дороги представляли собой сплошную цепь взорванных мостов и дорожных заграждений, где горсть упорных немецких парашютистов могла на целый день задержать бригаду. И получилось, — что английские танки не вырвались, а выползли на равнину.

Но тут актеры северной и средней арен объединились, или, вернее, американские актеры Монтгомери, покинув его, перескочили на среднюю арену Ходжеса и Брэдли. В отношении командования это был самый оригинальный номер за всю войну. Девятая армия под командованием Монтгомери находилась с северной стороны Рурского бассейна. Первая, под командованием Брэдли, двигалась от ремагенского предмостного укрепления с другой, то есть южной стороны Рура. Она шла через Франкфуртский проход, отделенная от Рура горным массивом площадью в шестьдесят квадратных миль. Без всякого, казалось бы, предварительного плана и, спросив разрешения только у истории да у господа бога, Брэдли внезапно принял командование Симпсоном и его армией на том только основании, что армия эта, как-никак, американская и что он использует ее лишь после того, как она уже захватила все объекты, указанные ей Монтгомери. Брэдли не издавал письменных приказов. Он просто сообщил свои желания Симпсону, а тот их выполнил. Сделал же Симпсон вот что. Он послал американскую 2-ю танковую дивизию форсированным маршем в обход Рура. Одновременно Брэдли приказал Ходжесу расчехлить танки 3-й американской дивизии, прогнать ее на 180 миль вдоль южного склона горного массива и захлопнуть ловушку у населенного пункта Падер-борн. 1 апреля передовые части этих двух танковых дивизий встретились к западу от Падерборна, — то есть, говоря словами генерала Маршалла, "захватили Рур и большой район к югу от него в величайший в истории войн мешок".

Это был самый блестящий — и самый хитрый — из маневров Брэдли. По его совету, Симпсон попросту сбежал из-под командования Монтгомери. Однако ни фельдмаршал сэр Бернард, ни верховный главнокомандующий, — ни даже премьер-министр ничего не могли возразить против этого шага, — во-первых, потому, что он удался, а во-вторых, потому, что Симпсон, прежде чем предпринять его, выполнил и перевыполнил все требования союзников. Сначала он сделал все, что ему приказал фельдмаршал, а потом окружил Рур.

Как Брэдли ухитрялся снабжать свои армии во время этой гонки? Дело в том, что выполнение всякого блица требует очень немного материальной части. Движение настолько быстро, что порою остаются неизрасходованными даже боеприпасы головных машин. А расход горючего танковой колонной в прорыве тот же, что и в ближнем бою, как у автомобиля, когда он идет без дорог или когда он целый день застревает в уличных заторах.

В том, что этот, казалось бы, импровизированный гигантский маневр на самом деле был подробнейшим образом обдуман и разработан Брэдли, Симпсоном и Ходжесом, легко убедиться, изучив карту операций, из которой явствует, что 2-я и 3-я танковые дивизии были заранее расположены именно там, откуда они могли начать свое обходное движение.

По численности и 2-я и 3-я танковые дивизии почти на 50 % превосходили те, которые были введены в строй позднее. После того как эти две дивизии прошли обучение на родине, штаты танковых дивизий были изменены, и во все последующие дивизии входило почти на пять тысяч меньше людей и много меньше тяжелых машин. Таким образом, 2-я и 3-я танковые, с их дополнительными автоцистернами для горючего и тяжелым переправочно-мостовым имуществом, как раз подходили для выполнения серьезной задачи, которая была перед ними поставлена. И не случайно они оказались на месте, когда пришел срок эту задачу выполнить.

Монтгомери получил под свое командование. Девятую американскую армию на том основании, что ему требовалось прикрытие с фланга во время наступления на Гамбург. После окружения Рура даже английские представители в СХАЭФе не могли оперировать этим доводом, ибо Монтгомери продвигался так медленно, что ему вообще не нужно было прикрытия. Таким образом, окружив Рур, Омар Брэдли не только захватил единственный крупнейший промышленный район, еще остававшийся у немцев, и не только взял свыше трехсот тысяч пленных, но и вернул под свое командование Девятую армию, — факт, о котором генерал Маршалл почему-то забыл или не захотел упомянуть в своем официальном отчете.

Гораздо легче понять, почему бывший начальник генерального штаба не подчеркнул того обстоятельства, что все эти замечательные события стали возможными только благодаря грандиозному наступлению русских через Вислу, снявшему главную тяжесть борьбы с Западного фронта. Он писал о своих. А у нас в штабе был праздник в тот день, когда фронт русских выдвинулся на оперативную карту, по которой мы следили за продвижением наших собственных армий, и оба фронта вместе составили клещи общей операции окружения. Одной карты было теперь достаточно, чтобы видеть взаимодействие четырех мощных сил, борющихся за континент: англичан и американцев, уже не подчиненных единому командованию, русских и зажатых между ними немцев. В действиях каждой армии мы усматривали черты национального характера, и я забавлялся мыслью, что в войне эти черты проявляются, в сущности, так же, как в игре.

Американская тактика, например, определенно сродни американскому футболу. Мы, казалось, только и делали, что, нагнув голову, ломились в самый центр линии или каким-нибудь замысловатым способом передавали мяч вперед. А когда пехоте удавалось пробить брешь в позициях противника, наши танки неплохо изображали бег по полю.

Война, как ее вели американцы, напоминала футбол во многих отношениях: потренироваться месяца два, разработать несколько вариантов, наскоро посовещаться, чтобы выбрать один из них, а потом либо попросту ударить в лоб, либо сделать петлю похитрее, — и мчаться что есть духу по открытому полю. Это была игра в расчете на овации трибун или на альбом, куда можно наклеить газетные вырезки, где упоминается ваша фамилия; игра, в которой увечья не редкость; грубая игра, которую ведут всерьез, — но все же игра.

На другом конце Европы были русские, которых мы наблюдали уже около года. Их манера играть напоминала шахматы — игру умственную и беспощадную. В шахматах сознательно жертвуют пешками и даже более важными фигурами, чтобы в дальнейшем добиться преимущества. Взяв фигуру, ее попросту снимают с доски. Русские разрабатывали свои планы на много месяцев вперед, и когда у них, как в шахматах, оказывалось на одну — две фигуры больше, чем у немцев, можно было с уверенностью предсказать, что они будут и дальше нажимать и разменивать фигуры до тех пор, пока у противника уже не останется фигур для размена.

Русские явно смотрели на поле боя, как на шахматную доску: они рассчитывали на много ходов вперед, заставляли немцев непрестанно перемещать силы, чтобы отражать их наступление то на одном, то на другом участке огромной шахматной доски, протянувшейся от Балтики до устья Дуная. Немцы никогда не могли сравниться с русскими в понимании того, что происходило на этой доске, и, по-видимому, после того как немецкие генералы исчерпали свои первые, довоенные штабные этюды, у немцев никогда уже не было настоящего, развернутого плана разгрома русских.

Действия британских войск на нашем левом фланге всегда напоминали мне крикет. Это была нескончаемая игра, с примерами индивидуального героизма и мастерства… и с перерывами для чаепитий.

Англичане играли в войну так же, как в крикет, — в отличных костюмах, соблюдая хороший тон и — бесконечно долго.

А немцы? Они проиграли войну, потому что вообще не видели в ней элемента игры. Они относились к ней слишком серьезно.

Такие мысли рождались у меня при рассмотрении одного из аспектов войны. Думая о других ее сторонах, я не мог придти к столь же определенным выводам. О взглядах и настроениях рядовых и младших офицеров я за всю кампанию в Европе не узнал больше того, что уже знал в Африке. Я убежден, что, как правило, рядовой с начала и до конца не знал, из-за чего она ведется и почему и ради чего он сражается в Европе. Мне думается, что у него была одна цель — покончить со всем этим и вернуться домой. Он сражался, чтобы убивать людей, которые пытались убить его. И еще потому, что ему приказывали сражаться, и потому, что, не выполнив приказа, он покрыл бы себя позором.

В лучшем случае рядовой сражался за какого-нибудь одного офицера, сумевшего завоевать его любовь и восхищение, или за своих друзей, или за свою часть — чаще всего отделение или взвод, реже — роту или батальон, а иногда и дивизию. Он гордился дивизией, в которой служил, но в этом было что-то абстрактно-романтическое, ибо он редко знал, кто командует его дивизией, и никогда не знал, где находится ее штаб и как идут дела в других полках или батальонах.

Командиры дивизий иногда умели в какой-то мере лично руководить солдатами. Командующие армиями — даже Паттон, о котором столько кричали, имели непосредственнее влияние только на подчиненных им командиров дивизий и корпусов. Для рядовых они оставались чисто мифическими фигурами.

Командиры корпусов, чья роль во всяком сражении и кампании огромна, это забытые полководцы войны. Ни их начальники, ни их подчиненные не считали командира корпуса постоянным фактором. Публика о них никогда не слышала, и я готов поручиться, что ни один редактор газеты в Соединенных Штатах не мог бы назвать хоть одного командира корпуса, сражавшегося в Европе, и указать, в какую армию входил его корпус и когда, и какими дивизиями, и в каких боях он командовал. А между тем от знаний и решительности командира корпуса зависел исход боя. Он зависел и от того, в каком состоянии были солдаты, когда их послали в бой, — усталые и приунывшие или обозленные — обычно на немцев, в связи с каким-нибудь происшествием местного значения, вроде засады под прикрытием белого флага или расстрела пленных частями СС где-нибудь поблизости.

Все эти факторы — от высшей стратегии до скверного настроения отдельных людей — влияли и на ход, и на исход боев.

В плане высокой стратегии, в пору финала нашей цирковой кампании, борьба шла попросту между Брэдли и немцами; Монтгомери потерпел полный провал.

Но недаром установилось мнение, что англичане никогда не считают свой провал окончательным. В течение всей зимы и весны они напоминали, что командующим сухопутными силами, как-никак, назначен Монтгомери, но всякий раз от них отмахивались. Они сделали еще одну попытку овладеть положением, но победоносные американцы и ухом не повели. Эта попытка была сделана после того, как Брэдли, с изумительной точностью выбрав время, предпринял свой поход на восток. Он начал его, когда удостоверился, что немцы, окруженные в Руре, истощены и не в силах вырваться из окружения, и как только передовые американские части были обеспечены снабжением достаточно, чтобы на этот раз наступать до полного уничтожения Германии.

Именно в это время Брэдли принял самое важное из своих решений, может быть, свое единственное подлинно историческое решение. И раньше Брэдли выигрывал бои и даже целые кампании, но исходил он из стратегической задачи (разбить германскую армию), сформулированной другими и только переданной ему для исполнения. Когда же он, после Рура, решил идти не на Берлин, а на соединение с русскими в верхнем течении Эльбы, это решение было совершенно самостоятельным, и англичане, во всяком случае, считают, что оно имеет историческое значение и может навсегда оставить свой след на карте Европы.

Брэдли снова был полным хозяином положения он стоял во главе трех армий, пробивших оборону на Рейне и готовых развить свои успехи. Анализируя обстановку, Брэдли чувствовал, что захват полуразрушенного Берлина будет несерьезным военным выигрышем. (В то время не было известно, что Гитлер окажет там последнюю попытку сопротивления). Германское военное министерство давно эвакуировалось, оставив в Берлине только арьергардную группу. Основные же его отделы, включая драгоценные архивы, были переведены в Тюрингенский лес, а передовая группа уже достигла окрестностей Берхтесгадена, чтобы подготовиться к последнему отпору в горах. Бомбардировки почти сравняли Берлин с землей, и роль его в германской военной машине фактически сошла на нет. Имелись сведения, что в том же Тюрингенском лесу, где скрылось германское верховное командование, расположены тайные заводы Гитлера. Далее Брэдли считал, что, продвигаясь от Франкфуртского прохода на северо-восток к Берлину, он оттеснит германскую армию на юг, что, возможно, соответствовало бы желаниям нацистских главарей. На юге у германской армии были бы идеальные условия для последней попытки сопротивления.

С другой стороны, Брэдли знал, что, продвигаясь прямо на восток, он встретится с русскими на Эльбе, где-нибудь между Магдебургом и Галле, и тогда:

1) Германия будет разрезана пополам, как в свое время Грант разрезал Южные штаты, когда дал Шерману направление через Георгию, и;

2) поручив эту задачу Девятой и Первой армиям, Брэдли сохранил бы Третью армию для быстрого марша на юг через Австрию, с целью опять-таки встретиться с русскими в Линце, и таким образом, отрезать "чехословацкую крепость".

Позиция Брэдли была так прочна, что Эйзенхауэру ничего не оставалось, кроме как одобрить его план, сообщить о нем в Вашингтон и получить санкцию генерального штаба. Я сказал:

— Эйзенхауэру ничего не оставалось. Это, пожалуй, несправедливо.

Вероятнее всего, Эйзенхауэр не только соглашался с аргументацией Брэдли, но готов был поддержать его и из личной симпатии. Доводы англичан уже не находили у Эйзенхауэра прежнего сочувствия с тех пор, как они ополчились на него после Арденн Американцы в штабе верховного главнокомандующего теперь открыто критиковали Монтгомери, к тому же война явно шла к концу, и пышные парады в Нью-Йорке и Вашингтоне были ближе, чем полгода назад.

Новая позиция Эйзенхауэра отразилась в необычайной каблограмме, которую он (как мне говорили, по собственной инициативе) послал в это время Маршаллу. В Вашингтоне она вызвала всеобщее удивление своим неожиданно резким тоном. Это было обличение Монтгомери. Эйзенхауэр писал, что Монтгомери неоднократно и сознательно ослушивался его приказов, что он несколько раз давал ему полную возможность добиться победы, и Монтгомери всякий раз подводил его.

Писал он не об одном Монтгомери. Он изливал давно копившуюся в нем досаду на Черчилля, обвинял Черчилля в том, что тот через его голову вел дела с Монтгомери и вечно во все вмешивался, нарушая установленный порядок. Досталось и главному маршалу авиации Теддеру, — Эйзенхауэр писал, что не видит от своего заместителя никакой пользы, если не считать советов по вопросам авиации, и что ему был бы гораздо нужнее заместитель, действительно способный выполнять свою часть работы.

Либо в этом же, либо в другом послании к Маршаллу Эйзенхауэр коснулся еще одной темы, чем тоже удивил вашингтонское командование. Он заявил, что озабочен приговором истории и его беспокоит мысль, кому достанутся лавры за боевые победы союзников. Далее следовали неумеренные похвалы Омару Брэдли, которого он называл крупнейшим стратегом среди всех союзных командиров. В устах Эйзенхауэра это звучало непривычно и странно. До сих пор из его донесений можно было понять, что стратегические заслуги целиком принадлежат ему самому. Однажды он сказал даже, что кампания в Европе — коллективное дело, неразделимое на усилия отдельных людей, и что не следует делать попыток оценить долю участия в нем того или иного командующего.

Теперь же Эйзенхауэр, расхвалив Брэдли, перешел к Ходжесу. Он отметил, что захват Ремагенского моста стал возможен благодаря решительным действиям командующего Первой армией, но умолчал о том, что этот мост был захвачен вопреки его приказам.

В общем, создавалось впечатление, что, ругая Монтгомери и превознося Омара, Эйзенхауэр действительно заботился о приговоре истории и хотел, пока перо еще было у него в руке, кратко зафиксировать истинное положение вещей. Сомнений в победе уже не оставалось, и он, в качестве верховного главнокомандующего, на долю которого так или иначе падала львиная доля славы, мог позволить себе этот жест.

Учитывая все эти обстоятельства, надо признать, что действительно не совсем справедливо утверждение, будто Эйзенхауэр только потому разрешил Брэдли разрезать Германию пополам, а не двигаться к Берлину наперегонки с русскими, что не мог поступить иначе. План Брэдли давал ему возможность окончательно противопоставить свою волю англичанам, и он, запрашивая санкции Вашингтона, не задумываясь, назвал этот план своим, на что, впрочем, имел полное право, как верховный главнокомандующий. Вашингтон дал свою санкцию, и план этот стал известен в Пентагоне как план верховного главнокомандующего, что, думается мне, вполне устраивало Брэдли, ибо пиротехнические бури, последовавшие за сим, были уже вне сферы его деятельности.

Через двадцать четыре часа после того, как план Брэдли достиг Вашингтона и его прочли английские представители в Совете начальников генеральных штабов, англо-американские отношения точно бомбой взорвало. На этот раз поднялся такой шум, что в нем потонул даже пронзительный голос Монтгомери. Первым взревел августейший генеральный штаб в Лондоне. К черту Монтгомери, к черту и верховного главнокомандующего! Гневный рев несся через головы фронтовых командующих прямо в Вашингтон.

Англичане орали, что Брэдли не имеет права идти на восток к Эльбе, а должен вместе с Монтгомери пробиваться к Берлину. Британское верховное командование обвиняло Маршалла и его помощников в нарушении твердой договоренности о поддержке Монтгомери при взятии Берлина. Военное министерство и правительство США обвинялись в вероломстве.

Ответ, который незамедлительно последовал от американского Совета начальников генеральных штабов, по своему тону сильно напоминал знаменитое бастоньское "Катись ты…" генерала МакОлифа. Содержание его вкратце сводилось к тому, что никакой договоренности, ни устной, ни письменной, не было и не подразумевалось, и что никаких изменений в план Брэдли внесено не будет, поскольку этот план обеспечивает самую быструю, самую верную и самую решительную победу над германским государством.

Но в общем оба эти письма, при всей своей резкости, были чисто военными документами.

То, что последовало, уже не было ни военным, ни чистым. На арене появился Уинстон Черчилль. Он разразился личной каблограммой Рузвельту, в которой не упустил решительно ничего. Он вспоминал те дни, когда Англия одна боролась с немцами. Говорил, что весь мир в долгу у Англии. Вновь переживал Дюнкерк и битву за Лондон. Потом, переменив тон, обвинял Брэдли в том, что тот играет жизнью сотен тысяч англичан — потому, очевидно, что фельдмаршалу Монтгомери, которого еще задерживали остатки германских авиадесантных войск, было мало прикрытия с фланга, чтобы самостоятельно достичь Берлина.

Мистер Черчилль сказал, по-видимому, все, кроме правды, а правда состояла в следующем: военная обстановка не при чем, потому что с военной точки зрения Брэдли абсолютно прав, но на черта нам нужна быстрая победа над Германией, когда Британской империи важно, чтобы английские войска попали в Берлин раньше русских, а заодно захватили бы Гамбург и Бремен, иначе есть опасность, что их займут русские и попытаются удержать за столом конференции.

Президент Рузвельт ответил.

Нет, и до конца его жизни отношения между двумя великими руководителями западных держав оставались скверными. Рузвельт не простил Черчиллю его последнего письма, а Черчилль не простил Рузвельту его отказа. Две американские армии мчались теперь наперегонки к Эльбе. Девятая первой вышла к реке, и ее коллективное сердце было разбито, когда историческая встреча с русскими состоялась на участке Первой армии. Рассказывают удивительные вещи об этой встрече и о днях, предшествовавших ей, когда все офицеры, не занятые работой, разъезжали на своих джипах по правому берегу Эльбы в поисках русских, и столько американских дозоров с той же целью переправлялись через Эльбу, что наши связные самолеты принимали их за русские части. Это было чудесное, веселое, безалаберное время!

Бедный Джорджи Паттон! Ему так и не довелось выкупаться в Бресте; парижане подвели его — не дали взять Париж; он первым форсировал бы Рейн, если бы не Ремагенский мост; и с русскими он не встретился первым — вечный шафер и никогда не жених?

А теперь, еще не дойдя до Эльбы, он получил приказ повернуть свою армию и вести ее на юг, через Австрию. С русскими он в конце-концов встретился в Линце, но к тому времени война была закончена.

Во время продвижения на юг один из танковых командиров Паттона захватил в полной сохранности мост через Дунай, который в этом месте не представлял особо грозной водной преграды. Этот подполковник послал подполковнику, захватившему Ремагенский мост на Рейне, такую телеграмму: "Мой мост хоть и меньше вашего, да зато целый…"

Между прочим, первое официальное донесение этой части в штаб Третьей армии наглядно доказывает, что в военном деле шутки неуместны. Зашифрованное донесение гласило: "Захвачен мост через Дунай, он голубой". В пункте сбора донесений Третьей армии старательный сержант поправил то, что ему показалось ошибкой, и вместо «голубой» (blue) расшифровал слово: «взорван» (blown). В таком виде донесение и пошло выше, в штаб армейской группы, и на нашей карте появился красный крестик, означавший, что противнику удалось разрушить первый мост через Дунай, которого достигла Третья армия. Ее танковая колонна уже прошла миль пятьдесят за Дунаем, а в штабе армейской группы все еще обсуждался вопрос, не послать ли на помощь Третьей армии батальон инженерных войск для наводки моста через Дунай.

Известие о разделении Германии на английскую, американскую и русскую зоны появилось в печати через некоторое время после окончания войны. Но вопрос этот был решен и согласован еще в Ялте. Зоны уже значились на наших штабных картах. Мы получили специальную карту для их изучения за два месяца до окончания войны. Не были уточнены только границы французской зоны, переговоры о которой еще не окончились, поскольку Франция не была представлена в Ялте.

Пробившись к Эльбе (то есть на территорию, которая, по решениям Крымской конференции, отходила к русским), Брэдли предполагал как можно быстрее отвести свои войска обратно, в пределы американской зоны. Им руководили весьма практические соображения. Едва вступив в Германию, мы обнаружили там целое население — не тысячи, а десятки, а потом и сотни тысяч перемещенных лиц и освобожденных военнопленных, рабов фашистской каторги и мучеников концлагерей. Огромное большинство этих людей было из России и Восточной Европы. Они являлись для нас очень серьезной проблемой. То, что могла сделать ЮНРРА, было каплей в море. И вот Брэдли отдал приказ, чтобы все русские, поляки и граждане других восточноевропейских стран двигались на восток следом за его армией. Он рассчитывал сосредоточить их в тех районах русской зоны, которые он временно занимал, а отходя, передать их русским, не затратив ни лишнего галлона горючего, ни лишнего часа на переговоры.

Когда Брэдли достиг Эльбы, Рузвельта уже не было в живых. Однажды вечером, вскоре после его смерти, Черчилль сам связался с Брэдли по телефону и, через голову Эйзенхауэра, предложил ему не отходить от Эльбы, потому что ему, Черчиллю, этот район нужен для дальнейшего торга с русскими. Брэдли ответил, что, по его мнению, это грозит неприятностями; это, безусловно, будет неправильно истолковано, поскольку уже имеется официальная договоренность о границах. Да и вообще это не годится. Но пора серьезных решений для Брэдли уже миновала, поэтому он просто передал вопрос на рассмотрение Эйзенхауэру. Брэдли чувствовал, что он — только военный и что предложение Черчилля выходит за пределы его компетенции.

В свое время Брэдли было дано понять, что после капитуляции Германии он останется в Европе во главе американской оккупационной армии. Сыграл ли здесь роль этот разговор с премьером — неизвестно, но вскоре после него Эйзенхауэр освободил Брэдли от руководства оккупацией, и карьера Брэдли как боевого генерала кончилась.

Последние недели войны протекали скучно. По мере того как три американские армии дробили Германию на куски, отдельные обломки сдавались. Участие в войне войск 12-й армейской группы сошло на нет после соединения с русскими на Эльбе. Но стоит рассказать еще об одном эпизоде этих последних дней — о прорыве малой, чехословацкой, линии Мажино, когда-то, еще до Мюнхена, считавшейся более неприступной, чем ее французский прототип.

Чехословакия окружена такими грозными горами, что ввиду близкого конца войны Брэдли колебался, посылать ли туда войска. Рейд Паттона в Австрию через Дунай шел в обход Чехословакии, параллельно ее границам. Когда Паттон уже продвинулся довольно далеко, войска соседней с ним Первой армии были выдвинуты к границе Чехословакии, не с целью атаки, а для обеспечения Паттона с фланга и тыла. В "чехословацкой крепости" еще находились очень крупные германские силы — сколько помнится, тридцать или сорок дивизий, — и одна танковая дивизия в полном составе стояла в тех самых горах, вдоль которых продвигался Паттон. Здесь-то, где немцы представляли собой самую серьезную опасность, и была форсирована "Малая линия Мажино".

Из поступающих к нам донесений американских пехотных частей мы видели, что они двинулись вперед и с каждым днем углубляются в горы. Поскольку приказа о наступлении не было и считалось, что линии нашей пехоты слишком жидки для наступления, мы недоумевали, как понимать эти сводки, пока посланные на место офицеры не вернулись с докладом о том, что, на их взгляд, там происходило. Все объяснялось тем, что пехота слишком долго пробыла в небратской стране.

Чехословакия числилась братской страной, и штрафы в шестьдесят пять долларов[34]{34} там не взимались. И вот, как-то летним вечером американские солдаты просто перешли немецкие линии, чтобы взглянуть, что за народ живет в чехословацких деревнях. Не обошлось, конечно, без перестрелки, — немцам, обслуживавшим дорожные заграждения и укрепленные пункты в деревнях, не понравилось появление соперников. Сначала все происходило неофициальным порядком, но когда солдаты решили, что Чехословакия — неплохое место, молодые офицеры стали водить в дозор через границу все более многочисленные группы.

Если бы у командира немецкой танковой дивизии было хоть немножко чувства юмора или если б душа его откликалась на зов весны, американцы, возможно, и удержались бы более или менее на прежних позициях. Но когда первые сведения о том, что американские дозоры проникают все глубже в укрепленный район, были получены в штабе немецкой танковой дивизии, там потеряли голову. В высший штаб было послано унылое донесение о смелых действиях американцев, явно знаменующих собою подготовку к серьезной атаке. Танковая просила либо прислать ей сильные подкрепления, либо разрешить отойти на лучшие позиции. Все это мы узнали впоследствии из захваченных документов.

К этому времени боевой пыл высших германских штабов поостыл: танковая дивизия получила приказ отойти, американские передовые отряды потянули за собою сначала свои полки, а потом и дивизии, и не успели мы оглянуться, как вся линия фронта перевалила через горы и вышла на равнину чуть ближе Праги. Париж освободили парижане; честь освобождения Северо-Западной Чехословакии принадлежит девушкам из горных селений, которые были много красивее, чем девушки на немецкой стороне границы, и с которыми, к тому же, можно было общаться, не нарушая приказа.

Так, по крайней мере, нам передавали…

Марш Третьей армии в южном направлении был последним наступательным маневром войск 12-й армейской группы. Когда все части противника сложили оружие, Омар Брэдли возвратился в Вашингтон, где ему было поручено восстановить погибшую репутацию Управления по обеспечению участников войны. Офицеров, служивших с ним, тревожило это назначение, потому что политические бои не были его специальностью, а таких боев ему предстояло более чем достаточно.

До капитуляции Японии было много разговоров о том, кого из командиров пошлют на тихоокеанский театр. МакАртур выбрал Ходжеса, самого покладистого из командующих армиями Брэдли. Многие из старших офицеров штаба Брэдли остались в Европе, чтобы изучить военные уроки последней кампании. Самый штаб прекратил свое существование в августе, почти день в день через год после того, как он стал во главе своих трех армий.

Официальная капитуляция Германии, увенчавшая собою сдачу отдельных частей армии, последовала 7 или 8 мая, — когда именно, так и осталось неясным даже для работников нашего штаба. Таким образом, все заняло меньше года — одиннадцать месяцев: высадка в Нормандии, освобождение Франции, штурм Западного вала, а затем Рейна, и, наконец, — расчленение нацистского государства. В апреле и мае, уже зная, что конец близок, мы успели оглядеться в Германии и подытожить то, что было сделано.

Глава двенадцатая. И вот наступил мир

После того как рурский «котел» прекратил сопротивление и армии союзников кинулись наперегонки к Эльбе, в секторе планирования 12-й армейской группы война кончилась. Правда, надо было еще направлять продвижение Паттона к югу и следить за тем, чтобы четыре армии не перемешались между собой, но, тем не менее, для нас война по сути дела кончилась. Психологически это было похоже на то, как будто вы вдруг ввалились в распахнувшуюся настежь дверь, на которую всего лишь секунду назад налегали всем телом. Ни для кого не было секретом, что петли мало-помалу сдают, но все же мы не подготовились к такой неожиданности и теперь, не встречая никакого сопротивления своему напору, на некоторое время вышли из равновесия и физически и морально.

Мысли каждого из нас были настолько сосредоточены на разгроме противника, что нам казалось, будто никакой другой жизни нет и быть не может. Кроме того, в войне, которая ведется из штаба, всегда есть что-то нереальное. Мы то и дело выезжали на фронт, военные действия часто подходили к нам вплотную, и все же такая война скорее смахивала на умственную игру, ведущуюся против немецкого генерального штаба. В обстановке штабной работы невольно начинаешь ощущать штаб противника — его людей, их мысли, их реакцию на события. Точно так же и наш солдат в индивидуальном окопчике ощущает фрица, лежащего напротив него на передовой, и даже бывает связан с ним неким чувством взаимной заинтересованности. Мой непосредственный начальник и я старались как можно чаще выезжать на передовые позиции, чтобы иметь ясное представление о местности, о влиянии погоды на операции и о многих других факторах, с которыми приходится считаться войскам. Другие офицеры сектора планирования осуждали нас за это. Им казалось, что такой «однобокий» подход к делу может повлиять на правильность общего суждения. Это, видите ли, вызывает эмоции, без которых лучше обойтись, когда разыгрываешь партию на шахматной доске войны.

В самом начале вторжения, когда я вернулся в штаб, понюхав пороха на передовой, физическая реальность войны была для меня вещью вполне ощутимой. Но к тому времени, когда мы форсировали Рейн, моя окопная жизнь осталась давно позади, и я при всем желании не мог вызвать в себе чувство непосредственной близости войны, не мог вспомнить, что она тогда для меня значила. Это исчезло без следа, и мое участие в войне все больше и больше принимало форму соревнования с противником по части хитрости и сметки. И когда это соревнование было выиграно, я вышел из штаба, огляделся по сторонам и, помню, ощутил нечто вроде шока — настоящего шока при мысли о том, что мир существует по-прежнему и в нем обитают люди, которые страдали и радовались, голодали, ели, — люди, которые делали настоящее дело, а не жили наедине с картой, испещренной красными и синими значками.

У солдата, вылезшего из своего окопчика после конца войны, ощущения были, вероятно, прямо противоположные. Война поколебала его мир с физической стороны, и, выйдя из своего окопа, он с удивлением прочел в газетах, что во всей этой заварухе действительно был какой-то смысл, что она велась по какому-то плану, ставила перед собой какие-то цели.

Мы, штабисты, долгие месяцы жили в интеллектуальном мире, обратив все свои помыслы на интеллектуальную сторону войны. Мы (это, конечно, преувеличение, но в основе своей оно не грешит против истины) — мы забыли о ее человеческой стороне.

Но человека, не расстававшегося с картой, и человека, который ползком пробирался по полю боя с винтовкой в руках, роднит одна общая черта: сознание их обоих так долго концентрировалось на непосредственно стоявших перед ними задачах, что под конец они утеряли представление о войне в целом, о той Большой Войне, которая была шире их театра операций и являлась ни чем иным, как борьбой не на жизнь, а на смерть между двумя мирами. И когда к концу ее мы оторвались от карт и включились в эту общую борьбу, тут-то и наступил шок.

После форсирования Рейна штаб "Орла оперативного" обосновался в Висбадене, чуть севернее Франкфурта, а потом переехал в Бад-Вильдунген, в нескольких часах езды на восток от Висбадена. Вот там и пришла минута, когда наша работа по составлению планов кончилась и мы подняли глаза от карты и вышли на весеннее солнышко поглазеть, что делается на белом свете. Наш штаб находился в самом сердце Германии, и мне страшно захотелось посмотреть, какая она, эта страна. Еще задолго до войны Германия занимала наше воображение — мы изучали ее, она вызывала в нас сначала беспокойство, потом возмущение, но и то и другое носило чисто академический характер, так как бывать в Германии нам не приходилось, а сведения о ней получались из вторых рук. Что же в этом государстве такого, что грозило цивилизации и заставило нас придти сюда?

Выйдя из обособленного от всего мира картографического отдела штаба, я столкнулся в лоб с живой действительностью, с ответами на вопрос, почему мы воевали с Германией и из-за чего все это началось, — и это было для меня величайшим откровением, пожалуй, самым большим откровением за годы войны.

Концлагерь надо увидеть собственными глазами, непосредственного знакомства с ним ничто не заменит. Вам может казаться, что у вас есть свое определенное отношение к философии фашизма или к нацистской партии, развратившей немецкий народ, но до тех пор, пока вы не увидите концлагеря, вы будете осуждать все это только умом или сердцем, а не всем своим существом. Повидать то место, где был концлагерь, недостаточно; недостаточно посетить и уже прибранный участок, после того как там сожгли все бараки и весь хлам, и смрад уже отнесло ветром. Даже если вам попадутся на глаза трупы — этого мало. Надо попасть в действующий концлагерь, где над людьми еще тяготеет его власть. После того как охрана убегает и ворота открываются настежь, дух системы, создавшей такой лагерь, продолжает некоторое время носиться над ним, словно смрад; потом он тоже исчезает, а вместе с ним в какой-то мере исчезает и значение всего этого.

Охрана концлагеря в Ландсберге убежала только за день до моего приезда туда. Наши солдаты позволили заключенным избить до смерти одного — двух задержавшихся, но остальные ушли живыми.

В Ландсберге было несколько лагерей. Каждый из них представлял собой квадратный участок размером примерно с городской квартал, огороженный колючей проволокой и двумя рядами медного провода на мощных изоляторах. Медные провода были под высоким напряжением. Эти людские загоны стояли посреди зеленых лугов, а позади них виднелся чудесный сосновый бор. Неподалеку начинались живописные городские предместья. В нескольких шагах от изгороди шло шоссе, а один из лагерных блоков стоял у перекрестка, за которым тянулось железнодорожное полотно. Здесь не было ни заборов, ни вышек с вооруженными часовыми, ни пулеметов. Если б вы увидели хотя бы труп здешнего заключенного, вам сразу стало бы ясно, что такие меры предосторожности в ландсбергских лагерях были совершенно излишни. Люди, уцелевшие здесь, не смогли бы столкнуть с места пятилетнего ребенка.

На огороженном пространстве каждого блока было по одному строению, возвышавшемуся над землей. В нем помещалась кухня. Заключенные жили и умирали тут же неподалеку, в канавах или траншеях, крытых двускатной крышей футов пятидесяти — шестидесяти в длину. Траншея соответствовала длине крыши. Все это в целом представляло собой темный коридор, в котором человек среднего роста мог стоять, пригнувшись. Земля под скатами крыши по обе стороны траншеи была устлана грязной соломой. Здесь помещалось, вероятно, не меньше ста человек. Между этими местами для спанья шла траншея в три-четыре фута шириной. Вот и все "жилое помещение" для заключенных — и мужчин и женщин. Сидя на соломе, они могли спускать ноги в траншею.

В этих закутах люди ели, спали и отправляли свои естественные надобности. Вместо уборной им служила оцинкованная кадка величиной с большое ведро для мусора. Она стояла у единственного входа в помещение — у низкой двери, земля перед которой была срыта под откос, иначе тут бы не пройти. Деревянный настил крыши был выстлан дерном.

Издали эти постройки казались очень аккуратными и симметричными. Они стояли правильными рядами. По утрам обитатели их выбирались наружу, выстраивались у кухни в очередь с котелками и возвращались с едой в свое жилье. Потом тех, кто мог ходить, выстраивали во дворе и вели на дорожные или какие-нибудь другие работы. Ландсбергские лагери содержались совершенно открыто, и жители Ландсберга не только знали о их существовании, но могли встречать их обитателей на шоссе, могли наблюдать, как заключенные работают на городских улицах.

Обитатели концлагеря носили бумажные полосатые пижамы. Полосы были широкие, лиловатого цвета. Другой одежды не полагалось, и даже этих пижам, вероятно, не хватало, так как большинство заключенных ходило в рубище, еле прикрывавшем их наготу. В тот майский день, когда мы туда приехали, с утра шел снег.

В первом лагере было очень много трупов — с размозженными черепами, с перерезанным горлом, с маленькими пулевыми ранами. Но большинство из них не носило следов насильственной смерти. Двери многих бараков стояли обгорелые после поджогов.

Всего в лагере было двести — триста трупов. Их собрали и сложили в то утро местные немцы, пригнанные сюда нашими солдатами. Трупы лежали рядами возле проволочной изгороди, за которой немцы начали рыть общую могилу. Несмотря на холодный ветер со снегом и на близость озонирующих сосновых лесов, в воздухе стоял смрад от человеческого жилья. Но трупы не пахли. В них не было ничего общего с телами убитых на поле боя. Тут нечему было разлагаться, так как жирового слоя на них не осталось.

Гнетущие воспоминания о концлагерях связываются не с теми условиями, в которых здесь жили люди, не с кремационными печами — в Ландсберге они тоже были, — не с такими отвратительными подробностями, как специальные помещения, где мертвецам дробили челюсти и выковыривали золотые коронки. Все это настолько страшно, что кажется просто невероятным.

Вас гнетет воспоминание о трупах — обнаженных костлявых трупах, туго обтянутых кожей, и о том непристойном зрелище, которое являют собой обнаженные половые органы этих скелетов, и мужские и женские. Это такая омерзительная карикатура на человека, что, раз увидев ее, вы будете с отвращением смотреть на свои собственные ноги, ибо они напомнят вам ноги этих трупов. Вас охватывает чувство величайшего унижения. Вы начинаете ненавидеть человеческое существо, после того как человеческая плоть предстала перед вами в таком виде. Вы ненавидите самого себя, стыдитесь своего тела.

Мы стояли, глядя на обнаженные трупы, и проходившие по шоссе солдаты задерживались и тоже смотрели на них сквозь изгородь. Коренастые, кругломордые немцы и немки из Ландсберга шли по шоссе, не останавливаясь. Такое зрелище не представляло для них ничего нового. Эти трупы были неотъемлемой частью их жизни.

Из первого лагеря, где нас встретили только мертвые, мы перешли в другой, где большинство заключенных было еще живо. Живые люди произвели на нас еще более страшное впечатление. Незаживающие раны, кашель, у некоторых — судорожные подергивания непомерно больших голов, торчащих на высохших тонких шеях. К нам подбежал подросток, радостно размахивающий рукой. Он буквально плясал от радости, но ни один мускул не шевелился на его лице, а глаза у него были, как голубые камешки. Мы отыскали повара, который был еще не настолько худ, чтобы потерять человеческий облик. Он очень хорошо говорил по-английски, так как выучил язык в Праге, еще до войны, собираясь уехать в Америку. От этого повара мы узнали о последних днях ландсбергских лагерей. Оказывается, заключенные знали многое из того, что происходило не только в самом Ландсберге, но и во всей Германии. Вести распространяли люди, которых перебрасывали из одного лагеря в другой. Когда прошел слух о том, что американцы близко, всех заключенных выгнали на уборку трупов, а люди умирали там ежедневно в большом количестве.

Сначала мертвых свезли к железнодорожной ветке, откуда их предполагалось доставить в другой лагерь — по-видимому, лучше оборудованный для сжигания трупов. Но вскоре пришло известие, что американцы продвинулись еще дальше. Комендант распорядился сжечь лагерь. Тех, кто был на работах, вернули среди дня обратно, с приказанием разойтись по баракам. Потом охрана подожгла солому, в расчете на то, что заключенные сгорят заживо

Выбраться из бараков наружу можно было только через единственную низкую дверь Убитые дубинками, прирезанные, застреленные — это были те немногие люди, в которых еще осталось достаточно сил и жизнеспособности, чтобы прорваться сквозь огонь и попытаться убежать Поджоги достигли своей цели лишь отчасти. Соломенная подстилка в бараках так пропиталась грязью и так отсырела, что огонь не брал ее. Но ближе к двери солома была посуше и дыма, который от нее шел, оказалось вполне достаточно, чтобы большинство людей задохнулось

Эта программа уничтожения еще не закончилась, когда американцы подошли к окраинам города. Уже были слышны отдельные залпы танковых пушек Комендант и вся охрана, за исключением нескольких человек, обратились в поспешное бегство. Тех, которые задержались дольше, чем следовало, первые американские отряды перехватили у ворот и загнали обратно. Скелеты расправились с ними сами. Они, еще были способны чувствовать злобу и возмущение, хотя почти все другие эмоции давно угасли в них.

В лагере, где мы застали живых, имелась больница. Это был деревянный барак с койками в два яруса, устланными соломой. На многих койках больные лежали по двое. Часто из двух один был уже мертвый. Больницей заведовал врач, вернее — то что от него осталось Жизнь этого заключенного сохранили, чтобы он мог хоть на немного продлить страдания своих товарищей.

Обитателей ландсбергских лагерей не трудно было бы отправить на тот свет, стоило только не покормить их день-другой. Эти люди не содействовали обогащению Третьей империи, ибо — сколько можно наработать с такими силами? Они недешево обходились государству. К ним была приставлена охрана из здоровых, сильных мужчин, за проводами высокого напряжения следили квалифицированные монтеры, кто-то должен был собирать отбросы, которыми их кормили. Почему тысячам таких людей сохраняли жизнь — вот чего не могли понять американцы. Это становилось ясным, когда вы вспоминали, что представляет собой вся остальная Германия.

Поистине чудовищные вещи обнаружились по ту сторону Рейна. Я говорю отнюдь не о концлагерях. Лагери показались нам симптомом какого-то чудовищного, безобразного умопомешательства. Страшнее концлагерей были поселки трудовых батальонов.

В каждом маленьком городке по ту сторону Рейна и около заводов вдоль самого Рейна нам попадались большие или маленькие (соответственно величине и значению того или иного города) огороженные участки, где жили люди, работавшие на заводах. Они тоже не охранялись — двое-трое часовых, и все. Некоторые поселки были огорожены простой, не колючей проволокой. Люди здесь жили не в крытых траншеях, а в стандартных домиках — пожалуй, не хуже тех, которые строились у нас в военное время, — и жили с удобствами. На большую семью обычно полагалась отдельная комната. И кормили их не отбросами, а настоящими продуктами с тем количеством калорий, которого было достаточно, чтобы человек смог проработать целый день на заводе, вернуться домой и еще посидеть вечером за разговором. При таком количестве калорий он не терял даже способности производить на свет потомство.

Такие поселки были в каждом маленьком городке, а жили в них люди всех европейских национальностей. Сюда, после тщательного отбора, сгоняли всех самых невежественных, самых робких, самых податливых. И эти люди настолько сохранили человеческое подобие, что их можно было стимулировать к сдельной работе. За выработку сверх нормы они получали разрешение выходить за проволочную изгородь, окружавшую их жилье, с обязательством не покидать зоны поселка. Сдельщина стимулировалась даже увеличением пайка, и, подкрепившись, люди работали еще лучше. Это были рабы — миллионы и миллионы человеческих существ, согнанных сюда из оккупированной России, Чехословакии, из расчлененной Польши, Норвегии, Бельгии, Франции и всех других порабощенных стран.

Концентрационный лагерь был важной составной частью механизма, с помощью которого создавалась и управлялась эта система рабства. Он выполнял две функции:

Первая: концлагерь был тем местом, куда попадала интеллигенция и потенциальные бунтовщики, — тем местом, куда сажали людей, чья сильная воля и несгибаемый дух не позволяли им приспосабливаться к "новому порядку".

Вторая: для менее устойчивых он служил предупреждением "в противном случае тебя ждет…"

В обитателях ландсбергского и всех других лагерей надо было поддерживать жизнь, и слухи о том, какое они ведут существование, надо было всячески муссировать, так чтобы юноша или девушка, взрослый мужчина или взрослая женщина, не желающие жить и умирать в рабочем поселке, знали, что их ожидает, если они попытаются претворить свои идеи в жизнь.

В Европе, особенно в восточной ее части, есть миллионы людей, которых только несколько поколений отделяет от рабства, от узаконенного суеверия и невежества. Вот что немцы взяли себе за основу. Они вывезли этих людей из деревень, из трущоб и гетто Европы, порвав их связи с родиной, с землей. Но, прежде всего надо было изъять из этой массы всех потенциальных бунтовщиков — людей грамотных или чересчур жизнеспособных, а те, кто остался после такого просеивания, слились в огромный трудовой резервуар, откуда заводы и фабрики черпали нужную им рабочую силу, откуда даже немецкая фрау могла получить кухарку и пастуха для своих коров.

Прожив немного в Германии, вы начинаете также понимать, какую роль играл здесь антисемитизм. Этот подспудный предрассудок, пережиток древней вражды был извлечен на поверхность и послужил чем-то вроде затравки для всей задуманной немцами операции. Поскольку они собирались поработить миллионы людей, разумнее всего было начинать порабощение с тех, кого сейчас можно преследовать безнаказанно. Ведь идею рабства надо было сделать приемлемой для людей, «развращенных» христианским учением. От утверждения этой идеи путем порабощения евреев перешли к широкому ее применению на практике. И, наконец, все немцы утвердились в том, что им дозволено держать в рабстве другие человеческие существа.

Социологи объяснят вам, как проходил процесс морального вырождения в Центральной Европе. А я скажу только, что, пожив некоторое время в Германии, вы собственными глазами видели этот процесс в действии, как видят на витрине работу передаточного механизма автомобильного мотора на выставке последних моделей. Евреи уже давно перестали быть действующим фактором в жизни Германии. Они превратились в страшный пример — их держали в концлагерях, чтобы показать вам, что случится с вами, если вы, независимо от вашего происхождения, вашей религии и национальности, выйдете из повиновения.

В первые месяцы наглядность того, как все это произошло в Германии, просто поражала меня. Может быть, она существует и по сию пору, но мне кажется, что теперь для этого нужен проницательный взгляд. Когда американские армии перешли Рейн и немецкое государство рухнуло и, переезжая из города в город, вы видели всю Германию, как на ладони, — тогда вам не требовалось никакой проницательности. Любознательность — вот все, что было нужно. Свой короткий век эта государственная система работала без сучка, без задоринки, и из ее механизма не только не делали секрета, но, наоборот, всячески его рекламировали.

Рекламировали так ретиво, что этим сбили с толку немало американцев, которые в массе не имели ни малейшего понятия, почему они здесь очутились, и помнили только, как их мобилизовали, и какие это были волнующие дни дома, и как все твердили им, что теперь они герои — герои из сказки, которые в полночь, при последнем бое часов, вернутся к своим каждодневным трудам (если, конечно, будут живы), а не захотят вернуться добром, так их назовут «недовольными», — и тогда торгуй яблоками на углу.

Изуродованные трупы в концлагерях, люди, с идиотской улыбкой скалившие на нас зубы из-за ограды трудовых поселков, — все это сбивало с толку многих американцев, ибо они не могли примириться с тем, что красивый молодой немецкий солдат, которого они встречали на поле боя (и которым восхищались, так как он знал свое солдатское ремесло), ничем не отличается от немца, охраняющего концлагерь. Некоторым из нас казалось, что самая грустная потеря, которую мы понесли за время войны, это упущенная нами возможность внушить американцам, какое большое дело они сделали, разгромив вооруженные силы фашизма в Центральной Европе.

Даже мыслящие американцы пошли на войну с полученным из вторых рук или же вовсе приблизительным представлением о философии фашизма. Кое-кто из журналистов, популярный президент, несколько профессоров да двое-трое политических деятелей — вот от кого они услышали о сущности фашизма, о том, куда может привести антисемитизм. Но мало кто из американцев действительно верил этим людям. Во всяком случае, рассказам о Германии, неузнаваемой после десяти лет фашизма, верили единицы. Единицы отдавали себе отчет в том, что немцы создали настоящее рабовладельческое государство и намеревались переделать весь остальной мир по этому подобию.

Вспоминаю один разговор в Бад-Вильдунгене, который находится в центре Южной Германии. Там стояла тогда 12-я армейская группа. Мы сидели за столом после обеда. Нас было человек десять из штаба генерала Брэдли — два кадровых полковника, остальные — адвокаты, инженеры, биржевые маклеры, все окончившие колледж, люди образованные, состоятельные. Это было в первый вечер после нашей поездки в концлагерь. Все мы жили в Германии больше месяца. Любопытный факт: половина беседующих все еще не верила в то, что концлагеря существуют на самом деле. Нас троих, только что вернувшихся из Ландсберга, призвали к ответу, закидали вопросами по поводу разных деталей: правда ли, что молодежь кастрировали? Как? Вы сами видели шрамы? Когда они, наконец, убедились в существовании концлагерей — заговорили о трудовых поселках и о толпах бездомных людей, которых мы ежедневно видели на дорогах. Все почти единодушно сошлись на том, что участь, уготованная этим людям нацистами, вполне заслужена ими. Их тупость бросалась в глаза. Накануне мы видели колонну французов в несколько тысяч человек. И все подтвердили, что эти люди не имели ничего общего с теми французами, которых каждый из нас видел в свое время во Франции.

И в первую минуту никому не пришло в голову, что немцы делали ставку на человеческое невежество и покорность, что нельзя судить, скажем, о русских, чехах и поляках, наблюдая за русскими, чехами и поляками, которых фашисты превращали в своих рабов. Потом кто-то вспомнил, насколько осмысленнее были лица у заключенных в концлагерях, несмотря на всю их изможденность и страдальческое выражение, насколько осмысленнее, чем у рабов в трудовых поселках. Однако сначала никто не догадался сопоставить эти факты.

Я пишу обо всем этом и снова испытываю то же угнетенное состояние духа, как в те дни. У меня нет уверенности, что мы действительно усвоили преподанный нам урок, за который было уплачено такой дорогой ценой. Но когда мы взломали двери Германии и прошли всю страну, ее общественно-политическая система, направленная на унижение человеческой личности, предстала перед нашими глазами в бесстыдно обнаженном виде. Разоблачения фашизма, не внушавшие доверия американцам (хотя бы в то время, когда фашизм душил Испанию), не только подтвердились, но были документированы с драматической убедительностью. Все увиденное нами говорило главным образом о том, что нет таких слов, которыми можно описать это. Физические проявления фашизма были налицо, а моральное вырождение приняло всеобъемлющие масштабы.

Любой солдат действующей армии волей-неволей опускается морально по мере того, как ему приходится испытывать и холод, и голод, и страх. Его жизненные стандарты меняются. Вчера он был добрый, а сегодня убьет врага, подчиняясь чувству страха; вчера мысль о еде занимала второстепенное значение в его жизни, сегодня он способен украсть ее. Пройдет еще немного времени, и солдат перестанет бояться, и походная кухня накормит его в положенный час, и все это минует, как дурной сон Но в Германии страх и голод были организованной, постоянной движущей силой, которой прислуживали алчность, злоба и гордыня.

Очень возможно, что рядовой солдат почерпнул больше из своего пребывания в Германии, чем мои знакомые офицеры. Впрочем, сомневаюсь. Моральное разложение — болезнь заразная, и если уж спорить об этом, так я готов держать пари, что солдаты оккупационной армии приобщились к немецким стандартам в гораздо большей степени, чем немцы к нашим. Но в данном смысле речь может идти о каких-нибудь нескольких тысячах. Подавляющее большинство американцев, которым пришлось побывать на европейском континенте во время второй мировой войны, чувствовали себя настолько выбитыми из колеи, так тосковали по дому и испытывали такие неудобства, что на них ничто не производило впечатления. Они просто-напросто невзлюбили иностранцев англичан, французов, немцев. Они возненавидели иностранцев так, как, вероятно, ненавидят их все оторванные от родины люди, — возненавидели иностранцев и все иностранное.

Как жаль, что зрелище освобожденной Европы больше ничему не научило их. Жаль хотя бы потому, что из-за своей неспособности осмыслить происходящее они лишились законного чувства удовлетворения. А какое это удовлетворение — сознавать себя частью армии, которая сломила чудовищное фашистское государство, сознавать себя частью армии, которая сделала свое дело мужественно и блистательно, хотя в начале борьбы преимущества были не на ее стороне. Наряду с разговорами о "проигранном мире" не мешало бы сказать нашим солдатам, что они выиграли в этой войне. А выиграли они немало.

Кто-нибудь должен также сказать им, что им было ради чего ехать во Францию, было за что умирать. Перед ними была цель — борьба с идеей фашизма, идеей, которая чуть не восторжествовала над всем миром, и восторжествовала бы, если бы не наши солдаты. Фашизм достиг своей высшей точки развития в Центральной Европе, и я уверен, что то же самое можно сказать и про Японию. Если б фашистские государства взяли над нами верх, а этому помешали только вооруженные силы Америки, ибо без нашей помощи китайцы, англичане и русские не одолели бы их, — если бы фашисты победили нас, их тлетворные идеи неизбежно распространились бы на весь мир.

Люди, ошеломленные наступлением атомной эры, часто спрашивают меня: можно ли считать, что мы действительно выиграли войну? Мой ответ таков: "Выиграли, и еще как выиграли!" Мы сокрушили могучую злую силу оружием праведным, несмотря на то, что не многие из нас отдавали себе в этом отчет, несмотря на то, что цель этой борьбы — свободу — часто заслонял дух соперничества ради соперничества. Американская армия вместе с ее союзниками, свободолюбивыми народами всего мира, сделала великое и славное дело, сокрушив гитлеровскую армию, которая стояла на страже трудовых поселков и концлагерей, на страже той системы, плотью и кровью которой были эти поселки и лагери. Кроме того, Америке преподан хороший наглядный урок. Пусть она поразмыслит над ним, и ей станет ясно, какая судьба ждет народ, если он откажется от борьбы за достоинство и независимость всех людей и пожертвует интересами широких масс ради интересов ничтожного меньшинства.

Часть III. А теперь подведем итоги

Глава тринадцатая. Извлечем уроки

Вторая мировая война была первой войной, которую американцы вели в тесном единении с другой нацией. Наш опыт во время первой мировой войны считать нечего, он был слишком коротким: мы вступили в войну незадолго до ее окончания и слишком скоро затем отказались от наших союзов, повернувшись спиной к Лиге наций. Наше сотрудничество с другими нациями было туристской вылазкой. Только вторая мировая война побудила нас вступить с другой нацией в действительное сотрудничество, в тесное единение, побудила встречаться и разрешать с ней, по меньшей мере, наши военные проблемы на правах партнеров.

Вместе с нашими партнерами мы выиграли величайшую в истории войну. И теперь возник вопрос: как обеспечить себе перевес во время мира? На этот раз мы не можем замкнуться в одиночестве и дуться на других, но должны разрешать наши проблемы в тесном сотрудничестве с другими нациями.

Чему научило нас международное сотрудничество во время войны такому, что было бы применимо к его проблемам во время мира?

Действительно полезный опыт был у нас только с англичанами. Наш союз с русскими не был настоящим сотрудничеством. Это был, если хотите, сговор с целью обуздать немцев. Президент Рузвельт за все время воины только дважды встречался с главой русского государства; мы не вели совместно с русскими никакой военно-стратегической или административной штабной работы и вплоть до самого конца были географически отделены от них нашим общим врагом. С китайцами мы тоже сносились издалека, а тот вклад в общие военные усилия, который могли внести второстепенные союзники или более крупные оккупированные страны, не был достаточно велик, чтобы создавать серьезные проблемы руководства. Но наш союз с англичанами ставил перед нами достаточно серьезные проблемы и был достаточно тесным — настолько, что его можно точно определить как международное сотрудничество, — и это был первый случай в нашей истории, когда мы как нация вступили в такое сотрудничество.

Урок, вынесенный нами из войны, в которой мы сотрудничали с англичанами, заключается в том, что они хотят всегда поставить на своем и готовы пустить для этого в ход все средства, имеющиеся в их распоряжении.

Мы узнали, что даже после заключения номинального соглашения с англичанами на международной конференции, если это соглашение не устраивает их, если они считают, что оно было навязано им против их воли, — они сделают все возможное, чтобы свести его к нулю.

Мы узнали очень много о свойствах британского мышления: англичане всегда считают себя правыми и всегда стараются подобрать факты, чтобы доказать свою правоту. Мы узнали, что они настойчивы и упрямы; если им не удается добиться желательного для них решения сразу, они не успокоятся, пока не добьются своего.

Мы узнали также, что они так безоговорочно верят в себя, так убеждены в том, что мудрость и справедливость на их стороне, что даже уважаемые английские деятели не видят ничего плохого в искажении истины, в утаивании сведений и в других неблаговидных поступках, лишь бы одержала верх и национальная воля. Они не видят ничего плохого в бесчестных действиях отдельных лиц, если эти действия совершаются во имя патриотизма, — ведь шпион, укравший документ для своей страны, не вор, а герой.

Мы узнали, что англичане крепко держатся друг за друга и что в критическую минуту они откажутся от своих личных разногласий и выступят единым фронтом.

Мы узнали, что они дальновидны и заботятся о своем будущем благополучии, заглядывая в завтрашний день.

Какое множество вещей мы узнали! Короче говоря, после того как мы научились понимать их язык со всеми его особенностями и привыкли к их национальным повадкам, мы узнали, что они такие же, как и мы.

Приведенные выше положения — это извлеченные нами уроки, добросовестно обдуманный перечень всех элементарных свойств британского характера, которые во время войны оказывали наиболее очевидное и наиболее важное влияние на наши отношения с Британской империей. Но попробуйте приложить эти выводы к тому, что вам известно о русских, или китайцах, или французах, — не покажется ли вам, что они одинаково применимы и к ним?

Словом, первый из полученных уроков гласит, что нация — всякая нация блюдет, прежде всего, свои интересы и считает законными все средства для этого.

Что касается мелких разногласий, то их было немного, если принять во внимание все обстоятельства. Возьмем хотя бы наше разногласие по вопросу о фельдмаршале сэре Бернарде Монтгомери.

Мы не любили Монтгомери. Мы считали его заносчивым до высокомерия, невежливым и невоспитанным. И скажем прямо: именно таким считали его и англичане. Говоря о своих руководителях, англичане критикуют их еще свободнее, чем мы. Они очень откровенно критиковали своих военных руководителей, и не было человека, внушавшего им большую антипатию, чем Монти. В Лондоне ходили десятки анекдотов о его невоспитанности, начиная с рассказа о том, как его осадил король. Монти, как утверждают, хвастал перед королем доблестью английских войск, называя их "мои войска", на что король ответил: "А я думал, что они мои". (Если вам не смешно, то вспомните, что это английская шутка: они, то есть англичане, считают ее смешной, и она ставит Монти на место).

Монти достиг вершин и пользовался единодушной поддержкой всех министров просто потому, что он был единственной лошадкой, на которой англичане могли тогда, по их мнению, ставить. После длинной серии непрерывных поражений на суше они одержали при Эль-Аламейне свою первую, и притом исключительно важную, победу, которая оказалась связанной с именем Монти. Наиболее осведомленные англичане считают, что честь этой победы, честь ее стратегии и тактики, принадлежит Александеру. Но Монти командовал войсками — и Монти попал на столбцы печати. Монтгомери был при Александере в Африке приблизительно тем же, чем был Паттон при Брэдли в Европе: он приводил в исполнение стратегические замыслы своего начальника — и ему приписывалась вся заслуга, и печать расточала ему хвалы.

Англичане вовсе не думали, что из Монти выйдет генерал исторического масштаба, когда назначали его командующим сухопутными силами при проведении операции «Оверлорд». Но им было важно заручиться поддержкой печати. Они ясно понимали, что их могут затмить своими размерами и своим удельным весом американские вооруженные силы, и на посту командующего им нужен был человек, имя которого могло бы стоять в газетных заголовках. Монти был таким человеком. Они считали, что помогут ему из Лондона, — у них найдутся люди в имперском генеральном штабе, — а он пусть действует на воображение всего мира, играя роль отважного, непобедимого полководца.

Итак, мы не любили Монтгомери, и англичане тоже.

Вскоре мы пришли к заключению, что он не только грубиян, но вдобавок и бездарный генерал. И к такому же заключению, я глубоко убежден, пришли и англичане. Между собой они отзывались о нем с пренебрежением. Но они сделали ставку на Монтгомери. И они пустили свою лошадку на бега. Раза два они обсуждали вопрос, не вызвать ли из Италии более надежного, хотя и менее эффектного Александера, но в последнем счете решили довести блеф до конца с теми картами, какие были у них на руках, и добиться всеми правдами и неправдами в Лондоне и в Париже, чтобы Монтгомери получил под свое командование такие подавляющие силы, с которыми ему невозможно было бы проиграть. Не забывайте к тому же, что вплоть до самых последних дней войны имперская стратегия ставила на первое место свои балканские планы. Поэтому, именно в Италии логично было оставить своего лучшего боевого генерала, который постарался выкачать из ресурсов союзников все, что ему было необходимо, чтобы продолжать свою кампанию вдоль итальянского сапога, и который под конец, прорвавшись через северную итальянскую равнину, дошел-таки до Триеста.

Итак, в общем итоге, у нас не было разногласий с англичанами даже по вопросу о способностях Монти. Он был «главным» для своего штаба, но английское правительство не питало на его счет никаких иллюзий. Англичане относились к нему лояльно, потому что в интересах империи было поддержать его авторитет. Поскольку речь шла о престиже британского оружия, поведение англичан было вполне разумно, хотя и стоило им одного — двух проигранных сражений.

Столь же разумно было с их стороны настаивать на балканском марше вместо вторжения через Ла-Манш: этот маршрут соответствовал их интересам дальнего прицела, ибо, по мнению англичан, эти интересы требовали, чтобы они попали на Балканы раньше, чем русские. В этом и заключался не составлявший никакого секрета секрет, почему их так привлекал балканский путь к победе.

Не менее разумными- с точки зрения англичан- были бесконечные происки с целью получить под свое командование американские войска и увеличить свои права на финансовые и материальные ресурсы американцев. Если бы Бразилия выставила более крупную армию, чем она послала на театр военных действий, в составе армии Марка Кларка сражалась одна бразильская дивизия, — мы, вероятно, считали бы все же уместным, правильным и естественным, чтобы она воевала под нашим командованием, независимо от того, как смотрели бы на дело сами бразильцы.

В нашем случае цифра больше, чем та, в которой выражалась численность бразильской армии, сражавшейся под начальством американского генерала, а англичане из поколения в поколение привыкли командовать колониальными армиями, и в их отношении к американским вооруженным силам — по крайней мере, в начале войны — значительную роль играл тот взгляд, что американцы, в сущности, представляют собой "такую же колониальную армию". А, кроме того, на континенте, во всех войнах, которые велись с тех пор, как Англия сделалась первоклассной державой, она вносила свою лепту в союзное дело не столько людьми и оружием, сколько руководством. Сражаться же за нее приходилось другим, ибо характерно, что она всегда ввязывалась в войны, требовавшие больше солдат, чем бывало в ее распоряжении.

Англичане никогда не сомневались в своей правоте, беря на себя роль хозяев, ибо это была та роль, которую они издавна привыкли играть.

Что касается их моральных прав на руководство, то они, наверное, были убеждены, что каждое их очко должно считаться за десять, так как совесть у них чиста. На войне каждая сторона уверена в своей правоте, но англичане были уверены вдвойне, так как считали, что они спасли человечество, сражаясь в одиночестве после крушения Франции. С их точки зрения, мы просто обязаны были отдать в их руки решение судеб войны.

Словом, англичане дрались за то, во что они верили, с убежденностью, служившей оправданием беззастенчивости, которая, впрочем, вряд ли нуждалась бы, на их взгляд, в оправдании, даже если бы моральная позиция англичан была менее прочной, так как беззастенчивость и "своя рубашка ближе к телу" до сих пор являются признанными основами международной морали.

Итак, повторим: если взять всю проблему в целом, то первый урок, который мы извлекли, заключается в том, что англичане действовали в значительной мере так, как могли действовать в таком же положении мы или русские, французы, китайцы. Они просто реагировали на все как национальная группа, имеющая дело с другими национальными группами.

Второй урок заключается в том, что, когда мы знали, чего хотим, мы, все вместе, были достаточно сильны и достаточно ловки, чтобы добиться своей цели. Англичанам не удалось навязать нам свою волю, и война была так или иначе выиграна по нашему способу. Она была выиграна путем лобового штурма на европейском континенте, без оглядки на возможное нарушение послевоенного равновесия сил в Европе.

Если бы взяли верх англичане, война была бы выиграна совершенно другим путем. Ее вели бы со средиземноморских баз, более отдаленных от американских источников снабжения, и это затянуло бы ее. И так уже тысячи американцев страдали и умирали в Италии, в первую очередь для того, чтобы обеспечить английские интересы на Средиземном море. А если бы там были сосредоточены главные усилия, то еще многие тысячи американцев сложили бы головы только для того, чтобы перекроить карту Европы именно так, как это желательно Великобритании. Это не подлежит никакому сомнению. А кроме того, вполне законно предположение, что мы могли и вовсе не выиграть войну, разве только разнесли бы континент в куски атомными бомбами.

Если бы лето и осень 1944 года, а затем зима и весна 1945 года прошли относительно спокойно для Гитлера, то никак нельзя поручиться, что его мечта закрыть для нас континент при помощи секретного оружия осталась бы неосуществленной. Все, что мы знаем, это то, что когда мы проникли на европейский континент со стороны Нормандского побережья, кривая германской промышленной продукции все еще резко поднималась, а глава германского государства верил, что он выиграет войну при помощи секретного оружия.

Вот что мы знаем, и мы знаем также, что наше наступление через Ла-Манш сломило германское государство и безнадежно разрушило гитлеровские планы. Мы знаем, что высадка союзников в Нормандии произвела ошеломляющее впечатление и вызвала стремительное развитие событий в Германии, — покушение на Гитлера и попытка государственного переворота имели место через месяц с небольшим после высадки, — а Гитлер с момента высадки до самой осени был занят реорганизацией военного командования и собиранием сил после поражения, нанесенного ему во Франции. И мы знаем, что именно настойчивость Брэдли, требовавшего, чтобы наступление продолжалось и зимой, лишила немцев передышки под укрытием Западного вала. Дьявол гнался за Гитлером по пятам с той минуты, как первый американский солдат ступил на землю Нормандии.

Не будем гадать, привел ли бы к роковым последствиям лишний год безраздельного господства Гитлера в Европе, но не подлежит сомнению, — и это записано кровью на Апеннинских горах в Италии, — что на Балканах главное усилие обошлось бы неизмеримо дороже, и эта дорогая цена, цена британских политических целей, уплачивалась бы в первую очередь американскими жизнями и американскими долларами.

Но вот наступил мир. Спрашивается, как можно применить полученные нами уроки к проблеме мира? Чтобы понять, что происходит, уже не нужно тщательно изучать коммюнике, просеивать, взвешивать и сопоставлять приказы и директивы, стараться проникнуть взором сквозь пелену военной цензуры, анализировать и производить подсчеты. О том, что происходит, открыто говорят каждый день газетные заголовки. И они открыто говорят, что наш английский партнер по-прежнему пытается стасовать карты так, чтобы, когда игра начнется, выиграла империя. Англичане подтасовывают карты так упорно и так искусно, что должно показаться, будто в наших интересах сохранить в неприкосновенности Британскую империю и встать плечом к плечу с англичанами против русских там, где их интересы сталкиваются, и не только на Балканах, но и повсюду в других местах

Одно время гитлеровской Третьей империи была предоставлена главная роль в системе европейского равновесия. Гитлеровская Третья империя приказала долго жить. И теперь нам, американцам, предлагают на самых сходных условиях исключительную привилегию — заменить Третью империю в английской политике "равновесия сил" на континенте, причем, в виде премии, мы получим еще привилегию охранять британскую мощь и престиж на Востоке силой оружия. Причем, если мы не хотим открывать пальбу из пушек на Востоке, то нам достаточно только передать оружие англичанам и голландцам, а они уже сами выполнят эту задачу.

Все это в порядке вещей. Люди, правящие Британской империей, просто заботятся о своих интересах, а честно или нечестно они поступают, и подходит ли это нам или не подходит, это не относится к делу. С другой стороны, отсюда вовсе не следует, что англичане добьются своего. Это только ирландцы, как принято думать, считают, что вся мировая политика не что иное, как английские козни. Смешно, конечно. Мир еще широк, и англичанам постоянно приходится ограничивать свои цели практически достижимым. Но тот факт, что они неизменно стараются влиять на мировую политику в таком направлении, чтобы в выигрыше оказалась империя, не только не подлежит сомнению, но и вполне понятен. Точно так же этот факт не дает оснований для ложного вывода, что англичане — или высшая раса, или шайка негодяев. Они просто группа людей, которые блюдут свои интересы. Они продолжают действовать во время мира так же, как действовали во время войны. Когда от Уинстона Черчилля власть перешла к лейбористам, ничто не изменилось. Да и почему было ждать изменений? Разве м-р Эттли считается меньшим английским патриотом, чем его предшественник? Англичане могут расходиться во взглядах на то, как надо делить их национальный доход, но никто из них не желает, чтобы доход империи в целом оказался урезанным. Английская внешняя политика направлена на обеспечение дохода и безопасности английских граждан. Да и может ли быть иначе? Как и всякий делец, Британская империя в своих сделках с остальным миром может выторговать ту или иную выгоду в обмен на такую же; или, наоборот, конъюнктура может заставить ее удовольствоваться меньшим, чем она бы хотела, как это было, когда по воле и решению американского партнера победа над Германией была одержана в Северо-Западной Европе, а не на Балканах. Но англичане всегда спрашивают ту цену, которая устраивает их, и сделка всегда изображается перед покупателем как обоюдно выгодная. Кто ожидал бы другого?

Глава четырнадцатая. Пусть уроки не пропадут даром

Во время войны наши цели не были равнозначны английским. Не равнозначны они и во время мира. Это очень не трудно доказать. Подобно тому, как во время войны обе стороны желали победы, но стремились к ней разными путями, так и теперь, после победы, обе хотят мира, но ни мы, ни они не хотим просто мира, все равно какого, а каждый из нас хочет своего мира, хочет его на свой особенный лад.

Нет никакой надобности извлекать на свет длинный перечень традиционных конфликтов. Мы расходимся по вопросу о политике в Палестине, в Индии, в Голландской Индонезии, в Китае, во всем мире; но ни одно из этих разногласий не имеет решающего значения. В совокупности они показывают только, что существует не одна, а две группы интересов — интересы английские и интересы американские, и что эти интересы не тождественны. Сами по себе традиционные конфликты подобны мелким стычкам, которые в совокупности образуют крупное сражение или даже кампанию. Может быть, не так важно выиграть какую-нибудь из этих стычек, но если слишком многие из них проиграны — это значит, что неприятелю удалось навязать нам свою волю.

Но сейчас Британская империя вступила в конфликт, который действительно является решающим, — есть расхождение в масштабе, достаточном, чтобы привести к третьей мировой войне, и если не с нами, то между Британской империей и Советскими республиками. Оставляя в стороне бывшие разногласия, как, например, на Среднем Востоке, скажем, что главный спор идет о том, чей социальный строй получит превосходство на том пространстве Европы, которое отделяет Объединенное Королевство от русских степей. Между Великобританией и Советским Союзом существует коренное, настоящее и вполне узаконенное разногласие. В зависимости от личного мнения можно полностью сочувствовать одной точке зрения. Если не вдаваться в область того, что является высшей мудростью, только общепризнанного принципа всякой нации на самозащиту, это никак нельзя. Что вопрос "будет ли в европейских странах английский или русский строй", — это вопрос, имеющий первостепенное значение для обеих сторон, которые еще не вполне опомнились от "кровавого бриза", каким явились для них снаряды дальнего действия, посылавшиеся против них через Ла-Манш. Никакого средства защиты против этого не было найдено, в особенности против летящих на большой высоте ракетных снарядов «ФАУ-2». Единственным возможным ответом было позаботиться, о них, но стартовые станции, с которых можно было их запустить,

находились отнюдь не в дружественных руках. Но зато это было до атомной бомбы. Атомная бомба, как я уже говорил, отвлекла мировое внимание от разрушительных возможностей даже такой проблемы, как старомодные взрывчатые вещества в ракете, сравненной весом с товарный вагон, пролетающей через стратосферу с быстротой, превосходящей скорость дальнего действия, взрывавшие Антверпен, находились еще в состоянии научного замысла. Это были, в сущности, экспериментальные снаряды. Вторжение союзников в Нормандию вынудило немцев преждевременно пустить их в ход — до того, как они были усовершенствованы или заготовлены в достаточном количестве, чтобы сделать английские города совершенно необитаемыми. К тому же конструкция «ФАУ-2» сейчас уже не составляет секрета; неиспользованные ракеты были захвачены в Германии повсюду.

Еще до того как были пущены первые снаряды, в Лондоне знали, что такая операция подготовляется, и мы понимали, какое глубокое влияние окажут «Фау» на будущую внешнюю политику Англии. Англичане всегда считали себя кровно заинтересованными в равновесии сил в Европе. Этот интерес был основан на том, что если континент находится под полным господством какой-нибудь одной державы, как было, например, во времена Наполеона, то Ла-Манш оказывается уже недостаточно широким, чтобы обеспечить их безопасность. А когда появились самолеты, пилотируемые живым человеком, Ла-Манш сузился до размеров наполненного водою рва. Ракеты дальнего действия высушили его совершенно.

Даже не пользуясь секретом атомной бомбы, враждебная держава вовсе не должна пересекать Ла-Манш для того, чтобы сделать Британские острова необитаемыми при помощи сильнодействующих взрывчатых веществ, направленных в массовом масштабе через стратосферу. Отношение Европы к Британским островам уже приобрело поэтому почти такое же значение, как отношение Канады к Соединенным Штатам, и вполне логично, что англичан может так же тревожить враждебность к ним в Европе, как тревожило бы нас всякое проявление враждебности в Канаде.

Прибавьте ко всему этому, что в Европе очень много людей, которые, независимо от вопросов современной политики, совершенно определенно не любят англичан. Англичане в течение многих столетий вмешивались в войны на континенте. В ходе этих войн они создали себе много врагов. Когда мы впервые высадились во Франции, самые сильнодействующие плакаты немецкой пропаганды напоминали о сожжении Жанны д'Арк и показывали зажженные английскими бомбами французские церкви. Надпись на плакатах гласила: "Убийцы возвращаются к месту своего преступления".

Стоит лишь задуматься, чтобы понять острую тревогу англичан по поводу политической линии Европы. В настроениях на континенте достаточно потенциального недовольства английским хозяйничаньем даже и без осуждения парламентарного капитализма (или даже парламентарного социалистического капитализма) и восторженного приятия русского коммунистического общественного строя. Ясно, что рано или поздно англичане могут почувствовать, что дальнейшее их существование зависит от того, пойдут ли они на новую войну, как бы мало бы ни улыбалась такая перспектива каждому из них в отдельности.

Теперь сделаем короткий перелет через Европу (на это требуется сейчас лишь несколько часов), в столицу, находящуюся по другую сторону Германии, и посмотрим, какой вид имеет Европа, если смотреть на нее из Москвы. Вид из Москвы еще мрачнее. Новорожденное советское государство пережило два вооруженных конфликта с Западом — первый в годы, непосредственно следовавшие за создавшей его революцией, а второй при нападении со стороны Германии, которое, по мнению большинства русских, было подготовлено западными державами с определенной целью убрать коммунистическую Россию с арены социальных событий. Превратить управление Европой из антисоветского в просоветское — для русских, бесспорно, вопрос безопасности. Наш государственный секретарь Бирнс, даже после его резкого столкновения с русским министром иностранных дел Молотовым, публично признал последовательность русских, применяющих свою собственную доктрину Монроэ к соседним с ними государствам. Таким образом, не вдаваясь в тонкости политической философии, можно сказать, что существует важнейшее противоречие между интересами безопасности англичан и русских. Каждая из сторон должна считаться с возможностью, что ей придется воевать с другой, если нельзя удовлетворительным образом наладить европейскую политику.

Именно здесь-то и надо искать действительные причины расхождения между английскими и американскими интересами — расхождения, которое делает независимость американской внешней политики вопросом жизни и смерти для нас.

При создавшемся неоспоримом положении одинаково неоспоримо и то, что англичане кровно заинтересованы направить нас против России, точно так же как еще до войны в их несомненных интересах было направить против России Германию. И для англичан вопрос о том, захотим ли мы, если к нам обратятся с призывом, воевать вместе с ними против России, является жизненно важным. Нет достаточно сильных эпитетов, чтобы охарактеризовать его важность. Англия очевидно недостаточно сильна, чтобы в одиночку противостоять России, и никто, кроме нас, не мог бы выиграть для нее эту войну. На всем континенте Европы англичане могут вербовать сейчас только остатки разбитых фашистов и нацистов да польских эмигрантов и голодающих испанцев.

Во время войны англичане, пытались направлять нашу военную политику на путь, который был им желателен, — это был путь антирусский. Это им не удалось. Сейчас, с такою же решимостью, они пытаются направлять американскую внешнюю политику таким образом, чтобы бесповоротно связать наше будущее со своим. Если это им удастся и если возникнет третья мировая война, мы наверняка будем вести эту войну за них — против русских.

Англичане уже положили начало. Они побудили нас нарушить слово, данное нами русским, еще до того, как кончилась война. В Ялте мы согласились передать русским их зону оккупации в Германии, как только прекратятся военные действия. Вместо этого, по личным уговорам Черчилля, мы чуть ли не два месяца гремели перед русскими саблей с другого берега Эльбы, прежде чем отошли на свою территорию с любезностью недовольного дарителя. Мы торжественно, положа руку на сердце, клялись, что не допустим в свои ряды профашистскую Аргентину, но британцы, которые охотно покупают аргентинское мясо, — а с ними и некоторые высокопоставленные американцы, — убедили нас допустить ее. С благословения англичан мы ввели международный двойной норматив, провозглашая, что все, что делают русские в Европе, касается нас, но все, что мы делаем на Тихом океане, не касается русских. Я не думаю, что мы бесчестные люди, но на следующее утро после Дня Победы нам придали такой вид в глазах русских. Кто это сделал? И для чего?

Я составил это уравнение в терминах нашего антагонизма с русскими — в интересах англичан.

Если вы захотите вообразить нас в сотрудничестве с русскими, а не с англичанами, то и с этой стороны нам угрожает такая же опасность быть втянутыми в чужую войну. Я не обсуждаю этой версии просто потому, что для такого сотрудничества не предвидится как будто даже отдаленной возможности. Но если бы оно было возможным, оно привело бы нас к тому же результату. Русская внешняя политика отличается такой же зрелостью и реалистичностью, и русские, так же как и англичане, пользуются всеми имеющимися в их распоряжении средствами, чтобы добиться успеха. Если бы они считали, что англичане угрожают их безопасности, они, конечно, сделали бы все возможное, чтобы уверить нас, что англичане угрожают и нам тоже.

Мое мнение, что на самом деле нам не угрожают ни англичане, ни русские, должно быть теперь уже очевидно. Тут требуется, однако, пояснение. Все признают, что англичане заинтересованы только в сохранении того, что у них есть, но еще существует тенденция приписывать русским агрессивные притязания. Я считаю это опасной бессмыслицей.

Русские совершенно ясно дали понять, что они достаточно ценят свою безопасность, чтобы за нее драться, и что их безопасность зависит от того, дружественны или не дружественны к ним правительства соседних государств. Они также ясно показали, что не доверяют нашим мотивам, подразумевая под «нами» англо-американский капиталистический мир. Верно также, что в русских Советах должна быть группа меньшинства, члены которой полагают, что России жилось бы лучше в полностью социализированном мире. Кроме того, надо принимать в расчет настроения победоносных генералов. Но при взвешивании русского потенциала агрессии все это отодвигается на задний план исторической реальностью русского изоляционизма, или национализма, или групповых экономических интересов, или как это еще ни называть.

Можно приписывать Сталину и русскому правительству стопроцентные эгоистические мотивы, но Россия сейчас, как Америка в начале тысяча восьмисотых годов, имеет больше земли и естественных ресурсов, чем она в состоянии была освоить. Это страна, где у отдельного человека все возможности — дома, а не за границей. Эго было верно еще до войны и служит, конечно, объяснением, почему — хоть Маркс и создал теорию, а Ленин проповедовал ее — правительство Сталина предпочло доктрине общенациональные интересы. В ходе войны, двадцать лет — (целые столетия!) — развития на западе России были начисто стерты. Это все равно, как если бы мы, во время нашей Гражданской войны, уничтожили все производительные мощности Америки к востоку от Миссисипи и нам пришлось бы после Гражданской войны не только развивать запад, но и восстанавливать восток. Исполинское дело ждет русских у них дома.

У России есть только один первостепенный интерес, и он заключается в том, чтобы ее оставили в покое, дабы она могла выполнить задачу своего просвещения, реконструировать свою промышленность, завершить развитие своих ресурсов и, в результате этих гигантских шагов, консолидировать себя как нацию. Движение России определяют силы скорее центростремительные, чем центробежные, тогда как о Германии или Японии правильно было сказать как раз обратное.

Что касается политических идей России — ну, что ж, — в Европе когда-то бушевал подобный же спор, признавать или не признавать наши политические идеи. В конце восемнадцатого века наши идеи о божественном праве демократии были таким же вызовом интересам тех, кто верил в божественное право королей, каким русские коммунистические доктрины, по-видимому, представляются сейчас нашим парламентским правительствам. Историческим фактом остается, что наши идеи восемнадцатого века (которые были вывезены нами, конечно, из Европы) оказали влияние на мир девятнадцатого века и изменили, хотя и не полностью революционизировали, его. Подобным же образом, мне кажется, многие из идей России окажут влияние на нас и изменят, хотя и не революционизируют, нас. Но произойдет это или нет, а фактом девятнадцатого века было то, что Америка стала нацией и осталась ею, а фактом двадцатого века является то, что русское государство, вместо того чтобы разлететься под ударами Гитлера, тоже стало великой нацией, и тоже останется ею. Вернее — и мы, и русские останемся великими нациями, если только третья сторона, или наша собственная глупость, не вовлечет нас в войну, которой ни мы, ни они не хотим

В отличие от некоторых комментаторов, которых мне приходилось читать, я не думаю, что эта война приведет к уничтожению человеческой расы. Я думаю, что сначала кто-нибудь победит. Но это будет война на уничтожение Советского Союза или Британской империи и Соединенных Штатов Америки в том виде, как эти величины нам известны сейчас. И я думаю еще, что это будет совершенно ненужная война, и миллионы людей, которые погибнут в этой войне, погибнут только потому, что у нас в Америке не хватило здравого смысла понять, что происходит, и положить этому конец, — точно так же, как сотни тысяч погибших во второй мировой войне погибли потому, что у нас не хватило здравого смысла предотвратить ее, когда мы могли это сделать, — когда еще не была создана «ось».

Глава пятнадцатая. В заключение — посидим и подумаем

Зимою 1946 года американский интеллектуальный и политический мир, казалось, разделился на тех, кто думал, что мы должны раскрыть наши секреты научного ведения войны, и тех, кто полагал, что мы должны хранить эти секреты для себя, — на тех, кто был «за», и тех, кто был «против» идеи всемирного правительства. У многих создастся впечатление, что настоящая книга избегала касаться этого вопроса — может быть, именно для того, чтобы ориентироваться против мирового единства в сторону национализма. Я знаю, что подвергаюсь этому риску и называю это риском, потому что считаю преступлением скрывать и засекречивать научные знания и уверен, что всемирное правительство существенно необходимо для цивилизации — и неизбежно. Мои разногласия с интернационалистами 1946 года — это разногласия не принципиальные, а по вопросу о темпах и о том, что считать реальным.

Делиться научным знанием, чтобы весь мир мог им пользоваться, — это естественно, морально и здраво. Но я не думаю, что раскрытие секретов ведения войны может предотвратить ее. Если мы поделимся нашими секретами, это улучшит международную атмосферу, слегка ослабит напряжение. Но это не предупредит третьей мировой войны, если конфликту между Британской империей и Советским Союзом дадут развиваться. А я думаю, что этот конфликт будет развиваться, если только мы в Соединенных Штатах не настоим на создании такого мирового порядка, при котором английский и русский социальный строй могут сосуществовать и постепенно приближаться друг к другу.

В рисуемой мною картине не нашла себе места Организация объединенных наций. Это не потому, что я не считаю ЮНО здравой идеей, но просто потому, что я смотрю на эту организацию только как на орудие. Будет от нее толк или нет, это всецело зависит от того, окажутся ли совместимы основы политики трех главных держав. Их совместимость и есть то, о чем я рассуждаю. Если мы позволим английской и русской политике стать несовместимыми, тогда самая работоспособная ЮНО в мире ничего не сможет поделать. Она превратится в новую Лигу наций. И наоборот, если мы разрешим эту проблему, ЮНО будет функционировать к всеобщему удовлетворению.

Пожалуй, лучше мне прямо высказать свое мнение: ЮНО не может — да и естественно, что не может, — разрешать мировые проблемы. Эти проблемы зависят от трех великих национальных воль, которые нельзя согласовать при помощи какой-либо организации или клочка бумаги. Во время войны международная организация Совета начальников генеральных штабов эффективно работала только потому, что и английская, и американская воли были направлены на разгром Германии. Разногласия между обеими нациями были по вопросу о том, как это надо сделать. Во время мира, если национальные воли России, Англии и Америки совместимы, штабная организация ЮНО может также потрудиться над разрешением ряда проблем типа "как это сделать". Но ЮНО никогда не сможет справиться с проблемами политически решающего масштаба, потому что входящие в нее главные державы не уступят ей пока своего суверенитета.

Я готов также защищаться против обвинения в том, что я стал изоляционистом. Национальная изоляция — это уклонение от участия в мировых делах. Я высказываюсь за участие, а не уклонение. Это само собой подразумевается при всех моих выводах. Я думаю, что идея американского участия в мировых делах (для охраны мира и защиты американских интересов) пользуется теперь всеобщим признанием у американцев. Во всяком случае, ее всюду проповедуют, если не применяют. Я честно стараюсь не навязывать американцам ничего для них нового.

И точно так же я не стараюсь навязать им "дипломатию доллара" или "Американский век" Генри Робинсона Люса. Концепция "Американского века" отличается неясностью, и я не уверен, что понимаю ее, но, грубо говоря, идея ее, на мой взгляд, заключается в том, что в двадцатом веке мы должны занять место Великобритании в качестве хозяина мира. Я против такой попытки. Это полярная противоположность той идее, что мы должны быть слугой мира. Но почему мы должны быть чем угодно, только не самими собой — зрелой нацией среди зрелых наций, с правом на собственное мнение и с обязательством разделять ответственность за управление миром?

В конечном счете, единое всемирное правительство неизбежно и было неизбежным задолго до атомной бомбы. Оно стало неизбежным, когда средства транспорта и связи сократили мир так, что идея всемирного правительства стала осуществимой. Проблема сейчас не в том, должно ли существовать всемирное правительство, но в том, как создать его. Люди моего поколения помнят, сколько бесплодных разговоров было о всемирном правительстве, которое именовалось тогда Лигой наций. Из болтовни оно не родится. И не из добрых намерений. Но единое правительство для всего мира есть логическая необходимость, и я верю, — эволюция принесет нам его, при условии, если человечеству позволено будет эволюционировать мирно. А это — сегодня решаем мы.

Есть и короткий путь к всемирному правительству — тот самый, против которого я возражаю. Это — третья мировая война, война с целью уничтожения той или другой из спорящих сторон. Я против нее потому, что ненавижу войну, и потому, что профессиональное убийство представляется мне противоестественным, дурным делом. Тем, кто склонен считать его хирургической операцией, я отвечу, что, на мой взгляд, — это слишком радикальная операция, чтобы возлагать на нее надежды. И она представляется мне ненужной.

Из опыта второй мировой войны я вынес, в качестве убеждений, во-первых, тот взгляд, что третья мировая война — весьма реальная возможность, а во-вторых, не менее твердую уверенность, что ее можно избежать путем авторитетного проявления воли Соединенных Штатов, направленной к миру. Но если у нас, американцев, не будет осведомленной и единой мировой политики, и если мы не будем применять ее агрессивно, мир поплывет по течению, а в плывущем по течению мире сильные воли британского и русского государств могут так углубить конфликт, что его способна будет разрешить только война на уничтожение одного из противников, подобно тому как война, которую мы только что пережили, была войной на уничтожение врага или нас самих. По-моему, эту третью войну уже ложно изображают как нашу войну.

Я считаю, что мы можем предотвратить ее, если усвоим урок, который должны были извлечь из событий последних трех лет, — урок, гласящий, что мы достаточно сильны и искусны, чтобы навязать нашу волю к миру, если мы знаем, что делаем.

В этом отношении, дело сейчас обстоит как нельзя хуже. Опять, как и после прошлой войны, нас интересует только счастливое настоящеевозвращение домой с войны, возобновление мирной жизни. Экономисты твердят нам, что мы вступаем в новый период небывалого процветания: все, о ком стоит говорить, разбогатеют, и мы можем позволить себе роскошь — какое это должно быть для них утешение! — терпеть у себя неизбежные восемь — десять миллионов безработных. После немногих лет процветания, в течение которых мы оборудуем электрохолодильниками кухни наших средних классов и даже построим несколько домов, доступных по цене только горсточке избранных, — мы, говорят нам те же самые экономисты, можем ждать нового краха, подобного краху 1929 года, пришедшему на смену последнему послевоенному буму, только на этот раз "крах наступит раньше" потому что мир сейчас «подгоняют».

Насколько я могу судить, мы, американцы, верим нашим экономистам в обоих случаях, но, как погода у Марка Твена, это никого не расстраивает. Мы так рады, что война кончилась, что нас по-настоящему даже не тревожат разрушительные возможности атома, о которых мы так много говорим, — по крайней мере это ни из чего не видно. Психологически действие атома свелось, по-видимому, к приятной щекотке наших национальных нервов. Получилось нечто вроде космического детективного романа, но и только, ибо иначе политические организации, особенно тесно связанные у нас с народом, должны были бы больше говорить и делать по этому вопросу. Вместо этого рабочие союзы поглощены стараниями предохранить своих членов от последствий грядущей безработицы, фермеры набивают карманы, пока имеется еще нехватка продовольствия, а ветераны войны думают только о том, как бы вернуться в родные места и найти работу и жилище.

Никто, очевидно, не принимает всерьез авторов передовиц и ученых. Сравнительно не многие американцы, — а говорят, что нас сейчас 130 миллионов, — на себе испытали, пагубное и разрушительное действие войны, причиненное хотя бы такими устарелыми орудиями пытки и разрушения, как те, что применялись нами во второй мировой войне. Для девяноста процентов американцев, — а девяносто процентов — это солидное большинство, — война есть нечто такое, что доставляет каждому работу — и кое-какие неприятности — с вознаграждением, какое ему и не снилось, независимо от того, кто он миллионер, фермер, фабричный рабочий, девушка-служанка или проститутка. Мертвые погребены, а могильные кресты, — если на их могилах действительно есть кресты, — не голосуют. Мнение ничтожного меньшинства, состоящего из солдат, видавших виды в бою, тоже в счет не идет. Все, что они говорят, мир готов приписать результатам военного невроза.

Откуда же придет руководство, необходимое нам, чтобы выиграть мир? Я не буду предаваться гаданию, так как вернулся всего лишь полгода назад и большую часть времени был занят писанием этой книги. Но бодрость духа поддерживают во мне следующие мысли.

В 1937 году, когда вторая мировая война по существу уже началась, перечень наших интеллектуальных и моральных ресурсов, с помощью которых мы должны были выиграть войну, был еще более неутешителен. И все же мы ее выиграли. Прошло всего лишь несколько лет, которые промчались, как несколько часов, и мы нашли в себе достаточно здравого смысла, чтобы вступить в войну за спасение собственной жизни. И тогда, буквально в течение нескольких месяцев, мы заложили основы самых могущественных вооруженных сил, какие знает история человечества. Не гений создал и повел за собой эти непобедимые силы — в том смысле, как Наполеон создал и вел армии, с которыми некогда завоевал Европу. Непобедимость американского оружия — это детище всего американского народа, его мускулов, его мозга, его души.

Никто не мог бы предсказать все это в 1937 году. И точно так же, я думаю, никто не предскажет, как американский народ встретит кризисы, которые развернутся в течение ближайшего десятилетия. Но мы знаем теперь, что мы способны возвыситься до великих достижений. Мы умеем брать себя в руки, и мы не преминем это сделать, если только, освободившись от похмелья после второй мировой войны, поймем, что делают с нами и что можем сделать мы.

Примечания

{1}Пентагон — здание военного министерства в Вашингтоне, имеющее форму пятиугольника.

{2}Chief of Staff io the Supreme Allied Commander — COSSAC.

{3}Сюзерен, верховный властитель.

{4}В английской фразеологии "красная тесьма" — синоним волокиты, бюрократизма.

{5}В американской армии — синими для союзных сил, красными — для противника. В английской армии — наоборот, что отнюдь не облегчало задач согласования. В конце концов, американская армия стала пользоваться синими значками для американских сил, черными — для английских и красными — для немецких. (Примеч. автора).

{6}Когда Штурмовой учебный центр излагал свою теорию десантных операций на бумаге, поступили первые сведения о высадке американцев на Тараве. Танки были там высажены на берег при дневном свете и блестяще оправдали себя. (Примеч. автора).

{7}Британские коммандос создали первые десантные суда — баржи с откидным трапом в носовой части. Такая конструкция применялась и в другой половине земного шара- японцами. Американский вклад в это дело — "баржа Хиггинса", гребной винт которой, помещаясь в углублении, подгребает воду под днище и дает возможность судну сниматься с отмели кормой вперед. Эта остроумная конструкция первоначально использовалась караибскими контрабандистами, сильно облегчая им задачу доставки тяжелых грузов на негостеприимные побережья, где надо было быстро разгрузиться и тут же отчалить. "Баржа Хиггинса" сама по себе очень ценное приобретение, но крупнейшим вкладом Америки в технику высадки на берег, где ваше присутствие отнюдь не желательно, являются стандартизация и массовое производство десантных судов всех типов. (Примеч. автора).

{8}К концу войны на полях сражений действовала шестьдесят одна американская дивизия и тринадцать английских. Кроме них, имелись еще пять канадских, одна польская и двенадцать вновь сформированных французских дивизий. Таким образом, вооруженные силы союзников состояли из девяноста двух дивизий. Считая вместе с вспомогательными войсками, в Европе находились 2 909 602 американских солдата (Примеч. автора).

{9}США представляли: генерал Джордж Маршалл — начальник генерального штаба армии США; адмирал Эрнст Кинг — главнокомандующий военно-морским флотом США; генерал Генри Арнольд — командующий военно-воздушными силами США, и адмирал Уильям Леги — начальник штаба Рузвельта. (Примеч. автора)

{10}Для одной только первой фазы десантных операций по вторжению в Сицилию потребовалось свыше тысячи океанских пароходов (Примеч. автора).

{11}В августе 1942 года десантные войска (коммандос), состоявшие главным образом из канадцев, под командованием адмирала Маунтбэттона, пересекли Ла-Манш и захватили сильно укрепленный порт Дьепп. Они выгрузили на берег танки, продвинулись с боями на несколько миль в глубь страны и удерживались на континенте в течение почти двадцати четырех часов. После этого остатки коммандос пробились обратно к своим судам и возвратились в Англию. Они понесли чрезвычайно тяжелые потери людьми — и открыли военную дискуссию, которая с переменным ожесточением велась с момента дьеппского рейда до победоносного вторжения в Нормандию в июне 1944 года.

Был Дьепп успехом или неудачей?

Англичане гордились героизмом своих войск, участвовавших в рейде на Дьепп, но почти всегда при выработке плана предстоящего вторжения ссылались на тот факт, что Дьепп показал, как трудно создать предмостное укрепление на французском берегу. Бывали случаи — когда американцы проявляли слишком большой оптимизм, — что в зал совещаний вводили раненых ветеранов Дьеппа, чтобы напомнить нам о трудностях, которые мы так бойко собирались преодолеть. Опыт Дьеппа столь часто приводился в доказательство невыполнимости наших планов, что кое-кто из американцев начал подозревать, не был ли рейд задуман с единственной целью — служить англичанам аргументом против всяких дальнейших попыток вторгнуться во Францию с моря. Однако штабисты генерала Деверса, изучившие отчет о Дьеппском рейде, неизменно пользовались теми же фактами, чтобы доказать, что операция отнюдь не провалилась, а, напротив, увенчалась успехом. Они подчеркивали, что сравнительно небольшим ударным силам удалось закрепиться на берегу, а тяжелые потери объясняли тем, что штурм не имел дальнейшей поддержки, чего, конечно, не будет при вторжении, рассчитанном на длительный срок. (Примеч. автора).

{12}Фактически были две причины, почему верховным главнокомандующим на этом английском театре военных действий был назначен американец. Прежде всего, это был жест вежливости по адресу американского общественного мнения. А во-вторых, — что, может, еще важнее, — это давало возможность замаскировать поход против французов в Африке и выдать его за операцию американской марки. Это был вполне законный военно-политический маневр, имевший целью дезориентировать противника, избежать лишних жертв и обеспечить успех. До вторжения в Африку считалось аксиомой, что с англичанами французы драться будут, а против американцев воевать не станут.

Тут не было никакой тайны и, в сущности, никакого обмана, — поскольку обо всем договорились заранее; разве только по отношению к Франции Виши, но она, как-никак, была нашим врагом. Через посредство Петэна немецкая пропаганда широко использовала обстрел англичанами французского флота в Оране, поэтому, повторяю, при разработке генерального плана вторжения в Африку учитывалось, что французские войска с меньшей охотой будут стрелять по американцам, нежели по англичанам. По этим же соображениям в английские штурмовые эшелоны должны были быть вкраплены американские части, чтобы французы видели американские знамена, — словом, в соответствии с "планом прикрытия", вся операция была замаскирована красно-бело-синими полотнищами

И на дипломатическом фронте англичанам важно было, чтобы кто-нибудь за них разговаривал с французами. Соглашение с местными петэновскими властями предусматривалось с самого начала, и предпочтительно было, в случае взрыва, чтобы запал поднес американец. Черчиллю приходилось считаться не только с мировым общественным мнением, но и с неуступчивым меньшинством в собственном кабинете, которое решительно возражало против умиротворения в любой форме, для любой практической цели. Когда выяснилось, что Кларк и Эйзенхауэр немного перестарались, Черчилль просто вызвал к проводу Рузвельта, и тот разъяснил, что это соглашение только временная мера.

Весь этот камуфляж, как я уже сказал, не был тайной. Ни для кого, кроме противника. Никто серьезно не предполагал, что американцы будут фактически руководить операциями в Средиземном море, которое явно относилось к сфере действий англичан. Военное министерство Соединенных Штатов не собиралось в этом районе оспаривать у них верховенство в ведении войны. (Примеч. автора)

{13}Паттон, который был рангом выше Брэдли, автоматически получил командование другой армией во Франции. Доверие к нему военного министерства США не поколебалось даже после того, как неуклюжая попытка Эйзенхауэра замять дело об избиении солдата вызвала резкие нападки на Паттона в печати. (Примеч. автора)

{14}Прозвище Эйзенхауэра в армии.

{15}Перифраз выражения Клаузевица: "Бой — это платеж наличными!".

{16}Операция эта иногда упоминается под названием «Нептун». План «Оверлорд» был общим планом вторжения на европейское побережье через Ла-Манш; момент десанта в этом плане обозначался шифром «Нептун». (Примеч. автора).

{17}Говорят, что после освобождения Франции Паттон хотел послать Монтгомери пятигаллонный бачок бензина. Курьер должен был напомнить фельдмаршалу его реплику и доложить

— Сэр, солдаты генерала Паттона уже подучились, генерал надеется, что с вашей дороги он ушел достаточно далеко (Паттон к тому времени опередил Монтгомери на несколько сот миль), а это — все горючее, которое осталось у американской армии". (Примеч. автора).

{18}При решении проблемы Бокажа с большой эффективностью был применен танк-дозер — танк, снабженный массивным скрепером, наподобие снегоочистителя или бульдозера Бронемашины такого типа валили изгороди и засыпали канавы, прокладывая путь через все эти препятствия. Они послужили наглядным доказательством приспособляемости американской военной техники. Впрочем, лучшим оружием против изгородей Бокажа оказалось доброе старое средство — артиллерийский огонь (Примеч. автора)

{19}Неудача Монтгомери была так наглядна, что английские начальники штабов сами побуждали Эйзенхауэра обрушиться на него. Верховный главнокомандующий ограничился, однако, запиской, в которой предлагал английскому главнокомандующему продолжать наступательные действия (Примеч. автора).

{20}ВАК — женский вспомогательный корпус, АТС — служба военных сообщений; МП — военная полиция, ПА — комендантские адъютанты.

{21}На следующий день при бомбовом залпе соединения средних бомбардировщиков, севернее Сен-Лоской дороги был убит генерал-лейтенант Лесли МакНэр (Примеч. автора).

{22}Таково мнение меньшинства. Но все старшие офицеры, участвовавшие в этой операции, с которыми мне приходилось говорить, считали, что из-за провала попытки закрыть фалезскую горловину была упущена исключительная возможность немедленного окончания войны. Они рассуждают так: если бы горловина была закрыта согласно плану, отборные части находившейся в Северо-Западной Франции германской армии оказались бы в ловушке, и их капитуляция была бы вопросом дней. А если бы они сложили оружие, Германия не могла бы продолжать борьбу. Ее крах последовал бы тотчас же вслед за покушением на Гитлера и совпал бы с освобождением Парижа. Но поскольку некоторая часть германской армии ускользнула, Гитлер получил возможность скрыть размер катастрофы и подготовить почву для своего возвращения, которое он и инсценировал позднее — в декабре. Свое мнение я изложил выше, а противоположное мнение привожу здесь для полноты картины. (Примеч. автора).

{23}В разгар этого сражения один нью-йоркский адвокат, служивший в разведывательном отделе штаба Брэдли, разобравшись в обстановке, обратил внимание на то, что а Англии проходят обучение две английские авиадесантные дивизии. Он высказал мнение, что если их сбросить непосредственно за участком фронта, занятым английскими частями, то они как раз могли бы пробиться вперед и уничтожить 88-миллиметровки, мешающие наступлению англичан. Эта мысль так понравилась Брэдли, что он послал в штаб Монтгомери кадрового полковника, который изложил ее генералу Ричардсону, возглавлявшему плановый отдел штаба Монтгомери. Ричардсону она тоже так понравилась, что он бросил все и отправился с ней к начальнику штаба Монтгомери — де Гингэнду. Тщательно продумав ее, де Гингэнд объявил, что в ней заключается разрешение стоящей перед его патроном задачи, после чего удалился в направлении занимаемого последним прицепа. Через несколько часов он вернулся и объявил, что ничего не выйдет, так как патрон решительно не согласен. Свой отказ Монтгомери мотивировал тем, что части, о которых идет речь, находятся на маневрах в Шотландии и нельзя прерывать их обучение. Кроме того, он не видит оснований менять принятый им план, который сводился к тому, чтобы продвигаться вперед наличными силами. (Примеч. автора).

{24}Advance Section of the Communications zone.

{25}Первоначально — американская Восьмая армия Англичане просили нас переименовать ее, чтобы ее нельзя было спутать со знаменитой английской Восьмой армией Монтгомери, — хотя эта армия в течение всей войны оставалась на Средиземноморском театре военных действий (Примеч. автора.)

{26}Как бы он этого ни добился, британский флот получил очко вперед: летом того же года американский флот испытал такие трудности в Шербурском порту, что армия считала его работу прямо-таки позорной. Снова и снова флот назначал срок, когда можно будет начать пользоваться портом, и снова этот срок откладывался, потому что флот не мог справиться с очисткой. Немцы оставили там много мин нового типа, из которых самые коварные пропускали над собою несколько судов, а потом, когда считалось, что путь свободен, взрывались под следующим кораблем. (Примеч. автора).

{27}Немцы отвечали из дальнобойного железнодорожного орудия и ракетных минометов ближнего боя, причем в итоге им удалось попасть в шпиль церкви, находившейся по другую сторону площади, против штаба Брэдли, и зарегистрировать, по крайней мере, одно прямое попадание в штаб Паттона. (Примеч. автора).

{28}Такая идея высказывалась уже не в первый раз. Еще в сентябре фельдмаршал сделал предложение по начальству, чтобы ему были переданы все сухопутные силы союзников. Не подлежит сомнению, что он опирался при этом на поддержку английского премьера. Это была закономерная реакция английского правительства на августовскую нерешительность Эйзенхауэра, попытка английских руководителей выйти из затруднительного положения, в котором они оказались, когда поняли, что политический штаб, созданный ими в лице СХАЭФ, призван отныне руководить военными действиями.

Эйзенхауэр отклонил эти планы, но для тогдашнего положения верховного главнокомандующего характерно, что он счел нужным при этом пуститься в пространные объяснения, оправдываясь перед фельдмаршалом в том, что не достиг более значительных успехов на континенте. Верховный главнокомандующий забыл о неудаче Монтгомери при Кане, и, вместо того чтобы напомнить ему о ней, ограничился тем, что упрекнул своего английского подчиненного в бестактности и указал ему на американскую победу при Сен-Ло, на причиненные врагу тяжелые потери и т. п., желая доказать, что дела обстоят не так плохо, как может показаться.

Весьма характерно также, что английский командующий не поехал сам к Эйзенхауэру, но послал к нему для передачи предложения своего начальника штаба, де Гингэнда. Приблизительно в это время Монтгомери был произведен в фельдмаршалы и, таким образом, обогнал в чине верховного главнокомандующего, оставаясь старше его почти до конца войны, когда Эйзенхауэр получил, наконец, свою пятую звездочку. Но пока он был старше чином, Монтгомери принципиально отказывался ездить в штаб Эйзенхауэра и настаивал, чтобы Эйзенхауэр приезжал к нему. И Эйзенхауэр почти всегда приезжал. (Примеч. автора).

{29}Формально были ответственны следующие лица в таком порядке: прежде всего Эйзенхауэр, как верховный главнокомандующий; затем Брэдли, как командующий армейской группой; далее Ходжес, как командующий армией; и, наконец, Миддльтон, командовавший корпусом в секторе, где произошел прорыв. Никто из них не был отстранен от должности. Больше ни к кому нельзя было предъявлять обвинение, так как только командующие офицеры могут считаться ответственными за боевую неудачу. Штабные офицеры консультируют, но не могут принимать оперативных решений или отвечать за них. (Примеч. автора).

{30}И сейчас еще можно найти американских офицеров, которые продолжают верить, что эта пресловутая передача была произведена из студий Британской радиовещательной компании. Они убеждены, что компания свалила все на немцев, только когда почва под ней загорелась. (Прим. автора).

{31}После этого Брэдли устроил свой собственный отдел печати и часто давал корреспондентам характерные своей откровенностью краткие обзоры. (Примеч. автора).

{32}Когда Брэдли увидел, что Монтгомери неминуемо получит его крайнюю северную армию, он постарался поставить на север Девятую, чтобы этой жертвой спасти обстрелянную Первую. Первоначально предполагалось расположить Девятую армию в центральном секторе фронта — как раз на том самом месте, куда пришелся удар арденнского контрнаступления немцев. (Примеч. автор)

{33}Паттон думал сыграть с Монтгомери еще одну шутку. Монтгомери придавал такое значение высадке авиадесанта на правом берегу Рейна, что Паттон решил спародировать его, организовав авиадесантную операцию с одноместными самолетами — «щенятами». Он хотел использовать для этой цели самолеты-корректировщики и связные, приданные его штабу, и таким образом переправить через Рейн батальон пехоты. Затея эта не была приведена в исполнение. (Примеч. автора).

{34}Штраф за братание с населением вражеской страны в армии США.

Примечания

1

Пентагон — здание военного министерства в Вашингтоне, имеющее форму пятиугольника.

2

Chief of Staff io the Supreme Allied Commander — COSSAC.

3

Сюзерен, верховный властитель.

4

В английской фразеологии "красная тесьма" — синоним волокиты, бюрократизма.

5

В американской армии — синими для союзных сил, красными — для противника. В английской армии — наоборот, что отнюдь не облегчало задач согласования. В конце концов, американская армия стала пользоваться синими значками для американских сил, черными — для английских и красными — для немецких. (Примеч. автора).

6

Когда Штурмовой учебный центр излагал свою теорию десантных операций на бумаге, поступили первые сведения о высадке американцев на Тараве. Танки были там высажены на берег при дневном свете и блестяще оправдали себя. (Примеч. автора).

7

Британские коммандос создали первые десантные суда — баржи с откидным трапом в носовой части. Такая конструкция применялась и в другой половине земного шара- японцами. Американский вклад в это дело — "баржа Хиггинса", гребной винт которой, помещаясь в углублении, подгребает воду под днище и дает возможность судну сниматься с отмели кормой вперед. Эта остроумная конструкция первоначально использовалась караибскими контрабандистами, сильно облегчая им задачу доставки тяжелых грузов на негостеприимные побережья, где надо было быстро разгрузиться и тут же отчалить. "Баржа Хиггинса" сама по себе очень ценное приобретение, но крупнейшим вкладом Америки в технику высадки на берег, где ваше присутствие отнюдь не желательно, являются стандартизация и массовое производство десантных судов всех типов. (Примеч. автора).

8

К концу войны на полях сражений действовала шестьдесят одна американская дивизия и тринадцать английских. Кроме них, имелись еще пять канадских, одна польская и двенадцать вновь сформированных французских дивизий. Таким образом, вооруженные силы союзников состояли из девяноста двух дивизий. Считая вместе с вспомогательными войсками, в Европе находились 2 909 602 американских солдата (Примеч. автора).

9

США представляли: генерал Джордж Маршалл — начальник генерального штаба армии США; адмирал Эрнст Кинг — главнокомандующий военно-морским флотом США; генерал Генри Арнольд — командующий военно-воздушными силами США, и адмирал Уильям Леги — начальник штаба Рузвельта. (Примеч. автора)

10

Для одной только первой фазы десантных операций по вторжению в Сицилию потребовалось свыше тысячи океанских пароходов (Примеч. автора).

11

В августе 1942 года десантные войска (коммандос), состоявшие главным образом из канадцев, под командованием адмирала Маунтбэттона, пересекли Ла-Манш и захватили сильно укрепленный порт Дьепп. Они выгрузили на берег танки, продвинулись с боями на несколько миль в глубь страны и удерживались на континенте в течение почти двадцати четырех часов. После этого остатки коммандос пробились обратно к своим судам и возвратились в Англию. Они понесли чрезвычайно тяжелые потери людьми — и открыли военную дискуссию, которая с переменным ожесточением велась с момента дьеппского рейда до победоносного вторжения в Нормандию в июне 1944 года.

Был Дьепп успехом или неудачей?

Англичане гордились героизмом своих войск, участвовавших в рейде на Дьепп, но почти всегда при выработке плана предстоящего вторжения ссылались на тот факт, что Дьепп показал, как трудно создать предмостное укрепление на французском берегу. Бывали случаи — когда американцы проявляли слишком большой оптимизм, — что в зал совещаний вводили раненых ветеранов Дьеппа, чтобы напомнить нам о трудностях, которые мы так бойко собирались преодолеть. Опыт Дьеппа столь часто приводился в доказательство невыполнимости наших планов, что кое-кто из американцев начал подозревать, не был ли рейд задуман с единственной целью — служить англичанам аргументом против всяких дальнейших попыток вторгнуться во Францию с моря. Однако штабисты генерала Деверса, изучившие отчет о Дьеппском рейде, неизменно пользовались теми же фактами, чтобы доказать, что операция отнюдь не провалилась, а, напротив, увенчалась успехом. Они подчеркивали, что сравнительно небольшим ударным силам удалось закрепиться на берегу, а тяжелые потери объясняли тем, что штурм не имел дальнейшей поддержки, чего, конечно, не будет при вторжении, рассчитанном на длительный срок. (Примеч. автора).

12

Фактически были две причины, почему верховным главнокомандующим на этом английском театре военных действий был назначен американец. Прежде всего, это был жест вежливости по адресу американского общественного мнения. А во-вторых, — что, может, еще важнее, — это давало возможность замаскировать поход против французов в Африке и выдать его за операцию американской марки. Это был вполне законный военно-политический маневр, имевший целью дезориентировать противника, избежать лишних жертв и обеспечить успех. До вторжения в Африку считалось аксиомой, что с англичанами французы драться будут, а против американцев воевать не станут.

Тут не было никакой тайны и, в сущности, никакого обмана, — поскольку обо всем договорились заранее; разве только по отношению к Франции Виши, но она, как-никак, была нашим врагом. Через посредство Петэна немецкая пропаганда широко использовала обстрел англичанами французского флота в Оране, поэтому, повторяю, при разработке генерального плана вторжения в Африку учитывалось, что французские войска с меньшей охотой будут стрелять по американцам, нежели по англичанам. По этим же соображениям в английские штурмовые эшелоны должны были быть вкраплены американские части, чтобы французы видели американские знамена, — словом, в соответствии с "планом прикрытия", вся операция была замаскирована красно-бело-синими полотнищами

И на дипломатическом фронте англичанам важно было, чтобы кто-нибудь за них разговаривал с французами. Соглашение с местными петэновскими властями предусматривалось с самого начала, и предпочтительно было, в случае взрыва, чтобы запал поднес американец. Черчиллю приходилось считаться не только с мировым общественным мнением, но и с неуступчивым меньшинством в собственном кабинете, которое решительно возражало против умиротворения в любой форме, для любой практической цели. Когда выяснилось, что Кларк и Эйзенхауэр немного перестарались, Черчилль просто вызвал к проводу Рузвельта, и тот разъяснил, что это соглашение только временная мера.

Весь этот камуфляж, как я уже сказал, не был тайной. Ни для кого, кроме противника. Никто серьезно не предполагал, что американцы будут фактически руководить операциями в Средиземном море, которое явно относилось к сфере действий англичан. Военное министерство Соединенных Штатов не собиралось в этом районе оспаривать у них верховенство в ведении войны. (Примеч. автора)

13

Паттон, который был рангом выше Брэдли, автоматически получил командование другой армией во Франции. Доверие к нему военного министерства США не поколебалось даже после того, как неуклюжая попытка Эйзенхауэра замять дело об избиении солдата вызвала резкие нападки на Паттона в печати. (Примеч. автора)

14

Прозвище Эйзенхауэра в армии.

15

Перифраз выражения Клаузевица: "Бой — это платеж наличными!".

16

Операция эта иногда упоминается под названием «Нептун». План «Оверлорд» был общим планом вторжения на европейское побережье через Ла-Манш; момент десанта в этом плане обозначался шифром «Нептун». (Примеч. автора).

17

Говорят, что после освобождения Франции Паттон хотел послать Монтгомери пятигаллонный бачок бензина. Курьер должен был напомнить фельдмаршалу его реплику и доложить

— Сэр, солдаты генерала Паттона уже подучились, генерал надеется, что с вашей дороги он ушел достаточно далеко (Паттон к тому времени опередил Монтгомери на несколько сот миль), а это — все горючее, которое осталось у американской армии". (Примеч. автора).

18

При решении проблемы Бокажа с большой эффективностью был применен танк-дозер — танк, снабженный массивным скрепером, наподобие снегоочистителя или бульдозера Бронемашины такого типа валили изгороди и засыпали канавы, прокладывая путь через все эти препятствия. Они послужили наглядным доказательством приспособляемости американской военной техники. Впрочем, лучшим оружием против изгородей Бокажа оказалось доброе старое средство — артиллерийский огонь (Примеч. автора)

19

Неудача Монтгомери была так наглядна, что английские начальники штабов сами побуждали Эйзенхауэра обрушиться на него. Верховный главнокомандующий ограничился, однако, запиской, в которой предлагал английскому главнокомандующему продолжать наступательные действия (Примеч. автора).

20

ВАК — женский вспомогательный корпус, АТС — служба военных сообщений; МП — военная полиция, ПА — комендантские адъютанты.

21

На следующий день при бомбовом залпе соединения средних бомбардировщиков, севернее Сен-Лоской дороги был убит генерал-лейтенант Лесли МакНэр (Примеч. автора).

22

Таково мнение меньшинства. Но все старшие офицеры, участвовавшие в этой операции, с которыми мне приходилось говорить, считали, что из-за провала попытки закрыть фалезскую горловину была упущена исключительная возможность немедленного окончания войны. Они рассуждают так: если бы горловина была закрыта согласно плану, отборные части находившейся в Северо-Западной Франции германской армии оказались бы в ловушке, и их капитуляция была бы вопросом дней. А если бы они сложили оружие, Германия не могла бы продолжать борьбу. Ее крах последовал бы тотчас же вслед за покушением на Гитлера и совпал бы с освобождением Парижа. Но поскольку некоторая часть германской армии ускользнула, Гитлер получил возможность скрыть размер катастрофы и подготовить почву для своего возвращения, которое он и инсценировал позднее — в декабре. Свое мнение я изложил выше, а противоположное мнение привожу здесь для полноты картины. (Примеч. автора).

23

В разгар этого сражения один нью-йоркский адвокат, служивший в разведывательном отделе штаба Брэдли, разобравшись в обстановке, обратил внимание на то, что а Англии проходят обучение две английские авиадесантные дивизии. Он высказал мнение, что если их сбросить непосредственно за участком фронта, занятым английскими частями, то они как раз могли бы пробиться вперед и уничтожить 88-миллиметровки, мешающие наступлению англичан. Эта мысль так понравилась Брэдли, что он послал в штаб Монтгомери кадрового полковника, который изложил ее генералу Ричардсону, возглавлявшему плановый отдел штаба Монтгомери. Ричардсону она тоже так понравилась, что он бросил все и отправился с ней к начальнику штаба Монтгомери — де Гингэнду. Тщательно продумав ее, де Гингэнд объявил, что в ней заключается разрешение стоящей перед его патроном задачи, после чего удалился в направлении занимаемого последним прицепа. Через несколько часов он вернулся и объявил, что ничего не выйдет, так как патрон решительно не согласен. Свой отказ Монтгомери мотивировал тем, что части, о которых идет речь, находятся на маневрах в Шотландии и нельзя прерывать их обучение. Кроме того, он не видит оснований менять принятый им план, который сводился к тому, чтобы продвигаться вперед наличными силами. (Примеч. автора).

24

Advance Section of the Communications zone.

25

Первоначально — американская Восьмая армия Англичане просили нас переименовать ее, чтобы ее нельзя было спутать со знаменитой английской Восьмой армией Монтгомери, — хотя эта армия в течение всей войны оставалась на Средиземноморском театре военных действий (Примеч. автора.)

26

Как бы он этого ни добился, британский флот получил очко вперед: летом того же года американский флот испытал такие трудности в Шербурском порту, что армия считала его работу прямо-таки позорной. Снова и снова флот назначал срок, когда можно будет начать пользоваться портом, и снова этот срок откладывался, потому что флот не мог справиться с очисткой. Немцы оставили там много мин нового типа, из которых самые коварные пропускали над собою несколько судов, а потом, когда считалось, что путь свободен, взрывались под следующим кораблем. (Примеч. автора).

27

Немцы отвечали из дальнобойного железнодорожного орудия и ракетных минометов ближнего боя, причем в итоге им удалось попасть в шпиль церкви, находившейся по другую сторону площади, против штаба Брэдли, и зарегистрировать, по крайней мере, одно прямое попадание в штаб Паттона. (Примеч. автора).

28

Такая идея высказывалась уже не в первый раз. Еще в сентябре фельдмаршал сделал предложение по начальству, чтобы ему были переданы все сухопутные силы союзников. Не подлежит сомнению, что он опирался при этом на поддержку английского премьера. Это была закономерная реакция английского правительства на августовскую нерешительность Эйзенхауэра, попытка английских руководителей выйти из затруднительного положения, в котором они оказались, когда поняли, что политический штаб, созданный ими в лице СХАЭФ, призван отныне руководить военными действиями.

Эйзенхауэр отклонил эти планы, но для тогдашнего положения верховного главнокомандующего характерно, что он счел нужным при этом пуститься в пространные объяснения, оправдываясь перед фельдмаршалом в том, что не достиг более значительных успехов на континенте. Верховный главнокомандующий забыл о неудаче Монтгомери при Кане, и, вместо того чтобы напомнить ему о ней, ограничился тем, что упрекнул своего английского подчиненного в бестактности и указал ему на американскую победу при Сен-Ло, на причиненные врагу тяжелые потери и т. п., желая доказать, что дела обстоят не так плохо, как может показаться.

Весьма характерно также, что английский командующий не поехал сам к Эйзенхауэру, но послал к нему для передачи предложения своего начальника штаба, де Гингэнда. Приблизительно в это время Монтгомери был произведен в фельдмаршалы и, таким образом, обогнал в чине верховного главнокомандующего, оставаясь старше его почти до конца войны, когда Эйзенхауэр получил, наконец, свою пятую звездочку. Но пока он был старше чином, Монтгомери принципиально отказывался ездить в штаб Эйзенхауэра и настаивал, чтобы Эйзенхауэр приезжал к нему. И Эйзенхауэр почти всегда приезжал. (Примеч. автора).

29

Формально были ответственны следующие лица в таком порядке: прежде всего Эйзенхауэр, как верховный главнокомандующий; затем Брэдли, как командующий армейской группой; далее Ходжес, как командующий армией; и, наконец, Миддльтон, командовавший корпусом в секторе, где произошел прорыв. Никто из них не был отстранен от должности. Больше ни к кому нельзя было предъявлять обвинение, так как только командующие офицеры могут считаться ответственными за боевую неудачу. Штабные офицеры консультируют, но не могут принимать оперативных решений или отвечать за них. (Примеч. автора).

30

И сейчас еще можно найти американских офицеров, которые продолжают верить, что эта пресловутая передача была произведена из студий Британской радиовещательной компании. Они убеждены, что компания свалила все на немцев, только когда почва под ней загорелась. (Прим. автора).

31

После этого Брэдли устроил свой собственный отдел печати и часто давал корреспондентам характерные своей откровенностью краткие обзоры. (Примеч. автора).

32

Когда Брэдли увидел, что Монтгомери неминуемо получит его крайнюю северную армию, он постарался поставить на север Девятую, чтобы этой жертвой спасти обстрелянную Первую. Первоначально предполагалось расположить Девятую армию в центральном секторе фронта — как раз на том самом месте, куда пришелся удар арденнского контрнаступления немцев. (Примеч. автор)

33

Паттон думал сыграть с Монтгомери еще одну шутку. Монтгомери придавал такое значение высадке авиадесанта на правом берегу Рейна, что Паттон решил спародировать его, организовав авиадесантную операцию с одноместными самолетами — «щенятами». Он хотел использовать для этой цели самолеты-корректировщики и связные, приданные его штабу, и таким образом переправить через Рейн батальон пехоты. Затея эта не была приведена в исполнение. (Примеч. автора).

34

Штраф за братание с населением вражеской страны в армии США.

Content

Ингерсолл Ральф. Совершенно секретно

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Содержание

Б. Сучков. Предисловие

От автора

Часть I. Следопыт на Гровенор-сквере

Глава первая. "Джонни-новички"

Глава вторая. Волокита начинается

Глава третья. Уход без фанфар

Глава четвертая. В высших сферах

Глава пятая. "Бигот"

Глава шестая. Предмостное укрепление это платеж наличными

Часть II. Через Ла-Манш к победе

Глава седьмая. Стол конференции против Атлантического вала

Глава восьмая. Стол конференции против Wehrmacht

Глава девятая. Господь бог предъявляет вексель СХАЭФу

Глава десятая. Брэдли против Монтгомери

Глава одиннадцатая. Назло всем чертям и высшим сферам!

Глава двенадцатая. И вот наступил мир

Часть III. А теперь подведем итоги

Глава тринадцатая. Извлечем уроки

Глава четырнадцатая. Пусть уроки не пропадут даром

Глава пятнадцатая. В заключение — посидим и подумаем

Примечания

Примечания