Роман Злотников

Время Вызова. Нужны князья, а не тати

Моим друзьям — Ефиму Островскому и Алексею Нечаеву, благодаря усилиям которых и была написана эта книга

К читателям

Мысли, выраженные в книгах, обладают способностью становиться реальностью.

Когда я писал свою серию «Империя», мне и в голову не приходило, что когда-то в нашей стране будут делать то, что я описывал в книге. Я писал фантастику. Работа над первой книгой серии началась, когда вокруг пели: «Америкэн бой — уеду с тобой», когда одним из самых популярных анекдотов был: «Профессор, ну что вы можете сказать по поводу того, что ваша дочь стала валютной проституткой?» — «Да что тут говорить — просто повезло», когда все вокруг говорили «эта страна»… Когда только что отгремел дефолт и моя зарплата, зарплата офицера, тогда уже полковника, составляла в пересчете на доллары всего девяносто четыре «американских рубля». А мне хотелось другого. Но никаких признаков этого «другого» вокруг даже близко не наблюдалось, и те, кто хотя бы говорил, что оно возможно, выглядели в глазах почти всех либо придурками, не понимающими, как на самом деле устроена жизнь, либо… особо злостными идеалистами, нанятыми какими-то врагами за большие деньги, дабы вешать нам всем лапшу на уши. Поэтому я писал фантастику…

А потом выяснилось, что все не так. Что если говорить не о конкретных людях, а о родовом деле, то это дело действительно сможет сделать род, череду поколений одной семьи если не бессмертной, то очень долго живущей. Что денег и в мире, и в нашей стране действительно может оказаться так много, что нам вновь станут доступны возможности глобальных преобразований как себя, так и окружающего нас мира, и все это даст возможность вновь превратить нашу страну в державу, то есть столп, опору, держащую на себе значимую часть мира. А именно — что моя фантастика в существенной своей части начнет постепенно превращаться в реальность.

Мне не хотелось бы, чтобы та моя серия стала реальностью вся. Я не хочу войны. Я не уверен, что нам стоит вновь претендовать на гегемонию в мире. И вообще, сейчас, наверное, я написал бы эту книгу по-другому. Но сейчас — не тогда…

Вот поэтому сейчас я представляю на ваш суд эту книгу. С тайной надеждой, что довольно скоро она тоже перестанет быть фантастикой. Ибо все в мире повторяется. И… да, в прошлом уже были времена, когда немногие зарабатывали себе богатство и власть всеми доступными способами. Но затем одни из них так и остались «нелохами», четко знающими, что «люди в конечном счете делятся на лохов и тех, кто их разводит», что «бабло побеждает зло» (или какие у них в те времена были в ходу поговорки). И теперь их деньги наши современники находят время от времени в чугунках, прикопанных на задах их бывших усадеб и в подвалах их уже давно сгнивших хором. А другие… сделали следующий шаг, возможно поначалу став в глазах «нелохов» полудурками, тратящими свое, кровное, накопленное и заботливо припрятываемое, на всякую чушь и блажь. Но теперь мы узнаём про жизнь этих людей (и их потомков) по учебникам истории…

Большинство героев этой книги имеет реальные прототипы, хотя ни один из них не повторяет в точности судьбу какого-то конкретного человека. Они — образ собирательный. Но идеи, ценности, смысл, который вложен мною в уста персонажей, уже не раз обсуждались с множеством людей, среди которых были и обладающие немалыми состояниями, и властью, и влиянием. Причем не только в России. Так что — да, совсем скоро у нас совершенно точно появятся князья. А что же до татей — начнется острый дефицит. И слава богу! Я в это верю. И для этого работаю. А вы?

Роман Злотников

Часть I

Оттолкнуться от дна

«…Где он пропорол эту шину, Сергей так и не понял. Уже на выезде с окружной на дисплее бортового компьютера высветилась пиктограмма автомобиля, и правое переднее колесо замигало красным, одновременно из динамика послышался противный зуммер.

— Что, сломалась? — живо отозвалась теща, сидевшая на заднем сиденье. — Я тебе говорила, „фольсвагин“ надо брать. Он и дешевее был.

Сергей чертыхнулся про себя. Ну вот, опять! Дернул же его черт идти в автосалон всей семьей, вместе с тещей. Его старой машине исполнилось уже почти пять лет — крайний срок, когда автомобиль можно сдать по программе „trade in“,[1] а возиться с самостоятельной продажей особого желания не было. Тем более что разница в цене была не слишком велика, рублей семьсот-восемьсот. Так что со сменой машины надо было поторопиться. А тут как снег на голову теща прикатила из Калининграда. Нет, Сергей тещу уважал, но… как бы это сказать, лучше бы на расстоянии. Теща была женщиной на подъем легкой (с покойным тестем проехали двенадцать гарнизонов), но с тяжелым характером. Тесть командовал солдатами, а теща им. В принципе жизнь они прожили дружно, четверых детей подняли. Жена Сергея была в семье младшей. И сейчас теща жила в Калининграде, время от времени отправляясь проведать кого-нибудь из детей, будто десантник-диверсант свирепо налетая на мирно живущие семьи троих старших сыновей и одной дочери, ставила налаженную семейную жизнь с ног на голову, после чего, довольная и умиротворенная, вновь возвращалась на „базу“. Впрочем, подобные налеты теща совершала нечасто и, как правило, с вполне „мирной“ и достойной целью. Вот и сейчас она приехала не только погостить, но и забрать старшенькую к себе. До конца каникул. Так что можно было и потерпеть… теоретически. А практически пока ему приходилось туго. Теща совала свой нос во все щели и по любому поводу имела свое и, естественно, единственно верное мнение. Вот и в автосалоне, в который они отправились всей семьей выбирать машину, теща едва вошла, как тут же порскнула к стойке „Фольксвагена“, твердо убежденная в том, что вся семья немедленно последует за ней. Сергей сначала было облегченно вздохнул и тихонько развернулся в обратную сторону, слава богу, салон был огромный, мультибрендовый, и быстро отыскать их в каком-нибудь из шоу-румов было проблематично. Он давно уже точил зубы на уазовский минивен-полноприводник „Бобер“. Машина была — мечта! Сергей был заядлым охотником, да и остальные домочадцы не прочь были выбраться на выходные куда-нибудь в глушь, подальше от запруженных машинами улиц и автострад — порыбачить, грибы пособирать, так что этот полноприводник был как раз то, что надо. Но жена все время ворчала, что, мол, дорого, и так на кредиты ползарплаты уходит, за дом, за мебель, и сын уже полгода просит новый компьютер (что, конечно, верно, ну да когда и у кого денег хватает?), а тут были все возможности постараться жену переубедить. Одно дело расписывать жене разработанный совместно со „Штайр“ полный привод, усиленные бигазовые амортизаторы и другие прибамбасы, на что жена сердито ворчит: „Ну и езжай в этот свой Штайр, а мне еще кучу одежды покупать к школе!“, а другое — когда она сама посидит в салоне, пощупает все эти идеально подогнанные рукояточки, зеркальца, полюбуется на подсветку… Короче, жена сдалась. Окончательный удар в женское сердце был нанесен менеджером, который, поняв, что клиент созрел, а вот женщина все еще колеблется, куда-то исчез, а спустя пару минут появился, торжественно неся в руках изящную корзинку, наполненную косметикой. Как оказалось, автосалон проводил рекламную акцию, во время которой посетительницам, прибывшим в автосалон выбирать автомобиль вместе с мужем, салон дарил набор косметики. Жена ахнула и закатила глаза: „О боже, это мне?! Ах, это же серия 'Серебряный ангел' !“

Но, как оказалось, Сергей недооценил способности тещи. Она появилась в шоу-руме УАЗа, когда вся семья еще крутилась около выбранной машины, а Сергей только начал оформлять кредитный договор, и, окинув их орлиным взором, безапелляционно заявила:

— Нечего на эту ерунду деньги тратить. Пошли, там новый „фольсвагин“, и дешевее этого.

Она так и говорила: „фольсвагин“, „нокья“, „арманти“ не столько даже потому, что не знала, как правильно произносить эти слова, сколько из-за того же упрямого характера. Мол, как хочу, так и говорю, и никто мне не указ!..

Жена вцепилась в корзинку с косметикой и, дипломатично заметив, что младший давно уже хныкает, просит попить, благоразумно уступила главе семейства поле боя, удалившись из шоу-рума…

С большим трудом Сергею удалось настоять на своем. Впрочем, настоять — слишком сильно сказано. Кредитный договор он подписывал под громогласные заявления тещи: „Не умели у нас машины делать и никогда не научатся!“, „Вы еще меня вспомните!“, „Не будь дураком, зять, пожалей хоть семью, ведь разоритесь на ремонте!“. Так что, как он довел машину до дома, Сергей помнил смутно…

Он принял вправо и, занырнув в один из выгороженных „карманов“ автострады, остановился. Внешний осмотр ничего не дал. С виду колесо выглядело вполне прилично, чего, впрочем, и следовало ожидать. Бескамерная „Ордынка-магистраль“ с усиленными боковинами была шиной новой и, судя по рекламе, могла выдержать до двенадцати сквозных проколов, так что в принципе можно было ехать и дальше. Но, пока давление в шине не поднимется до номинальной величины, зуммер будет давить на мозги. Так что самым разумным было подкачать шину.

Едва Сергей подключил компрессор к шине, как у кармана нарисовалась патрульная „Волга-рысь“ дорожной полиции. Полицейские выбрались из своего автомобиля, огляделись, а затем старший, небрежным жестом бросив ладонь к обрезу полицейского шлема, представился:

— Ротмистр Желябов, могу я вам чем-нибудь помочь, сударь?

Сергей включил компрессор и, выпрямившись, отрицательно покачал головой.

— Нет, спасибо, офицер. Все нормально. Колесо подспустило. Решил подкачать, чтобы зуммер на нервы не давил.

Полицейский окинул его цепким взглядом, затем его глаза смягчились, и он понимающе кивнул:

— Да, бывает… — но потом все-таки уточнил: — Значит, техпомощь не нужна?

— Нет, делов на пару минут. Да и некогда… Дочку еду встречать, во Внуково. Две недели каталась — Ирак, Египет, Греция, Италия… Она у меня в пятый класс идет.

— А-а, — понимающе кивнул полицейский, — курс школьных экскурсий „История цивилизации“. Мой старший сейчас во Франции. У них по программе будущего года как раз Наполеоновские войны…

В этот момент в шлеме полицейского что-то пискнуло и его глаза тут же расфокусировались, как это бывает, когда человек начинает к чему-то сосредоточенно прислушиваться. Спустя несколько секунд он вновь повернулся к Сергею:

— Ну что ж, раз помощь не нужна — желаю приятного пути. — И, козырнув на прощание, кивнул напарнику. Оба нырнули в машину, и через пару мгновений патрульная „Волга-рысь“, зло взрыкнув трехсотсильным мотором, ушла к горизонту. Сергей проводил взглядом полицейскую машину и, бросив взгляд на манометр, выключил компрессор.

Когда он, сунув компрессор в бокс над задним колесом, уселся на свое место, сзади тут же послышался сварливый голос тещи:

— Скольки дал?

Сергей сразу и не понял было, о чем вопрос.

— Чего?

— Ну гаишникам скольки дал, чтоб отвязались?

Тут уж не выдержала жена:

— Ох, мама! Ну что вы, право… Сами-то когда-нибудь к полицейским с подобными предложениями обращались?

— Я — другое дело. С меня где сядешь, там и слезешь! — громко заявила теща. — А твой — пентюх! — И отвернулась с сердитым видом. Она все еще не простила зятю своеволия, проявленного при покупке автомобиля. Впрочем, вполне возможно, ЭТОГО она ему не простит теперь уже никогда. Сергей скрипнул зубами и мягко тронул машину с места…»

* * *

— Можно поинтересоваться, чем это вы так увлеклись?

Человек, к которому были обращены эти слова, аккуратно закрыл книгу, которую читал, и, повернувшись к внезапно возникшему собеседнику, улыбнулся:

— Да так… одна ненаписанная книга о несуществующей стране.

Собеседник, чья улыбка и без того была несколько ехидной, еще больше приподнял уголки губ и с деланным недоумением переспросил:

— Несуществующей?! Право, господин Каспар, не подозревал, что вы так предрасположены к мистике… Позволите? — Он кивнул на стул напротив.

— Непременно. Буду рад, господин Бальтазар, — благосклонно кивнул тот, кого назвали господином Каспаром.

— Ну и как вам? — поинтересовался господин Бальтазар, вальяжно откидываясь на спинку стула и обводя взглядом панораму Кремля и центра русской столицы, открывающуюся с балкона гостиницы «Москва». Он был одет в тяжелое серое драповое пальто с каракулевым воротником и меховую шапку из каракуля же. Подбородок обрамляла изящно подстриженная бородка клинышком, делавшая его чем-то похожим на испанского гранда. А впрочем, может быть, дело было не в бородке…

— Прохладно… однако то, что сюда еще не дошла мода на пластиковые стулья для летних кафе, несомненно радует.

Господин Бальтазар весело рассмеялся, оценив шутку.

— А вам? — вежливо поинтересовался господин Каспар. В отличие от своего собеседника, он был в плаще и берете, а его бородка относилась к тому типу, что называется «шкиперским».

— Ну… — Господин Бальтазар задумчиво вытянул губы и покосился на пару «шкафов», маячивших в углу балкона, на оцепление, на лафет с гробом и скорбную процессию, серой безликой змеей огибающую гостиницу и устремляющуюся в сторону Красной площади, прислушался к раскатам траурной музыки, прерываемым голосом диктора, с непередаваемой вселенской скорбью повествующим о том, что «проводить товарища Леонида Ильича Брежнева в последний путь пришли руководители партии и правительства, товарищи…», и… довольно улыбнулся.

— Да в общем-то нравится. Потрясающе перспективный материал! Очень легко будет работать. С ними же вообще ничего не происходит по их собственной воле. С ними все случается. — Он улыбнулся немного снисходительно. — Смешно… Их крутит и вертит по тому, что они называют собственной жизнью, похлеще, чем осенний лист, сорванный ветром. И, что самое интересное, во всем этом виноваты они сами. Поскольку забыли, что человек должен сам держать в руках нити своей судьбы. И если вручает ее кому-то другому, то делает это с ясной головой и пониманием того, зачем он это делает и кому он ее вручает. А они отказались от этого права.

— А разве во всем остальном мире не так? — нейтрально осведомился господин Каспар.

— Не-э-эт, — мотнул головой господин Бальтазар, — не так. — Тут он запнулся, покосился на господина Каспара и усмехнулся. — Ах, вот вы о чем… ну, тогда не совсем так. Такого абсурда нет нигде. Посудите сами. Они не живут, они доживают! До получки, до отпуска, до пенсии, до… понедельника. — Тут он весело рассмеялся. — Да, я забыл, они же не зарабатывают, а получают! Да-да, тут так и говорят. Сколько ты получаешь! Совершенно забыв о том, что получать можно только милостыню или подачку, но не то, что ты действительно заработал. Здесь носят, едят, пьют не то, что хотят, а то, что достали, то, что, — господин Бальтазар презрительно сморщил нос, — выкинули! Они вечно борются то «с», то «за», то «против». Все вместе… в едином строю… все как один… гневно отвергнем… горячо поддержим… И в то же время основной доблестью здесь является неучастие. Вернувшись из «единого строя», где «весь советский народ плечом к плечу» борется, скажем, за урожай, на свою собственную кухню, они хвастаются друг перед другом тем, что не подписали или не присутствовали на профсоюзном собрании, не рассказали начальству или не сообщили в соответствующие органы. Они — люди НЕ. — Тут господин Бальтазар усмехнулся и закруглил свой монолог несколько более игривым тоном: — Вернее, два последних слова вполне можно поменять местами. Так будет вернее… А знаете, что самое интересное? Они сами хотят перемен. — Он восторженно закатил глаза. — Я уже давно не встречал такого яростного желания перемен. Причем дело даже не в том, что они надеются, что перемены будут к лучшему… — Он весело рассмеялся. — Наивные, за столько тысячелетий люди так и не смогли понять, что перемены НИКОГДА не бывают к лучшему… Но эти просто хотят перемен. Любых!

— И вы принесете им их?

— Да, — господин Бальтазар выпрямился, — я помогу им получить то, чего они так страстно желают. А именно — ОГРОМНЫЕ перемены. Во всем: в образе мыслей и образе жизни, в одежде, в привычках, в моральных нормах, в жизненных и карьерных перспективах… Более того, в этом Творении от меня будет намного меньше, чем от художника в любой его картине или от композитора в любой музыкальной пьесе. Они сами все это с собой натворят. — Тут господин Бальтазар расхохотался во все горло и закончил тоном, в котором опытное ухо смогло бы различить намеки на то, что произносимая фраза, скорее всего, цитата: — И так им, сволочам, и надо! Не так ли, мой друг Мельхиор?

Когда у столика появился третий, никто не заметил. Впрочем, судя по реакции двух собеседников, они не только не удивились его появлению, но вроде как были совершенно уверены, что он здесь…

Тот, кого назвали Мельхиором, не торопился с ответом. Он поднял чашку с дымящимся кофе, поднес ко рту, сделал маленький глоток и вновь поставил чашку на столик. И лишь после этого кивнул:

— Да, вы правы, для большинства… э-э-э… живущих, как правило, перемены действительно будут казаться чем-то ужасным. А вот для тех, кто способен и хочет стать… это еще как посмотреть. Когда мы стояли у тех яслей в Вифлееме, тоже ведь было ясно, что мир ждут перемены. И какие! И кто скажет, что мы были не правы?..

— Ох уж мне эта ваша любовь к парадоксам, — с этаким ленивым раздражением произнес господин Бальтазар и откинулся на спинку, а затем, покосившись на чашку кофе, задумчиво произнес: — Может быть, и мне заказать кофе?

— Не советую, — усмехнулся господин Каспар, — здесь подают преотвратный кофе.

— Ну… — рассмеялся господин Бальтазар, — я не думаю, что это будет для нас такой уж проблемой. — Он повернулся к одному из «шкафов»: — Эй, капитан.

Тот быстро подскочил к столу.

— Слушаю, товарищ генерал! — Его лицо излучало самую ярую исполнительность. Что это был за генерал и кто были его гости, он представлял смутно, но в том, что это именно генерал и еще какие-то важные шишки чуть ли не из самого политбюро, был уверен совершенно твердо. Хотя вздумай кто спросить, откуда у него эта самая уверенность…

— Принесите-ка нам кофе.

— Кофе?! — На сумрачном лице капитана нарисовалось удивление. — Так это… закрыто все. Вы ж сами распорядились. Похороны же…

— Ну так пусть откроют. Тем более что процессия уже прошла, так что смысла мерзнуть… — И он передернул плечами.

— Слушаюсь, — с натугой произнес капитан и быстренько испарился.

— Но ведь перемен-то жаждут не только те, кто способен и хочет стать, а все, — продолжил господин Бальтазар, повернувшись к Мельхиору.

— А они просто еще не знают, что такое стать. Они думают, что уже стали. Уже выросли, поумнели и что-то значат… — грустно произнес господин Каспар и добавил: — Как и везде.

— Ну-у, зная вас, я думаю, вы снова надеетесь, что на этот раз у вас получится заметно лучше, чем раньше, — повернулся к нему господин Бальтазар.

— Да, — кивнул господин Каспар, — а иначе зачем все?

— И… это связано с этой вашей ненаписанной книгой? — Он кивнул на красный картонный переплет с золотым тиснением.

— И с этим тоже.

— И какие шансы на то, что ее все-таки напишут?

Господин Каспар улыбнулся и пожал плечами. На этот вопрос отвечать было необязательно. Потому что он скрывал в себе другой, намного более важный, о том, возможна ли та еще несуществующая страна…

А господин Бальтазар, похоже, и не ждал ответа. Он понимающе кивнул и повернулся к господину Мельхиору:

— Ну ладно, пора приступать. Друг мой, я бы хотел, чтобы вы, как э-э… мастер иллюзий, совершили нечто символическое. То есть подали бы этой стране некий знак, небольшой, не всем понятный, но глубоко символичный. Не окажете ли подобную любезность?

Господин Мельхиор кивнул, улыбнулся и, поставив чашку с остатками кофе на столик, торжественно приподнял руки и неторопливо свел ладони вместе, будто совершив этакий медленный хлопок. И в этот момент у офицера, опускающего гроб с телом верного ленинца, Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Леонида Ильича Брежнева, вдруг дрогнули руки, и тяжеленная домовина на глазах у всей страны рухнула на дно могилы…

Глава 1

Деда убили прямо у подъезда.

В его старом доме не было мусоропровода, поэтому приходилось тащить мусор к бакам, что стояли у соседнего дома, метрах в трехстах от подъезда. Раньше баки стояли гораздо ближе, у левого крыла дома, но с тех пор как дом расселили, баки убрали. Ну типа кому они нужны, если жильцов практически не осталось. Но на самом деле таким образом пытались повлиять на самых несговорчивых. Хорошо хоть газ и электричество все-таки удалось заставить включить. Дед тогда надел форму, все свои ордена, вывел из гаража свою древнюю «Волгу», торжественно догромыхал до районной управы и, бесцеремонно отодвинув бросившуюся на него секретаршу, ворвался в кабинет главы администрации как раз во время совещания с вышестоящим руководством из мэрии. Там он жахнул кулаком по столу и наорал на побагровевшего главу. После чего пообещал, что, если тот не перестанет «гнобить людей», дед поедет в свою бывшую дивизию, поднимет ее «в ружье» и устроит ему la mere de la Cuska (кузькину мать).

Дом был старый, еще довоенной постройки, как их называли, сталинский. В то же время он был не из числа самых престижных, потому что когда-то строился как ДОС (дом офицерского состава) для персонала бомбардировочной дивизии, базировавшейся на аэродроме, который примыкал к городским окраинам. Поэтому жильцы в нем проживали разношерстные. Многие квартировали здесь еще со времен аэродрома. Но за это время город сильно разросся, аэродром ликвидировали и застроили, так что теперь район был самым что ни на есть центральным и престижным. А сам дом благодаря прочным стенам и высоким потолкам привлекал жадное внимание. И хотя большинство квартир в доме были коммунальными, занимали их по большей части одинокие старики. Так что расходы на расселение не должны были быть такими уж высокими. Шустрые молодые люди, настойчиво звонившие в квартиры, предлагали старикам просто потрясающие условия: собственную квартиру (правда, в спальном районе на другом конце города), помощь с переездом, солидную прибавку к пенсии, постоянную домработницу. Народ сначала не верил. Но после того как шестеро стариков, согласившихся на продажу, были с помпой перевезены на новое место, а затем, после месячного перерыва, появились в своем старом дворе, привезенные туда на машинах теми же шустрыми молодыми людьми, и порассказали, как сладко им теперь живется, начался настоящий ажиотаж.

Дед с самого начала был категорически против. Не столько даже подозревая обман, сколько по жизни считая, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И на первых порах к нему вроде как прислушивались. Но после появления шестерки народ как с цепи сорвался. Уж больно боялись упустить такую халяву. Так что продажи квартир пошли лавиной. А если процесс притормаживался, то в старом дворе вновь появлялся кто-нибудь из первой шестерки и живописал, как «эти порядочные молодые люди» раздобыли ему путевку в бывший цековский санаторий. Но, что странно, никого из второй волны переселенцев в бывшем дворе не появилось. Уехали и сгинули. Более того, кто-то из оставшихся, решивший было проведать бывших соседей, приехав по указанному адресу, обнаружил там совершенно других людей. Но шустрые молодые люди побожились, что просто напутали с адресом. Да и оставшихся осталось немного. Во всем доме не согласились на продажу и переезд только пять семей. Да и те скорее потому, что был дед. Иначе бы их довольно скоро выжили. Попробуй-ка пожить в доме, где нет тепла, воды, света и газа. Да и вообще, Петра Демьяновича в доме уважали. Когда расформировали бомбардировочную дивизию, квартиры так и остались в ведении Минобороны, поэтому солидная часть жильцов была из состава дедовой дивизии. А командиром он был добрым, правильным, шкуру драл всегда по делу и своих в обиду не давал. Ну да они, фронтовики, народ особый… Так что, пока дед упорно отказывался продать свою квартиру, всем остальным можно было не шибко опасаться.

В тот вечер дед, как обычно, понес выносить ведро сразу после программы «Время». У самого подъезда стояли трое. Вроде как пили что-то. Сосед, как раз выглянувший в это время в окно, видел, как дед остановился и начал им что-то сердито выговаривать. Те огрызнулись, но, похоже, послушались. Так что дед двинулся дальше, покачивая старым эмалированным ведром. Внутри кремовым, а снаружи зеленым. Андрей помнил его еще с того времени, когда, приезжая к деду погостить, сам выносил мусор. Тогда еще не было никаких баков, зато каждый вечер во двор приезжала «мусорка». В пять часов. Народ заранее собирался у угла дома с ведрами и ждал. Люди курили, обменивались новостями, увиденными и услышанными «в телевизоре», каковые тогда были не у всех, и свежими сплетнями. У Андрея спрашивали, как он учится, как здоровье Петра Демьяновича, гладили по головке, а иногда и угощали конфетами. Барбарисом или ирисками. Ни те, ни другие Андрей не любил, но вежливо брал…

Обнаружила деда другая соседка, из соседнего подъезда. Дед лежал на животе, его затылок был размозжен чем-то тяжелым, снег вокруг головы подтаял и напитался кровью, а в правой руке была зажата дужка старого эмалированного ведра. Внутри кремового, а снаружи зеленого…

На похороны Андрей едва не опоздал. Он специально поменялся дежурством по полку, чтобы получить еще день к тем трем суткам, на которые ему предоставили отпуск по семейным обстоятельствам. Да и тот дали со скрипом. В перечне, указанном в Положении о прохождении службы, отпуск по семейным обстоятельствам предоставляется только для похорон близких родственников, как то: муж, жена, дети и родители. Дедов и бабок к близким родственникам не относят. Так ему и сказал начальник строевой части. К счастью, некоторые из командиров деда еще помнили. Так что отпуск он таки получил. А начальник строевой части — нагоняй. Ну да плевать. У Андрея с ним и так отношения были не очень. Он вообще с людьми ладил не слишком хорошо. Может, потому, что дед воспитал его в собственном несгибаемом духе. Мать все время качала головой и причитала: «Ох и тяжко тебе будет в жизни, Андрейка, с таким-то характером. С людьми ладить надо, умнее быть, хитрее. Дедовы вон однополчане уже давно в Москве сидят, округами командуют, а он со своими орденами да Героем едва до дивизии поднялся. Да и то непонятно как».

Но Андрею всегда была ближе позиция деда. «Я, Андрейка, может, и не все блага заработал, зато и себя не потерял. А всего в жизни все одно не получишь. Все время будет кто-то, кто больше преуспел. И вообще, чего мать меня с тремя моими однополчанами равняет, кто выше задрался, пусть-ко с теми сравнит, кто после того же моего ФЗУ так слесарем третьего разряда жизнь и прожил. И вообще, из моего класса из восемнадцати парней в живых-то всего трое осталось… Или, скажем, с теми, кто трудностей и обид всяких не вынес, да и спился под забором. Вот энти-то как раз и умнее, и хитрее быть старались, начальству угодить, прогнуться. Так и допрогибались… Если человек себя теряет, то нет у него в жизни никаких перспектив. Как высоко судьба ни забросит — все одно рухнет, не удержится».

Похороны прошли скудно. Военкомат выделил оркестр и почетный караул. А вот с продуктами было туго. В магазинах — хоть шаром покати. Один маргарин. Слава богу, помогли из дедовой дивизии. Но и народу пришло много. Мать ворчала, что такую прорву прокормить — легче удавиться, но на людях рыдала навзрыд и причитала, что «Петр Демьянович ну просто отец родной был». Андрей знал, что на самом деле все было не так благостно. Дед мать недолюбливал, считал, что между ней и отцом особой любви не было. То есть отец-то да, влюбился, а вот мать расчетливо окрутила генеральского сынка. Но такой расчет в жизни редко оправдывается. Если люди жизнь только лишь по расчету строят, то им потом всю жизнь кажется, что их в чем-то обманули: и денег мало, и тряпки не те, и возможностей не столько, сколько рассчитывали. Так у матери и вышло. По ее выходило, что у друзей и знакомых все всегда лучше — у Никитиных квартира, Самичевы дачу лучше построили, Полоскуны машину раньше купили, а Темиркановы вообще так извернулись, что за границу работать уехали. Так что у них с дедом отношения были не очень.

На следующий день после похорон Андрей пошел к следователю. Следователем оказался довольно молодой парень, если только чуть постарше его самого, хотя и работающий в органах уже не первый год. Ничего серьезного по существу дела Андрей рассказать не мог, так что с формальностями закруглились быстро.

Когда Андрей послушно подписался внизу каждого листа протокола, он поднял глаза на следователя и спросил:

— Слушай, а как ты думаешь, как скоро их найдут?

— Ну ты даешь, — усмехнулся парень. — Откуда ж я знаю?

— А чего тут знать? — удивился Андрей. — Ясно же, что это та фирма, что квартиры в доме скупала.

— Во-первых, совершенно не факт, — хмыкнул парень, — сегодня много всякой швали по помойкам крутится. А дед у тебя был настырный. Могло и случайно сложиться…

Андрей скрипнул зубами.

— Ну ты же сам в это не веришь!

— Ну, во что я верю, а во что нет — к делу не пришьешь. — Следователь вздохнул. — А тебе могу по дружбе сказать, что лучше бы оно так и оказалось. Потому что в другом случае могут вообще никого не найти.

— Почему? — вскинулся Андрей.

— Ну… — Следователь пожал плечами и, словно испугавшись того, что ляпнул, тут же перешел на безразличный тон: — Суду же нужны юридически выверенные доказательства. Так что… будем работать. — И, протянув руку, закруглил разговор: — Желаю удачи, Андрей Альбертович. Если вы нам понадобитесь — мы вас известим.

Вечером, когда Андрей сидел перед телевизором и тупо пялился на экран, с которого очередное лицо с горящими глазами вешало о свободе и демократии, к нему подсела мать.

— Андрюш, мне надо с тобой поговорить.

— Да, мам, — отозвался он.

— Я думаю, нам надо подумать о твоем будущем.

Андрею внезапно стало душно. Последний разговор с дедом тот начал именно такими словами. Но совершенно ясно, что смысл у этого будет абсолютно другим. Он с трудом сглотнул, моргнул глазами и почти нормальным голосом ответил:

— Я слушаю, мам.

— Того, что произошло, уже не изменишь. Ты сам знаешь, как все мы любили и уважали отца (на этом слове голос матери слегка дрогнул, насколько Андрей помнил, мать так называла деда, только когда обращалась к отцу, причем в раздраженном настроении — «скажи своему отцу…», «перестань тыкать мне в глаза своим отцом…», «если бы твой отец был поумнее…»), но теперь нам надо научиться жить без него.

— Да, мам, — тупо кивнул Андрей, не понимая, куда она клонит.

— Понимаешь, Петр Демьянович был во многом сам виноват, нечего было против силы переть. Время сейчас такое, что сила солому ломит. Все его заслуги и регалии денег не перевесят. Ему же хорошие деньги предлагали, надо было соглашаться, а не упираться как… кхм, то есть я хочу сказать, что мы не должны повторять его ошибку.

— Какие деньги, мама, какие деньги? — тоскливо произнес Андрей. — Ты же сама слышала, как тетя Катя рассказывала. По половине адресов, куда старики выехали, совсем другие люди живут. Дядю Пашу из семнадцатой квартиры вообще племянник с трудом отыскал. Его в какой-то подвал заселили.

Мать сердито поджала губы.

— Ничего, Петр Демьянович был человек известный — его бы обмануть не рискнули. А в чужие дела лезть нечего. Время сейчас такое: меньше знаешь — крепче спишь. И вообще, что случилось, то случилось. Пусть теперь милиция работает. Так я говорю, Альберт?

Отец, всю жизнь проживший под каблуком у матери, покорно кивнул.

— Ну вот. — Лицо матери смягчилось. — А мы на эти деньги тебе квартиру купим. Тебе уже жениться пора. Вон у Константина Алексеевича дочка экономический заканчивает и работает уже, в Пассаже.

— Мам, — вздохнул Андрей, — какая квартира, какая свадьба? Надо сначала тех подонков найти, что деда убили. Ведь дураку ясно, что это те, кто дедову квартиру купить хотел.

— И ничего не ясно, — возвысила голос мать. — Может, и наркоманы какие. Следователь говорил, дед тем вечером с какими-то алкоголиками у подъезда поругался. Соседи видели. Вот они и… сам знаешь, время сейчас какое. И вообще, не твое это дело. Тебе служить надо, в академию поступать. А с этим пусть милиция разбирается. Так ведь, Альберт?

Отец снова кивнул и робко заметил:

— И правда, Андрюш…

— Я никуда не поеду, — упрямо набычился Андрей. — И если милиция тех подонков не найдет, то сам их отыщу.

— И потом что? — вскинулась мать. — Ну отыщешь? Что с ними сделаешь? В милицию сдашь? Так там и разбежались! Сам прибьешь? Так тебя посадят или тоже прибьют! А ты нам живой нужен! Да и неизвестно, отыщешь ли? Ты у меня такой же пентюх, как и твой отец. Тебе что ни расскажи — всему веришь. Оттого-то дед тебе голову и задурил. Тоже мне розыскник нашелся. А вот нормальных денег нам тогда за квартиру не видать.

— Мама!

— Что мама, что мама? Ну да, приходили ко мне приличные люди, соболезнование выражали. С продуктами вот помогли. Нам ведь еще деду девять дней отмечать… только я всех этих его ветеранов звать не намерена. Сами посидим, семьей. И денег обещали прилично. Только если у них издержки (это слово мать произнесла с каким-то внутренним удовольствием, вроде как прикоснулась к чему-то значимому) не сильно вырастут. А ведь сам знаешь: если всякие глупые слухи пойдут, то непременно вырастут.

— Мама! — Андрей вскочил на ноги. — Ты что?! Ты понимаешь, что ты говоришь?! Ты предлагаешь нам взять деньги от убийц деда! И как раз за то, что мы им все простим и будем молчать в тряпочку. Да как же ты можешь?!

— Да нет, Андрей, что ты! — Мать испуганно замахала руками. — Ни в коем случае. Просто… я говорю, не надо торопиться. Пусть милиция отыщет убийц, это ж, в конце концов, ее работа, а мы пока продадим квартиру, купим тебе. Я ведь об этом. В конце концов, может оказаться, что эти господа и вовсе ни при чем, а знаешь, сколько мы можем потерять? Ну скажи же ему, Альберт!

Вечер закончился тем, что Андрей ушел в свою комнату, с размаху саданув дверью о косяк. Но еще долго из-за двери слышался бубнеж матери: «…все твой отец», «…я давно говорила».

Следующий месяц для Андрея прошел будто во сне. Он ходил на службу, занимался с бойцами, вечерами вместе с механиками-водителями ковырялся с дизелем «тройки», одного из танков взвода. Работать в парке по вечерам разрешалось только по специальному разрешению и в присутствии старшего офицера. Но домой идти не хотелось, да и вообще никуда не хотелось, потому что внутри, в груди, застыл тяжелый ледяной ком. Так что он частенько оставался ночевать здесь же, в казарме, приказав дневальным затащить свободную койку в ротную канцелярию.

Как-то вечером позвонила мать. Нейтральным тоном она сообщила, что «разобралась» с дедовой квартирой, и если Андрею хочется что-то забрать себе на память, то нужно это сделать поскорее.

На следующий день Андрей поехал на дедову квартиру.

Старый дом встретил его темными окнами. Похоже, за это время съехали последние жильцы. Андрей толкнул дверь подъезда и вынужден был остановиться. Судя по всему, в доме все-таки отключили электричество. Темень стояла такая, что хоть глаз выколи. Андрей достал из кармана зажигалку, чиркнул кремнем и начал осторожно подниматься на этаж, едва различая ступеньки в призрачном свете горящего огонька. Поднявшись, он остановился у знакомой двери, обитой стареньким дерматином. Постояв несколько мгновений, вытащил старый, слегка погнутый ключ с двойной бороздкой и направил в замочную скважину. Дверь дрогнула. Андрей убрал ключ и толкнул тяжелую створку.

В квартире было пустынно. Большая часть мебели отсутствовала. То ли выбросили, то ли мать вывезла. И ведь к нему не обращалась даже. Ну, солдат там попросить… Андрей прошелся по комнатам. В спальне осталась лишь старая железная кровать с никелированными шарами на спинках. А в гостиной только древний диван, стол с совершенно испорченной столешницей и старый книжный шкаф со скрипучими дверками. Пустой. Да еще пара фотографий на стене. Старых, очень старых… в простых сосновых рамках… И именно поэтому, возможно, так и не привлекших внимание матери. Обе были еще фронтовой поры. На одной из них был дед, еще совсем молоденький лейтенант, запечатленный среди своих бойцов. Андрей знал, что этот снимок делал корреспондент дивизионной газеты, когда готовил заметку о подвиге разведчиков, захвативших языка и подорвавших почти сотню фашистов в их собственных блиндажах. Подкрались ночью, сняли часового, забрались на земляные крыши блиндажей и ухнули в печные трубы по противотанковой гранате, те разорвались внутри массивных чугунных печек, посекли осколками чугуна все живое… Дед рассказывал ему об этом случае. Андрей вообще любил слушать рассказы о войне. У них с дедом это называлось «быль»… А вторая — дед и бабушка. Дед уже чуть постарше, на один военный год, с усами, с орденом и парой медалей на груди. В сорок втором еще не очень щедро награждали. И бабушка, молоденькая, в простом ситцевом платьице и вроде как несколько испуганная тем, что такой статный офицер и настоящий герой (вон сколько наград) обратил на нее внимание…

В прихожей скрипнула дверь. Андрей обернулся. В коридоре пробежал по стенам луч фонаря, а затем в комнату осторожно просунулась чья-то физиономия.

— А-а, это ты…

Человек шагнул вперед, бросил на пол большую сумку, которую нес в левой руке, и осветил себя. Это оказался Венька Гриценко из соседнего подъезда. Они вместе ходили в первый класс. Мать тогда еще только заканчивала институт (поступить в который ее заставил как раз дед), так что Андрей по большей части жил у деда. Чтобы не мешать учебе. Так и отучился первые три класса. А потом перешел в другую школу, уже рядом с домом родителей.

Венька огляделся.

— Тоже ищешь, чего продать, или так зашел?

Андрей непонятливо нахмурился:

— Как это?

— Ну… многие свои старые вещи не стали брать, так здесь и бросили. А мы с ребятами надыбали канал. Финны на нашу старину очень даже нехило западают. Вот мы и таскаем им — керогазы всякие, утюги старые, зеркала, стулья. Кое-что, конечно, приходится почистить там, подшаманить, но ничего, нормальные бабки платят.

— Да нет, — качнул головой Андрей. — Я так… прощаюсь.

— Понимаю, — после короткой паузы кивнул Венька, затем внезапно оживился: — А знаешь что, давай помянем Петра Демьяныча, хороший человек был. — Он наклонился к сумке и извлек оттуда початую бутылку водки, пару помятых кружек и завернутые в одну газету кусок колбасы и полбатона.

— Это я греюсь, — хохотнул он. — В квартирах-то холодно, отопление еще на прошлой неделе отключили.

Они уселись на заскрипевший диван. Молча разлили водку, хряпнули не чокаясь и торопливо зажевали, попеременно откусив от колбасы и батона. Венька вальяжно откинулся на спинку. Похоже, он уже до того порядочно «погрелся».

— Ну а ты сам как? — спросил он.

— Что как? — переспросил Андрей.

— Че дальше делать думаешь-то? Все так же служить?

— Ну… да.

— Зря, — авторитетно заявил Венька. — Я тебе скажу, сейчас в погонах — никаких перспектив. А вот на гражданке такие возможности открываются, — он округлил глаза, — такие бабки делать можно, и совершенно просто.

— Просто даже кошки не родятся, — хмыкнул Андрей.

— Брось, — Венька пренебрежительно махнул рукой, — надо только отбросить все эти сопли, которыми нас пичкали в школе и… комсомоле, и рубить деревянные. Время сейчас такое, что можно нехило приподняться. Надо только первоначальный капитал накопить…

— И как же ты его накопишь? — усмехнулся Андрей. Венька внезапно выпрямился и испытующе уставился на Андрея:

— Слушай, а хочешь со мной хорошие бабки заработать? Не обижу. Дело есть — верняк. Заодно и за деда твоего отомстим.

— Как это? — слегка севшим голосом спросил Андрей.

— А вот так, — возбужденно заговорил Венька. — Мы этих ребят, что тут химичили, на хорошие бабки выставим. Вот смотри. — Он потянулся к сумке, извлек из нее толстую папку, торопливо развязал шнурки и, наклонившись к свету, заговорил:

— Они же нас тоже обжулили. Обещали новую трешку, а предоставили такое дерьмо… да еще на предков так наехали, что те и рот открыть боятся… Ну ничего, я с ними посчитаюсь. Я всю их химию раскопал, вот смотри: Аникеевым из второго подъезда, ну помнишь, у них еще собака Жулька была, обещали двушку, а заселили в полуразвалившуюся общагу на Советской, бабы Тони Полуяновой вообще нигде не числится. Так же и Суминой, Постышева дяди Жени, да у меня тут вообще таких сорок семь фамилий, ну, которые вообще нигде не значатся, понимаешь?

— Они их что, всех убили? — глухо спросил Андрей.

— Да кто их знает, — отмахнулся Венька. Его глаза возбужденно блестели. — Да и не в этом дело. Они-то думают, что все замазано, ан нет… я их за все заплатить заставлю… они мне такие бабки отвалят…

Андрей вздрогнул.

— Ты что, не пойдешь в милицию?

— А толку? — Семен махнул рукой. — Что это даст? Ты думаешь, милиция не куплена? Все вокруг куплены. Да и вообще, никого уже не вернешь. А вот заработать можно легко… Так что давай вместе. Ты все-таки военный. У тебя же, наверное, и пистолет есть. А деньги поделим. Я знаю, кто у них главный. И адрес имеется. Он себе такую домину отгрохал в Заречье. Ну где обкомовские дачи… Его дом сразу видно — огромный такой, из красного кирпича с зеленой крышей. Три этажа и пять окон по фасаду, с башенками. Он там один такой.

Заречье Андрей знал. У них там был танкодром. Конечно, не в самом поселке, а подальше, километрах в пяти. Туда вела проселочная дорога, проходящая в полукилометре от зеленого забора, отгораживающего поселок от простых смертных. И дом тот он вроде как видел…

— Ну как, входишь в долю? Четверть отстегну!

Голос Веньки вернул Андрея в эту комнату.

— Дурак ты, — устало произнес он, — так они тебе и заплатят. С чего бы? Сам же говоришь — у них все куплено.

— Так пусть и меня купят! — совершенно искренне удивился Венька его непониманию жизни. — Я ведь много не попрошу. Штучек этак тридцать-сорок.

— А если они тебя просто грохнут?

— Э-э нет, — засмеялся Венька, — меня так просто не возьмешь. Я не дурак, свою папочку с собой тащить не собираюсь. Схороню ее у надежного человечка да накажу ему, если со мной что-нибудь случится — тут же передать ее куда следует. Ну как, вступаешь?

— Нет, — мотнул головой Андрей, — я с ними ни в какие финансовые дела вступать не собираюсь. Они мне по-другому заплатить должны.

Венька окинул его снисходительным взглядом:

— Ну и дурак… — Он закрыл папку, засунул ее обратно в сумку и повернулся к Андрею с посуровевшим лицом: — Только уговор: о моих делах — молчок. А за это я тебе потом, когда все проверну, свою папочку отдам. Сам с ней по милициям бегай. Посмотрим, чего выбегаешь. Лады?

Андрей молча кивнул…

Венькина мать появилась у них дома через полторы недели после этой встречи. Андрей как раз ненадолго забежал домой, чтобы поспать перед дежурством. Едва он вошел в прихожую, как по ушам резанули сдавленные рыдания, доносившиеся из кухни.

— …Я уж и не знаю, что и думать…

— Андрей, это ты? — послышался с кухни голос матери. — Зайди к нам.

За кухонным столом сидела мать Веньки с красным носом и зареванными глазами и мяла в кулачке мокрый платочек.

— Андрей, это мама Вени Гриценко. Ну ты помнишь… Веня пропал неделю тому назад…

— Да-да, — мелко закивала головой мать Веньки, — неделю уже. Я уж всех обегала. Из его знакомых ребят — никто не знает. Только вроде как Веня говорил, что скоро заработает много денег. Я и к Тане ходила, это его девушка. Так и Таня говорит, что ничего не знает, только мне показалось, что она вроде как напугана очень…

Андрей медленно покачал головой:

— Я тоже ничего не знаю. Мы с ним виделись где-то недели полторы назад. Случайно встретились. В старом доме. Деда помянули, поговорили и разошлись.

— Да-да, мне Венечка рассказывал, — вновь закивала его мать, — я поэтому и пришла. А вдруг ты знаешь что-то? Я уж не знаю, что и делать. В милиции говорят — должен месяц пройти, прежде чем заявление примут…

На следующий день, сменившись с дежурства, Андрей отправился к следователю. Он рассказал ему все, что узнал от Веньки. Следователь слушал его, нейтрально отводя глаза. А когда Андрей закончил, поинтересовался:

— А папочки этой у вас не осталось?

— Да нет же. Я же говорю, он мне после обещал отдать…

Следователь кивнул и глубокомысленно задумался.

— Что мне вам сказать, гражданин… информацию вы принесли интересную, но подтверждений ей никаких. Так что тут скорее вам обвинение грозит — за клевету. И не думайте, это я не грожу и не пугаю, а просто констатирую факт. Потому как доказательств у вас никаких. Одни слова.

— Но это же просто! — вскинулся Андрей. — Достаточно проехать по адресам, по которым они людей переселили, и все станет ясно.

— Ездили, гражданин, ездили, — пояснил следователь, — не по всем, конечно, но по многим. И не выявили никаких правонарушений. Все переехавшие довольны предоставленным жильем и претензий к фирме не имеют.

— Да их просто запугали!

— И вы готовы это доказать? — усмехнулся следователь. — Причем в тот момент, когда те, кого вы пытаетесь защищать, будут в голос утверждать, что они всем довольны и все, что вы говорите — это просто ваши фантазии?

— Ну… — Андрей запнулся, — вы же можете…

— Мы можем только то, что написано в Уголовном и Уголовно-процессуальном кодексе. А там написано, что если нет пострадавших и признаков преступления, то нет и самого преступления. А пострадавших — нет. И признаков преступления нам тоже обнаружить не удалось.

— А как же дед?

— А это совсем другое дело, — развел руками следователь, — и никаких железных, юридически выверенных, каковых в любом суде ни один адвокат оспорить не может, оснований соединить их в одно у меня нет. А твои или, скажем, мои умозаключения я использовать не могу. Потому что если я это сделаю, то любой мало-мальски грамотный адвокат не оставит от моих выводов камня на камне… Пойми, — начал он другим тоном, — вот, скажем, ты машину водишь?

— Можно сказать и так, — угрюмо усмехнулся Андрей, представив свою «машину».

— Что у тебя в цилиндрах горит? Бензовоздушная смесь, так ведь? А что, к примеру, будет, если у тебя в цилиндрах окажется самый что ни на есть лучший бензин, но почти без воздуха?

— Заглохну.

— Вот. — Следователь поднял палец. — Так что какая бы отличная у нас ни была милиция, без воздуха, то есть всемерного содействия граждан, ничего у нас не выйдет. А граждане боятся или не хотят. Мол, ничего не знаю — моя хата с краю. Вы милиция, вы и работайте. А как? Мы же не бандиты, которым никакой суд не указ и никакой адвокат не помеха. И сделать что-то мы можем, только если САМ гражданин озаботится соблюдением закона и восстановлением справедливости — время свое потратит, показания даст, да не откажется от них в суде, да не испугается, когда бандюки на него первый раз наедут. Потом-то мы можем охрану дать, потому как, опять же, основания появятся, а не просто умозаключения, а вот первый раз ему самому придется натиск выдержать. Вот тогда мы и победим.

— Если милиция хорошо работает, то и граждане… — начал Андрей.

— А мы что, в другой стране живем? — перебил следователь. — Что, если в стране ТАКОЕ творится, причем с одобрения с самого верха, у нас все в порядке будет? Ну ничего, — его глаза зло сверкнули, — они еще наплачутся. Они думают, если бабок нарубили и пару мордоворотов в охрану наняли, так теперь все — в безопасности? А вот хрен! Настанет день, и они еще заплачут горькими слезами… над своими могилами…

Уже прощаясь, Андрей не выдержал и спросил:

— А что там с дедовым делом?

Парень пожал плечами:

— Работаем, отрабатываем версии… — И по его тону Андрею стало ясно, что никакой надежды нет…

Еще через день рота должна была ехать на танкодром. Последнее время такие выезды стали очень нечастыми. Да что там говорить — почти совсем прекратились. Из механиков-водителей последнего призыва на танкодроме еще не был ни один. Как учить солдат в таких условиях, Андрей не представлял. Армия разваливалась, постепенно превращаясь из серьезной боевой силы в скопище насильно или от безысходности собранных людей, влачащих полунищенское существование. Честнее было бы оставить от дивизии батальон для охраны складов и парков, во всяком случае, пока не отправят технику на переплавку, а остальных отпустить на гражданку, честно сказав: «Живите как хотите, а на то дело, что вы выбрали как дело всей своей жизни, у ЭТОГО государства денег нет». Но так тоже не поступили, поэтому оставалось только терпеть и надеяться. И радоваться тому, что время от времени случаются чудеса вроде сегодняшнего выезда на танкодром.

Когда они проезжали мимо обкомовских дач, Андрей вылез из люка и, поднеся к глазам бинокль, уставился на дом, о котором ему рассказывал Венька. Дом был огромный, аляповатый. Данилыч, старшина роты, называл такие «пережравшими коммуналками». Вокруг дома шел пижонский забор из красного кирпича, а въезд перекрывали кованые ворота на кирпичных столбах с фонарями. Да и кирпич был, судя по цвету, не простой, а финский…

Вождение отработали плохо. Кармазин, из молодых, даже умудрился слететь с колейного моста, да так, что его танк пришлось стаскивать буксиром. Ротный обматерил Андрея и в наказание заставил остаться после всех и собрать матбазу. Так что обратно в парк Андрей ехал один. Вечерело. Когда они выехали на проселок, ведущий мимо обкомовских дач, небо на востоке уже потемнело. В домах зажглись окна. В том числе и в ТОМ. Обед на танкодром привезли скудный, едва хватило на солдат, поэтому у Андрея уже сосало под ложечкой. И он вдруг ясно представил, как НЕКТО, жирный наглый боров, вылезает из ванны, надевает махровый халат и шлепает босиком вниз, в кухню, чтобы залезть в холодильник, достать оттуда финский сервелат, черную икру, масло, и, усевшись за стол, мажет себе бутерброды… А потом вдруг навалилось осознание, что ЭТОТ жив, а деда уже нет и никто за это не ответит! Андрей вздрогнул, стиснул в кулаке застежки шлемофона и внезапно глухо произнес в микрофоны лингафона:

— Стой!

Танк остановился.

Несколько секунд Андрей прислушивался к себе, выясняя, насколько он готов к тому, что задумал, что собирается сделать. Ведь этот поступок разрушит всю его жизнь, все планы, которые у него были, все его надежды. А может быть, и вообще отнимет эту самую жизнь. То есть, если верить гуманистам, — самое ценное, что только есть в мире. Но ведь если он его не совершит, то…

Андрей глубоко вздохнул и бросил уверенным голосом:

— Экипаж из машины!

— Товарищ лейтенант! — испуганно охнул снизу Яковенко, механик-водитель, но Андрей полоснул по нему бешеным взглядом и, нырнув на место башнера, включил привод, разворачивая башню. Ствол пушки пополз назад. Яковенко и Таджиев выбрались из танка и стояли у обочины, испуганно жались друг к другу. Андрей выскользнул из башенного люка, захлопнул крышку и, громыхая сапогами по броне, забрался в люк механика-водителя.

— Стоять здесь, понятно? — буркнул он и опустил сиденье механика-водителя в боевое положение. Глухо звякнул люк, будто отрезая всю прошлую жизнь. Андрей поудобнее перехватил рычаги и влип лбом в рубчатое ограждение смотровых приборов. Верный «Т-72» взрыкнул мотором и, перевалив через кювет, ходко пошел по заснеженному полю.

Перед самым забором Андрей слегка притормозил и чуть повернул танк, чтобы ударить по кирпичному столбу лобовой броней корпуса. Крылья над гусеницами сделаны из довольно тонкого металла, и если врезаться в столб гусеницей, то они непременно погнутся, да и сама гусеница тоже может порваться.

Удар был не слишком сильным. Так, вроде как снес ствол нетолстого дерева. По броне глухо застучали обрушившиеся кирпичи. Андрей подал назад левый рычаг и, развернув танк, двинул вдоль забора, снося его, будто картонную перегородку. В смотровом приборе нарисовалась дверь гаража, из которой выскочил какой-то мужик. Разинув рот в безмолвном крике, он суматошно взмахнул руками и рванул куда-то в сторону. Андрей хищно ощерился. Гараж, значит, а там никак крутой «мерседес» стоит. Ну-ну… «Т-72» крутанулся на пятке и вломился в стену гаража. К грохоту осыпающихся кирпичей прибавился визг сминаемого железа. Ого! Да гаражик-то здоровенный, на три машины. Танк провернулся на месте, превращая искореженную груду железа, кожи и лакированного дерева в этакий плоский блин, а затем, радостно взревев мотором, двинулся к следующему сверкающему чуду немецкой инженерной мысли…

Он как раз заканчивал с третьим, когда слева, со стороны башни, послышался ритмичный приглушенный звон. Андрей развернул танк. Ого, противник открыл огонь на поражение. Он издевательски захохотал:

— А вот это зря-а-а, ПАЦАНЫ… Для того чтобы пробить мою броню, надо иметь калибр не меньше ста миллиметров, а не сраные девять.

Он зло рванул кулису. Танк захрустел гусеницами по битому кирпичу и буквально прыгнул вперед. Трое придурков, лупящих по танку из пистолетов, вопя, брызнули в стороны. Андрей притормозил, примерился и направил свой «Т-72» в ближний угол ненавистного дома. Тот задрожал и осел на танк всей своей немалой массой. Торсионы заскрипели. Андрей переключил передачу и рванул кулисы. Старина «Т-72» не подвел. Взревев дизелем, он выкарабкался назад, сопровождаемый грохотом осыпающихся кирпичей. Андрей развернул танк, нацелившись на соседний угол, и остановился. Он не хотел убивать тех, кто в доме, а значит, надо было дать им время выскочить. Через несколько мгновений на двор вывалилась целая толпа орущих полуодетых женщин, вопящих детей, кутающихся в халаты и пледы мужиков. Андрей газанул, ревом дизеля подгоняя тех, кто еще задержался в доме, и уже положил руку на рычаг переключения передач, как вдруг его внимание привлек какой-то тип в вызывающе элегантном костюме и с «испанской» бородкой, стоявший в стороне, у бассейна. В отличие от всех остальных, он не орал, не бегал и вообще стоял совершенно спокойно, будто наслаждаясь всем происходящим. Видно почувствовав, что Андрей на него смотрит, тип поднял руки перед собой и несколько раз торжественно приложил ладонь к ладони, будто демонстрируя аплодисменты, а затем сложил руки на груди, как бы давая понять, что готов и дальше наслаждаться зрелищем. Андрей хищно усмехнулся и включил передачу…

Глава 2

— Все готово, Вить.

Танечка, секретарь директора, выложила на стол его трудовую книжку. Виктор не глядя сгреб ее со стола и сунул в карман. А что там смотреть? Все давно известно — уволен по статье, за нарушение трудовой дисциплины. Можно сказать, «волчий билет».

— Зря ты так, — расстроенно произнесла Танечка. — Повинился бы — Алевтина Михайловна и простила.

— Может, и зря, — тихо буркнул Виктор, — да только теперь уж ничего не изменишь.

В этот момент дверь директорского кабинета распахнулась и на пороге появилась сама Алевтина Михайловна. Танечка тут же выпрямила спинку и напустила на себя строгий вид. Не дай бог директриса подумает, что ее секретарша любезничает с выгнанным с позором учителем…

— Вот, Крагин, распишитесь в получении, — холодно произнесла она, пододвигая к Виктору копию приказа о его увольнении. Виктор наклонился и размашисто поставил свою подпись, затем выпрямился и скользнул по директрисе спокойно-независимым взглядом. Взгляд Алевтины Михайловны был насмешливо-высокомерным.

— Ну спасибо, Татьяна Алексеевна, — буркнул Виктор, — пошел я.

— Всего хорошего, — равнодушно бросила Танечка, склоняясь над пишущей машинкой…

Когда за спиной Виктора захлопнулась дверь приемной, Алевтина Михайловна покачала головой.

— Да-а, гонору в нем…

— Подумаешь… — подобострастно поддакнула Танечка, — строят из себя.

Директор бросила в ее сторону одобрительный взгляд.

— Ничего, сейчас побегает без работы — пообломается. Или в грузчики пойдет… Ну да ладно, что мы все о нем да о нем, зайди, мне продиктовать надо…

На ступеньках школы сидели пацаны из секции. Увидев его, они вскочили на ноги и хором, но вразнобой поздоровались:

— Здравствуйте, Виктор Петрович.

— Привет, ребята!

Виктор остановился и пожал каждому руку, чувствуя себя несколько не в своей тарелке под обстрелом детских глаз, в глубине которых отчаянно горела надежда на чудо. О его конфликте с директрисой знало множество народу. И о том, что педсовет постановил уволить его «по статье», тоже. А это означало, что и секция также накрывается медным тазом. Ибо доступ к спортзалу ему тоже перекрывали напрочь, а педагога с такой записью в трудовой книжке в другую школу никто не возьмет. Снимать зал? Это означало резко поднимать плату за занятия. А из тех пацанов, что ходили к нему заниматься, две трети не могли платить больше, чем уже платили. Вернее, даже три четверти…

— А вас все-таки уволили? — не выдержал Стасик, самый маленький и шустрый из всех.

— Да. — Виктор расстроенно кивнул. — Так уж получилось, простите…

Пацаны тут же загалдели, перебивая друг друга, стали уверять, что они все понимают, и так и надо, и эта директриса сама…

— Так, стоп! — вскинул руки Виктор. — Инин, Пагрушев — упор лежа, десять отжиманий!

Инин молча упал на руки, а Толька Пагрушев возмущенно вскинулся:

— За что?

— Подумай! — качнул головой Виктор.

— Да ведь она ж… — начал тот, но, наткнувшись на спокойный взгляд Виктора, сник и опустился в положение упор лежа. В секции действовало суровое правило. Оценивать можно каждого — хоть сверстника, хоть президента, но высказывать суждение или критиковать — только тех, по сравнению с которыми ты сумел добиться большего. Поэтому взрослые для пацанов были как бы вне критики. Мол, сначала вырастите, станьте кем-то, а уж затем… Как-то раз, во время очередного пьяного выверта нашего Гаранта в раздевалке разгорелся жаркий спор. И Виктор прекратил его фразой:

— Один умный человек сказал: «Как жаль, что все, кто знает, как управлять страной, уже работают таксистами и парикмахерами».

— Виктор Петрович, — разгоряченно встрял Пагрушев, — неужели вы считаете…

— А ТЫ, Пагрушев, еще даже и не парикмахер, — закруглил разговор Виктор и жестко закончил: — Все ясно?

— Ясно-о… — уныло протянули остальные, и разговор увял. Наверное, такой подход был не слишком правильным, но Виктор терпеть не мог людей, которые громогласно ругают всех и вся, а свое собственное дело делают из рук вон плохо, находя для этого сотни «железных» оправданий: и начальники у них идиоты, и подчиненные уроды, и сослуживцы все вокруг лентяи и бездари, и в стране бог знает что творится — а вы хотите…

— Значит, так, ребята, — начал Виктор, — секция у нас пока распускается. Что будет дальше — посмотрим. Если будет возможность — поддерживайте форму, но только общефизическими упражнениями. Никаких бросков и спаррингов на необорудованных площадках — поломаетесь.

— Виктор Петрович, а поход?

Каждое лето они с пацанами ходили на байдарках по рекам и озерам. Однако получится ли что-то на следующее лето, Виктор не мог представить даже и без проблем с увольнением. Спортклуб, в котором они брали напрокат лодки и палатки, был на грани закрытия. Людям как-то перестало быть интересно все — от собственного здоровья до открытия мира, все бросились зарабатывать деньги…

— Ну… поход ведь планируется летом? А сейчас осень. Так что… поживем — увидим. — Он с деланной уверенностью улыбнулся: — Ну ладно, ребята, всем пока. У меня еще сегодня много дел…

Едва он завернул за угол школы, как пришлось притормозить. Дорогу перекрывал огромный джип с затонированными до черноты стеклами. Виктор тихонько вздохнул. Он знал, чей это джип, и предполагал, какой разговор ему предстоит…

Когда он подошел вплотную, огромная правая передняя «калитка» медленно распахнулась и густой сочный бас негромко произнес:

— Витя, не торопись, разговор есть.

Виктор остановился. Щелкнула левая передняя дверь.

— Ты присядь. Как говорят, в ногах правды нет.

Виктор хмыкнул.

— А в чем тогда — в жопе?

— Ну вот ты уже и ощетинился, — неодобрительно произнес хозяин джипа, — а ведь я к тебе по-доброму…

Виктор вздохнул.

— Да уж, извините, Владимир Николаевич, сорвалось… — И полез внутрь джипа.

— Ну ничего, ничего, — успокоил его хозяин машины, — я ведь понимаю, каково тебе сейчас.

Виктор уселся на широкое кожаное кресло, почти диванчик, и повернулся к собеседнику.

— Вот, знакомься, — произнес Владимир Николаевич, кивая в сторону человека, уютно устроившегося на заднем диване. — Бальтазар Иннокентьевич. Мой, так сказать, финансовый советник.

Виктор вежливо кивнул:

— Очень приятно, Виктор.

Финансовый советник, обладавший столь экстравагантным именем, впрочем, вполне соответствовавшим его внешности (Виктор до сих пор подобные элегантные «испанские» бородки видел только у актеров в кино), доброжелательно улыбнулся и кивнул в ответ.

— Я вот интересуюсь, — начал разговор Владимир Николаевич, — ты что дальше делать думаешь?

— Пока не знаю, — пожал плечами Виктор, — только… Владимир Николаевич, я вас очень уважаю — и как тренера, и как человека, но к вам я не пойду.

— А ты подумай. Я своих не обижаю. Вон Игорек, и помоложе тебя, и на ковре, прямо скажем, тебе не чета, а за полгода у меня уже на «девяносто девятую» накопил.

— Угу, — хмыкнул Виктор, — а Степа или Саша Маленький, они как?

— Ну, — развел руками Владимир Николаевич, — жизнь сейчас такая. Зато семьи не обидели. Степиной жене с квартирой помогли, матери Саши Маленького опять же пенсию платим. И не такую, которую наше родное государство положило… Ты пойми, сейчас ни на милицию, ни на партком, ни на добрых людей надежды нет. Нет больше страны — развалилась вся, на мелкие кубики рассыпалась. Нынче каждый за себя. И только самые сильные в стаи сбиваются. Чтоб кусок пожирнее ухватить. Потому как даже сильному в одиночку мало-мальски приличный кусок не удержать. И я тебя как раз в такую стаю зову. Потому как знаю, что ты тоже сильный. Но один все равно пропадешь. А уж кем ты в нашей стае станешь — от тебя самого зависит.

Он замолчал. Виктор ответил не сразу:

— Знаете, Владимир Николаевич, спасибо вам, конечно, за все, но только… чем больше вы меня уговариваете, тем меньше мне хочется к вам идти. Стая… это не для человека. Это звериное. Я знаю, многим лестно, когда их, скажем, с волками сравнивают. Ну как же — сильные, отважные, хищники опять же… Да только это доказывает, что они и сами — не люди, а так — зверье или даже зверьки… Потому и человеческого в себе как бы стесняются. А я — человек. И мне все это совсем не лестно. Так что извините, но… мне пора.

Когда тяжелая дверь джипа захлопнулась, с заднего сиденья подал голос Бальтазар Иннокентьевич:

— Не понимаю я, Владимир Николаевич, что это вы перед этим молодым человеком рассыпались. На моей памяти вы еще ни с кем так нежно не разговаривали.

— Да жалко его, — протянул хозяин джипа, — батя у него партийный был. Но из настоящих. Которых в партии было раз-два, и обчелся. Эта баба, директриса, знаете из-за чего на парня взъелась? Его отец ее мужа как-то крепко прижал на воровстве. Он еще тот жук был, райпотребсоюзом руководил. Еле в тот раз отвертелся. Да и то через инфаркт. Вот она теперь и мстит. А парень молодец — не ломается. Только пропадет он сейчас. Гордый больно. А сейчас таких не любят. Сейчас послушные нужны.

— Ну да, — хмыкнул Бальтазар Иннокентьевич, — то-то вы его так уговаривали.

— А у вас-то что за интерес? — недобро покосился на своего финансового советника хозяин джипа.

— Ну… я ведь ваш финансовый советник, — рассмеялся тот, — и должен знать, на какой слабости вас конкуренты подловить смогут. Так что давайте, колитесь.

Владимир Николаевич нахмурился и уже открыл рот, чтобы резко осадить этого неизвестно что о себе возомнившего наемного финансиста, но затем, наткнувшись на его взгляд, неожиданно захлопнул рот и, повинуясь какому-то непонятно откуда взявшемуся побуждению, заговорил:

— Так ведь он из настоящих… Эти ребятки, кто сейчас подо мной, они все шакалы. Каждый норовит под себя подгрести. И пока нам жирные куски достаются, то да, они на меня молиться готовы. А если что не так — первыми сдадут. Не ментам, нет, ну кто сейчас ментов боится? А тому же Жоре Мухобою. Или Ковалю. А Виктор, если уж он на мою сторону встанет, то не предаст.

— Вот оно как… — задумчиво протянул Бальтазар Иннокентьевич…

В прихожей его никто не встретил. Виктор снял ботинки, плащ и прошел в комнату. Сонька спала, еле слышно посапывая и пуская счастливые пузыри. Виктор постоял над кроваткой, млея от счастья, потом тихонько отошел, стянул через голову свитер и отправился в ванную мыть руки.

Нина сидела на кухне. Перед ней стояла початая бутылка коньяка и пепельница, в которой было смято три окурка. Сбоку лежала распотрошенная плитка шоколада. Виктор остановился в дверях и окинул всю эту картину сумрачным взглядом.

— Ну что, добился своего? — зло бросила жена. — Теперь все, безработный. Туда тебе и дорога, Крагин. Совсем ты не от мира сего. Все люди как люди — зарабатывают, вон Тишкины квартиру поменяли, в сталинском доме взяли. А ты… — Она всхлипнула и дрожащей рукой поднесла зажигалку к новой сигарете.

Возражать было бессмысленно. Любые возражения только усиливали злость. Виктор молча прошел к плите и поднял крышку кастрюли. Как он и ожидал, в кастрюле было пусто.

— А не из чего готовить, — с издевкой произнесла Нина. — Муж не зарабатывает, вот и живем впроголодь. Ребенка бы хоть пожалел!

Виктор скрипнул зубами и молча вышел.

Нина была первой красавицей на курсе. И весьма себе на уме. И к выбору мужа тоже вроде как подошла с практичной точки зрения. Ну еще бы — сын самого второго секретаря обкома. «Золотая молодежь», блин. Только вот семья папочки оказалась совсем не такой, какой она себе напредставляла. Никаких распределителей, никаких директоров магазинов с дефицитом у порога, никаких зарубежных поездок по линии «Спутника». Скромная трехкомнатная квартирка. А из всех благ только дежурная машина у подъезда и редкие заказы из обкомовской столовой наравне с обкомовскими машинистками и письмоводителями. И не напоказ, а потому что люди привыкли так жить и считали такую жизнь правильной. У практичной девочки, которую мама довольно рано научила, как она, жизнь, устроена на самом деле, просто не укладывалось в голове, как это, имея ТАКИЕ возможности, ТАК жить…

Виктор вышел на балкон. ЭТОТ удар был гораздо больнее. Но, с другой стороны, все к тому и шло… ладно, и это перебедуем как-нибудь…

Он вернулся в кухню, залез в холодильник и достал из морозилки слипшиеся пельмени. В холодильнике действительно было пустовато — в углу морозилки сиротливо притаилась пара куриных окорочков и небольшой кусочек масла. Но голодать никто не собирался. Да и коньячок, который жена себе прикупила, не три копейки стоил. Нина не обратила на его манипуляции никакого внимания. Она молча сидела и курила, уставив взгляд в одну точку.

Пока варились пельмени, Виктор успел принять душ. Вернувшись в кухню, он застал жену все в том же положении. Только количество коньяка в бутылке заметно уменьшилось…

Когда он заканчивал с пельменями, Нина внезапно заговорила:

— Сегодня встретила Мишу. Подвез меня на машине. У него шикарный «Форд-скорпио»…

Виктор замер. Миша был вторым главным претендентом на руку и сердце первой красавицы курса. Он был как раз из «торговой» семьи. И учился не очень. Но оценки получал. В основном за то, что время от времени подбрасывал преподам и декану кое-какой дефицит. Что ж, теперь становилась совершенно понятна причина Нининого сегодняшнего настроения. Впрочем, для подобного настроения последнее время причины находились чуть ли не каждый день…

В комнате завозилась Сонька, но Нина даже не пошевелилась. Виктор торопливо запихнул в рот последний пельмень и подскочил к холодильнику. Бутылочки с кефиром из молочной кухни стояли в дверце. Он торопливо набрал в ковшик теплой воды и поставил туда бутылочку греться, а сам быстро зажег плиту и бухнул на нее чайник. Надо было еще обдать кипятком соску. Нина никак не отреагировала на его манипуляции.

Сонька успела высосать почти полбутылки, когда зазвонил телефон. Звонки следовали один за другим, но к аппарату никто не подходил. Виктор стиснул зубы, потом все-таки не выдержал и крикнул:

— Нина, возьми трубку, может, это мама.

Мама сидела с Сонькой днем, пока они с Ниной были на работе. Иногда, правда, эту услугу им оказывала и теща, но о-очень редко.

На кухне что-то бухнуло, затем послышались шаркающие шаги и раздраженный голос Нины:

— Слушаю…

Но это звонила не мама. Потому что голос жены резко изменился:

— Но… я сейчас не могу. Виктор уже вернулся, и потом у меня ребенок…

Она старалась говорить тихо, но выпитое явно мешало ей адекватно оценивать громкость своего голоса.

— «Прага»?.. Ты уже заказал?.. Ну хорошо, я попробую…

Трубка неловко бухнулась на аппарат, и в следующее мгновение в комнате появилась Нина. Ее глаза возбужденно блестели.

— Витя, мне позвонила Марина. Мне нужно срочно поехать к ней.

Это звучало не слишком убедительно, но жене, похоже, было совершенно наплевать на убедительность. Нина проскочила к шкафу, распахнула дверки и принялась лихорадочно рыться между своих платьев. Спустя десять минут она появилась из ванной, на ходу поправляя небрежно завязанный на шее шарфик.

— Не жди меня, возможно, я у Марины и заночую.

Хлопнула дверь, прогудел лифт. Виктор подошел к окну. Нина пробежала через двор и скрылась за левым углом дома. Спустя пару минут оттуда выехал какой-то иностранный автомобиль, тускло блеснувший голубым овальчиком на капоте…

На следующий день около десяти часов утра Виктор толкнул тяжелую, обитую железом дверь полуподвала и, пригнувшись, вошел в низкое, но просторное помещение. Оно было все, от пола до потолка, заставлено большими картонными коробками, а в самом углу за старым поцарапанным кухонным столом сидела какая-то девица и старательно, едва не высовывая язык, тыкала одним пальчиком по клавиатуре компьютера. Заметив Виктора, она с облегчением выпрямилась и мелодично произнесла:

— Вы к кому?

— Мне бы Антона увидеть, Мякишева… — неловко произнес Виктор.

— Как вас представить?

— Крагин я, Виктор.

— Одну минуточку.

Девица выбралась из-за стола и просунула голову в невысокую кособокую дверь. Спустя мгновение она отшатнулась, а на пороге появился Антон.

— Витька! Заходи.

Кабинет крупного бизнесмена Мякишева представлял собой крошечную фанерную выгородку, в которой с трудом уместились колченогий стул, старенький круглый стол и табурет для посетителей.

— Садись. Какими судьбами?

— Да вот, — Виктор замялся, — пришел к тебе на работу проситься. Возьмешь? Хоть грузчиком.

— Вот оно ка-ак, — протянул Антон и покачал головой. — Нет, грузчиком не возьму. А вот экспедитором пожалуй… Я сейчас три новые точки открываю, так что человек нужен. Большую зарплату пока положить не могу, все будет зависеть от того, как дело пойдет, но на первое время хватит. Пойдешь?

— Уже пришел, — хмыкнул Виктор.

— Ну и отлично, — подытожил Антон. — После обеда проедем по точкам, посмотришь, что там и как. А с завтрашнего дня уже впрягу по полной. Устраивает?

— Нормально, — кивнул Виктор.

— Ну а раз так, то это дело надо обмыть. — Антон наклонился и извлек из-под стола бутылку какого-то импортного коньяка.

— Давай-ка по маленькой. «Наполеон», Франция. Раньше такие только в валютных можно было достать или в «Березке».

— Ишь какие ты напитки пьешь… — уважительно хмыкнул Виктор.

— Да это так, остатки, — небрежно бросил Антон, — удалось по случаю ящик недорого прикупить…

Следующие два месяца пролетели незаметно. Виктор уходил из дома в шесть утра: надо было загрузиться товаром на складе и к восьми развезти сначала по трем, а затем уже по пяти точкам. Потом был круг по оптовикам, чтобы заполнить уже их с Антоном собственный склад. А с пяти он начинал снова объезжать точки, чтобы снять выручку и уточнить, какие позиции надо будет пополнить к завтрашнему утру. Так что домой он возвращался не раньше восьми.

С деньгами тоже стало полегче. Антон взваливал на Виктора все больше и больше обязанностей, но и деньжат постепенно подкидывал, а потом даже начал приплачивать Виктору процент от выручки тех точек, которые закрепил за ним. Но самому Виктору его работа чем дальше, тем больше напоминала жвачку. Когда сначала вроде как даже есть какой-то вкус, а затем, чем больше жуешь, тем явственней резина. Можно, конечно, успокаивать себя тем, что этак чистишь зубы и борешься с кариесом. Но здоровым зубам достаточно пару или, на крайний случай, тройку раз в день чистить зубы хорошей зубной пастой, всего-то минуты по две, а пользы не в пример больше, а если с зубами плохо, то никакая жвачка не поможет.

С Ниной тоже вроде как все наладилось. Денег он теперь приносил домой всяко больше, чем когда работал учителем, а дома появлялся едва ли не реже. Так что отношения как будто начали потихоньку улучшаться. А что касается ее несколько участившихся задержек на работе или походов «к Марине», то Виктор старался думать, что она действительно задерживается на работе или убегает к подруге. Поскольку, что делать в ином случае, он совершенно не представлял. Отец относился к матери с подчеркнутым уважением и любовью и полностью ей доверял. Так что у Виктора не было никакого опыта в отношении того, как быть, если твое доверие обманывают. Вот он до последнего и держался за надежду.

Все рухнуло на исходе зимы. В тот вечер Виктор несколько задержался. Второй экспедитор, Семеныч, ушел в запой, поэтому им с Антоном пришлось крутиться за двоих. Но это было как-то уже привычно. Семеныч уходил в запой с завидной регулярностью — каждые два месяца. На вопрос Виктора, почему Антон его до сих пор не уволил, тот философски пожимал плечами и говорил: «Зато не ворует». А затем добавлял: «Наш человек в основной своей массе на работе надрываться не привык. А другого у нас с тобой нет. Так что будем работать с тем, кто есть. Потому как если выгнать, скажем, Семеныча, то что ждать от того, кто придет ему на смену, я даже представить боюсь. Уж можешь мне поверить, я многих перепробовал». Так что в тот вечер Виктору пришлось собирать выручку и составлять заказ помимо своих еще и на трех точках Семеныча. Заехать в офис, чтобы сдать выручку, он уже не успевал, поэтому, когда он подъехал к гаражу, его карманы прямо-таки раздувались от денег. Но, в общем, так случалось не первый раз, поэтому Виктор не шибко волновался…

Трое подошли, когда он закрывал ворота гаража.

— Эй, пацан, закурить не найдется?..

Врасплох его не застали. Виктор качнулся влево, перехватил опускающуюся руку с железным прутом и дернул противника на себя, перемещая его между собой и остальными двумя нападавшими. Он еще даже успел провести несколько ударов и пару болевых, результатом одного из которых стал хруст и дикий вопль одного из нападавших, но потом его, несмотря на все его разряды и подготовку, все-таки завалили. Это в кино крутой спортсмен легко расправляется с толпой противников, а в жизни все иначе. В спорте ты, как правило, дерешься только с одним противником и в свалке подсознательно тоже строишь свою тактику как тактику одиночного поединка. На чем тебя и подлавливают. Да и нападающие, как правило, не дохляки и тоже имеют кое-какую подготовку. Иначе бы не лезли в драку. Так что все закончилось вполне закономерно.

Очнулся он часа через два. Точно сказать было сложно, поскольку часы тоже исчезли. Как добрался до дома — помнил смутно. Нина с причитаниями мыла ему лицо, раздувшееся от синяков, и как-то слишком уж заботливо охала.

Антон понял все, когда Виктор появился на работе. Грустно буркнул:

— Сколько взяли-то?

— Почти пять миллионов.

— Эх, ё… — чертыхнулся он.

— Я отдам, — угрюмо произнес Виктор.

— Молчи уж, отдавала, — махнул рукой Антон. — А ты никому не говорил, что вечером у тебя будет много денег?

— Ну кому говорить-то? — буркнул Виктор. А сердце болезненно сжалось. Потому что в обед на работу звонила Нина, просила прийти пораньше, потому что она уже дома, мама ушла и с Сонькой сидеть некому, а ей надо сбегать «к Марине». А он ответил ей, что не сможет, потому как Семеныч в загуле и ему придется обслуживать еще и его точки. Нина, которая последнее время довольно живо интересовалась его работой и потому была в курсе Семенычевых загулов, неожиданно добродушно буркнула: «И чего вы с ним нянчитесь…» — и бросила трубку.

Вечером он пришел домой намного раньше. Антон отправил его домой, лечиться. Когда Виктор вошел, Нина вертелась перед зеркалом в новой каракулевой шубке и новых сапожках. Увидев его, она растерялась.

— Витя… а что ты так рано?

— Да так… Антон отпустил.

— А-а, — протянула Нина и тут же защебетала: — А это мне Марина дала. Поносить. Ей мало, а в магазине обратно не принимают. Вот она и…

Виктор молча кивнул и проскользнул в ванную, чтобы не слышать, как его жена громоздит одну ложь на другую…

Следующие несколько дней он провел как в тумане. В голове попеременно бились две мысли, одна — «Как она могла?», а вторая — «А может быть…». И когда это раздвоение стало абсолютно невыносимым, он решился.

Тем вечером он пришел домой довольно рано. Аккуратно поставил в комнате свой старый, потрепанный дипломат и весомо произнес:

— Не трогай, здесь деньги.

— Деньги? — живо откликнулась Нина.

— Да, завтра едем с Антоном за крупной партией товара. Я с утра заезжаю за ним и…

Нина покачала головой.

— А почему он отдал их тебе?

— А его с обеда не было. Так что я собрал выручку со всех точек и еще в долг дали, вот и… — Он утвердительно качнул головой и отправился в ванную мыть руки. Включив воду, Виктор прислушался. Тихо дзинькнул телефон, затем послышался взволнованный шепот жены. Виктор помрачнел. Он до самого последнего надеялся на чудо…

Когда он вышел из ванной, ужин уже стоял на столе. А Нина сидела напротив и смотрела на него этаким умильным, но затаенно-насмешливым взором…

Они встретили его, когда он подходил к гаражу. На этот раз их было четверо. Они профессионально взяли его «в коробочку», а старший сказал:

— Ты вот что, парень, не слишком ручками-то маши, а то и грохнуть можем, — и продемонстрировал ствол.

Виктор молча остановился. Значит, он крепко поломал тех троих, если на этот раз прислали четверых, да еще и со стволом.

— Чего надо?

— Дипломаток свой отдай, — ласково попросил старший.

Виктор усмехнулся.

— Да берите! — Он швырнул свой дипломат под ноги старшему и, пожав плечами, небрежно бросил: — Не представляю, зачем вам старый дипломат, набитый не менее старыми газетами.

— Какими газетами? — удивленно промычал кто-то из четверых.

— Такими, — хмыкнул Виктор. — Да вы откройте, посмотрите…

— А деньги где? — ошеломленно спросил старший, ковыряясь в распахнутом дипломате.

— А не было никаких денег, — вздохнул Виктор, — это я просто вашего информатора тестировал. Проверял, так сказать, — он или не он.

Все четверо переглянулись. Потом старший аккуратно захлопнул дипломат, выпрямился и недобро сверкнул глазом:

— А если мы тебя обыщем?

— А вот этого не дам, — твердо ответил Виктор, — лучше уж сразу стреляй. Только зря все. Я же говорю — денег нет. И не было.

Они вновь переглянулись, и старший покачал головой:

— Да ты хитрец, парень.

— Да уж пришлось, — буркнул Виктор.

— Да уж, — согласился старший, — только знаешь, я тебе не завидую. — С этими словами он кивнул остальным, и они неторопливо двинулись в сторону.

— Я себе тоже, — тяжело вздохнув, пробормотал Виктор…

Когда он вечером вернулся домой, Нины не было. Он раскрыл шкаф. Вешалки, на которых висела ее одежда, были пусты. На кухне также было пусто. В ванной тоже. Она забрала не только стиральную машину, которую им подарили на свадьбу его родители, но и практически все мыло, шампуни и полотенца. То же оказалось и с постельным бельем. Виктор грустно усмехнулся. Зазвонил телефон. Виктор вернулся в прихожую и снял трубку.

— Витя, — послышался из трубки обеспокоенный голос его матери, — что случилось? Нина заехала ко мне, завезла Сонечку и сказала, что вынуждена срочно уехать. Что между вами произошло?

Виктор снова усмехнулся.

— Да ничего, мам, ничего серьезного. Скорее наоборот, исправляем прежние ошибки…

Глава 3

Будильник, как обычно, прозвенел не вовремя. То есть, конечно, он прозвенел именно в то время, на которое и был поставлен, но, судя по ощущениям, еще бы пару часов, и вот тогда бы…

Ира хлопнула ладошкой по кнопке, села на кровати и несколько мгновений сидела так, с закрытыми глазами. За спиной слышалось мерное сопение Славика. Слева, у стены, завозился в своей кроватке Павлик. Ира с трудом разлепила левый глаз, покосилась на окно, еще даже не начавшее светлеть, и, тихонько вздохнув, поднялась на ноги.

Через пятнадцать минут, когда хлеб, сыр и колбаса уже лежали нарезанными на тарелке, а чайник на плите доходил, Ира вошла в комнату и ласково позвала:

— Мужики, подъем!

Павлик тут же сел на кроватке, смешно моргая глазами, а Славик завозился, перевернулся на другой бок и буркнул:

— Мм, щас…

Павлик покосился на отца, скинул ноги вниз, нащупал тапочки и двинулся в сторону ванной, на ходу потирая глаза кулачками…

Славик поднялся только после третьей попытки. Сев на кровати, он сумрачно окинул комнату взглядом и уныло буркнул:

— Кофе сварила?

Ира округлила глаза.

— Оно ж кончилось… еще на той неделе.

— И что, купить было трудно?

Ира молча повернулась и ушла на кухню. Знает же, что аванс обещают выдать только в эту пятницу. А получку они уже полгода как не видели…

В ванной послышался шум льющейся воды, а затем раздраженный голос Славика:

— Кто вытирался моим полотенцем?!

Павлик испуганно вжал голову в плечи. Ира успокаивающе погладила его по голове и повернулась к ввалившемуся на кухню Славику:

— Я. Не кричи.

— Ира, ну сколько раз повторять, это — мое полотенце! У тебя с Павликом — синее, а это — МОЕ!

— Ну извини… не разглядела спросонья.

— Вот вечно ты так, — буркнул Славик и, повернувшись, убрался в ванную.

На работу она, как обычно, опоздала. Впрочем, кого это сейчас волновало? По их НИИ уже давно ходили слухи о грядущих сокращениях, а то и о полной ликвидации, что, впрочем, было вполне объяснимо, поскольку работы практически не было. Так, время от времени составлялись какие-то справки, отчеты и отправлялись «наверх». Еще составлялись планы работы на год и на каждый квартал, а затем отчеты по их выполнению. Так что вроде как какая-то жизнь в институте присутствовала, но по большей части женщины в их отделе были заняты тем, что пили чай с домашним вареньем, болтали с приятельницами по телефону, жалуясь на страшно подорожавшую жизнь, да изредка хвастались друг перед другом обновками.

Лифт последние два года работал от случая к случаю, так что после проходной Ира сразу направилась к лестнице. Поднявшись на свой этаж, она толкнула знакомую и ставшую уже привычной и родной дверь отдела и громко поздоровалась:

— Всем привет и доброго утра.

Женщины, уже собравшиеся кружком около старого алюминиевого электрочайника, ответили вразнобой, сразу же вернувшись к прерванному разговору. Запевалой, как обычно, выступала Надежда Николаевна, энергичная женщина бальзаковского возраста, ярая общественница.

— …нет, я точно говорю — не будут нас закрывать. Они что же, хотят угробить всю электронную промышленность?

— А вот Паклина, из планового отдела, мне точно говорила, что уже бумага из министерства пришла. Пока вроде как о сокращении, ну а потом… — встряла Светлана Анатольевна, отдельская бабушка, дотягивающая последние годочки до пенсии. На работе она чаще всего занималась тем, что вязала внукам носки, шапочки и шарфики, а также консультировала всех желающих по рецептам различных варений, солений и маринадов. Ну и время от времени приносила на хвосте сплетни от своих старых сослуживиц из разных отделов, коими за тридцать три года безупречной службы, отданных родному НИИ, обзавелась в немалом количестве.

— Да вы что? — ахнул кто-то. Но Ира уже не прислушивалась. Подобные разговоры о грядущем сокращении, о какой-то глобальной аварии, о том, как на рынке милиция арестовала азербайджанцев, торгующих «чернобыльским» мясом, или о глобальном, буквально «на все» повышении цен с понедельника, или там «с первого числа», велись каждое утро. И ничего не происходило. То есть нет, происходило, конечно, и милиция кого-то там регулярно арестовывала (а потом отпускала и непременно «за взятки», что также становилось причиной обсуждения), и цены росли не по дням, а по часам, и аварии случались, причем такие, о которых дня два, а то и три шумели во всем телеканалам. Но все это было где-то там, наверху, далеко… и затрагивало их маленький мирок только как повод почесать языки. Чего Ира как-то никогда не была любительницей. К тому же сегодня ей надо было закончить квартальный отчет, а это мероприятие уже давно превратилось в словесную эквилибристику из области «как показать, что ты что-то сделала, если ты ничего не сделала». Впрочем, нет, как раз Ира-то за прошедший квартал сделала больше всех в отделе. Не потому, что была, скажем, ведущим специалистом или работа была именно по ее направлению. Просто этой работы было кот наплакал, а она уже вышла из категории молодых специалистов и потому считалась опытной и способной, никого не напрягая, справиться самой. К тому же она не принадлежала к сплоченному кружку «сиделиц у чайника», и потому ее загрузка никак не нарушала сложившуюся идиллию. Так что все спущенное в отдел плавно перекочевывало на ее стол. Но все это сделанное было как бы работой всего отдела. А вот с тем, что сделала именно она, были некоторые проблемы…

Час пополудни внес в жизнь некое оживление. В отдел ввалились две цыганки с огромными баулами, наполненными «итальянскими» кофточками, «французской» косметикой и «настоящими американскими» джинсами. Ира все время удивлялась, как «баульщицы» пробираются через бдительных бабушек-церберш, сидящих на КПП, ибо если кто приходил по работе, то даже при наличии всех документов, командировочных удостоверений и заявок в бюро пропусков процесс прохода через проходную растягивался едва ли не на часы. Но эти, похоже, не испытывали никаких затруднений… Женщины, сбежавшиеся с двух соседних этажей, возбужденно окружили «коробейниц», а Ира, помня о том, что в кошельке осталось только на молоко и хлеб, лишь молча смотрела на это со стороны.

— Ты чего, Карская, — возбужденно блестя глазами, затеребила ее Надежда Николаевна, — денег нет? Да и плевать. У меня тоже нет. Зато намеряюсь…

Цыганки ушли через три часа изрядно облегченными. А все обступили Тишкину, прикупившую розовенькую кофточку. Та, рдея от удовольствия, крутилась перед восхищенными взглядами и рассказывала:

— Вот, сижу перед обедом и горюю: денег нет, а за квартиру надо платить, за сад — надо… а тут эти. Я эту кофточку сразу углядела и цап ее. Ну как по мне сшита! Сбегала в ОНОТ к подружке, заняла у нее и купила. Ну и… денег — как не было, так и нет, а зато у меня теперь кофточка есть!

Уже перед самым концом рабочего дня в отделе появилась Паклина из планового.

— Девочки, аванса в пятницу не будет!

Все возбужденно загалдели:

— Как это?

— Почему?

А у Иры болезненно засосало под ложечкой. Она так рассчитывала на эти деньги…

— Пришла бумага из министерства, — пояснила Паклина, — грядет большое сокращение, и новый замдиректора приказал консолидировать бюджет (она произнесла эти слова как-то по-особенному, со вкусом, что ли) для выплат сокращаемым.

— Это что же это? — закудахтала Светлана Анатольевна. — Им, значит, заплатят, а нам — зубы на полку?

— Так чего проще, — встряла Надежда Николаевна, — пиши заявление, что согласна на сокращение, и вперед — за денежками.

— Щас, разбежалась, — отрезала Светлана Анатольевна. — Я — ветеран, меня сокращать никак нельзя. А кто будет традиции передавать молодежи?..

Вечером она долго подгадывала момент, когда сообщить Славику, что аванса в пятницу не будет. На счастье, в восемь начался какой-то давно ожидаемый матч, и буквально на десятой минуте «наши» вкатили кому-то «красивый мяч». Славик заорал, взмахнул руками, в которых была бутылка с пивом, — пиво плеснуло, Ира вскочила и побежала на кухню за тряпкой. Вытирая пиво, она улучила момент и вставила:

— Слава, нам сегодня сказали, в пятницу аванса не будет.

— А? Как не будет?

— Ну… говорят, что у нас будут сокращения и деньги придерживают для выплат сокращаемым.

— Так это что? — искривил рот Славик. — Опять кофе не купишь…

Ира вздохнула:

— Слав, ну ты же понимаешь…

— А чего понимать-то, — раздраженно начал Славик, — ты же, в конце концов, хозяйка. Прокрутись как-нибудь, перезайми. У матери займи… Ты куда бьешь! Нет, ну куда он бьет?! Идиот!!!

Воспользовавшись тем, что Славино внимание отвлечено телевизором, Ира тихонько выскользнула на кухню. Там она выжала тряпку, аккуратно расправила ее на раковине и тяжело опустилась на табуретку, уставившись в точку на стене.

Славик был самым завидным женихом всего потока. Статный, красивый, поэт, спортсмен… Когда он своим звучным баритоном пел под гитару, вся женская половина курса млела, глядя на красавца атлета. На Иру он обратил свое благосклонное внимание скорее всего, потому, что она была старостой группы. А у Славика всегда было множество причин, по которым ему было совершенно необходимо не присутствовать «на этой паре». Ира, чье сердечко тоже млело и таяло, едва только на нее оказывалась направлена пара небесно-голубых глаз, послушно не ставила в журнале пропуски. Дальше — больше. Славик начал время от времени «дружески» просить старосту «помочь» ему с курсовой, «дооформить» проект… На деле, правда, это означало полностью написать курсовую или сделать проект. Но Ира, просто растекавшаяся под взглядом глубоких голубых глаз, безропотно взвалила на себя и эту ношу. Тем более что расплата была просто сказочной. Славик посвятил ей стихи и громогласно объявил на одной из вечеринок, что «этот вечер я играю и пою исключительно для одного человека — нашей очаровательной старосты Ирочки».

К четвертому курсу они стали жить вместе. Ира стирала его носки и трусы, готовила вкусные обеды, корпела над чертежами. А Славик продолжал ходить с друзьями в пивную, играть в волейбол и вообще вести прежнюю «светскую» жизнь. Когда у нее случилась задержка, Ира перепугалась, но Славик, узнав об этом, только беспечно улыбнулся.

— Ничего, Ирка, значит, так тому и быть.

На следующий день они пошли подавать заявление в загс. Ирка сидела рядом со Славиком и просто млела. Ей не верилось, что самый завидный жених курса станет ее мужем.

Первые проблемы начались, когда родился Павлик. Еще раньше на семейном совете было решено, что поскольку у Иры все так сложилось, то ей уже будет не до диссертации. А вот Славику — прямая дорога в науку. Ну а поскольку сейчас все так просто не делается, то вся зарплата Славика будет уходить на его научную и «околонаучную» деятельность, то есть на подарки научному руководителю, походы в ресторан с руководством и все такое… Нет, пока Ира была в декрете, Славик честно приносил домой половину денег (хотя и ворчал при этом), но когда она вышла на работу, он напомнил о принятом решении и, так сказать, сократил ассигнования. Теперь деньги от Славика в семейный бюджет поступали нерегулярно и крайне редко. Зато он сам все чаше стал приходить домой поздно и «слегка подшофе». Все это объяснялось тем, что «у шефа сегодня именины», что «встретил сегодня ребят из институтской команды», что «отмечали апробацию» и что «мужчине иногда надо немного расслабиться, и вообще, у меня уже голова болит от этих детских воплей». Ира безропотно тянула на себе весь «быт», сидела ночами у Пашкиной кроватки, когда у того резались зубки, и грустно вспоминала девичьи мечты о прекрасном принце, который прискачет на белом коне, посадит ее перед собой и увезет далеко-далеко, от всех проблем. Подруги, успевшие уже выскочить замуж, родить по ребенку и развестись, часто завидовали ей.

— Ой, Ирка, как тебе повезло — такого мужика отхватила… И умница, и красавец, диссертацию вон пишет…

А Ира молча улыбалась, гоня от себя мысли о том, как ее «умница и красавец» точно так же, вернувшись с работы, заваливается на диван и упирает взгляд в телевизор… Он же совершенно точно лучше, чем бывшие мужья девчонок. У них же со Славиком семья…

Неделя закончилась как обычно. В пятницу вечером Славик опять пришел навеселе, но Ира молча стянула с него брюки и рубашку и уложила спать. Удачно, что он явился не позже девяти, она как раз загружала свою старенькую, доставшуюся от матери «Обь», так что успела запихнуть его грязную рубашку в стиральную машину…

Следующая неделя пролетела незаметно, а в пятницу Ира снова опоздала. Причем гораздо сильнее, чем обычно. Славик сказал, чтобы она его с утра не будила, потому что в двенадцать за ним заедет шеф и они поедут в министерство «согласовывать тему». Так что она засунула будильник подальше под подушку, чтобы он звонил потише и не разбудил Славика. Ну и проспала.

Вернее, нет, встала-то она почти вовремя, всего на пятнадцать минут позже, но Павлик уже точно опаздывал на завтрак в саду, так что пришлось на скорую руку делать ему яичницу с помидором.

Когда она вошла в отдел, все разговоры стихли. Все повернулись и уставились на нее. Ира остановилась и недоуменно оглянулась. Нет, смотрели точно на нее. Она слегка покраснела и, опустив голову, принялась оглядывать себя, лихорадочно вспоминая, что могла сделать не так. Да нет… с одеждой все вроде в порядке…

— Ну что, Карская, опять опоздала… — протянула Надежда Николаевна, — ох, говорила я тебе…

Ира облегченно выдохнула. Похоже, в институте пошла новая волна борьбы за трудовую дисциплину. Ну ничего, даже если лишат премии в приказе, так когда она еще будет…

— Ирочка, а ты доску объявлений видела? — как-то уж слишком мягко прощебетала Светлана Анатольевна.

— Нет, — мотнула головой Ира, а сердце испуганно защемило.

— Ох, бедная, — как-то уж очень огорченно вздохнула Тимонкина.

— Сократили тебя, вот что, — рубанула Надежда Николаевна.

— Но… как? — ошарашенно переспросила Ира.

— А вот так. Новый замдиректора приказ подписал. — Надежда Николаевна с завистью добавила: — Да чего ты пугаешься — радоваться надо. Всем сокращенным долги по зарплате приказано полностью выплатить. А мы как сидели без копейки, так и будем сидеть.

— Но… за что?

— Уж не знаю, — отрезала Надежда Николаевна, — у того, кто подписывал, спроси.

Ира опомнилась только на «директорском» этаже. За все время работы в институте она была здесь только два или три раза. Влетев в приемную, она полоснула взглядом по секретарше, начавшей приподниматься из-за стола, и решительным шагом двинулась к двери замдиректора, которая располагалась точно напротив директорской. Их «старик» последнее время частенько прибаливал, и его обязанности как раз выполнял этот новый. Секретарша только успела ахнуть: «Куда?..» — как Ира толкнула дверь и ворвалась внутрь.

Замдиректора сидел за столом и что-то писал. Услышав, как распахивается дверь, он поднял голову и посмотрел на Иру.

— Я — Карская Ирина Борисовна. Сегодня вы подписали приказ о моем сокращении, и я хочу спросить — почему?

Замдиректора окинул ее спокойным взглядом, сделал знак секретарше, возникшей за Ириной спиной, и мягким жестом указал на стул напротив:

— Садитесь, Ирина Борисовна. Слушаю вас.

Ира села и внезапно почувствовала, что ее охватывает робость.

— Я… мне сказали, что вы подписали приказ о моем сокращении.

Замдиректора кивнул:

— Да, согласно приказу министерства штатная численность института сокращается на тридцать процентов. К счастью, часть ставок у нас и так были незаполненные, так что сокращение коснулось только двадцати человек.

— Но… почему я… то есть по каким критериям осуществлялся отбор тех, кто попадал под сокращение?

— По самым демократичным. Мы спустили цифры прямо в отделы и там сами решили, кого сокращать.

Иру бросила в жар. Они… как они могли?!

— Но… как же так… — потерянно пролепетала она, — ведь… они мне… я ничего…

Замдиректора молча выслушал ее лепет, а затем успокаивающе произнес:

— Не стоит так уж сильно расстраиваться, Ирина Борисовна. Вполне возможно, что вам как раз повезло. Как мне представляется, институт все равно будут еще сокращать, а возможно даже, и ликвидировать. В мировой практике для решения тех задач, которые перед ним стоят сегодня, достаточно отдела из пяти-семи человек. А у нас двести сорок два. И огромное здание, которое требуется содержать. А главное, как выяснилось, мы никому не нужны. Так что вы — всего лишь первая ласточка. И я распорядился, чтобы всем сокращаемым погасили все долги по зарплате, что нам, скорее всего, и удастся сделать. А вот как будет с остальными, не знаю. Из министерства денег не поступает, одни обещания.

— Но… что же мне теперь делать?

Замдиректора несколько секунд молчал, а затем вдруг тихо произнес:

— Мне кажется, главное — не сдаваться. А чем конкретно заняться — вы найдете. Я уверен.

Когда она появилась в отделе, все поголовно прятали от нее глаза. Каждый оказался очень занятым. Ира рухнула на свой стул и несколько минут просто сидела, глядя в одну точку. А потом выдвинула ящики и принялась выгребать оттуда свои личные вещи. Сложив все в большой полиэтиленовый пакет, так кстати обнаружившийся в нижнем ящике, она подошла к Тимонкиной и тихо попросила:

— Угости сигареткой.

Ира не курила с самого второго курса, с практики, где они с девчонками исподтишка баловались «Явой». Девчонки потом закурили в открытую, а Ира, наоборот, решила не продолжать.

Спустившись на лестничный пролет, на котором обычно собирались институтские курильщики с двух этажей, Ира внезапно обнаружила, что у нее нет ни спичек, ни зажигалки. Она рассеянно оглянулась.

— На уж, прикури, — раздался сбоку голос Надежды Николаевны.

Ира прикурила и, втянув дым, тихо спросила:

— А почему вы мне ничего не сказали?

— Так тебя ж все время нет — то опаздываешь, то раньше уходишь, — ничтоже сумняшеся заявила Надежда Николаевна, устраиваясь на подоконнике и, в свою очередь, затягиваясь сигаретой. — И вообще, ну сама посуди, кого еще сокращать? Мухина — молодой специалист, никак нельзя. Ирисовой — неделя до декрета. Светлане Анатольевне — два года до пенсии. Опять же не по-людски. Ну кто ее на приличную работу возьмет в таком-то возрасте? Тимонкина — мать-одиночка. Так что, кроме как тебя, и некого, согласись?

— А… вас, Надежда Николаевна? — зло прищурившись, тихо спросила Ирина.

— Нет, ну ты, Карская, совсем обнаглела, — возмутилась Надежда Николаевна. — Я в отделе всю общественную работу тащу. Как что — так Игнатьина. Профсоюзные взносы собрать — Игнатьина, стенгазету выпустить — опять я. На день рожденье на подарок собрать или там на похороны — снова Игнатьина! Да как у тебя только язык повернулся! — Она вскочила с подоконника и, возмущенно качая бедрами, двинулась к двери их отдела. Через несколько мгновений оттуда донесся ее возмущенный голос:

— Ты представляешь себе, она мне говорит…

До дома Ира добралась в каком-то тумане. В голове вертелись тучи вопросов, но ни одного ответа. Открыв дверь своим ключом, она тихо вошла и, не зажигая света, начала стягивать с плеч пальто, не сразу заметив, что в комнате играет музыка и раздается шаловливый женский смех. Замерев, Ира с минуту прислушивалась к игривому Славиному голосу, к руладам томного женского смеха, а потом медленно опустилась на тумбу для обуви, как была в пальто, снятом с одного плеча. В этот момент музыка стихла, и сразу же раздался легкий удар и звон струн, а затем жаркий проигрыш, сразу после которого Славик затянул своим сильным, красивым голосом:

Ты одна меня волнуешь,

Ты — струна моей души,

Взгляд твой — песня менестреля,

Ты мне эту песню запиши…

Это было НЕЧЕСТНО. Это была ЕЕ песня. Славик написал ее именно для нее. Он так и объявил всем, когда они в группе отмечали их помолвку (вернее, на самом деле подачу заявления в загс, ну да не все ли равно)…

Песня закончилась. Несколько мгновений в комнате стояла тишина, а затем женский голос задумчиво произнес:

— А вы очень красиво поете, Вячеслав Эдуардович. Чья это песня, я никогда ее не слышала?

— Моя, Илоночка, — с придыханием ответил Славик. — Я написал ее за одну ночь, сразу после того, как увидел вас в первый раз!

— О-о, Вячеслав Эдуардович, так вы, оказывается, еще и поэт…

Вновь заиграл магнитофон, звякнуло стекло.

Ира медленно поднялась, стянула с себя пальто и бросила его на пол, затем будто во сне прошла на кухню и остановилась у плиты. На плите стоял чайник. Ира протянула руку и коснулась крышки. Чайник был горячий, но не крутой кипяток. В этот момент из комнаты донеслось:

— О-о, да вы шалун, Вячеслав Эдуардович… ну что вы, перестам-м-мня… — Голос затих, заглушенный поцелуем. Ира молча протянула руки. Сняла крышку с чайника и, взяв его обеими руками, повернулась и двинулась к входу в комнату.

Первой ее углядела гостья. Ну еще бы, она лежала на спине, как раз лицом к двери. А Славик возился на ней, уже блестя голой жопой. Заметив ее, гостья вздрогнула и, упершись руками в Славину грудь, отлепила его от себя.

— М-м-м-нуа, кто это, Вячеслав?!

Слава проворно соскочил с полураздетой женской фигуры, растянувшейся на их семейном ложе и, торопливо натягивая полуспущенные штаны, растерянно забормотал:

— Ирина, я… это не то, что ты думаешь… просто…

Но Ира его не слушала. Она легонько размахнулась и окатила эту потаскуху, по-хозяйски развалившуюся на ее диване, горячей водой из чайника…

Комнату заполнил отчаянный, почти до ультразвука, женский визг. Эта тварь вскочила с дивана и, торопливо сцапав свои разбросанные на полу тряпки, рванула в прихожую. Славик, придерживая штаны, побежал за ней. Ира криво усмехнулась и, повернувшись, пошла обратно на кухню. Из прихожей раздавался растерянный голос Славика:

— Илоночка, Илоночка… ах ты боже мой! Илона Георгиевна, я, право…

Хлопнула входная дверь, а в следующее мгновение в кухню ворвался разъяренный Славик.

— Ты дура! Курица! Клуша! Ты понимаешь, что ты наделала?! Это же дочка самого Георгия Гогиевича! Да диссертация уже была у меня в кармане!

— Уходи, — глухо произнесла Ира.

— Что? — ошарашенно переспросил Славик.

— Уходи, — еще раз повторила Ира и в упор взглянула ему в глаза, — я больше не хочу тебя видеть.

— Но… — Славик задохнулся от изумления. Что это такое она говорит?.. Затем его губы истерично искривились. — Э-э: нет, ты меня не выгонишь. Это и моя квартира тоже! Я здесь прописан, здесь мой… диван, теле… тьфу. Я тоже здесь живу.

Ира молча поднялась, сгребла с плиты сковородку и повторила еще раз, уже угрожающе.

— Уходи, Карский, не доводи до греха.

— Ты чего? — испуганно спросил тот севшим голосом и попятился в коридор. Спустя мгновение оттуда послышался его визгливый голос: — Хорошо, я уйду, но ты так просто не отвертишься! Я еще вернусь!

Хлопнула дверь, и все стихло. Ира разжала пальцы, позволив сковородке грохнуться на пол, и обессиленно рухнула на табурет. Из глаз градом полились слезы. Ну за что, за что?!. И все в один день… Ведь были же на Руси мужики. Которые вставали ни свет ни заря и шли в поле, и пахали, сеяли хлеб, растили детей, подбрасывали их к небесам своими сильными руками. А когда приходила беда, то надевали шеломы, брали в руки мечи и, поцеловав жену и обняв на прощание детей, шли под княжеский стяг, заслонять землю свою от любого, даже самого грозного врага. Не мужики, а дубы, скалы… куда же они все подевались-то…

Глава 4

— До Мневников, шеф?

Андрей молча кивнул и буркнул:

— Восемьсот.

— Пойдет. — Мужик влез на переднее сиденье и захлопнул дверцу. Андрей повернул ключ. Под капотом завизжал стартер, мотор вздрогнул раз-другой и сердито заворчал, позвякивая клапанами. Андрей подгазовал, затем включил «поворотник» и вырулил на проспект…

Из СИЗО его освободили внезапно. Уже под вечер раскрылось окошко, в котором сверкнули глаза выводного, затем раздался голос:

— Встать. Лицом к стене. Руки на стену.

Потом загремели ключи. Андрей считался «буйным» (ну еще бы, после того как такое учинил), но, в общем, охрана к нему благоволила. Во-первых, здесь, в СИЗО, он вел себя совершенно спокойно, во-вторых, все-таки офицер, а в-третьих, несмотря на всякие там режимы секретности, с обстоятельствами его дела все были более-менее ознакомлены. И большинство Андрея одобряло. А еще дело было в том, что среди «правильных воров» хозяин разгромленной Андреем усадьбы считался беспредельщиком, так что и блатные на Андрея также зуба не имели. Наоборот, ходили слухи, что «смотрящий» предлагал администрации поселить «танкиста» в его камеру, обещая проследить, чтобы тому не было никакого убытку. Но, согласно правилам, «буйных» надлежало «селить» отдельно, так что Андрей попал четвертым к еще троим горемыкам.

Выводной вошел в камеру. Окинул четверых сидельцев цепким взглядом, а затем коротко приказал:

— Данилов, с вещами на выход.

Кто-то охнул. Андрей отлип от стены, молча собрал свои нехитрые пожитки и вышел в коридор…

Едва он выбрался за железные ворота, как черный джип, стоявший метрах в сорока от ворот, коротко мигнул фарами. Андрей недоуменно покосился в его сторону. У него знакомых с подобными машинами не было. Он пожал плечами, поднял воротник и, повернувшись к джипу спиной, пошел к автобусной остановке. Джип за спиной коротко взрыкнул мотором, включил фары и двинулся за ним следом.

Когда черная громадина поравнялась с ним, щелкнула открывающаяся дверца и уверенный голос произнес:

— Андрей Альбертович, не могли бы вы уделить мне несколько минут?

Андрей остановился и обернулся. Задняя дверь джипа была приглашающе раскрыта, но разглядеть, кто сидит внутри, было практически невозможно. Что ж, если хотят грохнуть, то все равно грохнут. От джипа не убежать. Да и у тех, кто внутри, явно не только кулаки имеются. А если действительно хотят поговорить, так от него не убудет… Он усмехнулся про себя (да, тюремная камера быстро влезает внутрь человека, раньше он не был таким покладистым) и полез в машину.

— Добрый день, Андрей Альбертович, меня зовут Бальтазар Иннокентьевич. — Мужчина располагающе улыбнулся. — Думаю, ломаете голову, почему это вас отпустили?

Андрей неопределенно пожал плечами. Он, конечно, удивился, но не то чтобы это так уж его волновало. После двух недель в глухой клетке со стенками, обработанными бетонной «шубой», с маленьким, забранным решеткой окошком под потолком и вонючей дыркой параши в углу становишься фаталистом.

— Можете не гадать. Это я обо всем позаботился.

Андрей удивленно воззрился на сидящего перед ним мужчину.

— Нет-нет, не надо никакой благодарности. Более того, скажу честно, я действовал отнюдь не в ваших интересах. Дело в том, что я работаю на… человека, чей дом вы так эффектно порушили.

— А-а-а, — протянул Андрей, внезапно вспомнив фигуру у бассейна, — я вас там видел…

— Несомненно, — удовлетворенно кивнул Бальтазар Иннокентьевич. — Но дело не в этом. Просто… ваш столь экстравагантный поступок создал для моего работодателя определенные сложности. Скажем так, он привлек к нему излишнее внимание, и кое-что из того, что, по уму, должно было бы оставаться в тени, внезапно выплыло наружу. Нет, дело не в официальных структурах. Хотя и тут возникли некоторые трудности, но вполне решаемые. Трудности возникли в другой среде. — Он всплеснул руками. — Вы не представляете, насколько люди, принадлежащие к так называемым теневым структурам, подвержены ханжеству и закоснелости. И как они не любят тех, кто смело и свободно отбрасывает заплесневелые законы и традиции…

— А я-то тут при чем? — равнодушно спросил Андрей. Ему были совсем не интересны трудности того урода, который имел отношение к смерти деда.

— Дело в том, что мой работодатель непременно желает вам отомстить. Что в его понимании означает только одно — смерть. Причем довольно мучительную. — Бальтазар Иннокентьевич грустно улыбнулся. — К сожалению, он слишком привержен идеологии зверя. Он считает, что она делает его сильным. А волки ведь никогда не прекращают гона и не бросают загнанную добычу…

— А разве это действительно не делает его сильнее? Ведь зверь не только силен, но и ничем не ограничен, — заметил Андрей больше для того, чтобы что-нибудь сказать. Он уже понял, что ему и так расскажут все, что собирались. Правда, зачем ему это надо и, главное, зачем это надо его собеседнику, он пока не понял. Ну да и черт с ним…

— Вот как? Отрадно, что даже в столь… смутный период вашей жизни вы находите в себе силы задумываться над подобными вопросами. А что касается вашего замечания, то… нет, ни в коем случае нет, — мягко улыбнулся Бальтазар Иннокентьевич. — Если бы это было так, то человек никогда бы не стал тем, кем он стал, а остался бы всего лишь мясом на клыках зверя. К тому же, можете мне поверить, в далекие времена, когда человек был еще очень слаб, на этой планете водились звери гораздо более сильные и страшные, чем те, кто сегодня олицетворяет силу зверя. То есть всякие там волки, тигры или львы. И ДАЖЕ ТОГДА человек оказался сильнее.

— Ну и к чему вы проводите со мной этот ликбез?

— Ну… ликбез — это всегда полезно, — усмехнулся Бальтазар Иннокентьевич, — к тому же не только с вами. Вон те два джентльмена тоже волей-неволей прислушиваются. — Он кивнул на сидящих спереди водителя и еще одного «джентльмена» шкафообразных пропорций.

— Ну а главное, я пытаюсь убедить вас в том, что в просьбе, которую я собираюсь высказать, нет никакого подвоха. Что она столь же выгодна вам, как и… моему работодателю.

— И что же это за просьба?

— Я бы попросил вас, — мягко начал Бальтазар Иннокентьевич, — как можно быстрее ухать из Ленинграда.

— Зачем? — спросил Андрей.

— Затем, что в этом случае у вас появится шанс остаться в живых, а мой работодатель получит возможность быстро утрясти все свои проблемы с теми, кто сейчас настроен по отношению к нему крайне негативно.

— То есть вы гарантируете, что, если я уеду из города, этот ваш работодатель не будет ни искать меня, ни преследовать мою семью.

— Ну почему же, искать-то он будет. Идеология зверя, я же говорил… Но… как бы это сказать, гораздо менее активно. И даже при очень небольших усилиях с вашей стороны вряд ли отыщет. Он все-таки еще и бизнесмен. А ваша с ним ма-аленькая разборка создает некоторые трудности для дальнейшего роста и развития его бизнеса. Так что… если олень спрыгнет в водопад, то даже волки прекращают преследование.

— А если водопад не высок и не глубок?

Бальтазар Иннокентьевич вновь улыбнулся.

— Иногда, если бизнес этого требует, полезно сделать вид, что водопад о-очень высок. К тому же в «идеологии зверя» весьма ценится безрассудная смелость, презрение к смерти и способность поступать по-своему вопреки всему. А вы все это продемонстрировали вполне наглядно. Так что уезжайте, Андрей Альбертович…

Бальтазар Иннокентьевич проводил взглядом худощавую фигуру, скрывшуюся за углом высокого забора, и, наклонившись, тронул водителя за плечо.

— В «Чепок».

Тот молча включил двигатель и тронулся вперед.

К дверям модного кафе, служащего штаб-квартирой группировки, у лидера которой Бальтазар Иннокентьевич исполнял функции ближайшего советника, и носившего неофициальное наименование «Чепок», они подъехали, когда уже совсем стемнело. Бальтазар Иннокентьевич покосился на ярко горящую витрину и едва заметно сморщился. Все эти господа, разбросанные по городам и весям огромной страны — от столиц до глухих поселков, на которых он имел честь работать, все как один страдали полным отсутствием какого бы то ни было вкуса. То, что им нравилось, что вызывало их одобрение, должно было непременно выглядеть аляповато, кричаще и пестро. Впрочем, если бы он хотел найти людей с безупречным вкусом, должен был бы искать их в другой среде. А для выполнения его ЗАДАЧИ нужны были именно такие люди…

Он вылез из джипа и двинулся к дверям, украшенным табличкой «Спецобслуживание».

Когда Бальтазар Иннокентьевич вошел внутрь, «бык», все это время буравивший его спину тяжелым взглядом, покачал головой и, повернувшись к водителю, пробурчал:

— Не нравится мне этот еврей…

— А че?

— Ты че, не понял? Там же был тот урод, что хозяину дом порушил.

— Иди ты?! — не поверил водитель.

— Точно говорю. Я из разговора понял. Могли бы кончить — и вся недолга. Так нет, он его отпустил.

— Ну дела-а-а… — протянул водитель и покосился на «быка»: — Слушай, а откуда ты знаешь, что он — еврей?

— А кто же еще? — удивленно переспросил «бык»…

Вечером после «бомбежки» они, как обычно, пили в гараже.

Снимать напряжение тяжелого и долгого трудового дня можно по-разному. Кто-то делает это на теннисном корте, в бассейне или на поле для гольфа, ну а большинству русских мужиков в это тяжелое время был доступен только один способ — застелить верстак старой газетой, нарезать колбаски, селедочки, лучка и… разлить по разнокалиберной посуде «беленькую».

Первая пошла хорошо. Андрей занюхал рукавом, сгреб на горбушку кольцо лучка и кусочек селедочки и засунул в рот.

— Нет, вот это жизнь, — блаженно щурясь, заявил Сема, — ни тебе жены, ни начальства — сам себе хозяин.

Сема был однокашником Андрея по училищу. Он распрощался с погонами еще раньше Андрея. И по собственной воле. Именно к нему Андрей приехал из Питера. Потому как куда еще было податься, кроме как в Москву…

До дома он тогда добрался часов в девять. Позвонил в дверь. Открыл отец. Увидев Андрея, он задрожал и прошептал севшим голосом:

— Сынок…

— Не волнуйся, папа, я не сбежал, — хмуро бросил Андрей и шагнул вперед, отодвигая отца.

— Ну зачем ты так? — укоризненно произнес тот и, повернувшись, крикнул: — Рая, Андрей вернулся!

Мать появилась на пороге комнаты, окинула его оценивающим взглядом и зло резанула:

— Нет у меня теперь сына, вот!

Отец тут же скукожился. Андрей тяжело вздохнул. Что ж, чего-то подобного он ожидал…

Пройдя на кухню, он залез в холодильник и выудил оттуда кусок колбасы и пару яиц. Поставив сковороду на огонь, бросил в нее кусок масла, затем мелко нарезал пару кружков колбасы и разбил несколько яиц. После тюремной баланды обыкновенная яичница должна была показаться ему верхом совершенства.

Отец зашел на кухню, когда яичница уже подходила. Андрей выставил на стол купленную в киоске внизу бутылку водки, бухнул сковороду на подставку и кивнул ему:

— Садись, пап, давай по рюмашке, а то я давно уже ничего такого не пробовал.

Отец торопливо присел на табурет. Андрей разлил. Чокнулись. Опрокинули. Закусили яишенкой. Отец слегка расслабился и улыбнулся.

— Хорошо… Знаешь, я когда-то даже мечтал, что вот так как-нибудь сяду с сыном на кухне, залужу по рюмочке…

— Ну… наслаждайся, — неловко буркнул Андрей.

— Ты не обижайся на мать-то. Ей тоже ведь тяжело. Она ведь всегда мечтала о том, какая у нас будет респектабельная и обеспеченная семья. Как все будут нас уважать и даже где-то завидовать. А видишь, как оно в жизни получается-то…

— Да я понимаю, — кивнул Андрей, — и не обижаюсь. Ну что, повторим?

— Повторим, — кивнул отец.

Они накатили еще по одной.

— Ну и что ты делать думаешь?

— Уезжать мне надо из города, — объявил Андрей.

— Это почему это? — удивился отец.

— Да так, умные люди посоветовали. Пока все не уляжется.

— Ну… раз так, то да, — согласился отец.

— Пап, я машину дедову заберу, ладно? Она ж все равно моя. Ее дед на меня переписал, еще когда я училище окончил.

— Бери, — согласился отец. — А куда думаешь податься?

— Знаешь, я пока лучше говорить не буду. Ну мало ли что? А так — вы и вправду не знаете.

— Разумно, — согласился отец. — Ну что, по третьей?

Они накатили и по третьей. В этот момент в кухне появилась мать.

— Все пьете? Я так и думала. Ты бы, Альберт, лучше брюки погладил. Завтра в люди идти.

— И действительно, — засуетился отец, — пойду поглажу.

Когда он, сопровождаемый суровым взглядом матери, выскочил из кухни, она покачала головой и уставилась на сына. Андрей продолжал невозмутимо поглощать яичницу.

— Ну что, добился своего? — сварливо начала мать. — И на что теперь жить прикажешь? И так денег не было, а тут появился единственный шанс, так ты же своими руками его и угробил!

— Нечего, — буркнул Андрей. — Он-то больше потерял.

Мать всплеснула руками:

— Дурак ты, дурак! Ну чего ты добился-то? Петр Демьянович все одно мертвый. Умер он, понимаешь, умер. Закопали его, туда. — Мать ожесточенно ткнула пальцем вниз. — А мы, — тут она всхлипнула, — мало того что денег лишились, так еще и тебя едва не посадили. Ну чего ты полез? О себе думать надо, о себе! Время сейчас такое…

— Мам, не начинай, — сурово произнес Андрей.

— Ох, Андрюшка, — вздохнула мать, внезапно теряя весь свой обличительный пыл, — я ж за тебя боюсь. Да черт бы с этими деньгами, хотя они нам очень бы сейчас пригодились, но ты ж вечно в какие-то истории вляпаешься. Думаешь, из этой выбрался, так и все?

— Не выбрался еще, мам, — тихо произнес Андрей и, увидев, как побледнело лицо матери, торопливо добавил: — Да нет, не то, что ты думаешь. Не сбежал я. Но в городе мне оставаться нельзя. Так что уезжаю я. Завтра.

— И куда?

— Видишь ли, мы с папой решили, что вам об этом лучше не знать.

— С папой, — вздохнула мать. — Скажи уж, сам решил. На твоем отце всю жизнь ездят. Сам-то он никогда ничего не решает…

— Ну… неважно, — неловко произнес Андрей. — Он мой отец, и я его люблю. И тебя тоже…

На следующее утро он поднялся рано. В коридоре стоял чемодан с его вещами, собранный матерью, и сумка, которую сложил он сам. Он уже натягивал куртку, когда в прихожей, щурясь от света, появился отец. Он неловко протянул сыну маленький бумажный сверточек.

— Вот, возьми. Здесь триста долларов. Не бог весть что, но на первое время…

Андрей почувствовал, как к его горлу подкатил ком. Он покачал головой и молча обнял отца. Затем повернулся. Взял чемодан, сумку и вышел из дома…

— Нет, ну ты мне скажи, с какого такого бодуна мне такую жизнь портить, — вернул Андрея в настоящее голос Семы. Тот оседлал своего любимого конька, в очередной раз убеждая всех, что главное для человека — свобода.

— Сам посуди: свои три сотни баксов в месяц я легко имею. И это чистыми, за вычетом бензина и текущих расходов. И мне вполне хватает. Вот еще только машину поменяю… — Он мечтательно закатил глаза. — Я уже присмотрел себе… «Форд-Сьерра». Ласточка… бензина жрет — каплю, а как по трассе идет… Мне Бульбаш дал прокатиться.

Бульбаш был одним из своих, «бомбил».

— Я уже уточнял, — перешел на деловой тон Сема, — за две триста можно свободно взять.

Первые два месяца Андрей жил у Семы. Дедова машина была в довольно страшненьком состоянии, так что все триста баксов ушли на то, чтобы привести ее в более-менее божеский вид. В принципе Андрей готов был заняться чем-то другим, но Сема убедил его, что «бомбить» — это самое то, безапелляционно заявив, что «корячиться на дядю — последнее дело, а тут — свобода». И все бы ничего, но время от времени Сема надирался так, что у него начинались глюки. Так что, как только финансы позволили, Андрей от него съехал, сняв совершенно убитую однокомнатную квартиру на окраине Железнодорожного.

Тем вечером компания засиделась надолго. Андрей ушел домой в половине второго, а гулянка еще была в самом разгаре. К полуночи подошли девки из киосков у метро, сменившиеся с суток, и разгул принял совсем уж непотребный характер. Андрей еле отбился от одной, ее звали Маруся, и она была родом с Тамбовщины. Как рассказывали девки, по первости сильно робела и шарахалась от мужиков, но потом вошла во вкус и нынче в их компании считалась самой разбитной. Так что для того чтобы выдержать даже первый натиск, Андрею пришлось изрядно потрудиться… Но к часу, поняв, что сегодня с «этим красавчиком» может произойти полный облом, Маруся быстро переключилась на Сему и спустя пару минут уже исчезла с ним в одном из соседних гаражей. Зато к Андрею тут же начала подбивать клинья еще одна. Он понял, что надо либо сдаваться, либо убегать, и решил… уйти. Его не слишком привлекал регулярный торопливый секс с пьяной молодухой в полутемном гараже на куче засаленных ватников…

Следующий день оказался дохлым. Ну бывают такие дни, когда все вроде бы как обычно, а масть не идет. К полудню Андрей едва набрал четверть от обычной нормы. Затем проколол левое заднее колесо, причем как раз тогда, когда вроде как сел выгодный клиент. Мужик очень торопился в Домодедово и обещал двойной тариф… Клиент пересел в другую машину, а Андрей полчаса трахался с колесом. Болты прикипели так, что один пришлось срубать на фиг. Пытаясь спасти день, он решил поработать подольше…

Эти двое сели на «Динамо» уже в первом часу ночи.

— В Бирюлево, шеф, — бросил один. Андрей недовольно сморщился. Гнать на окраину, да еще так поздно, было чревато. Ну да волков бояться — в лес не ходить.

— Тысяча сто, — бросил он, заводя мотор.

— Поехали, поехали, — успокаивающе пробурчал второй.

О том, что с этими двумя что-то не так, до Андрея начало доходить, когда он свернул на Пролетарский. До Бирюлево оставалось немного, и он уточнил:

— Куда в Бирюлево-то?

— Езжай, там покажем, — буркнул первый, и Виктор заметил, как они переглянулись между собой.

— Нам до гаражей, — пояснил второй, — машину вот хотим взять. Надо бы проверить. Ты вот свою как, сам чинишь или помогает кто? А то можем порекомендовать отличных мастеров… — Второй засмеялся. Первый недовольно покосился на него, а у Андрея вспотели ладони. Среди московских «бомбил» уже давно ходили истории о ночных пассажирах, которые вот так же брали машину до глухой окраины, а потом и машина, и водитель навсегда исчезали с московских улиц.

— А до каких гаражей-то? — холодея, переспросил Андрей. — До тех, что у насыпи?

— Да ты не волнуйся, — недовольно пробурчал первый, — там увидишь…

Андрей сглотнул. Вот черт, и ни одного мента, как назло! Да уж, гримасы судьбы — то едешь, клянешь, а тут хоть молись! Можно было, конечно, притормозить и выскочить из машины, но кто его знает, может, это просто фантазии, да и машину жалко, потому как если нет ключа, то закоротить зажигание легче легкого. И — прощай, ласточка.

— А машину я сам ремонтирую, ребята, — делано веселым голосом заговорил он, лихорадочно размышляя над тем, что делать. — Я ведь бывший танкист.

— Танкист, — хмыкнул первый, — как же, знаем — братская могила четверых.

И тут у него что-то забрезжило.

— Это вы зря, — обиженным голосом протянул Андрей. — Вы, видать, ни разу в танке не ездили. — Он резко надавил на тормоз и развернулся к пассажирам: — А хотите — прокачу!

— Чего? — ошарашенно протянул первый. Но Андрей его не слышал. Он выскочил наружу и подбежал к капоту. Поломавшиеся пружины он давно уже снял и выбросил, поэтому капот просто откидывался на лобовое стекло. Андрей откинул капот, хмыкнул, пока те хмыри в машине его не видели, и шустро юркнул на место.

— Э-э, парень, ты это чего? — обеспокоенно вскинулся второй. Но Андрей уже захлопнул дверь.

— Первая! — рявкнул он, и машина прыгнула с места. Между обрезом капота и рамкой лобового стекла была узкая щель, в которую кое-что было видно, но парням на заднем сиденье она была не видна.

— Вторая! — весело заорал Андрей.

— Ты чего, идиот? — заверещали сзади.

— Башнер! Подкалиберным, заряжай! Прицел семь! Упреждение полкорпуса! Наводить под башню!

Андрей заложил крутой, до визга покрышек, вираж и с грохотом перелетел через трамвайные пути.

— Механик, бля, дорожку!

— Мужик, — проблеяли сзади, — останови, слышь. Нам здесь надо.

— Есть дорожку! — торжествующе проорал Андрей, выруливая на осевую, и врубил четвертую. Машина рванула вперед.

— Эй, мужик, вот деньги. — На переднее сиденье упало несколько смятых купюр. — Мы уже приехали, мужик…

Андрей с размаху топнул по педали тормоза. Тормоза отчаянно заскрипели, капот с грохотом рухнул вперед, а машину повело влево. Через несколько секунд они остановились. Андрей повернулся к пассажирам:

— Ну как танк?

— Лечиться тебе надо, мужик, — буркнул первый. А второй вылез молча…

До дома Андрей добрался через полчаса. Войдя в квартиру, он, не снимая ботинок, прошел в ванную и, открыв кран, присосался к нему ртом. Напившись, утерся рукой и все так же в обуви прошел на кухню. Вытащив из холодильника бутылку водки, он оглянулся, ища стакан. Все имеющиеся были свалены в раковине. Тогда Андрей открыл сушку, вытащил чайную чашку и налил водку в нее. Залпом выпив, он некоторое время стоял, уставившись в стену невидящим взглядом, а затем тихо прошептал:

— Я больше не хочу так жить…

Но мир его не услышал. Тогда он произнес громче:

— Я больше не хочу так жить!

Мир слегка повел ухом. Андрей повторил еще раз:

— Я. Больше. Не хочу. Так. Жить!

Мир недовольно поморщился. Подумаешь, какая-то букашка чем-то там недовольна. Вот новость-то…

Андрей стиснул бутылку водки и со всего размаха жахнул ею о стол. Брызнули осколки, во все стороны полетели брызги водки и кровь из распоротой стеклом руки.

— Я! Больше!! Не хочу!!! Так!!!! Жить!!!!!

Мир вздрогнул. Это уже был голос ХОЗЯИНА, человека, который сам определяет свою судьбу. И судьбу многих других людей. К ЭТОМУ голосу стоило прислушаться. И мир прислушался. Со всем возможным вниманием. Только Андрей этого пока не знал. Он тяжело вздохнул, покосился на залитый водкой и его собственной кровью стол, на засыпанный стеклом пол кухни и, повернувшись, двинулся в комнату искать бинт…

Глава 5

Олеся позвонила часа в три. Когда зазвонил телефон, Виктор вскинулся на постели и торопливо смахнул трубку с аппарата. Еще не хватало, чтобы Сонька проснулась… Соскочив с кровати, он подобрал трубку, подхватил сам аппарат и выскочил в коридор, благо длинный шнур позволял.

— Слушаю…

— Витя, сейчас звонили из милиции. Антон устроил драку в ресторане…

Виктор потер лицо кулаком.

— Ясненько… ладно, сейчас подъеду… да, где он?

— В сорок шестом отделении.

— Понятно, — хмыкнул Виктор. Значит, Антон опять гудел в «Медведях»…

До отделения он добрался быстро. На его счастье, этой ночью дежурил знакомый майор, который уже не раз «принимал» Антона в «обезьянник», так что с разными формальностями (в том числе и неформальными) разобрались довольно быстро. Предстояло еще возместить почти полторы тысячи баксов ресторану, ну и дать сотню официанту, которому Антон умудрился разбить нос. Больше — вряд ли, поскольку, судя по внешнему виду Антона, официант тоже в долгу не остался. Майор клятвенно утверждал, что милиция ни при чем и «клиент» выглядел так уже к моменту приезда наряда. Но, поскольку Антон считался зачинщиком драки, официант был вполне в своем праве.

Когда Виктор усадил Антона в машину, тот угрюмо спросил:

— Водка есть?

— Нет, — мотнул головой Виктор, — только вода. — И сунул ему пластиковую бутылку минералки.

Антон тяжело вздохнул и присосался к бутылке…

Они уже подъезжали к подъезду, когда Антон, зыркнув на Виктора исподлобья, тихо спросил:

— Моя позвонила?

— Да, — кивнул Виктор.

— Ничего больше не рассказывала?

— А чего тут рассказывать, — хмыкнул Виктор, — и так все ясно.

— Ну и ладно, — с облегчением сказал Антон и нажал на ручку двери.

— Сегодня появишься? — запоздало спросил Виктор, но Антон только пожал плечами…

На фирме Виктор появился к половине десятого. Его уже ждали. Антонина Алексеевна, главный бухгалтер, уже стояла перед кабинетом с папкой в руках.

— Подпишите, Виктор Петрович.

— Конечно, Антонина Алексеевна…

Он кивнул и, открыв дверь своим ключом, приглашающе указал рукой.

— Проходите.

Два месяца назад они переехали из подвала, сняв под офис пару комнат на втором этаже какого-то бывшего отраслевого НИИ. Так что теперь у них с Антоном даже был свой кабинет.

Сев за стол, он раскрыл папку и склонился над ней.

— Антонина Алексеевна, вот тут у вас ошибка.

— Где? — наклонилась та.

— Я не генеральный директор, а коммерческий.

— Да? — Главбух покачала головой и покосилась на него. — А пора бы… Пока Антона Ольгердовича на рабочем месте дождемся, все сроки подачи отчетов пройдут…

Когда за бухгалтером закрылась дверь, Виктор сложил руки в замок и, уместив на них подбородок, задумался. С Антоном действительно надо было что-то делать. Дела на фирме шли в общем-то неплохо, но Антон совсем выбился из колеи. Он мог позволить себе не появляться на работе неделями. А то появиться, выгрести из сейфа всю дневную выручку и опять исчезнуть на неделю. А на все упреки Виктора упрямо отвечал:

— А я на свои гуляю.

Свои-то свои, но подобный хозяин все больше становился для фирмы не локомотивом, а тормозом… Впрочем, насколько Виктор представлял ситуацию, Антон был такой не один. Многие из тех, кто бросился в бизнес на первой волне, сломались на испытании богатством. Вернее, тем, что им показалось таковым. Подержанный «мерс». Французское шампанское ящиками. Длинноногие покладистые девочки, восторженно закатывающие глазки. Рестораны… Народ радостно кинулся в объятия того, о чем раньше только читал в романах Эрла Стенли Гарднера и иже с ним. Скромное обаяние буржуазии, блин. Но елы-палы, а как же фирма? Как вот уже четырнадцать человек, которым «дело Мякишева» позволяло не только сводить концы с концами, но даже существовать довольно прилично? Да и сам Виктор, он что, должен и дальше быть кем-то вроде няньки при взрослом семейном мужике (правда, частенько забывающем о своей семейности)?

День прошел ожидаемо нормально. Даже переговоры с официантом по поводу того, чтобы забрать заявление из милиции, оказались более успешными, чем он ожидал. Тот был вполне удовлетворен, так сказать, физической сатисфакцией. Поэтому дело ограничилось всего лишь полусотней…

А вечером Виктор поехал к Антону.

Антон «болел». Это означало, что он валялся на диване и пялился в телевизор. Из «лекарств» при нем был только «джин-тоник» и холодный компресс на лице. Увидев Виктора, он слабо помахал ему рукой.

— Ну как там?

— А сам поинтересоваться не желаешь? — с иронией спросил Виктор.

— А зачем? — слабо пожал плечами Антон. — Там же ты.

Виктор посерьезнел.

— Вот что, Антон, есть разговор.

Тот лениво кивнул рукой:

— Знаю, знаю все, что ты мне скажешь. Что так нельзя, что я себя гроблю, что надо заниматься делом… мне уже Олеська все уши прожужжала. Ну да, вы правы, и что? — Он вдруг оживился и, воровато оглянувшись, зашептал: — Слушай, я вчера такую девочку снял — пальчики оближешь…

Виктор покачал головой и внезапно громко сказал:

— Все.

— Что все? — не понял Антон.

— Конец схватки, Антон. Я ухожу.

Антон несколько мгновений ошалело пялился на него, а затем испуганно спросил:

— К-куда уходишь?

Виктор пожал плечами. Когда он шел к Виктору, в его планах действительно был только разговор. Очередной. Но сейчас он внезапно… даже не понял, а осознал с предельной ясностью, что разговор ничего не изменит. Что все, «висячка»[2] и, как бы он ни трепыхался, будет только хуже… Поэтому надо «рубить».

— Пока не знаю. Может быть, к Илиеву, он меня давно зовет, а то открою свою фирму.

— То есть как это? — Антон сел на диване. — Значит, как припекло, то к Мякишеву прибежал, а теперь все — в кусты. Или забыл, как деньги у тебя отобрали?

А вот этого говорить не стоило. Виктор нахмурился.

— Я те деньги уже давно отработал. И ты на своих дебошах уже в три раза больше из фирмы высосал.

— Моя фирма, — вскинулся Антон.

— Верно, — тяжело кивнул Виктор. — Вот потому-то я и ухожу. Слов ты не понимаешь, а сделать я уже ничего не могу. Живи как знаешь. А мне надежное дело нужно. Мне еще дочку поднимать надо…

Расчет Виктор получил на следующий день. Вернее, взял сам. Поскольку Мякишев так на фирме и не появился. Главбух деликатно поинтересовалась:

— И чем думаете заниматься, Виктор Петрович?

— Пока не решил, Антонина Алексеевна.

— Понятненько, — кивнула она и неожиданно добавила: — Нужен будет бухгалтер — звякните.

Виктор сначала изумленно уставился на нее, а потом улыбнулся и кивнул:

— Договорились.

Следующие два дня он наслаждался общением с дочкой. Сонька просыпалась первой, вылезала из кровати и шлепала к нему. Забравшись ему на грудь, она раздвигала пальчиками его веки и кричала:

— Папа, ты же уже не спишь!

Они ходили гулять в парк и катались на каруселях. А вечером вместе смотрели мультики. На второй день она выдала:

— Ой как здорово жить, когда папка безработный!

На третий день ему позвонил Илиев:

— Ну как, не надоело бездельничать?

Виктор рассмеялся.

— Да нет, только вхожу во вкус.

— Слушай, надо пересечься. Разговор есть.

— Давай завтра, — предложил Виктор.

— Ну, завтра так завтра. Подходи к трем в «Угол»…

Когда Виктор добрался до «Угла», Илиев его уже ждал. Завидя его, Тимур поднялся из-за стола, крепко пожал руку и сделал приглашающий жест:

— Садись, дорогой, что будешь? Очень вкусные манты.

— Да я обедал, — пожал плечами Виктор.

— Э-э-э, зачем обижаешь? Я готовился, гостя ждал, так нельзя.

— Ну… если так, — рассмеялся Виктор, — то давай манты, только немного…

— Зачем я тебя позвал, знаешь, конечно, — начал Илиев, — хочу, чтоб ты у меня работал.

— Спасибо, Тимур, — кивнул головой Виктор, — честно скажу — польщен. Только извини, вряд ли я приму твое предложение. Не потому что оно плохое, нет, наоборот. Многие бы хотели у тебя работать. Ты — хозяин честный и своих в обиду не даешь. Только я, пока у Мякишева работал, кое-что и про себя самого понял. То есть… окончательно-то понял только сейчас, когда ушел. Понимаешь… я так устроен, что трудно мне под кем-то ходить. На ковре ведь ты сам по себе, и, если на «кочергу»[3] нарвался или на «болячку»[4] — твои проблемы, никто не поможет… Может, оттого все мои конфликты и случались. Все время мне казалось, что я лучше знаю, как надо, как следует делать. И с Антоном такая беда приключилась, потому что хоть я и вроде как номинально под ним, а на самом деле все равно по большей части я командовал. Так что извини, я твое предложение принять не могу. Ты ведь и сам покомандовать любишь, да и неплохо у тебя с этим делом получается. Сам понимаешь, если два наших характера в одну посуду упрятать — как бы худу не выйти.

Илиев задумался.

— Знаешь, Витя-джан, может, ты и прав… Я ведь тебя очень хотел заполучить. Потому как действительно в мякишевской фирме все на тебе вертелось. Даже готов был не просто тебя на работу взять, а долю в фирме дать… — Он покачал головой. — Да ты кушай, кушай. Ах, какие манты! Я такие только у мамы ел!

Следующие две недели были заполнены хлопотами по регистрации фирмы. Виктор уставал страшно. Конечно, можно было «сунуть», и вопрос решился бы гораздо быстрее и проще, или заплатить шустрым фирмам, оказывающим услуги, так сказать, «под ключ», но лишних денег не было. К тому же Виктор был твердым противником каких бы то ни было взяток. То есть, наверное, если бы вопрос был, скажем, уровня «жизни и смерти», то он, наверное, мог себе представить, что дает. Но ДО этого уровня собирался держаться твердо. К тому же, как выяснилось, все вопросы действительно можно было решить и без. Если быть настойчивым. Даже самый коррумпированный чиновник, если начинаешь мозолить ему глаза каждый день, стойко претворяя в жизнь все его прихоти по поводу новых справок, выписок и извлечений из реестров, да и к тому же пропуская мимо ушей всякие «зайдите на той неделе» и «уточните в секретариате к концу месяца», упрямо появляться к концу каждого рабочего дня с сакраментальной фразой: «Товарищ Голобородько, ну как там с моим делом?», рано или поздно сдавался и делал все положенное. Так что к началу зимы Виктор оказался обладателем собственной фирмы при явно ощутимом наличии шиша в кармане.

В первый день зимы ему позвонила Антонина Алексеевна.

— Виктор Петрович, я тут слышала, вы свою фирму зарегистрировали? Не забыли про наш разговор?

Виктор усмехнулся.

— Антонина Алексеевна, фирма-то у меня есть, только денег — полный ноль. Сижу, думаю, где взять. Так что мне пока не до персонала.

На том конце трубки некоторое время помолчали, а затем послышался тяжелый вздох.

— Ну… пару месяцев я без зарплаты выдержу, а потом уж постарайтесь, Виктор Петрович.

Виктор изумленно покачал головой.

— Антонина Алексеевна, зачем вам это? Вы же классный бухгалтер, вас на любой фирме с руками оторвут.

— А мне любая больше не нужна, — хмыкнула Антонина Алексеевна, — я уже пришла… на любую. Теперь вот не знаю, как сбежать…

— Что, так плохо? — тихо произнес Виктор.

— Было б хорошо — не звонила бы, — горько ответила Антонина Алексеевна. — Рушится все. Бандюки какие-то появились. Нет, не те, что крыша, к тем уже привыкли, а эти вообще беспредельщики…

Виктор насупился. Да уж, похоже, Антон дошел до ручки.

— Ладно, Антонина Алексеевна, — он минуту подумал, — у меня сейчас офиса нет, так что приглашать вас некуда. Но, надеюсь, в течение месяца эту проблему как-то решу. Вот тогда и милости прошу.

На том и порешили.

На следующий день Виктор поехал к Илиеву.

— Здравствуй, Витя-джан, садись, плов кушать будем. Ай, какой плов! Ты такого никогда не ел.

Виктор присел.

— С чем пожаловал, дорогой?

— Дак ты и так знаешь, Тимур, — усмехнулся Виктор.

Тот расплылся в улыбке.

— Может, и знаю, а все же так положено: пришел ко мне с просьбой — скажи.

— Товарный кредит дашь?

Илиев задумался.

— Витя-джан, ты хороший человек, честный. Вот сам рассуди, зачем мне это? Ты же здесь торговать будешь. Конкуренцию создашь. И опять же обеспечение у тебя какое?

Виктор вздохнул.

— Насчет обеспечения — ты прав, нет у меня его. А насчет конкуренции… во-первых, необязательно здесь. Я вообще основной бизнес хочу не в Москве строить. Я вот ездил в Покровск, там вообще раздолье. Народ буквально впроголодь сидит. Люди колбасой с ящиков, накрытых газетками, торгуют.

— Ну и много ты там наторгуешь? — усмехнулся Тимур. — Народ-то впроголодь сидит не потому, что колбасы не хватает, а потому, что денег нет.

— Что-то, да наторгую, — пожал плечами Виктор, — а потом, даже если я у тебя под боком торговать начну, так для тебя же ничего не изменится. Мякишев — умирает. Я его место займу. Да и неужели ты думаешь, что сможешь вообще без конкурентов жить? Ковер пустым не бывает… Обязательно кто-нибудь другой придет. А с ним ты, вполне возможно, вот так, за пловом, поговорить не сможешь. Так, может, пусть лучше я? Так, глядишь, ты мне поможешь, а потом, как-нибудь, и я тебе…

— Умный ты, — покачал головой Илиев, — зря я тогда тебя послушал и не уговорил к себе перейти. Ладно… — Он на минуту задумался. — А что в обеспечение дашь?

Виктор молча пожал плечами.

— Нет у меня ничего… кроме меня самого.

— Почему нет? — развел руками Илиев. — А квартира?

— Квартира… — усмехнулся Виктор. — Нет, Тимур, квартиру не дам.

— Почему? — насупился Илиев. — Ты же меня знаешь! Деньги отдашь — твоя будет. А если нет, то все равно — продам, кредит возмещу, остальное тебе отдам. Или ты мне не веришь?

— Верю, Тимур, верю, только… сам знаешь, восточная мудрость гласит: «Легче всего справиться с соблазном — это поддаться ему». А квартира в Москве — это такой соблазн… — Он покачал головой. — Лучше уж не подвергать себя.

Илиев пару мгновений сверлил его глазами, но Виктор смотрел спокойно и прямо, и Тимур засмеялся.

— Я же говорю — мудрый ты. Ай, Витя-джан, как бы мы с тобой славно сработались… Ладно, дам кредит. Напишешь расписку, что я тебе денег занял. У нотариуса заверим. Ну и если что — не обессудь, сам будешь квартиру продавать.

Тем же вечером Виктору позвонил Семеныч.

— Это, Виктор Петрович, Семеныч это… ну я то есть.

— Узнал, — усмехнулся Виктор, — не быть тебе богатым в этот раз.

— Да куда уж нам… — вздохнул Семеныч и после короткой заминки начал: — Антонина тут сказала, что вы фирму открыли?

— Можно сказать и так. Только все еще в самом начале.

— Так это, у вас там для меня местечка не найдется?

Виктор задумался. Персонал все равно был нужен.

Вот только его запои… Пока фирма не раскрутится — любой сбой для нее смерть.

— Знаешь, Семеныч, я бы не против, но только ты у меня доверия не вызываешь. Ну… из-за запоев твоих. Ведь я должен буду на тебя рассчитывать, а ты раз — и подведешь.

— Да я… — Семеныч аж задохнулся. — В рот не возьму, клянусь!

— Нет, Семеныч. — Виктор покачал головой, хотя этого Семеныч, конечно, увидеть не мог. Однако, судя по всему, почувствовал. Потому что замер не дыша. Виктор между тем продолжил:

— Не сможешь ты. Я не говорю, что ты специально обманываешь. Нет, не в этом дело. Сейчас ты, конечно, действительно уверен, что никогда и ни капли. Но наступит завтра, друг там в гости зайдет или еще какой солидный повод появится — и все. Ведь ты же такие зароки — «никогда и ни капли» уже не раз давал. И всем, и даже себе самому. И что?

В трубке потерянно молчали.

— Так что, если думаешь у меня работать, — закончил Виктор, — ты эту проблему реши. Раз и навсегда. Радикально. И вот когда ты мне доказательства этого предоставишь — милости прошу.

— Понятно, — вздохнула трубка.

В мерзлом гараже, который Виктор использовал под склад, Семеныч появился в пятницу. Потоптавшись у ворот, он дождался, пока Виктор рассчитается с реализатором, и, неловко сутулясь, подошел к нему.

— Вот, — сунул он Виктору бумажку.

— Что это? — спросил Виктор.

— Ну… как и велели, доказательство.

— Чего?

— Зашился я, — вздохнул Семеныч, — теперь ни капли в рот взять не могу. Иначе — кранты.

Виктор внимательно рассмотрел бумажку. И уважительно кивнул:

— Да, это — поступок. Уважаю.

Семеныч настороженно уставился на Виктора, но, не обнаружив в его глазах ни тени насмешки, расплылся в улыбке и расправил плечи.

— Так я это… не один. Там еще Игорь и Рустам. Ну и… племянничка моего не возьмете? Шустрый парень…

К концу декабря Виктор развернул восемь точек. Шесть из них были за пределами Москвы. Вопреки скептицизму Тимура, дела на выездных точках пошли неплохо. Может быть, дело было в том, что надвигался Новый год и народ активно закупался к празднику. А как праздники пройдут — обороты сразу же упадут. Ну да ничего. Человеку, причем любому, даже самому бедному, непременно нужно где-то спать, что-то носить и что-то есть. Причем то, где спать, человек меняет всего несколько раз в жизни, что носить — ежегодно, а при возможности и чаще, а что есть — покупает каждый день. Просто к празднику одно — повкуснее и подороже, а каждый день — другое. Подешевле и попроще. И если ему привезти именно то, что ему необходимо в данный момент, да еще и нормального качества и по приемлемой цене, — он непременно это купит…

Во всяком случае, за товарный кредит Виктор собирался расплатиться уже к середине января.

На праздники Виктор дал всей фирме выходной. А сам устроил праздник им с Сонькой. Мать в новогоднюю ночь ночевала у них. Так что они все втроем до часу ночи смотрели телевизор. А потом пошли на улицу взрывать шутихи и пускать фейерверк. Сонька прыгала, хлопала в ладоши и восторженно орала. А потом ехала домой на папиной шее. Там и заснула.

Первого вечером они с дочкой поехали отмечать Новый год в ресторан «Седьмое небо». Сонька разглядывала россыпь огней, лопала безе и под конец признала:

— Да, пап, когда ты работаешь, тоже хорошо бывает.

Январь, однако, принес такое падение оборотов, что впереди реально замаячила перспектива продажи квартиры. Похоже, Илиев оказался прав и люди из подмосковных городков истратили на новогодние праздники все свои хилые сбережения. А теперь просто положили зубы на полку. Виктор объехал все точки, лично поторговал на каждой и понял, что спасти положение могут только радикальные меры. Типа значительного снижения цен. Но без потери качества. Потому что дешевого дерьма там и так предлагалось достаточно.

Поэтому в понедельник он отправился в Останкино.

Девочка из отдела реализации окинула его равнодушным взглядом и устало (типа, как они все мне уже надоели) произнесла:

— Мы не работаем с мелкими оптовиками.

— А чье это решение?

— Руководства.

— А кто ваше руководство?

Девочка посмотрела на него, как на ненормального.

— Мужчина, я же вам сказала, мы не работаем с мелкими оптовиками. Ну что не ясно-то?

Виктор вышел за дверь и, поймав какого-то мужика с усами, летящего по коридору с бумагами в руках, спросил:

— Как мне найти начальника отдела реализации?

— Бузыкина, что ль? Так вон его кабинет. В конце коридора. — И он устремился дальше.

Но Виктор снова его притормозил:

— А как его зовут?

— Бузыкина, что ль? Так Александр Аркадьевич.

Тихонько постучав, Виктор вошел внутрь.

Бузыкин Александр Аркадьевич оказался вполне молодым парнем. Окинув Виктора заинтересованным взглядом, он кивнул на стул напротив:

— Присаживайтесь…

Выслушав Виктора, он покачал головой:

— Вряд ли я смогу вам помочь. Мы не работаем с мелкими оптовиками. Невыгодно. Бумажная круговерть точно та же, а объемы — мизерные. К тому же даже если бы и работали, то у вас все равно никаких шансов. Вы для нас — человек новый, незнакомый, а продукцию, как я представляю, хотите получить на условиях товарного кредита. Так что… — Он развел руками.

Виктор вздохнул. Все шло к тому, что придется «мостить»,[5] иначе… хлопок по ковру и чистый проигрыш.

И, воткнув в Бузыкина суровый взгляд, он негромко заговорил:

— Знаете, Александр Аркадьевич, я… взяток не даю. Принципиально. Но… за этот год объемы у нас должны вырасти минимум в десять раз. И мне вскоре понадобится направленец. Человек, который будет заниматься как раз мясо-колбасной продукцией. — Он замолчал, испытующе глядя на Бузыкина.

Тот удивленно покачал головой:

— А вы наглец, Виктор Петрович.

— Нет, — Виктор мотнул головой, — я — амбициозный бизнесмен. И я предлагаю вам шанс — расти вместе со мной. И со временем, если вы уж так сильно привязаны к этому комбинату, купить его, в конце концов. Тем более что если я окажусь балаболом, сейчас вы ничем не рискуете. А приобрести можете многое. Впрочем, — Виктор усмехнулся, — если я действительно кажусь вам балаболом, то со мной, конечно, не стоит иметь никакого дела…

Глава 6

— А «Санитарный» у вас почем?.. Ага… Тогда мне пачку «Санитарного», и «Жемчуг», и вон тот крем для рук.

Ира приняла деньги, отсчитала сдачу и выдала покупательнице товар. Именно в этой последовательности. В первую неделю работы она сплоховала, выдала товар еще до того, как получила деньги, и толстая краснорожая тетка, которая взяла у нее две пачки стирального порошка и отбеливатель, внезапно злорадно осветилась лицом и, повернувшись, метнулась в толпу.

Ира дернулась было за ней, но, припомнив ходившие на рынке среди торговок истории о том, как продавцы вот так же бросались за мелким воришкой, а затем возвращались к полностью опустошенному прилавку, затормозила и лишь проводила ту отчаянным взглядом. За пропажу она потом расплачивалась целых полторы недели…

После ухода Славика она проревела два дня. Утром вставала, отводила Павлушу в детский сад, возвращалась домой, падала на постель и ревела над своей горемычной жизнью. На третий день она поднялась раньше обычного. Привела себя в порядок (насколько это было возможно с нареванными мешками под глазами) и, отведя Павлика, двинулась искать работу.

Поиски заняли почти месяц. С мечтами получить какую-нибудь работу по специальности Ира рассталась к концу первой недели. Работы в государственных учреждениях тоже не было. Оставалась частная торговля… Нет, такую работу она могла бы получить и раньше. Вот только предлагали ее горячие кавказские мужчины, оглядывавшие ее сальными глазками. Один долго убеждал:

— Иди ко мне. В теплом киоске работать будешь. И зарплату положу — не обижу.

Но Ира только испуганно замотала головой и выскочила из душной комнатенки…

Работу она нашла на соседнем рынке, стихийно возникшем около станции метро. Когда Ира, после очередного бесплодного дня возвращаясь домой, притормозила у раскладушки, на которой были разложены всякие моющие средства и предметы личной гигиены, ее окликнула пожилая торговка-таджичка:

— Работу ищешь, девушка?

Ира вскинула удивленный взгляд:

— А… как вы догадались?

— А что тут сложного? — пожала плечами торговка. — Человека без работы сразу заметно. Он как загнанный зверь становится… — И она внезапно предложила: — А иди ко мне.

— К вам?

— Ну да. Вот здесь и торговать будешь. Я новую точку открываю. У соседней станции. А ты здесь будешь. Ну как, согласна?

И вот уже почти год она торговала на этом рынке…

— Девушка, а у вас есть жидкий отбеливатель?

— Да, пожалуйста.

— Дайте мне пузырек.

Ира едва успела рассчитаться с покупательницей, как ее настиг восторженный вопль:

— Карская, и ты здесь?

Ира резко обернулась. К ней приближалась Надежда Николаевна, облаченная в униформу рыночных торговок — дутое китайское пальто (от надетых под него свитеров казавшееся еще объемнее), валенки и теплую шаль… А вы попробуйте постоять двенадцать часов на ветру да на морозе.

— А нас всех повыгоняли, — радостно сообщила она. — Это такая сволочь — новый зам. Сначала сократили Тимонкину и Мухину, потом Светлану Анатольевну, а на той неделе и меня турнули, сволочи! Все, кончилась в стране электронная промышленность, — убежденно заявила Надежда Николаевна, как будто эта самая промышленность только на ней и держалась, — так что теперь опять вместе работать будем…

Вечером, уложив Павлика, Ира обложилась газетами. Если уж на улице оказывались даже такие непотопляемые, как Игнатьина, это означало, что все, что она знала и умела, для этой жизни ничего не стоило. И надо было овладевать новыми умениями. Если, конечно, она не собиралась на всю жизнь оставаться рыночной торговкой…

На следующий день Ира поехала записываться в автошколу. Предложений работы была масса, но ни в одном приличном месте такие, как Ира, были не нужны, а те места, куда она могла бы пойти, не сильно отличались от рынка. Нужно было овладевать какими-то новыми навыками. Например, часто требовались экспедиторы со своими машинами. Машина, по идее, у Иры была. Старенький папин «Москвич». Только водить она не умела.

В автошколе ее окинули снисходительным взглядом и спросили:

— Машина-то есть?

— Да, — тихо ответила Ира.

— И какая?

— «Москвич».

— А-а, ведро с гайками, — захохотали в ответ. — Митрич, ну это к тебе. Собрат по несчастью… вернее, это, как его, сосестра…

На следующий день она сказала Гуле:

— Гуля, мне теперь надо по вторникам и субботам раньше заканчивать. К шести.

Та посмотрела на нее, прищурившись, и кивнула:

— Хорошо, Мухаммед тебя подменит.

Мухаммед был ее мужем, с которым они подались на заработки в Россию из разоренного войной Таджикистана.

Вечерами Ира, уложив Павлика, корпела над Правилами дорожного движения.

— Знаки бывают воспрещающие, предписывающие и…

Митрич, водитель-инструктор, оказался вполне себе милым старичком и тоже владельцем «Москвича-412». К Ире он как-то довольно быстро проникся и, узнав, что папин «Москвич» стоит в гараже без дела уже пятый год, покачал головой.

— Ну, девка, так он у тебя с места, стал быть, не сдвинется.

— Почему? — удивленно спросила Ира.

— Так это, у него там, стал быть, приржавело все. И все резинки погнили.

— И чего я, значит, зря учусь? — потерянно произнесла Ира.

Митрич покачал головой:

— Не паникуй раньше времени-то. «Москвич» — машина правильная, надежная. Особливо наш, четыреста двенадцатый. Ему сносу нет. Посмотрим, поморокуем, может, что и сделаем…

Игнатьина освоилась на рынке довольно быстро. И принялась за то же, чем всю жизнь занималась в отделе. Собирать взносы на дни рождения, похороны и роды. И довольно легко вошла в круг «посиделок» рыночных торговок. Правда, собирался это круг куда как реже, чем в отделе. Здесь все-таки деньги просто так не платили. Да и вместо чая, как правило, была водка. Бабы грелись. Ира к этому кругу не принадлежала, да и вместо водки предпочитала греться горячим чаем из термоса. Игнатьина, по первости пытавшаяся составить с ней этакое землячество, махнула на нее рукой.

— Она и в отделе такая же нелюдимая была, — пояснила она товаркам, — ни сесть, ни чайку попить, ни поговорить по-людски…

Выматывалась Ира страшно. Тем более что Митрич решил-таки оказать своей ученице, так сказать, гуманитарную помощь. И теперь Ира после вождения ехала с ним в гараж и ковырялась с машиной. То есть ковырялся, конечно, Митрич, а Ира была так — «принеси-подай» и «подержи-вон-там».

В день, когда она сдала на права, папин «Москвич» таки поехал. Дергаясь, чихая и громыхая внутренностями, но все-таки поехал.

— Ничего, — констатировал Митрич, сияя от удовольствия, — прочихается — еще летать будет.

Следующим вечером, когда Гуля с мужем приехали забирать выручку и товар, Ира, теребя пальцами кончик шали, тихо попросила:

— Гуля, найди себе продавщицу, ладно?

Та удивленно воззрилась на нее:

— Ладно. А что не так, Ира?

— Не знаю, — вздохнула Ира, — ну не по мне это.

Гуля покачала головой:

— Хорошо. Неделю поработаешь?

— Поработаю.

Гуля опять покачала головой:

— Тяжело тебе будет, девочка. Или пробьешься, или совсем пропадешь. — Немного помолчав, она кивнула: — Ну да если так уж туго будет — приходи, может, помогу чем…

На следующий день Ира оделась поприличней (было даже несколько непривычно надевать вместо каждодневных треников и дутого пальто уже подзабытые юбку и короткую мутоновую шубку) и отправилась по выбранному объявлению. Наверное, правильно было бы сначала позвонить, но Ира представила, что ей скажут на ее предложение, и решила, что уж если откажут, так пусть в лицо, а не по телефону. Офис фирмы располагался в подвале бывшего здания ПТУ. Ира постучала и робко отворила дверь. Помещение было заполнено народом. Где-то с минуту ее не замечали. Затем толстый мужик, сидевший за центральным столом, уловил боковым зрением, что кто-то мнется у самой двери, и спросил:

— Вам чего, девушка?

— Я — по объявлению.

— По какому?

— Вот. — Она протянула газету. Мужик взял, просмотрел и вновь поднял на нее глаза.

— Ну тут же ясно сказано — требуются экспедиторы с личным автомобилем.

Разговоры в комнате затихли, и все стали с интересом прислушиваться к их беседе.

— А… у меня есть.

— Что? — не понял мужик.

— Личный автомобиль.

— И какой? — ехидно поинтересовался кто-то из мужиков.

— «Москвич».

— А-а, ведро с гайками, — радостно констатировал кто-то, и все мужики заржали. Вернее, не все. Толстый мужик за столом сочувственно посмотрел на нее:

— И водить умеете?

— Да. — Ира с вызовом вздернула подбородок.

— А машина как, на ходу? Имейте в виду, мы за эксплуатацию выплачиваем только сто долларов в месяц, а остальной ремонт — за ваш счет.

— На ходу.

— Ну… тогда можете приступать, — улыбнулся мужик. Все недоуменно уставились на него. Он усмехнулся: — А что, должен же у нас на фирме быть хоть один трезвый водитель? А то кто вас, остолопов, по пятницам будет домой развозить…

К концу лета фирма сняла новый офис. Бизнес по продаже писчей бумаги и различной канцелярии набирал обороты, и ютиться в старом подвале, служившем одновременно и офисом, и складом, стало как-то несолидно. К удивлению Иры, они арендовали помещения в здании ее старого института. Когда Олег Константинович, тот самый толстый мужик за столом, оказавшийся хозяином фирмы, вошел в арендованные комнаты, он недовольно крякнул. Ира, частенько «подрабатывавшая» личным водителем шефа, несколько недоуменно оглянулась. По ее представлениям, все было как обычно — старые, обшарпанные двухтумбовые столы, шкафы вдоль стен, колченогие стулья и столик в углу с крышкой, испещренной следами от горячих донышек кружек и стаканов и залитой многолетними наслоениями чая и кофе.

— Да… совок, — констатировал Олег Константинович. — Мебелишку придется поменять. Мы нынче фирма солидная и в таком убожестве клиентов принимать… — Он поморщился.

— А… я знаю, где офисной мебелью торгуют.

— Знаешь? — Олег Константинович заинтересованно повернулся в ее сторону.

— Да! Я им все время бумагу вожу.

— Ну… тогда тебе и карты в руки! Действуй, Карская.

Всю следующую неделю Ира просто разрывалась. Не успев развезти товар по заказчикам, она мчалась на фирму, торгующую мебелью, затем с готовыми эскизами к Олегу Константиновичу, потом опять, с новым эскизом, на фирму. В принципе теоретически все было просто — купить кабинет руководителя и еще несколько столов и шкафов. Олег Константинович в принципе так и рассчитывал. Но Ире хотелось, чтобы все было не только… солидно, но и красиво и, главное, удобно. Чтобы клиент, войдя в офис, сразу же оказывался, так сказать, «в объятиях» менеджера. Чтобы от менеджера до кассира, принимающего оплату наличкой, был максимум один шаг. Чтобы, если бухгалтер занят, экспедиторам было бы место, где можно присесть и подождать, а не толкаться в курилке. Олег Константинович ворчал, кривился, бурчал:

— Ты меня на этой мебели разоришь, Карская… — Но в конце концов подписал-таки очередной вариант.

Когда Ира привезла на фирму подписанную платежку, менеджер, убившая на нее целую неделю, неожиданно улыбнулась:

— А вы сами не думали торговать мебелью, Ирина? У вас получится.

— У меня? Да бросьте! — Ира легкомысленно махнула рукой.

— Получится, я вам серьезно говорю, — утвердительно качнула головой менеджер. — Вот смотрите, ваши старые эскизы. Вот этот и этот я уже продала. Этот — случайно. Он у меня на столе валялся, когда клиент пришел. Мы с ним долго сидели, колдовали, ну вроде как с вами, а потом он ваш эскиз увидел и говорит: «Вот это то, что мне нужно». А теперь я их уже специально на столе держу.

Этот разговор запал Ире в душу. Несколько дней она обдумывала эту мысль, а потом подошла к шефу.

— Олег Константинович, я спросить хочу…

— Ну? — глянул он на нее поверх очков. — Че случилось, Ирина?

— Да нет, ничего не случилось. — Ира поежилась, а затем собралась с духом и выпалила: — Просто… можно я параллельно с работой еще и другим бизнесом займусь?

— Это каким это? — насторожился шеф.

— Мебель продавать… — потерянно произнесла Ира, понимая, что все рухнуло.

— Мебе-ель… — протянул Олег Константинович и оглянулся вокруг. — А знаешь, Карская, меня уже спрашивали, что за дизайнера мы нанимали.

Он задумчиво покачал головой.

— Вообще-то сама знаешь, это запрещено.

Ира, вздохнув, кивнула.

— Ну да уж ладно… — махнул рукой шеф. — Может, это как раз и есть твое призвание. Тем более что делу это не повредит. В этом я уверен. Есть в тебе некая жилка, Ирина, которая заставляет тебя делать дело не только хорошо, но и… как это сказать, наилучшим образом. Вот и с офисом тоже. Ты ж мне душу вымотала, а теперь вижу — права была, только так все и надо было сделать… Так что действуй.

С регистрацией собственной фирмы Ира намучилась. Пришлось даже несколько раз брать отгулы и выходные среди недели, чтобы пройти всю эту бюрократическую тягомотину. Однако первый же заказ появился почти сразу. Едва она, сияя улыбкой, доложила Олегу Константиновичу, что зарегистрировала фирму, как тот снял трубку телефона и, набрав номер, бросил:

— Палыч, зайди.

Спустя пять минут в его кабинете появился довольно молодой мужик.

— Ты спрашивал про дизайнера? — обратился к нему Олег Константинович. — Вот он, перед тобой.

Мужик расплылся в улыбке:

— Отлично! Девушка, извините, не знаю, как вас зовут…

— Ира… Ирина Борисовна.

— Очень приятно, так вот, мы тут собираемся офис обставить. Не могли бы вы заглянуть к нам?

Ира беспомощно покосилась на Олега Константиновича. Ей еще надо было развезти товар по трем точкам.

— Иди… те, Ирина Борисовна, — махнул рукой тот, — помогите человеку. А об остальном не беспокойтесь.

— Да-да, об оплате можете не волноваться, — поняв его по-своему, закивал мужик, — все оплатим в лучшем виде…

К концу недели, когда в офисе нового знакомого и первого заказчика уже заканчивалась расстановка мебели, Ира, суетившаяся вокруг грузчиков, натолкнулась у лифта на того самого нового зама своего института. То есть сейчас он уже, конечно, вряд ли считался новым… Она его и не заметила, пока он сам не подал голос:

— Ирина Борисовна, если не ошибаюсь?

Ира обернулась.

— Ой, здравствуйте…

— Рад встрече. — Зам, улыбаясь, пожал ей руку. — Чем занимаетесь?

— Да вот… офис обставляем. То есть это не мой. Я просто оказываю услуги, то есть мебель продаю, ну… и все остальное… — Она окончательно запуталась, как теперь наиболее точно представить сферу свой деятельности, и растерянно умолкла.

Зам понимающе кивнул. В этот момент из офиса выскочил Алексей, тот самый Палыч, хозяин офиса.

— Ира, ну все нормально, спасибо большое. Деньги мы уже перечислили, не дожидаясь… о, здравствуйте, Глеб Севастьянович, очень рад. Кстати, обстановочку обновить не желаете? Рекомендую, Ирина Борисовна — потрясающий дизайнер!

Зам усмехнулся и посмотрел на Иру уже каким-то иным взглядом:

— Значит, нашли себя… Что ж, поздравляю. А насчет обстановочки… — он задумался, — знаете, что, Ирина Борисовна, не могли бы вы зайти ко мне сегодня вечером? Часиков в пять. Я думаю, что у нас будет для вас заказ. — Уважительно пожав ее руку, он двинулся к лифту. Алексей проводил его взглядом и, повернувшись к Ире, подмигнул ей:

— Давай, Ирка, лови момент! Сильный мужик! Ты у него очень солидный заказец можешь отхватить.

В знакомую приемную она поднялась за пять минут до указанного времени. Секретарша подняла на нее недоуменный взгляд, и Ирина пояснила:

— Глеб Севастьянович просил зайти.

— Как вас представить?

— Карская Ирина Борисовна.

К ее удивлению, Глеб Севастьянович уже располагался в кабинете с табличкой «Директор». Войдя, Ира поздоровалась и вежливо сказала:

— Поздравляю.

— С чем? — удивился Глеб Севастьянович.

— С повышением в должности.

— Ах это, — он улыбнулся, — я уж и забыл, почти полгода прошло. Да вы присаживайтесь, Ирина Борисовна. — Он наклонился к селектору: — Риммочка, принесите-ка нам чайку…

Они уговорили по чашке, прежде чем Глеб Севастьянович перешел к делу:

— Понимаете, в чем дело, Ирина Борисовна, институт, несмотря на то, что тут вокруг все вроде как заполнено коммерческими фирмами, на самом деле живет. И даже некоторым образом здравствует. Правда, на данный момент в нем осталось всего лишь двадцать два человека и занимает он из всего здания только один этаж, да и тот не полностью… Но! — Глеб Севастьянович поднял палец. — Все эти люди заняты ДЕЛОМ. Каждый выполняет необходимую работу, которая приносит ему деньги. То есть овеществленное доказательство того, что его работа кому-то нужна. И это для меня — самая большая радость… — Он улыбнулся и посерьезнел. — Так вот, я тут консолидировал некую сумму денег, а точнее, около сорока тысяч долларов, для того чтобы создать людям более приемлемые условия для работы. Я не знаю, сколько это — много, мало… но это все, что у меня есть. На данном этапе. И я готов заключить договор с вашей фирмой на то, что вы эти условия создадите. Я специально искал кого-нибудь, кто не просто продаст нам стулья и столы, а именно озаботится созданием нужной атмосферы и условий. И то, что я слышал о вас… вы уж извините, но я перед нашим разговором навел еще кое-какие справки… так вот, то, что я слышал о вас, позволяет мне надеяться, что вы с этим справитесь. Ну как, возьметесь?

Ире потребовались очень серьезные усилия, чтобы не зажмурить глаза и не скрестить пальцы. Но она справилась… и тихо ответила:

— Да.

На следующий день она подошла к шефу и, смущенно теребя воротничок блузки, тихо сказала:

— Олег Константинович, я… уволиться хочу.

— Хочешь? — переспросил тот.

— Нет, не хочу, — мотнула головой Ира, — просто… ну так получается.

— Значит, совсем в свой бизнес уходишь, — усмехнулся тот. — Ну что ж, удачи тебе. Ну а как раскрутишься — знаешь, где бумагу и канцелярию покупать. Так ведь?..

А затем случилась беда. Вернее, едва не случилась… В тот вечер Ира возвращалась домой поздно. Машина была в гараже у Митрича, на очередной «профилактике». Поэтому до дома Ира добралась на метро. Ближний выход был уже закрыт, и потому ей пришлось выходить через дальний.

Почему ее понесло в тот переулок, она и сама не знала. Всю жизнь ведь боялась по нему ходить, даже днем, видно, предчувствовала что-то.

Эта пьяная или обкуренная компания семнадцатилетнего плебса вывернулась откуда-то внезапно. Иру мгновенно обступили какие-то молодые люди, кто-то схватил ее за руку, послышался чей-то пьяный голос:

— Ой, какая девушка… а что вы делаете сегодня вечером?

Вокруг заржали. Ира выдернула руку и буркнула:

— Отстаньте.

— Девушка нас не уважает… — издевательски продолжил тот же голос. — Она нами брезгует…

Ее тут же вновь схватили за руку и сразу же за другую.

— Нами не надо брезговать, девушка… а то мы обидимся.

Ей в лицо дохнуло перегаром, а затем чья-то рука рванула застежки блузки.

— Что вы делаете? — растерянно пролепетала Ира. — Перестаньте.

— Заткнись, шалава, — вновь дохнули ей прямо в лицо, — от тебя не убудет…

— Нет! Не смейте! — закричала Ира, но тут ей засветили такую оплеуху, что заболела челюсть.

— Тебе сказано — заткнись…

И в следующее мгновение ей резко задрали лифчик, обнажив грудь.

— Ты смотри, — заржал кто-то, — а сиськи-то — класс!..

И тут раздался глухой удар, и мимо пролетело чье-то тело.

— Эй, ты че…

Еще удар. Вопль. И удивленное:

— Мужик, ты… ля-я-я-а… ать… да ты… ах су… — Еще несколько ударов и топот множества разбегающихся ног. Ира почувствовала, как руки, державшие ее, куда-то исчезли, и обессиленно опустилась на землю. А в следующее мгновение над ней склонилось мужское лицо и сильный голос озабоченно спросил:

— Девушка, вам помочь?

Глава 7

Виктор сидел на кухне, обложившись томами Самуэльсона[6] вперемежку с Друкером,[7] и ожесточенно грыз карандаш. Время подходило к полуночи. Вдруг тихо стукнула дверь и послышалось торопливое шлепанье по полу маленьких ножек. Сонька подошла и, взобравшись на стул, серьезно заглянула отцу в глаза.

— Ты чего не спишь?

Но Сонька проигнорировала его вопрос.

— Пап, — серьезно начала она, — а где мама?

Виктор замер. Он давно ожидал подобного вопроса и… боялся его. Потому что не знал, что отвечать. Отвечать тем не менее было надо.

— Мама, — он тихонько вздохнул, — она ушла.

— Почему?

— Так получилось.

Похоже, Сонька что-то уловила в его лице, а может, бабушка что-то рассказывала… во всяком случае, она спросила:

— Она тебя обидела?

Виктор тихонько вздохнул.

— В общем, да.

Сонька задумалась.

— А если она придет и попросит прощения, ты ее простишь?

Виктор погладил дочку по головке.

— Я ее уже простил.

Сонька радостно вспыхнула.

— Значит, если она вернется — мы будем жить все вместе?

— Не знаю, — серьезно ответил Виктор.

— Почему?

Виктор снова вздохнул.

— Понимаешь, Сонь… вот помнишь, когда ты была совсем маленькой, то писалась в трусишки. И тебя никто за это не ругал.

Сонька серьезно кивнула.

— Ну вот. А если ты сделаешь это сейчас, то непременно поругают. Так ведь?

— Да, — кивнул ребенок.

— Так и другие люди: чем взрослее становятся — тем больше от них требуется. А мама — это вообще самая вершина, на которую может взойти человек, понимаешь?

Сонька мгновение подумала, а затем кивнула:

— Ага, а для вас, мужчин, — папа.

— Верно, — кивнул Виктор, — потому что можно стать самым знаменитым, самым богатым, самым талантливым, но если ты при всем при этом не сможешь стать настоящим папой… или мамой, то весь твой успех умрет вместе с тобой. Ну и ты как бы вместе с ним. А если станешь, то… нет.

Сонька вновь задумалась.

— А мама не смогла стать… мамой?

— Ну да.

— Но почему? Она же меня родила?

— Ну… это только первый шаг, — грустно усмехнулся Виктор, вспомнив, в какую панику ударилась Нина, узнав, что беременна, — можно сказать, самое простое из того, что нужно сделать, чтобы стать настоящей мамой.

Сонька опять задумалась.

— А если она уже научилась быть настоящей мамой?

— Ну… тогда, наверное, да, — кивнул Виктор, — только мы ведь пока этого не знаем. Вот поэтому я и сказал, что не знаю.

Сонька вздохнула.

— А я буду очень-очень сильно хотеть, чтобы она научилась.

— Тогда и я тоже, — усмехнулся Виктор.

Сонька просияла и, прильнув к нему, крепко обхватила его ручонками за шею.

— Я тебя очень-очень люблю!

— Я тебя тоже. — Виктор прижал ее к себе. — Ладно, беги спать…

Когда тихонько хлопнула дверь комнаты, он покачал головой и вновь пододвинул учебники. Он так боялся этого разговора, а оказалось, что все просто — достаточно было только сказать правду…

* * *

— До Шереметьево, шеф… и багажник открой.

Андрей послушно вылез из машины и… оказался в объятиях своего однокашника по училищу Гришки Покровского.

— Андрюха, братан!

— Гришка! — Андрей в ответ также стиснул приятеля в объятиях, а затем отодвинул его от себя, удивленно разглядывая. Гришка был в гражданке — в длинных брюках, рубашке и пуловере, но самая интересная деталь его костюма находилась на голове. Это была кипа — маленькая простенькая шапочка-колпачок, означающая, что ее носитель принадлежит к евреям-иудеям.

— А что… то есть как это ты?

— А вот так, — захохотал Гриша, — выяснилось, что у меня бабушка по маминой линии — еврейка. Всю жизнь звал ее бабой Олей, а она оказалась бабой Эльхой.

— Вот оно что… — протянул Андрей.

— Ну да, — радостно кивнул Гриша. В этот момент откуда-то послышался пронзительный женский голос:

— Григорий, ну где машина? Мама ждет!

— Сейчас! — крикнул Гриша и, повернувшись к Андрею, торопливо махнул рукой: — Вот что, Андрюх, давай во двор. У нас там чемоданов…

— Уезжаешь, значит, — тихо произнес Андрей, когда они, набив машину чемоданами, стояли и курили, ожидая, пока спустится «мама». — И куда, в Израиль?

— Официально — да, по линии СОХНУТ, но хотелось бы в Штаты… Нам тут подсказали варианты. Но даже если и нет, то все одно там лучше, чем здесь. А работу найду, — он хохотнул, — в конце концов, в армию пойду, в их армии танки тоже имеются… В этой стране ловить больше нечего. — Гриша вздохнул: — Эх, такую страну просрали, идиоты…

Андрей криво усмехнулся и промолчал.

— А я ведь верил, — горько произнес Григорий, — даже к Белому дому ездил. Вот этими руками баррикады наваливал. Этого пьяного урода слушал, разинув рот… да что уж там. — Он сокрушенно махнул рукой.

Андрей не ответил. Да и что тут скажешь…

Пару минут они молча курили, потом Гриша, затянувшись, спросил:

— Ну а ты как? Чего из армии ушел? Ты ж таким патриотом армии был… несгибаемым. Как и твой дед.

Андрей помрачнел и тихо произнес:

— Убили деда, Гриша…

— Дела-а, — ошеломленно произнес Григорий. — И как?

— Из-за квартиры.

Григорий снова помрачнел. С минуту они молча стояли, думая то ли каждый о своем, то ли оба об одном и том же, а потом Григорий тихо спросил:

— Нашли?

— Можно сказать и так, — усмехнулся Андрей.

— И что теперь? — с некоторой заминкой спросил Григорий, почувствовав, что ЭТУ тему Андрей развивать не намерен. — Сам сваливать не думаешь?

— Э-э нет, — Андрей зло сверкнул глазами, — эту страну, — начал он, слегка передразнив Гришину интонацию, — я им оставлять не намерен. За нее мой дед кровь проливал. Это — моя страна. И я здесь хозяин.

Григорий удивленно воззрился на него, потом покосился на старую обшарпанную машину, на раздолбанные Андреевы башмаки, потертую куртку и наконец заглянул ему в глаза… после чего внезапно тихо, но с какой-то затаенной надеждой, будто Андрей действительно являлся настоящим хозяином страны, спросил:

— А… если я вернусь, примешь?

Андрей окинул его спокойным взглядом и, едва заметно улыбнувшись, кивнул:

— Да. Только… ты там не особо задерживайся. А то придется в очереди стоять…

Денег с Григория Андрей демонстративно не взял. Только скупо усмехнулся:

— Тебе нужнее.

Чем вверг в немалое удивление его жену и тещу. Впрочем, удивление длилось недолго. Жена и теща тут же начали ругаться по поводу вещей.

— И зачем вы, мама, эту рухлядь тащите! — кипятилась жена, тыча пальцем в древнюю вязальную машинку.

— Ничего ты, Наталья, не понимаешь, — огрызалась теща. — Вещи ручной работы знаешь, сколько в Америке стоят? Я уточняла, мне Таисия Михайловна рассказывала. А главное — никаких налогов платить не надо и вроде как и не работаешь. Сиди себе на пособии… Я тут прикинула, мы с тобой вполне по три кофты в месяц делать сможем…

Вечером, поставив машину, Андрей наскоро перекусил макаронами с консервированным лечо и помчался на Мясницкую. Полтора месяца назад, сразу после того вечера с двумя пассажирами до Бирюлево, он записался на курсы английского языка, компьютера и… брокеров. То есть, наверное, если бы на глаза попалось какое-то иное объявление, он пошел бы туда. Но в той газете, которую он купил с твердым намерением что-то изменить в своей жизни (наверное, это было несколько наивно — попытаться изменить свою жизнь с помощью газетных объявлений, но ведь главное — это твердое желание что-то изменить, а шанс может прийти откуда угодно), первым ему на глаза попалось именно это объявление. Так что теперь ему приходилось вставать в пять утра, чтобы успеть что-нибудь заработать до шести, когда он прекращал «бомбить» и ехал на те или иные курсы. Сема смотрел на него как на помешанного.

— А оно тебе надо, Андрюха? Все равно нам туда не подняться. Там все уже давно поделено между своими.

Но Андрей только усмехался. Ох уж как всем все точно известно в этой жизни. Только ведь так оно или нет — никогда точно не узнаешь, пока не попробуешь…

* * *

— Павлуша, пора ложиться.

— Счас, мам!

Ира вздохнула и потерла руками глаза. Перед ней лежала вычерченная от руки таблица, в которую по левому краю были занесены позиции корпусной мебели, а сверху стояли названия производителей. Ну а на пересечении, соответственно, цены. Она заполняла эту таблицу уже шестой день. Дома, по вечерам. А с утра приносила на работу и заносила в компьютер. Конкуренция на рынке была достаточно велика, и ей удавалось выигрывать только за счет того, что большинство фирм предлагало изделия только одного-двух, ну максимум трех производителей. Она же работала с полутора десятками. И всегда могла подобрать необходимый набор, очень немного сдвинув планку в сторону более приемлемой цены или качества. Как требовалось клиенту. Но для этого необходимо было хорошо ориентироваться в предложениях рынка. А время на это оставалось только по вечерам и ночам.

— Вот, мам, смотри. — Павлик подбежал к ней и сунул рисунок. — Это ты. В машине. Видишь?

Ира посмотрела на детские каракули и улыбнулась.

— Спасибо, сын. Ты собрал портфель?

— Ага, — он серьезно кивнул, — я же не должен тебя подводить, правда?

— Конечно, — так же серьезно кивнула она в ответ. — У нас же с тобой у каждого есть работа. Твоя — учиться.

— А твоя — денюжки зарабатывать, — все так же серьезно проговорил Павлик.

— Ну да, — рассмеялась Ира, — можно сказать и так. Ну беги, ложись…

Когда Павлик затих, Ира отодвинула каталог и задумалась, припомнив историю с нападением. К сожалению, сказка не стала реальностью. Ее нечаянный спаситель, его звали Никита, уже имел жену с ребенком и очень их любил. Он в свое время окончил философский факультет МГУ, но работал охранником.

Как он пошутил, философы в наше время не столь востребованы, как охранники.

Впрочем, и охранником, судя по всему, он был хорошим. В свое время по убеждению, даже вопреки воле родителей, пошел в армию. Хотелось, как он говорил, испытать себя, понять, трус ты или нет. На службе повидал всякого, даже в плену побывал. И вот теперь реализовывал полученный опыт.

Ира, к которой он зашел на чашку чая (а больше для того, как она потом поняла, чтобы дать ей время слегка успокоиться и прийти в себя), выбрала момент и тихо спросила:

— А почему вы бросились вот так, молча, не спрашивая, из-за совершенно незнакомой?..

— А что тут спрашивать? — удивился Никита. — Если двое держат девушку, третий ее раздевает, а еще несколько стоят рядом и пускают слюни, то что тут непонятного?

— Но… их же было много!

— Ну и что? — Он серьезно посмотрел на нее. — Это же не арифметика, где важно правильно посчитать. Тут все просто. Ты или мужик, или нет…

— Но… они могли вас убить… или покалечить.

— Это не так страшно, — серьезно ответил он, — когда калечат другие. Гораздо страшнее, когда калечишь себя сам, позволяя себе поступки, после которых уже никогда не будешь себя уважать. К тому же, — он улыбнулся, — все было не так и опасно. Я эту породу знаю. Это крысеныши. Если знаешь, как с ними обращаться, то никаких проблем.

— Да уж, — кивнула Ира, окидывая его могучую фигуру. Росту в нем было никак не меньше метра девяносто. Лицо суровое — перебитый нос, несколько шрамов…

— Такой, как вы, топнет — разбегутся.

— Нет, — мотнул он головой, — никаких притопываний и прихлопываний. Наоборот, с такими надо сразу бить насмерть. Вот тогда они очень быстро разбегутся. Они этого жуть как боятся… ну, когда насмерть.

— Вы… кого-нибудь убили? — холодея, спросила Ира.

— Нет, — он вновь улыбнулся, — на этот раз Бог миловал… Ладно, пойду я. Мои уже заждались, наверное. Удачи вам и… не ходите больше так поздно…

Он ушел, а Ира еще долго сидела у окна и думала, ну почему она не встретила в своей жизни такого… витязя?

Ира вздохнула и вновь придвинула каталоги…

Кое-что интересное она нарыла, когда уже начало светать.

— Интересно, интересно, — пробормотала Ира и, не удержавшись, зевнула. Но тут же прикрыла рот ладошкой и принялась лихорадочно листать каталог.

— … «Оптима», Словакия. Это что же, модельный ряд у них такой же, как у итальянцев, а цены почти в полтора раза ниже? Хм, а как с качеством? Какие магазины ею торгуют? Угу… угу… завтра надо съездить посмотреть, — она подняла глаза и бросила взгляд на часы, — то есть уже сегодня.

Часы показывали половину пятого. Ира покосилась на ворох каталогов, которые еще предстояло проштудировать, и потянулась, с хрустом разведя руки. Пожалуй, на сегодня все. Голова уже тяжелая. Как эту «Оптиму» еще не пропустила…

Она встала, собрала каталоги и тихонько отнесла их в комнату. Павлик спал, раскинувшись попрек диванчика и сбив ногами одеяло. Ира накрыла его и подоткнула сбоку. Затем вернулась на кухню. Надо было лечь и поспать хотя бы пару часов, а то потом весь день будешь как вареная. Но спать не хотелось. Она налила в чайник воды и ткнула кнопку. Затем повернулась, достала из шкафчика пакет с развесным зеленым чаем и засыпала в френч-пресс. Когда вода закипела, Ира залила чай кипятком и дала постоять пять минут. Затем слила воду и по новой залила кипятком. Зеленый чай можно заваривать до пяти раз, но она больше всего любила вторую заварку. Опершись спиной о стену, Ира пила чай маленькими глоточками и думала, а стоит ли все это такой жизни — ни сна, ни отдыха… Нет, конечно, финансово стало легче. Диванчик вон Пашке купила, а то у него уже ноги с детской кровати свешивались. Машину опять же поменяла. На подержанную «девятку». Но сколько она выдержит… А потом вдруг у нее перед глазами нарисовалось лицо Надежды Николаевны, красное от мороза и закутанное в шаль, намотанную вокруг старой песцовой шапки еще советского пошива, и она представила себя… такой же… через двадцать лет… и содрогнулась. Ну уж нет — ночами спать не буду, землю рыть, но от такой жизни убегу!..

* * *

Жабу грохнули на съезде с сестрорецкой трассы. Киллеры все рассчитали точно. Когда кортеж из двух «мерседесов»: ехавшего впереди чемоданообразного «шестисотого» и следовавшего сразу за ним «Гелендвагена» с охраной притормозил, чтобы свернуть на узкую дорожку, ведущую к элитному поселку, расположенному на берегу Финского залива (улицы которого специально были спроектированы так, чтобы по ним не мог пройти танк, вот такое было необычное пожелание у заказчика к архитекторам), из леса напротив раздались автоматные очереди. Шансов у Жабы не было. Киллеров было трое. Двое сразу ударили по «шестисотому», причем не по водителю, а по заднему сиденью. Третий расстрелял водителя «Гелендвагена», отчего тот, не завершив поворот, улетел в кювет и перевернулся. Водитель «шестисотого» вполне закономерно надавил на газ, торопясь побыстрее вывезти своего пассажира из-под обстрела, так что, пока оглушенные братки выбрались из перевернувшегося джипа, пока «шестисотый» долетел до охраняемых ворот, пока дежурная смена добралась до поворота, киллеров уже и след простыл. По следам определили, что те проскочили лесом до поворота шоссе, а там их ждала машина.

Когда на место происшествия прибыл Кабан, правая рука Жабы, преследователи уже вернулись к месту трагедии, ругаясь и утирая пот. Кабан вылез из джипа («шестисотый» по статусу полагался только Жабе) и мрачно окинул взглядом открывшуюся картину.

— Ну че?

— Ушли, — угрюмо ответил Ладья, держась за разбитую голову, наскоро перетянутую бинтом. Он отвечал за охрану Жабы и находился в том самом перевернувшемся джипе.

— Слышь, Кабан, — подал голос один из «быков», — я тут это… того еврея видел.

— Кого?

— Ну, который у Жабы в советниках ходил.

— Иди ты!

— Точно, — упрямо набычился тот, — вон там стоял. Спокойненько так. Улыбался, сволочь. Я еще удивился, чего это он тут делает? А как по машине Жабы стрелять начали, так даже и захлопал. Вроде как… Нас же в тот момент как раз с дороги снесло.

Кабан задумался.

— Он последнее время все с Турком якшается, — подсказал Касса, ближайший советник Кабана. На лице того тут же нарисовалось понимание.

— Так это ж Турок Жабу завалил!

Все посуровели. Кабан повернулся к Кассе:

— Так. Где сейчас Турок?

— В это время он обычно в бильярдной на Крестовском тусуется.

— Ага, — кивнул Кабан, — давай, звони нашим, пусть достают стволы и подтягиваются к бильярдной. Поедем за Жабу мстить.

Лица всех присутствующих окрасились затаенной радостью.

— А че с тем евреем? — переспросил «бык».

— Мочить суку! — сурово постановил Кабан и полез в машину.

— Вот это дело, — просиял «бык»…

Турка завалили на ступенях казино. Он как раз повернулся, чтобы что-то сказать Каракуму, своей правой руке и номинальному владельцу этого самого казино, как вдруг посредине его лба образовалась темно-красная точка, а затылок вынесло, забрызгав мозгами Турка новую шубку его очередной подруги. Та отчаянно завизжала. Охранники, обступившие обоих боссов, выхватили пистолеты и ошалело завертели головами, ища глазами, откуда прилетела эта предательская пуля.

— Вон он, сука, — заорал кто-то и, вытянув руку, принялся палить по чердачному окну старой пятиэтажки. К нему тут же присоединились и остальные. До пятиэтажки было метров сто-сто пятьдесят, для пистолета многовато, так что ни одна пуля по нужному окну не попала, зато вовсю досталась окнам пятого и четвертого этажей. То есть тем, кто не имел никакого отношения к совершенному убийству. Ну да кого волнуют какие-то там лохи?..

Расстреляв по магазину, вся свора рванула в ту сторону, но, пробежав всего два десятка шагов, была остановлена ревом Каракума:

— Стой, они уже слиняли!

Все остановились, тяжело дыша. Тут один из охранников подался вперед.

— Слушай, Каракум, а че там тот урод делал?

— Какой? — не понял тот.

— Ну этот, плюгавый такой, с бородкой, который в финансовых советниках у шефа ходил.

— Где?

— Да он же прямо напротив стоял. На той стороне улицы.

— Ты че, пьяный, что ли? — Каракум сгреб охранника за грудки и притянул к носу. Но это ситуацию не прояснило. Запах, если он и был, перебивался его собственным. Они с Турком за последние два часа усосали, считай, по пузырю на нос.

— Сегодня в рот не брал, — обиженно протянул охранник.

— Так ты точно видел?

— Как тебя, — убежденно произнес охранник. — Стоял и лыбился.

Каракум задумался. Тот тип Каракума сторонился. Все больше с шефом и с Боярином тусовался… На лице Каракума появилось выражение, будто его только что посетило озарение.

— Так ведь… это ж Боярин Турка убрал.

— Как это? — переспросил кто-то.

— Точно, — убежденно заявил Каракум, — все под себя подгрести хочет. А тот тип на него работает.

Он решительно вскинул ствол и передернул затвор.

— Так, Хазар, собирай наших, едем к Боярину…

Хазар сурово кивнул и лихим жестом вогнал в рукоять пистолета свежий магазин.

— А с тем типом-то что?

— Кончать гада, — твердо приказал Каракум…

Над широкими просторами страны вовсю гремела канонада. Люди-звери, сурово насупив брови, шли стеной друг на друга, утверждая свое право сильного и демонстрируя друг другу и всем окружающим, кто из них сильнее и безжалостнее, кто более остальных отринул все человеческое и стал настоящим зверем, сильным и жестоким… То один, то другой взбирался наверх и гордо утверждался на вершине, силой доказав, что именно он круче всех и именно он — сила и власть, и никто ему не указ, и он сам себе закон, а значит, будет именно так, как он того захочет! Но затем гремел следующий выстрел, или взрыв, или очередь… и на вершине оказывался новый вожак. До следующего взрыва, выстрела или очереди. Они шли тем же путем, что прошли до них те, кому они так старательно подражали. Степные волки, саблезубые тигры, пещерные львы. Прошли и сгинули, ибо, как оказалось, Господь ДЕЙСТВИТЕЛЬНО отдал этот мир во владение человеку. И из всех зверей в нем выжили только те, кто сумел ужиться с человеком, стать ему полезным или хотя бы не особо опасным. И этих ждала та же судьба. Только они пока об этом даже не догадывались…

Часть II

Пройти сквозь шторм

«…На работу Сергей опоздал. Мысленно попрощавшись с премией, он всунул карточку в таймер на входе (тот полусекундной пулеметной очередью пробил время входа, отпечатанное уже красными чернилами) и двинулся к лифту. В принципе, вполне можно было отпроситься, прийти попозже и даже оформить отгул, но его смена начиналась с двадцати трех тридцати, а самолет старшенькой прилетал в семь, так что к девяти, максимум к полдесятого, они должны были быть уже дома. А от дома до работы ему добираться минут пятнадцать. Так что никакого смысла отпрашиваться и уж тем более оформлять отгул не было. Но, как оказалось, колесом сегодняшние неприятности только начались. Во-первых, рейс задержался. Во-вторых, когда самолет уже приземлился, служба безопасности аэропорта и пограничники перекрыли посадочную зону. Как выяснилось, рейсом из Франкфурта прибыли шестеро транзитников-гватемальцев, которые, едва добравшись до здания аэропорта, тут же сожгли свои паспорта и заявили, что просят политического убежища. Подобные действия не были новостью. Было ясно: гватемальцы, еще оформляя билеты из своего Франкфурта до какого-нибудь Рангуна, уже планировали всю эту бодягу. Последние лет пять иммиграция в Россию возросла на порядок. Хотя приезжим из совсем уж дальнего зарубежья ловить было особо нечего. Работодатели таковых не слишком жаловали. Сергею даже как-то раз попалось на глаза объявление: „Требуются рабочие на стройку. Приветствуются граждане России, Германии, Украины, Финляндии, Австрии, Молдавии, Таджикистана и Узбекистана. Граждан курдской, арабской, румынской и турецкой национальностей просьба не беспокоиться…“ Конечно, объявление было глупостью. Несомненно, у давшего его начались трудности с правоохранительными органами, уж больно явно от него несло признаками расовой дискриминации. А к этому вопросу органы подходили принципиально. Но фактически дело обстояло именно так. Работодатели охотно нанимали на работу европейцев, тех же немцев, датчан, а также итальянцев, шведов или, скажем, поляков. С не меньшей охотой брали и некоторых бывших соседей по СССР, например молдаван, украинцев, таджиков, армян, азербайджанцев, узбеков и казахов. Эти считались как бы своими, можно сказать, родственниками, как-никак даже школьные программы в этих странах пусть и в разной степени, но согласовывались с российской, а в большинстве этих стран экзамены по русскому языку и русской истории были в числе итоговых за курс средней школы. Зато большинство работодателей как черт от ладана шарахались от курдов, турок, арабов или, скажем, марроканцев, ну и тех же гватемальцев, например. Каковых на просторах России за последнее время развелось немало. Полиция время от времени устраивала облавы и целыми самолетами отправляла их на родину, но через некоторое время те возвращались снова. В Думе уже давно дебатировался законопроект, призванный резко ужесточить иммиграционное законодательство и расширить функции пограничного контроля, но его принятие как-то затягивалось. Ходили слухи, что к этому причастно могущественное туристическое лобби, которое опасалось принятия подобных санкций с противоположной стороны. По мнению Сергея, зря. Русского туриста во всем мире любили и рассыпались перед ним мелким бесом. Поскольку турист этот был многочисленный и денежный. Впрочем, его семья предпочитала проводить отпуск дома. Они мир уже посмотрели. Дети увидят и так, через школьные экскурсии (даже как-то жаль, что в те времена, когда учился Сергей, ничего подобного еще не было). А такого выбора маршрутов, как в России, никакая другая страна предложить не может: хочешь у моря — на песке пузо грей, хочешь — в гейзерах среди ледников купайся, хочешь — на лыжах с гор катайся и без всяких заморочек с визами, таможнями, погранконтролем. Заплатил деньги — сел, поехал. А то, что по уровню сервиса русский турбизнес только на третьем месте в мире, да и черт с ним. Не везде же первыми быть. Да и особой разницы между обслуживанием в отеле „Royal Palm“ на острове Иския под Неаполем, где они отдыхали шесть лет назад, и в семейной гостинице „Звонкий ключ“ под Анапой, принадлежавшей милому семейству Шинкаренко, куда они ездили вот уже пять лет подряд, он не заметил. И вообще им там не понравилось. Толпы престарелых немцев, мочащих свои сморщенные мощи в термальных бассейнах, а из развлечений только тупое „возилово“ по местным достопримечательностям. То ли дело в Анапе: рафтинг, пара- и дельтаплан, купание с дельфинами и регулярные конные прогулки. А еще они как-то купили двухдневную путевку в Красную Поляну и прямо посреди лета вдоволь накатались на горных лыжах. А какие вкусные пирожки с капустой подавались у Шинкаренко на завтрак! Редко кто из отдыхавших ограничивался одним или парой. Их выпекала бабушка Шинкаренко по старинному домашнему казацкому рецепту…

С гватемальцами разобрались довольно быстро. Согласно международному законодательству подобных „беспаспортных“ пассажиров следовало немедленно посадить на тот же самолет, на котором они прилетели, и отправить обратно. Но, поскольку почти одновременно с франкфуртским во Внуково приняли еще одиннадцать международных рейсов, гватемальцы рассчитывали, что установить, каким рейсом они летели, будет сильно затруднительно, а то и невозможно. А уж там как-нибудь зацепимся, разжалобим… Однако номер не прошел. Гватемальцы не знали, что уже год как все самолетные трапы всех аэропортов России были оборудованы цифровыми камерами, фиксирующими лица пассажиров, выходящих из самолета. Все полученные фотографии тут же сверялись с базами данных ФСБ, МВД и Интерпола, так что к тому моменту, как пассажир подходил к стойке паспортного контроля, некоторых из прибывших там уже ждали. А все остальные пассажиры, как правило, оказывались приятно удивлены тем, как быстро, прямо-таки молниеносно работают русские пограничники. Еще бы, русские уже давно держали неофициальный рекорд — в среднем семь секунд на оформление пересечения границы одним иностранным гражданином и не более пяти — своим. Ну и, естественно, эти фотографии использовались службой безопасности аэропорта для выявления таких вот „хитрых“ транзитников. Когда гватемальцы об этом узнали, с ними случился шок. Только этим, пожалуй, можно объяснить то, что трое из них, швырнув вещи, дунули внутрь терминала, надеясь как-нибудь проскочить или спрятаться. Всех троих выловили через двадцать пять минут, и нормальный пропуск пассажиров возобновился, но Сергею все это стоило потери почти трех часов и… квартальной премии.

Едва он расписался в журнале приема смены и бухнулся на свое кресло, как тут же зазвонил телефон. Сергей тяжело вздохнул. Судя по мелодии звонка, его желал видеть сам Александр Игоревич, дежурный директор, на местном жаргоне Полковник. Александр Игоревич был из военных, отставник, с соответствующими замашками… И причина вызова совершенно ясна. И так уже ясно, что с премией придется распроститься, так нет же — еще на ковер вызывает…

К его удивлению, Полковник оказался настроен вполне благодушно. Крепко пожав руку Сергею, он кивнул на кресло перед собой.

— Садись, Сергей Родионыч… — И, придав своему лицу выражение значительности, начал: — Вот, руководство поставило передо мной задачу переговорить с тобой по одному важному вопросу.

Сергей слегка напрягся. Вряд ли руководство могло сильно рассердить его единичное опоздание… да и вообще, рабочий день закончился пять часов назад, а еще полчаса тому назад никто, кроме самого Сергея, не знал, что он опоздает…

— Дело в том, что компания заканчивает строительство большого диспетчерского пульта в Германии, — продолжал между тем Полковник. — Туда нужен старший руководящий состав, ну, там, старшие смен и все такое… А ты парень добросовестный, ответственный, в армии служил, по работе к тебе никаких претензий… Поэтому есть мнение откомандировать тебя в этот, как его… — Полковник запнулся, схватил со стола лист бумаги с каким-то текстом, напряженно всмотрелся, а затем облегченно выдохнул: — Кенигвустерхаузен, на должность старшего смены.

Сергей ошарашенно потерся щекой о плечо. Почему он? Петрович, вон, дольше его работает, да и вообще, образование у него профильное, а у Сергея только заочное. И как же „Бобер“? В Европе на внедорожники такие налоги…

— Ты подумай, подумай, — настойчиво талдычил Полковник. — Зарплата вырастет — раз, авторитет в компании поднимется — два, а через пару лет, как поможешь нашим немецким товарищам работу организовать, вернешься сюда уже тоже старшим смены. А там, глядишь, и меня сменишь. — Полковник засмеялся. Сергей вздохнул. Уезжать от привычной, налаженной жизни, достатка и безопасности решительно не хотелось. Но деваться, судя по всему, было некуда. В компании практиковались командировки сотрудников Центрального диспетчерского пульта в региональные подразделения. Считалось, что это укрепляет горизонтальную связность компании и не дает, так сказать, застаиваться крови у персонала. Конечно, лучше было бы командироваться на пару лет куда-нибудь к себе, в Иркутск там или Ростов, но, с другой стороны, вполне могли предложить и тот же Париж или Лондон. А там, говорят, вообще жуть, женщинам без хиджаба на улицу лучше не показываться: или проституткой обзовут, или вообще обольют чем-нибудь вонючим. Тем более что зарплаты у персонала, работающего за рубежом, действительно выше. Таким образом руководство компенсировало, так сказать, снижение уровня жизни сотрудников, работающих за пределами страны.

— Ну… если я нужен компании… — Сергей запнулся, не в силах повторить озвученное Полковником название, — там… то я согласен. Только вот… я сегодня на работу опоздал.

— Ну, это не проблема, — расплылся в улыбке Полковник. — Давай сюда карту.

Сергей протянул картонку с напечатанными красным цифрами.

— Дочку, что ль, встречал?

— Ну да… — кивнул Сергей. — Сначала самолет задержался, а потом с иммигрантами проблема возникла. Так что… — Он развел руками.

— На. — Полковник протянул ему карту обратно. Красные цифры были перечеркнуты жирной чертой, а рядом стояла подпись Полковника и слово „Дозволено“. Между тем Полковник продолжил:

— Готовься, через месячишко поедешь на внеочередной тренинг, а уж затем и в Германию. Месяца через четыре и семью перевезешь. Жена у тебя — медсестра, как мне помнится? Ну так с работой проблем не будет. Наш медперсонал любая ихняя больница с руками рвет. Ну а дети… Русских школ там сейчас немерено, так что где детям учиться — выберешь. Не забудь только проверить, чтобы эта школа была зарегистрирована в нашем Минобразовании. А то дети со школьными экскурсиями пролетят…»

* * *

— Все читаем?

Господин Каспар закрыл книгу и повернулся к неожиданному, хоть и вполне ожидаемому гостю. Господин Бальтазар был весел и доволен собой.

— И как книга, нравится?

— Да в общем — да. Правда, пока там только фантастика, — улыбнулся господин Каспар.

— Ну-ну… — Господин Бальтазар снисходительно кивнул. — А как вам вообще? — Он повел рукой по сторонам. Господин Каспар задумчиво посмотрел на вечереющую Москву, на фонари, даже здесь, в центре, горящие через один, на огромную безобразную ямину посреди Манежной площади. Слева, со стороны Охотного ряда, послышался визг тормозов, а затем удар. В задницу старому, угловатому «Опелю Омеге» с размаху въехала не менее старая «шаха». Вроде как все понятно, кто сзади — тот и виноват, но водитель «Омеги» не стал дожидаться разборок, а вылетел из своей машины с монтировкой наперевес.

— Ах ты… да я ж тебе на…

Звон стекла, вопли и мат, мат, мат…

Господин Каспар вздохнул:

— Да уж, впечатляет… Я даже удивлен, насколько успешно вы справились со… своей функцией.

Господин Бальтазар пожал плечами.

— А что вы хотели? Способность противостоять мерзости, как правило, базируется на некой идеальной основе, иначе говоря, на вере, на первом уровне даже не так уж важно какой — в бога, в коммунизм, в светлое будущее, во вселенский разум, в абсолют единения с природой… А у этих людей как раз и уничтожили эту самую идеальную основу. И мерзость радостно взяла свое.

— Но все равно, так…

— Так ведь и я не дремлю, — усмехнулся господин Бальтазар. — Большинство из тех, кто считает себя моими мм… работодателями, — кстати, каждый из них уверен, что я работаю только на него одного… Так вот, все они имеют одну общую черту, благодаря которой мне очень легко ими управлять. Они слишком жадные.

Господин Каспар понимающе кивнул. Да, все просто. В этом хаосе каждый из новых хозяев имел уникальные возможности для построения и, главное, почти неограниченного расширения своего собственного «порядка». Но размеры любого «княжества» в первую очередь ограничены способностями самого «князя». А эти новоявленные «князья», или скорее «ханы», с помощью господина Бальтазара очень быстро расширяли свои «ханства» до таких пределов, которые намного превышали их собственные возможности. И эти «ханства» обрушивались, еще больше усиливая хаос и кровавую смуту. Это происходило по разным причинам: то «вассалы», окрепнув, начинали тяготиться зависимостью и оттого демонстрировали бывшему хозяину свои собственные звериные клыки или, польстившись на посулы иных «ханов», перебегали к ним, то, наоборот, «ханы», опасаясь за свою власть, начинали «прореживать» ряды «вассалов», заставляя последних драться не на жизнь, а на смерть. А то и просто «ханство» разваливалось, не выдержав алчности хозяина или доведенное до ручки бестолковостью управления. Проворачивать подобное было тем проще, что господин Бальтазар действовал, на первый взгляд, строго в интересах своего нанимателя. Помогая ему заглатывать все новые и новые вкусные куски…

— А главное, они совершенно не хотят учиться, — продолжил господин Бальтазар. — Они используют открывшиеся возможности, чтобы сладко жрать, мягко спать, обвешивать себя золотом, кататься в, как это здесь говорится, «крутых» тачках, покупать дорогих шлюх или записных мачо, но не для того, чтобы хоть как-то подняться над собой обыденным… А те, кто внизу, тоже просто терпят и точно так же не хотят меняться. Представьте себе, нынешнее юное поколение почти поголовно не хочет получать образование, развивать себя. Они хотят сразу стать «крутыми». Вот так, проснулся — и уже «крутой». — Он покачал головой. — Я вообще не понимаю, почему мы выбрали именно эту страну?

Господин Каспар пожал плечами:

— Да я и сам не очень понимаю… может, потому что ОН сказал: кто много страдал, тому многое и воздастся? А впрочем, может, и потому, что иначе ВРАГУ здесь было бы легче всего одержать победу?

— А нам? — тихо спросил господин Бальтазар.

— Ну… вы-то справились прекрасно. Я еще не припомню подобной разрухи в стране, вроде как не пережившей ни проигранной войны, ни… победоносной революции.

— Вот именно, вроде как… — хмыкнул господин Каспар, — и я думаю, что и «вроде как» только благодаря усилиям нашего друга Мельхиора. Не так ли, мой друг?

Господин Мельхиор поставил на столик дымящуюся чашку кофе и хмыкнул:

— Да уж, мода на пластиковые стулья добралась и сюда тоже, к сожалению… А что касается моих усилий… то нет, не особо. Просто людям не свойственно признавать свои поражения. И потому они сами с удовольствием создают себе иллюзии. Я лишь так, чуть-чуть помогаю. Вот и по этому поводу они вполне себе справились сами. А насчет того, почему мы занялись именно ей… я не думаю, что потому, что ВРАГУ здесь было бы легче. Не стоит недооценивать этих людей. Они создали свое государство тысячу лет назад, вернее, так сегодня считается, а на самом деле гораздо раньше. И за это время было всякое. И разруха была. Я прямо скажу, не чета этой. Многие города обезлюдели или лежали в руинах и пепелищах. И всегда рядом с ними были могущественные враги и соперники, не упускающие своего, как им казалось, шанса. И что же — живут. Вы вот вспомните: тогда, почти две тысячи лет назад, тоже ведь сомневались — а получится ли? Глухая римская провинция, населенная малочисленным народцем с крайне ортодоксальными взглядами, практически остановившимся в своем развитии. Никто из нас не верил, что они смогут принять то новое, что нес ОН в этот мир. Да еще появившись в нем не в сиянии полной силы и блеске могущества, а… маленьким мальчиком в ветхих яслях на сбитой соломе… И таки да, все верно, не приняли, остались при своей вере, я уж не говорю обо всем остальном. Но… — Он оборвал фразу, а затем, покачав головой, тихо, но твердо произнес: — И они — тоже справятся…

Глава 1

В то утро Виктор появился на работе намного раньше обычного. Антонина Алексеевна «добивала» годовой отчет, и потому все проводки ему приходилось делать самому (ну не было у них пока возможности взять еще одного человека в бухгалтерию). А он вчера «взял отгул» (это было даже несколько смешно — брать отгул у самого себя), чтобы сходить с Сонькой в цирк. Так что сегодня у него на столе высилась горка бумаг аж за два дня. К тому же после обеда его ждала встреча с Тимуром. Да еще обычная ежедневная текучка… Поэтому ничего другого, кроме как прийти на работу часам к шести утра, ему не оставалось.

Его новый «офис», в который они перебрались из гаража, сильно напоминал тот, который был у Мякишева, когда он к нему пришел. И хотя подвал был явно другой, но обустроились они тут совершенно привычно. Даже столы и стулья расставили на те же самые места. А куда деваться, на нормальный офис они пока не заработали…

Это произошло, когда он уже почти управился с проводками. О том, что происходит что-то недоброе, Виктор догадался по тому, как в биндюге экспедиторов, примыкающей к его выгородке и всегда наполненной гомоном голосов, внезапно установилась тишина. Он приподнялся и выглянул наружу (выгородка была настолько узкой, что ему даже не пришлось вылезать из-за стола). В дальнем конце подвала, у входа, стояли трое. Двое кавказцев и русский с крайне колоритной внешностью — выбритым затылком, тяжеленной золотой цепью на могучей шее и золотой «гайкой» на пальце (подобный набор в определенной среде стал уже чем-то вроде униформы). Он стоял в полосе света, падавшей из открытой двери, поэтому все эти причиндалы просто бросались в глаза.

Все трое что-то свысока выспрашивали у Семеныча, а тот робел и мял в руках кепку. Виктор нахмурился. Это что за типы? «Крыша» у него имелась, и отношения с ней были вполне приличными. «Крышу» Виктору привел Тимур. По его, впрочем, собственной просьбе. Жизнь так устроена, что за безопасность и установление и соблюдение каких-то правил всегда надо платить. Древние люди и в государство-то объединились именно для того, чтобы иметь возможность выделить из своей среды и высвободить от охоты или, там, работы на пашне неких людей, которые и будут обеспечивать их общую безопасность. Ну или, по другому варианту, эти люди сами высвободились и установили для остальных такие правила. Суть-то не менялась. Остальные в конце концов с этим согласились и приняли подобный порядок вещей. И по большому счету от этого только выиграли. Потому как именно с того момента, как на земле появились первые государства, жизнь человечества начала все более и более улучшаться. Ибо ныне даже в самых бедных и отсталых государствах Африки, где свирепствуют голод и нищета, живут все-таки не в пример лучше, чем первобытные племена, которые, несмотря на каннибализм и всеядность, могли полностью вымереть всего лишь за одну неудачную зиму. А если уж сравнивать с уровнем жизни в развитых странах… Так что Виктор воспринимал выплаты «крыше» как некий налог, компенсируемый, впрочем, стараниями Антонины Алексеевны «оптимизацией» налоговых выплат родимому государству. И Виктор считал это правильным. Раз государство не справляется со своими задачами, то и нечего разевать рот на его деньги. А «крыша» не только брала деньги, но и худо-бедно «решала вопросы», причем с гораздо большей эффективностью, чем, скажем, родимая милиция…

В этот момент Семеныч махнул рукой в сторону его выгородки, и все трое непрошеных гостей повернулись и уставились на Виктора. Торчать за выгородкой в полускрюченном состоянии теперь становилось смешно. И Виктор, сдвинув стол, выбрался наружу.

Трое «гостей» все так же молча стояли и смотрели на него, ожидая, что он подойдет. Виктор усмехнулся про себя. Ну-ну, плавали — знаем. Не со мной вам в эти гляделки играть, сам такой… Его довольно большой спортивный и не такой уж маленький предпринимательский опыт доказывал, что в случае любого возможного конфликта в первую голову надо показать, что умеешь, так сказать, держать удар. Стволы в нос, наручники, прикованные к батареям отопления, и все такое прочее появляются потом. Причем чаще всего, если ты покажешь, что тебя легко сломать. А если нет, то в девяти случаях из десяти все кончается «собеседованием». Нет, в принципе возможность нарваться на беспредельщиков остается всегда, но беспредельщики, как правило, долго не живут. Либо в конце концов понимают, что ощущение полной свободы и беспредельности собственной воли всего лишь ощущение, а жизнь даже в такой теневой, криминальной среде все равно подчиняется неким правилам и установлениям, и остепеняются, либо, что чаще всего, просто нарываются на пулю. Стволы ведь вещь такая: чем чаще пользуешься, тем больше вероятность, что используют по тебе, просто решив, что даже и не стоит пытаться договориться. Мол, чего с таким договариваться-то… Так что гляделками нас не возьмешь… Похоже, «гости» тоже это поняли. Потому что переглянулись и нехотя двинулись к нему.

Когда они подошли вплотную, Виктор, не давая им первыми начать разговор, негромко буркнул:

— Ну, че надо?

«Господа» переглянулись. Потом «пацан» с цепью набычил голову и угрожающе прорычал:

— Ты, что ли, Крагин?

Виктор молча кивнул, продолжая сверлить гостей взглядом.

— Собирайся, с нами поедешь.

Виктор с напускным удивлением качнул головой:

— С какого это? У меня и так дел до черта.

— Чего? — еще больше набычился «пацан». — Ты че, не понял? Тебе пупулярно объяснить?

Виктор пару мгновений боролся с желанием объяснить этому «пацану» кое-что из русской грамматики, но перегибать палку не стоило. Бизнес — территория прагматики. И вступать в конфликт с теми, кто обеспечивает соблюдение правил, для бизнеса плохо. Он от этого болеет и худеет. Это не означает, что подобное совсем невозможно. Но следует понимать, что, как только ты это сделаешь, тут же переходишь на другое «поле». Со своими правилами игры. Отличными от обычных. А это значит, что о спокойном бизнесе можно забыть, ибо тот вид деятельности весьма беспокойный. Так что если готов — то вперед, а если в твоих ближайших планах как раз более-менее спокойный и стабильный бизнес, то изволь играть по уже установленным правилам. Но соглашаться сразу было нельзя. Все как на ковре. Если дашь слабину, покажешь, что готов «лечь», то тут же начнут давить так, что мама дорогая…

— Я чего-то не понял, пацаны, че за базар? Если есть вопросы — к Ревазу, а меня своими проблемами не грузите.

— Ты че, совсем оборзел? — вскинулся «пацан». — Да я тебя…

Виктор сделал шаг назад, разрывая дистанцию, и ушел в нижнюю стойку. Слева подтянулся Игорь. Справа Рустам и Сашка Пагрушев. Пагрушев был старшим братом его ученика Тольки. Сашка тоже когда-то у него занимался, но потом поступил в техникум и увлекся новомодным тхеквондо. Техникум он давно закончил и уже успел отслужить в армии. В отличие от брата Виктор запомнил Сашку как парня спокойного и немногословного. Звезд с неба он не хватал, но пахал самоотверженно. Так что когда в прошлом декабре парень появился на пороге гаража, смущенно теребя в руках поношенную лыжную шапочку, Виктор только обрадовался. Когда на фирме появляется еще один человек, на которого стопроцентно можно положиться, это только к лучшему.

В подвале установилась напряженная тишина. Несколько мгновений все меряли друг друга злыми взглядами, затем один из кавказцев растянул губы в подобии широкой улыбки.

— Ай, дарагой, зачем нервничаешь?

Виктор окинул кавказца взглядом исподлобья и слегка расслабился, продолжая, впрочем, внимательно следить за всеми тремя.

— Я — не нервничаю. Чего мне нервничать? Это вы тут права качать пытаетесь. Я же сказал: все вопросы к Ревазу. А мне с вами тут рассусоливать некогда. Мне дела делать надо.

— У нас вопросы не к Ревазу, а к тебе, дарагой. Хочешь Ревазу позвонить — звони. Вместе разговаривать будем. Но только зачем? На тебя никто просто так наезжать не собирается. Поговорим, обсудим одно дело и спокойно разойдемся. Незачем уважаемых людей беспокоить.

Кавказец вновь улыбнулся и прижал ладонь к сердцу:

— Дарагой, мамой клянусь, сам не знаю. Батоно сказал — пригласи человека, разговор есть.

Виктор задумался. Похоже, первый раунд остался за ним. «Пацаны» пошли на попятный. Похоже, или дело действительно не столь важное, или их позиции в этом деле таковы, что разговор «по понятиям» явно способен сложиться не в их пользу. Так что была прямая логика пригласить Реваза или кого из его людей. С другой стороны, обострять тоже как-то не хотелось. Понятия понятиями, но, если сильно разозлить, то можно нарваться на такой «наезд», что мало не покажется. Нет, безнаказанно это не пройдет. С Ревазом потом дело разрулят, и так или иначе он свою компенсацию получит, но вот самому Виктору от этого будет ни тепло, ни холодно…

— Хорошо, — медленно произнес Виктор, — можно и съездить, — а когда все трое «гостей» слегка расслабились, считая, что Отыграли свою позицию, провел, так сказать, «кочергу»: — Подождите меня в машине. Мне тут кое-что закончить надо.

— Чего-о-о? — снова тут же набычился «пацан».

Виктор, будь ситуация поспокойнее, точно бы усмехнулся. Ну до чего примитивные реакции — на уровне рефлекса: возбуждение — сокращение…

— Гоша… — негромко бросил один из кавказцев, и «пацан» запнулся. А потом оглянулся и обиженно пробормотал:

— Гиви, ну Теймураз же сказал — быстро!

— Он и поедет быстро, так, дарагой? — обратился к Виктору кавказец, растягивая губы в улыбке.

Тот молча сделал неопределенное движение плечом, могущее означать как согласие, так и отказ. Кавказец все понял правильно и, согласно кивнув, двинулся к выходу…

На улице возле склада их ждала зеленая «Ауди-100». Так называемая «селедка». Они не так давно начали массово ввозиться из Германии, заменяя собой «сотку» прежней модели, именуемую «крокодилом».

Водитель ждал в машине. Виктора усадили на заднее сиденье, между «пацаном» и вторым кавказцем, а тот, которого звали Гиви и который, судя по всему, был старшим, сел на переднее сиденье.

Ехать оказалось недалеко — до рынка у соседней станции метро. «Ауди» притормозила у боковых ворот, охранник, ничего не спрашивая, суетливо распахнул створки, и они въехали на территорию рынка, затормозив у бокового входа в притулившуюся у самых ворот шашлычную.

В чем проблема, Виктор понял сразу, едва только вошел внутрь. По случаю встречи уважаемых людей шашлычная была практически пуста. Только в дальнем углу, у пластиковой пальмы, был накрыт стол, за которым сидели два человека. Одним из них был Мякишев. Виктор растянул губы в кривой понимающей ухмылке, а Мякишев зыркнул на него недобрым взглядом и отвернулся. Гиви сделал остальным знак подождать, а сам быстрым шагом подошел к мужчине, сидящему во главе стола, и, наклонившись, начал ему что-то вполголоса докладывать. Тот молча выслушал его и кивнул. Гиви распрямился и махнул рукой. «Пацан» тут же воспользовался этим и обрадованно ткнул Виктора в спину кулаком. Видимо, это был его фирменный трюк, и до сих пор от таких ударов все «сопровождаемые» послушно летели вперед, спотыкаясь на заплетающихся ногах и изо всех сил стараясь удержать равновесие. Но на этот раз все вышло несколько по-другому. Виктор ожидал чего-либо подобного и потому заранее приготовился отработать простенький и быстрый уход, так что удар «пацана» пришелся вскользь, да еще и по разворачивающейся спине. Не ожидавший подобного исхода «бык» буквально провалился вперед и точно бы рухнул на пол, если бы Виктор не поймал его за предплечье и не удержал, рванув назад.

— Ах ты, бля… — вскипел «пацан», разворачиваясь к Виктору, но тут вновь раздался голос Гиви:

— Гоша…

«Пацан» возмущенно вскинулся:

— Гиви, да он же…

— Свободен… — все так же спокойно закончил Гиви. «Пацан» притух, опустил плечи и, развернувшись, двинулся к двери. Виктор остался на месте, молча глядя на своих будущих собеседников. Мужчина, сидящий во главе стола, как раз закончил есть сациви и, отодвинув горшок, спокойным, даже несколько манерным жестом принялся вытирать пальцы о салфетку. И Виктор понял, что его демонстрация достигла цели. Уходя от удара, он показал, что спокоен и готов к неожиданностям, а тем, что не дал упасть этому придурку — то, что вовсе не собирается обострять отношения с хозяевами. Это поняли. И оценили.

Мужчина закончил вытирать руки и поднял глаза на Виктора:

— Добрый день, Виктор Петрович, присаживайтесь.

— Спасибо, — вежливо, но с крайне независимым видом поблагодарил Виктор и, сделав два шага вперед, отодвинул стул и присел у стола, расположившись таким образом, чтобы сразу стало ясно, что он собирается разговаривать только с одним человеком за этим столом. Хозяин стола понимающе усмехнулся.

— Вот, Виктор Петрович, — начал он вальяжно, — жалоба на вас. Человек вам доверял, а вы его обманули. Бизнес у человека разрушили. Людей переманили, фирму разорили… — Он замолчал, с интересом глядя на Виктора. Виктор медленно повернул голову к Мякишеву и уставился на него немигающим взглядом. Антон было с вызовом встретил его взгляд, но его хватило ненадолго. Спустя несколько секунд он не выдержал и, дрогнув, опустил глаза. Виктор продолжал молча буравить его взглядом. Антон суетливо вытащил из кармана платок и трясущейся рукой вытер вспотевшие лоб и лицо, а затем внезапно визгливо закричал:

— И все правильно! И людей сманил, и бизнес отбил. А я его еще коммерческим директором сделал…

Виктор снова криво усмехнулся и повернулся к хозяину стола:

— И че мне тут объяснять?

Хозяин стола с усмешкой кивнул.

— Да желательно бы объясниться. А то мы пока выслушали только одну сторону…

— Ну ладно… — Виктор откинулся на спинку стула, приняв более свободную позу. — Я действительно работал у предпринимателя Мякишева коммерческим директором. И ушел от него. Восемь месяцев назад. Не получив зарплату за последние полтора месяца. Я думаю, что и остальные тоже ушли без денег. Потому что невмоготу стало. Иначе как объяснить, что Антонина Алексеевна, мой бухгалтер, которая тоже раньше работала у Мякишева… классный специалист, между прочим, первые два месяца работала у меня абсолютно бесплатно.

— Как бесплатно? — ошарашенно переспросил Мякишев.

— А вот так, Антон, — веско произнес Виктор, — денег у меня не было на ее зарплату. Но она была готова потерпеть, лишь бы от тебя сбежать… Не хочешь объяснить людям почему? — Он кивнул в сторону хозяина. Мякишев зло отвернулся. Но хозяин стола не дал ему уйти от ответа:

— Эй, Мякиш, это правда?

Его голос звучал тихо, даже ласково, но от его звука лицо Антона мгновенно покрылось испариной.

— А откуда у меня деньги будут? — визгливо закричал он. — Все контракты на нем были! Как он ушел, так все и рухнуло! И людей сманил!

Хозяин перевел взгляд на Виктора. Тот согласно кивнул:

— Да, верно, под контрактами стоит моя подпись. Но там еще, как мне помнится, и должность указана. И печать фирмы стоит. Так что с моим уходом для фирмы ничего не изменилось. Все контракты были действительны. А что касается денег… — Он сделал короткую паузу и, повернувшись к Мякишеву, обратился к нему этаким вкрадчивым тоном: — Антон, ты не помнишь, сколько пришлось выложить за то зеркало в ресторане, которое ты разбил? А за ремонт того «БМВ», в бок которому ты въехал, усевшись за руль едва способным ворочать языком? А сколько стоили твои права? А за сколько инспектор согласился забыть о фингале под глазом?.. — Виктор повернулся к хозяину стола и осведомился нейтральным тоном: — Мне продолжать?

Хозяин покачал головой и поцокал языком, а затем кивнул:

— Ты, Мякиш, иди. После поговорим…

Антон, на которого после всего сказанного жалко было смотреть, грузно встал и, не поднимая глаз, двинулся к двери. Виктор проводил его взглядом. Особой жалости к нему он не испытывал, тот был не только сам виноват во всем, что с ним случилось, но еще и попытался решить свои проблемы за счет того, чтобы утопить Виктора, однако некоторое сожаление было. Столько всего вместе было пройдено… Между тем хозяин снова повернулся к Виктору:

— Ну, это может несколько повлиять на цену соглашения, но… — Он развел руками. Виктор посмотрел в глаза хозяину и тихо, но жестко произнес:

— Денег я не дам.

Глаза хозяина зло заблестели.

— Понимаешь, дорогой, что после этих слов ты начинаешь медленно, но неуклонно двигаться в сторону кладбища?

Виктор помолчал, а затем все так же тихо и непримиримо повторил:

— Денег я не дам… — А после короткой паузы добавил: — Но на кладбище, честно говоря, тоже что-то не хочется…

В «офис» Виктор вернулся только к концу рабочего дня. Когда он вошел в дверь, все разговоры в подвале стихли и на Виктора уставились десятки настороженно-взволнованных глаз. Виктор молча добрался до своей выгородки, стянул с плеч куртку, аккуратно повесил на гвоздь и, усмехнувшись, произнес:

— Ну что притихли? Все нормально. Работаем.

Следующие полтора месяца никаких особых проблем не было. Антонина Алексеевна по мелочи цапалась с налоговой. Семенычу помяли дверцу на его «каблуке». И лишь к исходу апреля подкатили новые неприятности, первым признаком коих явился синяк на скуле у Рустама. Когда тот появился в подвале, Виктор как раз рассчитывался с реализаторами. Рустам вошел и бочком-бочком прошел к своему месту, где затих, склонившись над столом и глубоко натянув на голову потрепанную бейсболку. Может, Виктор так ничего и не заметил бы в суматохе, но необычное поведение всегдашнего балагура Рустама бросилось в глаза Антонине Алексеевне.

— Рустам, что ты такой тихий, или случилось что?

Рустам приподнял нос и, бросив быстрый взгляд в сторону Виктора, буркнул что-то невнятное. Виктор поднялся и, подойдя к Рустаму, уселся напротив него. Рустам где-то с минуту делал вид, что слишком занят, чтобы отреагировать на появление прямо перед носом собственного начальства, но затем не выдержал и, подняв голову, в упор посмотрел на Виктора. Тот удивленно покачал головой. По всей левой скуле Рустама растекался иссиня-багровый синяк.

— И что это означает?

Рустам скривился:

— Да так… хулиганы привязались.

— Хулиганы?

— Ну да. — Рустам поежился, но, видимо, до него дошло, что утаивание информации ни к чему хорошему не приведет, и он нехотя пояснил:

— В Люберцах, на рынке. Я уже кассу снимал. Четверо их было… Говорят, у нас русский город и никакие «чурки» тут торговать не будут… — Рустам аж захлебнулся от возмущения. Ну еще бы. Он был коренным москвичом, причем уже в третьем поколении. И вырос не где-нибудь, а на Арбате, самой русской, самой московской из всех московских улочек. В подвале повисла напряженная тишина. Все недоуменно переглядывались. Это как это? Нет, кое-кто после доброй чарки и сам был не прочь поругаться по поводу того, что, мол, от кавказцев житья не стало или евреи-гады все скупили, но Рустам-то тут при чем? Он же свой, нашенский, вместе со всеми выживает как может, крутится… Это ж что за беспредел такой?..

Антонина Алексеевна, глядя на Виктора, нерешительно потянулась за трубкой, но тот мотнул головой. Не то. «Крыша» у них тоже была кавказская, и если наезд действительно был, так сказать, расовый, то все могло обернуться только хуже. Лучше было сначала во всем разобраться самому.

— Ты как, завтра работаешь или болеешь? — спросил он у Рустама. Тот упрямо насупился:

— Работаю. Будут еще они мне указывать…

— Хорошо, на всякий случай с тобой поедет Семеныч. — Виктор оглянулся. Семеныч слегка побледнел, но затем мужественно вскинул подбородок и согласно кивнул.

На следующий день Виктор взял с собой Игоря и Пагрушева.

До привокзального рынка Люберец они добрались на Игоревой «шахе». Рустам установил прицеп на старом месте. У ближнего от перрона входа на рынок. Игорь остановил машину на противоположной стороне площади и повернулся к Виктору. Тот покачал головой:

— Подождем…

Вчерашние трое появились, когда уже совсем стемнело и основная толпа от московских электричек, привозящих возвращающихся из Москвы с работы жителей Люберец, схлынула. Вернее, на этот раз их было уже не трое, а пятеро. Виктор заметил их, когда они еще шли по рынку, по-хозяйски косясь по сторонам и свысока поглядывая на испуганных бабок. Заметив прицеп Рустама, они обрадованно загомонили и рванули вперед. Виктор отрывисто бросил:

— Игорек, давай к нашим. Быстро!

Они едва успели. Два жлоба, опрокинув весы, как раз вытаскивали Рустама из-за импровизированного прилавка, а еще один, схватив за грудки Семеныча, что-то надсадно орал в его выпученные от страха глаза.

— Э, пацаны, а ну — тормози! — рявкнул Виктор, выскочив из машины. Все присутствующие тут же уставились на него, только одни настороженно, а другие удивленно-радостно. Парень с тяжелой челюстью, в черной вязаной шапочке и дешевой китайской куртке, из-под которой торчали камуфлированные штаны, судя по всему, бывший здесь за главного, зло рыкнул:

— Э, а ты кто такой?

— Человек, которого ваши действия затрагивают напрямую. — Виктор кивнул Игорю и Сашке, и те с крайне угрожающим видом придвинулись вплотную к тем двум жлобам, что держали Рустама. Жлобы слегка ослабили хватку, и Рустам, зло дернувшись, вырвался из их явно не братских объятий.

— Это — мои люди. Что вам от них надо?

Парень в камуфляжных штанах окинул его оценивающим взглядом.

— Хозяин, значит? — Он нарочито небрежно усмехнулся и, оглянувшись на своих, лениво протянул: — А чего это у тебя, хозяин, нерусь работает?

Ого! Да они продолжают по-вчерашнему чесать… они что, серьезно? Ну тогда не обижайтесь… Виктор, конечно, мог говорить и на их языке, но раз они так цепляются за свою дурацкую «расовую» теорию, то уже оказываются на таком поле, на котором против Виктора у них вряд ли есть какие-то шансы…

— А-а, так ты предпочитаешь сам работать на нерусь? — невинно осведомился Виктор.

— Чего-о? — озадаченно протянул тот.

— Ну… как я понял, в твоем мире есть только две национальности — «русь» и «нерусь». И, поскольку они неизбежно должны вступать в некие отношения работника и работодателя, ты, оказывается, считаешь, что «русь» должна работать на «нерусь»?

Парни напряженно морщили лбы, пытаясь разобраться, как это они, исконные защитники русских от нерусских, могли сказать ТАКОЕ. Наконец им надоело разбираться. Старший зло насупился и заорал:

— Ты дурку-то не гони! Ты по существу отвечай.

— Ладно, с этим все понятно, — кивнул Виктор. — Второй вопрос: Пушкина знаешь?

Парень озадаченно насупился, но затем решил не отступать от «генеральной линии» и зло прорычал:

— Ты кончай воду мутить, а то ща как…

— А знаешь, кто у него дед был?

Подобный вопрос, похоже, был совершенно неожиданным и потому слегка выбил парня из колеи. Ну не поднимаются в подобных разговорах столь высокоинтеллектуальные темы. Он осекся, тупо моргнул и переспросил:

— Кто?

— Негр, — припечатал Виктор, и тут же, не давая оппоненту прийти в себя, развил успех: — А как этого деда звали, сказать?

Парень ничего не ответил, только ошалело моргал глазами.

— Абрам! — нанес Виктор последний удар.

— Да ты гонишь! — зарычал парень, простой и понятный мир которого сейчас рушился на глазах.

— Ничуть, — мотнул головой Виктор, — во всех биографиях написано — Абрам Петрович Ганнибал, бывший невольник, купленный царем Петром и отправленный им затем учиться в Европу. Между прочим, прославленный русский генерал.

— Точно, Баклан, — заорал вдруг кто-то из «супротивников», — я еще кино о нем видел. Он еще на русской бабе жениться не хотел. А его царь за это в ссылку послал.

— Заткнись! — заорал Баклан и, ожегши Виктора бешеным взглядом, зло бросил: — И че? Теперь нам неруси жопу лизать?

Виктор молча покачал головой:

— Это как ты хочешь. Но моих людей больше не тронь. Рустам в Москве родился. И отец его с матерью тоже. А дед его за войну два ордена имеет и медалей штук шесть, в том числе, кстати, «За оборону Москвы». А ты какие медали имеешь? — Он сделал паузу, давая Баклану возможность ответить, а затем продолжил: — Так что не тебе его русскость проверять… А если ты это просто так мутишь, а на самом деле под этой маркой просто торговцев «пощипать» вздумал, то не обижайся. Я сам с тобой больше говорить не буду, а других людей к тебе пришлю. И, могу тебе гарантировать, — там будет и «нерусь», и самая что ни на есть для тебя настоящая «русь», но тебе, Баклан, от этого легче не будет. ПОНЯЛ?

Вместе с последним словом Виктор резко качнул головой вперед (стоящий перед ним парень рефлекторно отшатнулся), после чего, равнодушно отвернувшись, бросил Рустаму и Семенычу:

— Ну ладно, сворачивайтесь здесь, а я поехал. — И двинулся к машине. На мгновение вокруг повисла напряженная тишина, потому что это был пик, самый вероятный и, самое главное, последний момент, когда могла начаться драка. Но Виктор сделал шаг, другой, третий… и всем стало ясно, что момент упущен и начинать драку теперь не имеет смысла. Виктор своим «кивком» взял Баклана «на слабо», и тот не только поддался, но и не успел вовремя отреагировать.

Когда они уже садились в машину, пятерка ревнителей чистоты русской земли, неловко потоптавшись, двинулась прочь от рынка. Игорь завел двигатель и покачал головой:

— А я думал, что без махача не обойдемся. Эк вы его…

— И я думал, — пожал плечами Виктор, — но, как видишь…

Игорь уважительно кивнул и, вывернув руль, внезапно спросил:

— А это правда, про Пушкина-то?

— Абсолютно, — усмехнулся Виктор. — Эх, Игорек, знал бы ты, сколько в каждом из нас кровей намешано…

— И откуда вы все знаете, Виктор Петрович? — прищурился Игорь.

— Так ведь я же в школе учителем работал, — рассмеялся Виктор. — Некоторые считают — самая опасная профессия…

Глава 2

— Значит, все, продаешься, Андрюх. — Сема удрученно покачал головой, — учил я тебя, учил, а ты… — Сема горько вздохнул и, взболтнув содержимое стакана, который держал в руке, приподнял его и, сурово насупив брови, возгласил: — Ну… за нашего товарища и друга, который нынче нас покидает.

Народ одобрительно загомонил и потянулся к Андрею со своими стаканами и кружками, в которых плескался слегка разбавленный водой из батареи отопления «рояль», сомнительного качества спирт, главным достоинством которого была его относительная дешевизна.

— Давай, Андрюх!

— Удачи тебе!

— Чтоб все путем было!

Андрей чокнулся со всеми и резким движением опрокинул в горло содержимое своего стакана. Спирт ухнул вниз, обжег пищевод. Андрей торопливо ухватил со стола кусок сала, дольку соленого огурца и запихнул в рот. Слева крякнул Сема.

— Эх, хорошо пошел… ну, как говорится, между первой и второй — пуля не должна пролететь.

Андрей «проставлялся». Две недели назад он наконец-таки закончил курсы и перешел на работу в одну из брокерских контор. То есть на самом деле он и так там работал, но это как бы не считалось. Изначально его функциональные обязанности заключались в «принеси-подай» и «подмети-вон-там», и только месяц назад ему стали доверять сопровождение кое-каких не слишком крупных сделок. Все это сначала называлось стажировкой, а две недели назад было переименовано в испытательный срок. Но Андрей принял это без каких бы то ни было вопросов. Он не тешил себя, как многие другие, иллюзией по поводу того, что сразу после получения свидетельства об окончании курсов ему тут же предложат хорошее место и солидные деньги в качестве зарплаты (ну еще бы — дипломированный специалист с «модной» специальностью), а понимал, что свои шансы надо создавать самому. И потому над поисками будущего места работы начал трудиться сразу же, как только понял, что то, чему его учат, вполне ему подходит Как минимум — в качестве стартовой площадки… Так что и место в брокерской конторе лишь на первый взгляд досталось ему случайно. А на самом деле оно было результатом длительной стратегии, каковая заключалась в том, что в определенный момент он начал, еще во время «бомбежки», целенаправленно вертеться неподалеку от той или иной биржи, отдавая предпочтение Российской или Московской товарно-сырьевым. Он возил пассажиров, жадно ловя их разговоры по такому бешено дорогому аксессуару, как мобильный телефон, либо беседы между собой, если в машину садились несколько человек. И выжидая момент, когда можно будет удачно вставить фразу или еще каким-то образом обратить на себя внимание «небожителей», уже имеющих ту работу, которую он хотел получить. Но день проходил за днем, а ничего по-прежнему не складывалось. Нет, он успел поучаствовать в паре-тройке обсуждений, добиться покровительственного похлопывания по плечу, типа: «А ничего, кое в чем рубишь» — но и только…

Удача улыбнулась ему, когда он уже окончательно решил, что все его усилия уйдут псу под хвост. Судьба вообще часто испытывает нас на прочность подобным образом, будто специально отбирая самых верных и упорных и смеясь над нетерпеливыми… На этот раз удача предстала перед Андреем в облике сильно торопящегося мужчины в возрасте слегка за сорок. Он подскочил к машине и, распахнув переднюю дверцу, по-хозяйски рухнул на переднее сиденье и бросил:

— В Шереметьево!

Андрей быстро повернул ключ, старенький стартер заскрежетал, а мужик недовольно поморщился и бросил:

— Пошустрее, на самолет опаздываю…

В этот момент двигатель чихнул и заурчал. Андрей выжал сцепление и вырулил со стоянки.

Они уже свернули на Ленинградку, когда он наконец решился и робко спросил:

— А вы на бирже работаете?

Мужик, всю дорогу напряженно размышлявший о чем-то, отвлекся и недоуменно посмотрел на Андрея.

— Что?

— Да ничего, — пожал плечами Андрей, — просто спросил — вы на бирже работаете?

Мужик недовольно кивнул.

— Ну да, а что?

— Да нет, ничего… просто я тоже сейчас на брокера учусь.

— Вот как… — усмехнулся мужик, — и как, получается?

— Да кто его знает? — пожал плечами Андрей. — Зачеты-то я на «отлично» сдаю, но разве по оценкам можно судить?

— Вот как? — удивился мужик. — Интересный подход. — Он немного помолчал, а затем внезапно спросил: — И что, уже нашел место?

Андрей мотнул головой:

— Нет пока. Ищу. Судя по тому, что нам преподают, мне это нравится.

Мужик рассмеялся:

— Значит, сразу в брокеры пойдешь?

— Не знаю, — пожал плечами Виктор, — в общем, не вопрос. Сначала можно и курьером или водителем. Главное, чтобы перспектива была, шанс, а там пробьемся…

Мужик задумался.

— А высшее образование у тебя есть?

— А как же, — с екнувшим сердцем ответил Андрей, — самое что ни на есть высшее. По выживанию в самых экстремальных обстоятельствах и выполнению задачи в условиях самого яростного противодействия.

— Это как это? — удивился мужик.

— А вот так, специальность — военная командная. Ну, еще диплом инженера по эксплуатации колесных и гусеничных машин. — Он хлопнул ладонью по рулю. — Видите, вот эксплуатирую.

Мужик снова задумался. А когда они свернули с Ленинградки на Международное шоссе, внезапно порылся в карманах и достал визитку.

— Вот, возьми, меня зовут Мельхиор Иванович. Я прилечу через неделю. Если не передумаешь — найдешь меня. А там посмотрим. Сначала на многое не рассчитывай, но если себя покажешь…

— Нет, Андрюх, ну зачем тебе эта кабала? — вновь встрял в воспоминания Сема. — Я ж тебе говорю, главное для человека — это свобода! Вот американцы — это да, народ! — Он даже зажмурился от восхищения. — Ты представляешь, у тебя огромный грузовик с блестящим от хрома бампером, с двумя выхлопными трубами по бокам кабины, а на крыше две паровозных сирены, и ты — ту-ту… и всех ментов просто сносит с дороги…

Народ одобрительно загомонил. Кто-то вспомнил, что у него двоюродный племянник в прошлом году укатил в Америку, и все завистливо вздохнули.

— А, ладно, нас и здесь неплохо кормят, — хохотнул Сема и, подняв бутылку, картинно взболтнул. — Ну что, еще по граммулечке? В честь официального ухода из числа «бомбил» нашего общего друга Андрюхи!

Позавчера, в пятницу, Мельхиор Иванович вызвал его в свой кабинет и, окинув оценивающим взглядом, произнес:

— С понедельника выходишь на полную ставку.

Андрей молча кивнул.

— И… это… приоденься там, а лучше и машину поменяй. Ты теперь в солидной конторе работаешь.

Насчет «поменяй» он, конечно, загнул, не по Андреевым деньгам пока… но Андрей решил, что в главном он прав. С прежней жизнью надо было рвать. И символически, и фактически. Поэтому, когда вечером в гаражах Андрей услышал, что Бульбаш, отвозя какую-то бабку на ее подмосковную дачу, сковырнулся с моста на разбитом проселке и вдребезги раздолбал свой любимый «форд», он подошел к нему и предложил:

— Слышь, а бери мою.

Тот удивленно воззрился на Андрея.

— Недорого отдам, — пояснил тот, — а там подкопишь и возьмешь что поприличнее.

— А… ты как? — переспросил Бульбаш.

— А я все, — улыбнулся Андрей, — отбомбился. На работу устраиваюсь. В воскресенье проставляюсь…

Сема заглянул в горлышко последней бутылки и сморщился. Но тут на его сильно покрасневшем лице внезапно нарисовалась гримаса, обозначающая, что решение стоящей перед ним проблемы найдено, и он обрадованно рявкнул:

— Да-а… Бульбаш, тебе же еще обнову обмывать. Так что давай, проставляйся, а то чего-то маловато…

Бульбаш был известен среди «бомбил» своей прижимистостью и потому сначала испуганно покосился на Сему, но затем до него дошло, что выпивку с него так и так стребуют, а тут под шумок можно обойтись вообще тремя-четырьмя бутылками, а закуски так вообще еще осталось дай бог… Поэтому он суетливо вскочил и закивал:

— Счас, мужики. Все будет. — И исчез за дверью гаража. Андрей проводил его взглядом и тоже поднялся.

— Ну ладно, мужики, мне пора.

Народ, уже начавший потихоньку придремывать, оживился.

— Ты куда?

— Кончай!

— Время еще детское…

— Время-то детское, да только мне завтра надо к девяти как огурчик.

— Эх, Андрюха, — с горечью констатировал Сема, — все, кончилась твоя свобода…

Следующие несколько месяцев для Андрея слились в единую череду. Мельхиор Иванович предоставлял ему все больше и больше свободы действий, и Андрей все сильнее погружался в сумасшедший мир биржевых торгов. Похоже, у него с этим получалось неплохо. Возможно, все дело было в его офицерском прошлом. Еще с училища ему буквально впиталась в кровь методика принятия решения на бой:

1) уяснить задачу, то есть понять, чего, как и к какому времени достигнуть;

2) оценить обстановку, то есть определить, где противник, сколько его и в каком составе, какие позиции занимает, свои возможности, доступные средства усиления и поддержки, возможности соседей справа и слева;

3) принять решение, то есть определить, как и в каком порядке использовать свои силы…

Как выяснилось, подобная методика отлично работала и здесь. А когда он, в порыве откровенности, поделился этим открытием с Мельхиором Ивановичем и остальными (это произошло как раз во время очередной выволочки, которую Мельхиор регулярно устраивал брокерам, хотя Андрею последнее время доставалось меньше других), тот усмехнулся и произнес:

— Business is war!

— Чего? — переспросил Кирилл, брокер, которому, как правило, на подобных выволочках доставалось больше остальных. Но для него это было как об стенку горох. Ну бывают на свете такие люди, которые не столько творят свою жизнь, сколько их по ней несет. Они даже где-то по жизни вроде как везунчики, ибо любые другие в их случае давно бы вылетели как пробки, а эти ничего, держатся. Ну, пожурят их, поругают, а они выйдут, потрясут головой — и все, вновь улыбаются и всем довольны. А неприятности… Да у кого в жизни их не бывает. Ну а то, что большинства случившихся с ними неприятностей вполне спокойно можно было избежать, для чего достаточно всего лишь усвоить то, о чем им всю дорогу талдычат, то это чепуха. Чего напрягаться-то… и так все в ажуре, а большего нам не надо…

Вот таким и был Кирилл. Он было поначалу пытался посматривать на Андрея свысока, ведь тот пришел в контору на два месяца позже. Но Андрей быстро пресек подобные попытки…

— Бизнес — это война, — перевел Мельхиор Иванович. — Во всяком случае, так утверждают все наиболее авторитетные учебники по западному менеджменту. И, как видите, не зря…

Прошло еще две недели. Однажды, после окончания рабочего дня, когда все уже разошлись, да и Андрей, обычно покидавший контору позже других, уже надевал плащ, Мельхиор Иванович внезапно обратился к нему:

— Андрей, у тебя сегодня вечер занят?

Андрей на мгновение задумался: в принципе кое-какие дела у него на сегодняшний вечер были намечены, но все их вполне безболезненно можно было перенести на потом.

— Да в общем нет.

— Тогда не торопись. Разговор есть…

Разговор начался с ужина. Таких ресторанов Андрей еще не видел. Казалось, где-то далеко был вырезан кусочек уютной, спокойной и, в общем, по-хорошему состоявшейся жизни и перенесен сюда, во взвинченную, нервную, убогую, но с начавшими появляется кое-где даже не островками, а скорее язвами роскоши, Москву. Хотя Мельхиор Иванович явно был здесь частым гостем, потому что, когда они вошли, навстречу тут же устремился метрдотель:

— Добрый день, рады вас видеть, Мельхиор Иванович, вы сегодня вдвоем?

Мельхиор кивнул.

— Еще кого-нибудь ждете?

— Нет.

— Тогда прошу сюда.

Метрдотель проводил их к небольшому столику, притаившемуся в нише в глубине зала, заботливо отодвинул кресла, вручил меню и бесшумно испарился. Андрей с интересом огляделся. Это заведение ничем не напоминало те, что существовали в советское время. То есть, вполне возможно, где-то было нечто подобное, но Андрей в этом сильно сомневался. Здесь не было ни оркестра, ни даже места для него. А по всему залу были развешены динамики, из которых лилась мягкая, негромкая мелодия, что-то вроде оркестра Поля Мориа — музыка без слов. Как он позже понял, ее предназначением было не столько развлекать, сколько приглушать, делать неслышным для окружающих разговор сидящих за столиками людей. Чтобы они могли совершенно спокойно поговорить о делах… или о личном.

— Первый раз в таком заведении? — поинтересовался Мельхиор Иванович.

— Ну… да. В таком — да.

— Зря, — Мельхиор Иванович покачал головой, — тебе уже пора.

— Что? — непонимающе переспросил Андрей.

— Привыкать чувствовать себя в них как дома.

Андрей недоуменно смотрел на шефа. Тот вздохнул.

— Ну ты же военный, должен понимать… смотри, в армии ты определяешь, кто старше, кто младше, по форме, знакам различия, количеству звезд на погонах. И в бизнесе так же. Во всяком случае, в серьезном. Вот это, — он слегка вздернул рукав, демонстрируя часы от «Бреге», — это, — он щелкнул пальцами по лацкану пиджака от «Бриони», — тоже форма. Причем на практике не менее жестко соблюдаемая, чем у военных. Во всяком случае, «на службе». Да и дома тоже. «Лампасы на пижаме» — это признак дурного вкуса, а не принадлежности к генеральскому корпусу.

— Ну я тоже вроде как еще не генерал, — хмыкнул Андрей.

— Да, не генерал, — согласно кивнул Мельхиор Иванович, — но и не лейтенант уже. Я же тебе не зря говорил — приоденься, поменяй машину. У меня на тебя большие виды… а прежде чем представлять тебя серьезным людям, надо… ну сам понимаешь…

Тем вечером они говорили о многом. Но к главному Мельхиор Иванович перешел только под конец. Как раз подали кофе и десерт. Мельхиор Иванович сделал глоток и, поставив чашечку, внезапно спросил:

— Что ты знаешь о ваучерах?

Андрей, как раз увлекшийся поглощением фруктового салата, замер и, несколько мгновений подумав, осторожно ответил:

— Да не слишком много…

— И?..

Андрей пожал плечами:

— Ну… нам всем выдадут по бумажке, которая даст нам право на какую-то долю нашего всеобщего народного достояния… Короче, по моему мнению, очередное надувалово, хотя его конкретного механизма я как-то не понимаю.

Мельхиор Иванович многозначительно усмехнулся и внезапно спросил совершенно о другом:

— А как ты видишь свое будущее?

Андрей недоуменно пожал плечами:

— Ну… не знаю, буду работать… и зарабатывать.

Мельхиор Иванович пожевал губами.

— Понимаешь, в чем дело… то, чем мы с тобой занимаемся — торговля лесом, автомобилями, трубами и унитазами, — во всем мире давно уже отмерло. Там брокеры торгуют в основном акциями.

— Ну… у нас тоже торгуют, — неуверенно начал Андрей, но Мельхиор его прервал:

— По-настоящему нет. Торговать акциями можно будет, лишь когда в стране появятся настоящие акционерные общества. И частный капитал. То есть личный интерес. Это же большое дело — личный интерес… настоящий личный интерес. — Он на несколько мгновений задумался, а затем продолжил: — Ты когда-нибудь обращал внимание на дачные поселки, которые еще в советские времена выросли вокруг Москвы… да и других городов тоже? Мне пришлось поездить по стране… видел. Так вот, когда везде правили бал типовые панельные многоэтажки, на дачных участках пышным цветом расцвела индивидуальность. Причем как люди изворачивались… — Мельхиор Иванович хмыкнул. — Был период, когда людям не позволялось строить дачные домики размером больше чем четыре на шесть метров. Так что делали — строили первый этаж строго четыре на шесть, а второй уже в два раза больше — шесть на восемь! Чердак, мол — ничего не знаю. И при тотальном контроле распределения материалов такие домики отгрохивали… ни одна квартира не сравнится! Причем массово! Есть, есть у наших людей и способности, и инициатива…

Андрей вежливо кивнул, все еще не понимая, к чему весь этот ликбез.

— Так вот, с началом ваучерной приватизации в стране действительно появятся настоящие владельцы. Причем не в ее ходе, а с ее помощью. Потому что многие, от которых она зависит… хотя, конечно, надо отметить, не все, кто ее готовит, действительно затевают ее с целью отдать самые лакомые куски «своим» людям. Так вот, эти самые «многие», чтобы придать механизму требуемый уровень эффективности и хоть какую-то видимость легитимности, вынуждены будут держать, так сказать, открытыми входы и для других… не из «своих», скажем так… Да и по большому счету не так уж важно, кто какой кусок получит изначально. Потому что, если ты, приватизировав собственность, пренебрежительно отмахнешься от тех… обременений, которые она обеспечивала, сказав… — Он усмехнулся и процитировал «Слово о полку Игореве»: — «Се мое, а то мое же», то рано или поздно, так или иначе ты ее все равно лишишься. С помощью биржевого краха, правоохранительных органов или революции, в конце концов…

Андрей задумался. Некоторое время над столиком висела напряженная тишина, а затем он осторожно спросил:

— А почему вы мне об этом говорите?

— А почему бы тебе не попытаться стать таким собственником? — серьезно спросил Мельхиор Иванович.

— Мне?!

Мельхиор Иванович усмехнулся и вытащил кошелек.

— Подумай над этим, Андрей. Тебе же не слишком нравится то, что происходит со всеми нами, так почему бы не попытаться получить в руки инструмент для воздействия на все происходящее…

— Мне?

— Ну… в том числе, — усмехнулся Мельхиор Иванович.

После этого разговора Андрей, уже вернувшись домой, долго не мог заснуть, все ворочался с боку на бок, примеряя на себя все услышанное. Он никогда не относился к деньгам или собственности как к инструменту. Для него они всегда были только возможностью обустроить свою жизнь, наполнить ее большим комфортом, удобством — и только. И большие деньги ему вроде как не были особо нужны. Более того, он относился к тем, кто говорил о «большом бабле» с придыханием, с этакой пренебрежительно-брезгливой снисходительностью. Ну сколько можно сожрать и выпить или, скажем, сколько костюмов нужно нормальному человеку? Зачем больше-то? Но Мельхиор Иванович говорил явно не о «большом бабле». В его словах это приобретало иной смысл… Владения, что ли. А отсюда уже веяло другим — возможностью самому влиять на свою судьбу и судьбу близких тебе людей, твоей страны… Не зря же он тогда сказал Грише: «Это — МОЯ страна. И я здесь хозяин». По всему выходило, что либо врал, либо надо действительно влезать в то, о чем говорил Мельхиор Иванович…

Следующий разговор состоялся спустя неделю. Всю эту неделю Мельхиор Иванович общался с Андреем исключительно по работе, но Андрей время от времени ловил на себе его испытующий взгляд. А ровно через неделю Мельхиор Иванович так же после работы подозвал его к себе и спросил:

— Ну как, надумал?

Андрей некоторое время молчал, а затем тихо спросил:

— А я справлюсь?

— О как! — рассмеялся Мельхиор Иванович. — Ему предлагают стать богатым, а он еще сомневается.

Андрей усмехнулся в ответ:

— Да нет, если бы дело было в том, чтобы просто насшибать мелочишки на бельишко, то тут все понятно. Уж куда миллиончик-другой потратить, любой бы догадался. Но вы-то о другом говорили…

— Слушай, — Мельхиор Иванович прищурился, — ты, когда в военное училище поступал, как, всю жизнь лейтенантом собирался оставаться или все-таки в планах генеральские погоны были?

— Ну вы сравнили, — покачал головой Андрей. — Там все было понятно и… последовательно. Вырос, овладел — перелазь на следующую ступень, а здесь… — он щелкнул пальцами, — раз, и в дамках.

— Во-первых, не раз, — посерьезнел Мельхиор Иванович, — здесь развернутся такие баталии, что до дамок еще очень и очень далеко. И убить могут… А во-вторых… — Он замолчал и вдруг перевел речь на другое: — Помнишь, во время нашей первой встречи, когда ты вез меня в Шереметьево и рассказывал про свои курсы, я тебя спросил: «И как, получается?» А ты мне что ответил: «Да кто его знает? Зачеты-то я на „отлично“ сдаю, но разве по оценкам можно судить?» Если честно, то я эти разговоры с тобой затеял именно потому, что ты мне в тот раз так ответил. И потом доказал, что именно так и думаешь. А конкретно, потому что ты показал себя человеком, которому мало внешнего, чаще всего неверного и примитивного доказательства того, что он уже стал кем-то, — он усмехнулся, — ну, скажем, оценок на зачетах или… моих часов и «шестисотого» «мерседеса» с личным водителем у подъезда собственного особняка. Тебе нужно действительно стать кем-то. — Мельхиор Иванович замолчал, испытующе глядя на Андрея. Тот помолчал некоторое время, а затем внезапно спросил:

— Скажите, а ведь я должен быть не один такой?

— Какой?

— Ну… способный стать. Потому что если один, так все бессмысленно.

Мельхиор Иванович медленно кивнул:

— Ну да. И что?

— А с другими кто так разговаривает?

Мельхиор Иванович усмехнулся.

— Тот же, кто и с тобой, — ты сам!

— То есть? — не понял Андрей.

— Да-да, именно ты сам. Потому что на самом деле меня нет. Я — иллюзия. Сон. Понимаешь, все настоящие беседы человек ведет с собой сам. То есть участвовать в них могут многие, но спорим мы всегда только с собой. И преодолеваем тоже только себя, и выигрываем у себя же… И лишь потом у других.

— Не понял… — протянул Андрей.

— Ничего, потом поймешь, — усмехнулся Мельхиор Иванович. — Ну так как, решил?

— Вылезти на линию огня? — усмехнулся Андрей.

— А ты знаешь другой способ стать? — удивился Мельхиор Иванович, затем снова растянул губы в легкой усмешке и добавил: — К тому же у тебя будет перед другими большое преимущество.

— Какое? — не понял Андрей.

— Ну ты-то знаешь, для чего это делаешь на самом деле…

Следующие несколько месяцев Андрей провел как в тумане. Работы было столько, что ему даже иногда закрадывалась в голову мысль, а не использовал ли Мельхиор свои речи для, так сказать, удешевления процесса. То есть не навешал ли лапшу на уши перспективному сотруднику, дабы меньше платить. Потому что разница в объемах работы по сравнению с остальными сотрудниками была в разы. А зарплата… Да еще Кирилл подзуживал:

— Ну-ну, на дураках воду возят…

Но, даже если это и было так, Андрей уже не мог остановиться. Дело захватило его целиком…

Пока однажды утром, явившись в контору, он не услышал от Кирилла:

— Слыхал? Мельхиор закрывает контору.

— Как?.. — опешил Андрей.

— Вот так, — уныло протянул Кирилл, — перебирается в Питер.

Андрей несколько секунд ошеломленно пялился на стену, а затем медленно опустился на стул. Вот так да… и к чему были все те разговоры? Тут дверь распахнулась и в общей комнате появился Мельхиор Иванович.

— Добрый день, — поздоровался он со всеми и с обычной легкой улыбкой на губах проследовал в свой кабинет. Как будто сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего, позавчерашнего и так далее…

Вечером, когда все уже разошлись, Андрей, задержавшийся за своим столом не столько потому, что у него остались какие-то недоделанные дела (хотя это тоже было), сколько совсем по другой причине, поднялся и, подойдя к двери кабинета Мельхиора, тихонько постучал.

— Да-да? — послышалось из-за двери. Андрей осторожно толкнул дверь.

— Разрешите?

— Заходи, Андрей.

Хватило одного взгляда, чтобы понять — Мельхиор Иванович действительно собирается закрыть контору. Он занимался тем, что освобождал сейф и ящики стола.

— Слушаю тебя?

Андрей коротко, как перед прыжком в воду, вдохнул и…

— Мельхиор Иванович, сколько вы хотите за контору?

Мельхиор, который в этот момент просматривал какие-то бумаги, которые он достал из последнего ящика, замер, а затем медленно поднял голову.

— Ты хочешь купить у меня контору, Андрей?

— Да… — твердо ответил Андрей, а затем, слегка смутившись, пояснил: — Ну… если эти слухи… ну о том, что вы…

— Да, — сказал Мельхиор, — меня действительно пригласили на работу в Комитет по внешним связям мэрии Санкт-Петербурга. Так что я не только выхожу из бизнеса, но и переезжаю.

Андрей кивнул:

— Понятно. Ну вот я и…

Мельхиор медленно качнул головой.

— Понятно… — Он словно в раздумье поднял глаза вверх, а затем произнес: — Знаешь, Андрей, с тебя, я думаю, мне вполне будет достаточно двадцати тысяч.

У Андрея засосало под ложечкой. Нет, на меньшие цифры он и не рассчитывал, скорее на большие, но все равно, двадцать тысяч долларов — это двадцать тысяч долларов!

— У тебя есть эти деньги?

— Найду, — твердо ответил Андрей, лихорадочно прикидывая, где и как их можно найти. Деньги, пожалуй, нигде, но… Тут его осенило — ваучеры можно занять! Под три процента. А потом продать их и… Надо будет завтра позвонить в Первый ваучерный Володе… — Найду, — еще раз повторил он и, резко развернувшись, вышел из комнаты, весь уже во власти завтрашнего разговора.

Когда дверь за спиной Андрея захлопнулась, Мельхиор откинулся на спинку кресла и усмехнулся. Ну, слава Ему! А он уж думал, что Андрей еще долго не решится. Мальчик уже освоил все необходимое, чтобы двигаться дальше, но все не решался сделать следующий шаг и стать самостоятельным. Действительно самостоятельным. Во всех отношениях. Пришлось подтолкнуть. Впрочем, дело было не только в том, чтобы подтолкнуть этого мальчика к решительному повороту в своей судьбе. Он бы и сам это сделал, просто чуть позже. Такие, как он, способны властвовать над своей судьбой, а не только следовать ей… Просто в Питере появилось несколько очень перспективных молодых людей. Особенно один…

Глава 3

— Ирина Борисовна, я вам больше не нужна?

Ирина оторвала голову от распечатки и рассеянно посмотрела на спрашивающую.

— А?.. Нет, Танечка, спасибо, можешь идти.

Секретарь благодарно кивнула:

— Тогда до свидания, Ирина Борисовна, и… Никита Александрович просил напомнить, что ждет вас завтра утром на Годовикова.

— Да-да, спасибо, я помню.

Танечка накинула на плечи шарф, подхватила сумочку и, цокая каблучками, покинула офис.

Ирина вновь склонилась над распечатками, но поймала себя на том, что упустила мысль, и сердито отодвинула их в сторону. А-а, ладно, это статистика. Не горит… Она встала, прошлась по кабинету и, остановившись у окна, уставилась на свое отражение на стекле. А так ли давно, Ирочка, тебя стали именовать Ириной Борисовной?

В этот момент зазвонил телефон. Ирина подошла к столу, взглянула на экранчик определителя номера, улыбнулась и сняла трубку.

— Все еще горите на работе, Ирина Борисовна?

— Как и вы, Глеб Севастьянович.

— А я уже закончил, — радостно сообщил голос, — и сейчас раздумываю, а не пригласить ли мне сегодня одну молодую женщину приятной наружности в ресторан?

— Меня Павлик ждет, — усмехнулась Ирина.

— Ну… не так уж и ждет, если все еще на работе торчишь, — констатировал Глеб. — Но даже если и так, почему бы нам не предпринять семейный выход?

Ира покосилась на стол, на котором валялись распечатки, и сморщила нос. Ладно, все это вполне может потерпеть до завтра… только вот надо еще заехать домой переодеться. Да и прическа у нее…

— Только чур без всяких переодеваний! — будто прочитав ее мысли, заявил голос в трубке, — ты и так отлично выглядишь. Еще чуть-чуть, и все окружающие бабы будут грызть ногти от зависти, а мужики пускать слюни от вожделения. А население надо беречь. Так что я звоню Павлику, пусть собирается.

— Глеб… — начала Ирина, но в трубке уже послышались гудки отбоя. Ира беспомощно бухнула трубку на рычаг и потерянно подошла к зеркалу. О господи, мешки под глазами и волосы у левого виска растрепались… Она махнула рукой. Плевать! Гулять так гулять! В конце концов, ее мужчина и в таком виде ее обожает, и пусть все остальное горит синим пламенем.

Ирина подошла к столу, собрала распечатки, убрала их в стол и села в кресло, дожидаясь, пока Глеб зайдет за ней, и вспоминая, как все началось…

В тот вечер она тоже засиделась допоздна, с головой уйдя в работу, так что когда в комнате внезапно раздался голос, она невольно вздрогнула.

— Все сидите, Ирина Борисовна?

Ира справилась с испугом и подняла голову. В проеме полуоткрытой двери кабинета стоял Глеб Севастьянович.

— Ой, здравствуйте, — Ира густо покраснела, как будто ее поймали на чем-то постыдном, — я тут немножко…

— Да ничего-ничего, не волнуйтесь. Я тоже сегодня засиделся и решил перед уходом пройтись по этажам… Не думал, что вас так расстроит мое появление. — Он как-то неловко-виновато развел руками. Ира, уже вроде как начавшая приходить в себя, снова залилась краской.

— Да нет, что вы…

— Ну ладно, не буду вам мешать. — Глеб Севастьянович смущенно кашлянул и качнулся было назад, собираясь прикрыть дверь, но Ирина торопливо, будто боясь того, что он действительно ее закроет, пробормотала:

— Да нет-нет, вы мне не мешаете, я уже все закончила.

Глеб Севастьянович замер, глядя на нее каким-то странным, непонятно-отчаянным взглядом, а затем улыбнулся с некоторой натугой:

— Ну тогда, может быть, вас проводить?

Ира с большим трудом справилась с предательской попыткой своих щек вновь залиться румянцем и, с вызовом (скорее обращенным к себе самой, чем к кому-то еще) вскинув голову, внезапно ответила:

— Да.

Глеб Севастьянович, похоже, не очень-то ожидал подобного ответа, потому что на мгновение замешкался, но затем решительно распахнул дверь и вошел внутрь. Повернувшись к вешалке, он снял с нее Ирино пальто и, картинным движением встряхнув его, замер в позе гардеробщика:

— Прошу.

Ирины щеки, несмотря на все ее героические усилия, вновь окрасились алым. Но она справилась с собой, торопливо сложила накладные в ящик стола, подошла к Глебу Севастьяновичу и, развернувшись спиной, всунула руки в рукава пальто. Тот, продолжая игру в швейцара, распахнул перед нею дверь.

— Прошу.

Пока они ехали в лифте, оба неловко молчали. Весь этот смущающий обоих разговор и вообще такое комканое окончание вечера возникли не на пустом месте. Все началось еще три месяца назад, когда они вдвоем занимались оборудованием кабинетов и лабораторий института. Нет, вообще-то во всем этом процессе принимало участие довольно много народу — и зам по хозчасти, и завлабы, и оба Ириных экспедитора, но как-то так получалось, что сама Ира больше всего общалась с Глебом Севастьяновичем, а он с ней. И она частенько ловила себя на том, что ей нравится этот на первый взгляд такой солидный и степенный, а на самом деле веселый и порой даже по-мальчишески озорной мужчина. Но что она могла ему предложить? Мать-одиночка, да еще соломенная вдова. Славик, как убежал тогда из квартиры, испугавшись ее со сковородкой, так больше и не появлялся. Где-то через неделю он, воспользовавшись ее отсутствием, совершил, так сказать, набег на квартиру, забрал свои вещи, а заодно прихватил и кое-что из совместно нажитого (Ире даже пришлось потом покупать с десяток тарелок и вилок, чтобы было на чем и чем есть). И исчез окончательно. Время от времени до Иры доходили слухи о том, что он некоторое время жил у матери, затем его точно так же, как и ее, сократили из института (похоже, Илона Георгиевна после этакого фиаско так его и не простила), и он куда-то уехал. Чуть ли не за границу. Во всяком случае, в ее жизни он больше не появлялся. Так она и жила одинокой при вроде как живом муже… Впрочем, никаких особых матримониальных планов она больше не строила. У нее был Пашка, которого надо было растить и учить, была мама, и… больше никого там появиться не могло. Конечно, она иногда ловила на себе заинтересованные взгляды коллег и знакомых, а время от времени за ней даже начинали, как бы это выразиться, слегка ухаживать. Но чем бы это могло закончиться? Торопливым сексом на столе в офисе или, в лучшем случае, на семейной кровати в редкие часы отсутствия истинной владелицы? Да еще под угрозой ее внезапного возвращения (в свой дом она никого приводить категорически не желала). А в свою неотразимость и способность свести с ума семейного мужчину (и уж тем более какого-нибудь закоренелого холостяка) она совершенно не верила. Но вот Глеб Севастьянович ее чем-то зацепил. Причем так, что она даже иногда по вечерам мечтала о совершенно несбыточном (слава богу, у нее хватало ума понимать, что это именно несбыточное).

Ее уверенность в этом была поколеблена спустя две недели после того, как они закончили обставлять помещения института. А именно когда Глеб Севастьянович внезапно появился у нее в офисе уже после окончания рабочего дня. С пачкой китайского жасминового чая в руках. Оказывается, институт заключил довольно выгодный контракт с Китаем, а этот чай (страшно элитный и редкий) Глеб Севастьянович получил в качестве презента от руководителя китайской делегации. И с тех пор все собирался попробовать его, только «в компании с каким-нибудь достойным и симпатичным мне человеком». Чай Ире понравился, но весь вечер она чувствовала, что ее бросает то в жар, то в холод. Ей не верилось, что единственное, что ему надо, это тот самый пресловутый торопливый «секс на столе», а в том, что она может как-то серьезно заинтересовать этого мужчину, на которого имела виды вся незамужняя и разведенная женская половина многочисленных офисов, ей по-прежнему совершенно не верилось. Похоже, и Глеб Севастьянович тоже весь вечер чувствовал себя не в своей тарелке. Во всяком случае, вскрытая пачка чая, оставленная им «для следующего раза», с той поры так и пылилась в глубине шкафа с разными «чайностями» (как любила говорить мама). И вот сегодня он появился вновь…

Они торопливо прошли через проходную, будто застеснявшись вахтера, который, увидев директора, молодцевато подскочил и чуть ли не отдал честь (а может, так оно и было на самом деле, Ире как-то было не до того, чтобы разбираться в своих ощущениях). И уже на ступеньках, увидев свою машину, занесенную снегом чуть ли не по самую крышу, Ира всплеснула руками.

— Ой, а я и не выеду.

Глеб Севастьянович озадаченно посмотрел на Иру, потом проследил направление ее взгляда и улыбнулся.

— О-о, простите, я и забыл, что у вас машина. Моя-то «Волга» опять сломалась. Думал проводить даму до метро… — Слово «метро» он произнес как-то особенно, с этакой барственной интонацией, так, что оно прозвучало, как произносились когда-то, во времена аристократов, слова «собственный выезд». Ира беспомощно посмотрела на него и… прыснула в варежку.

Глеб Севастьянович удивленно посмотрел на нее. А Ира залихватски махнула рукой:

— Да ладно, завтра откопаю. Из такого-то сугроба точно никто не угонит. И вообще, нельзя упускать такой момент. Ну когда еще такой представительный мужчина захочет меня проводить?

Глеб Севастьянович несколько мгновений непонимающе пялился на нее, а затем расхохотался. И этот смех как-то незаметно смыл с них всякую неловкость.

Они шли по вечерней Москве, под редкими фонарями, а вокруг кружили свой извечный вальс снежинки, густо падающие с черного ночного неба. Глеб Севастьянович сыпал какими-то шутками, рассказывал анекдоты, смешные случаи, а она по большей части просто смеялась, как не смеялась уже давно, с беззаботных (как она теперь понимала) студенческих лет. И ели, будто сказочные витязи, молча смотрели на них с обеих сторон и… тоже, наверное, улыбались. Ире было хорошо. Так хорошо, как не было уже несколько лет. И, казалось, никогда уже не будет…

Он проводил ее не только до метро, а до самого подъезда. А потом они долго стояли у дверей и все о чем-то разговаривали. А затем он вдруг сказал:

— Жалко, что я завтра уезжаю…

— Куда?

— В Пекин. Все тот же чертов контракт. Самолет в пятнадцать часов. И надо еще собраться.

— Так… чего ж вы стоите? — всполошилась Ира. — Уже первый час!

— А-а, — махнул он рукой, — успею, а высплюсь в самолете. Просто мне надо было еще до отъезда решить… очень важную проблему. — И он посмотрел ей в глаза. Ира замерла. А он внезапно взял ее руку и, поднеся к губам, нежно поцеловал. А затем тихо произнес:

— Спасибо…

Ира, чье сердце готово было выпрыгнуть из груди, еле слышно прошептала:

— За что?

— За этот волшебный вечер… — тихо отозвался он и внезапно решительно проговорил: — Я вернусь в пятницу. И сразу же зайду к вам. Надеюсь, у вас еще остались какие-нибудь крохи того моего чая. Хотя неважно, я обязательно привезу другой. Китайцы вообще считают, что все важные решения следует принимать только после правильно выпитой чашки хорошего чая. И они обещали меня научить правильно пить чай…

А на следующий день в офисе появились двое. Ира сидела одна и не столько работала, сколько вспоминала вчерашний вечер.

Сначала она приняла их за клиентов. Но насторожилась. Уж больно по-хозяйски они осматривались. Наконец они подошли к ней и устроились в креслах напротив.

— Ну привет, — осклабился один, — а ты ниче, симпатичная.

— Спасибо.

Ира постаралась, чтобы ее голос звучал холодно, но, судя по всему, ей это не очень удалось.

— Да ладно те, — вальяжно отмахнулся тот и, прищурившись, спросил: — Ты под кем сидишь?

— Чего? — не поняла Ира.

— Ну «крыша» у тебя кто?

— «Крыша»? — Ира растерянно посмотрела вверх. Она сидела на четвертом этаже, так что до крыши было еще два. И лишь спустя мгновение до нее дошло, о чем идет речь… Ира похолодела. Нет, она, конечно, слышала все эти рассказы о бандитах и всем таком прочем, но чтобы это случилось С НЕЙ?!

— Понятно, — расплылся в улыбке посетитель, — вот и ладушки. Я от Вензеля. За крышку нам платить будешь. Сколько, позже скажем, как с твоей бухгалтерией познакомимся. Ты тут все приготовь, завтра к тебе от нас человек зайдет. Покажешь ему. — Он кивнул второму и, поднявшись на ноги, внезапно наклонился и покровительственно потрепал ее по щеке: — Да ты не ссы, девка. Все путем будет. Не обидим. Я тебя под свою руку возьму. Нравишься ты мне.

Когда «посетители» покинули офис, Ира вскочила и, подбежав к двери, два раза повернула ключ в замке, после чего развернулась к двери спиной и обессиленно сползла на пол. Господи! Когда она слышала рассказы о таком, ей казалось, что все это где-то там, далеко, в мире больших денег. А если сидеть тихонько и делать свое дело, ее это никогда не коснется. И вот… Некоторое время она сидела молча, глядя в одну точку, а затем вскочила на ноги. Нет, сидеть нельзя, надо что-то делать. Ира подскочила к столу и цапнула трубку телефона. Она уже начала набирать номер, когда внезапно пришедшая в голову мысль заставила ее стукнуть ладонью по клавише отбоя. Нет! Глебу звонить нельзя. Она, конечно, не умеет разговаривать с такими, но впутывать его в это еще хуже. Он сегодня уезжает в Китай, и он ДОЛЖЕН туда уехать. А если сердце ее не обманывает, он, услышав об этих уродах, может и отменить поездку… Что же делать? Что делать?.. Ира отчаянно тряхнула головой и, рухнув в кресло, сжала ладонями виски. А может, и не надо ничего делать? Вон живут же люди и платят, и ничего… А потом она вновь просто кожей почувствовала ладонь ЭТОГО, оглаживающую ее по щеке, и ее передернуло от омерзения. Ира зажмурилась, закрыла глаза ладонями и какое-то время сидела так, будто в детстве, затаив дыхание и спрятавшись от всего мира. А затем резко выдохнула и, схватив сумку, принялась лихорадочно в ней рыться. Слава богу, записная книжка оказалась на месте. Она сморгнула слезы и, несколько раз глубоко вздохнув, решительно сняла телефонную трубку.

Ответили не сразу. Ира уже хотела положить трубку, когда наконец в динамике что-то заскрежетало и женский голос произнес:

— Фирма «Тауэр», слушаю вас.

— Можно пригласить Никиту… Никиту Александровича?

— Минуту…

У Иры екнуло под ложечкой. Она ведь вполне могла не угадать со сменой, он мог выйти на обед или даже уже уволиться, да мало ли что могло произойти, в конце концов… но в трубке послышалось отдаленно:

— Никита! Тебя тут какая-то женщина спрашивает… нет, не жена вроде.

И спустя несколько мгновений в ушах Иры послышался знакомый голос:

— Слушаю!

Ира с трудом удержала облегченный всхлип и торопливо заговорила:

— Никита Александрович, это Ирина. Ну вы помните, там в переулке… — Она осеклась, не понимая, о чем говорить, если он не помнит. Но в трубке раздалось:

— Да-да, конечно. У вас проблемы? Опять хулиганы пристают? — В голосе говорившего слышалась ирония, он явно рассчитывал на ответную шутку, но Ирина, как перед броском в воду, зажмурила глаза и выдохнула:

— Да…

ОНИ пришли около одиннадцати. Ира все утро провела как на иголках, и, когда дверь распахнулась и на пороге появилась вчерашняя рожа, она почувствовала, как у нее похолодели ноги.

— Привет, краля, а вот и мы, — радостно объявила рожа и поинтересовалась: — Ну как, все готово? А то я вот специалиста привел.

Специалистом оказался молодой парень с холеным, но одутловатым лицом и губами, сложенными в презрительную складку. Он подошел к ее столу и, бесцеремонно бухнув на него свой дипломат, начал расстегивать пальто, деловито оглядываясь по сторонам. В этот момент дверь отворилась и в комнату вошел Никита. В комнате сразу стало несколько… тесновато. А Никита, не обращая внимания на посетителей, непринужденно, так, словно делал это давно и постоянно, стянул с плеч куртку и повесил ее на вешалку у двери. «Рожа» удивленно уставился на него.

— А это еще кто?

Никита окинул пришельцев недоуменным взглядом, выражение его лица и поза как-то неожиданно стали настороженно-угрожающими.

— Аналогичный вопрос, господа.

Несколько мгновений они буравили друг друга взглядом, а затем «рожа» не выдержал и отвел глаза, зло рявкнув Ирине:

— Ты, краля, тебя спрашивают!

— Я — заместитель Ирины Борисовны по вопросам безопасности, — холодно проговорил Никита, — и попрошу не повышать голоса на моего работодателя.

— А то че? — развязно спросил «рожа».

Никита мягко улыбнулся и небрежно стиснул свой немаленький кулачок, да так, что суставы угрожающе захрустели. Тут раздался голос второго «посетителя»:

— Слушай, Штык, ты же сказал, что все на мази, а тут… я, пожалуй, пойду.

— Сиди, — рявкнул на него «рожа» и, повернувшись к Никите, хищно ощерился: — Ну тебя что, парень, уму-разуму поучить? Так это мы могем. Вензель борзых не любит.

— Ах, Вензель… — усмехнулся Никита и, шагнув к столу, снял трубку телефона. Небрежно набрав номер, он бросил в трубку:

— Капитана Шебаршина, пожалуйста.

Судя по тому, как перекосило «рожу», эта фамилия была ему знакома.

— Привет, Жоржик… — спокойно начал Никита, — тебе знакомо такое погоняло — Вензель?.. Да вот тут некий Штык пытается на меня наезжать от его имени… Ну да… — Он покосился на «рожу», хмыкнул: — Да нет, живой пока… хорошо… — и, протянув трубку «роже», все с той же улыбкой произнес: — Вас.

«Рожа» взял телефон и некоторое время молча слушал, что ему там говорили. Потом кисло буркнул:

— Угу. — И, бросив трубку на рычаг, повернулся к Ире, старательно игнорируя Никиту. — Что ж ты, краля, не сказала, что у тебя крыша «красная»?..

Когда за «посетителями» закрылась дверь, Ира облегченно выдохнула:

— Фу-у-у.

Никита молча налил стакан кипяченой воды из чайника и подал ей:

— Выпейте.

Ира осушила стакан и поставила на стол.

— О господи, я так боялась…

— Ну я же говорил, что лучше сделать вид, будто я у вас тут давно работаю.

Ира закивала.

— Да-да, конечно… — Она запнулась, а затем выпалила то, о чем думала всю прошедшую ночь: — А знаете, Никита, я вот что подумала. А зачем делать вид? Давайте вы действительно будете тем, кем представились.

Никита внимательно посмотрел на нее:

— Но мы же вроде решили вашу проблему.

— Эту — да, но ведь будут и другие. И неужели верх вашего мечтания — это работа охранником?

— Понимаете, в чем дело, Ирина Борисовна, — усмехнулся Никита, — я бы ответил так — и даже охранником нет. Я не слишком люблю… угрожать, качать права, изображать из себя крутого и все такое. Так что я рассматриваю эту часть своей жизни и деятельности как временную, пока не смогу заняться чем-нибудь другим, более для меня привлекательным. — Он замолчал. Ира несколько мгновений смотрела на него, а затем внезапно для самой себя выпалила:

— Но ведь это ваша судьба!

— Моя?

— Ну да, вас, витязей.

— Витязей? — Никита непонимающе смотрел на нее. Такого оборота он явно не ожидал.

Ирина кивнула:

— Да, именно. Вам же на роду написано спасать принцесс и убивать драконов. Я, конечно, не принцесса, но, как оказалось, драконы липнут ко мне как мухи. Так что мне без вас никак…

Она умолкла. Никита стоял напротив и молча смотрел на нее… Долго. Очень долго. Ира уже обреченно подумала, что вся ее красивая речь ни к чему не привела и он сейчас встанет и уйдет. Да еще перед уходом покрутит пальцем у виска. Но Никита вдруг улыбнулся и покачал головой:

— Да-а, так меня еще никогда на работу не приглашали. И что можно ответить на такое приглашение? — Он замолчал. Ира замерла. А Никита вдруг подмигнул ей и сказал: — Я согласен, принцесса…

— Привет, вот и я. Пашка нас уже ждет. — Глеб оглядел офис. — А где твой витязь?

Ира улыбнулась:

— Он не мой.

— А чей же?

— Он просто витязь, и все.

— Вот оно что… — понимающе кивнул Глеб и по традиции, которая возникла еще в тот, первый раз, когда они вышли из ее офиса вместе, ловким движением сдернул с вешалки ее шубку и картинно встряхнул: — Прошу.

Ира с улыбкой всунула руки в рукава:

— Спасибо. А Никита сегодня ездил смотреть помещение под новый склад. Старенький уже маловат стал. — И сменила тему: — Ну как, сегодня по-американски? Каждый платит за себя?

Глеб, словно сердясь, нахмурился:

— Ни за что. И вообще, не смей позорить меня перед Пашкой. А то он будет считать меня человеком, не способным пригласить в ресторан любимую женщину.

Они уже подъезжали к Ирининому дому, когда она внезапно спросила:

— Слушай, а почему ты тоже не занялся каким-нибудь бизнесом?

Глеб недоуменно пожал плечами:

— А что, все вокруг должны заниматься бизнесом? А кто тогда работать будет?

— Как это? — опешила Ирина. — А бизнес — это что, не работа? — Но, заметив хитрый прищур Глеба, сердито фыркнула: — Фу на тебя.

— Да ладно, шучу, — рассмеялся тот, — только мне одного бизнеса мало.

— Как это? — не поняла Ирина.

— Ну, во всех учебниках по менеджменту что написано? В чем основная цель бизнеса? В получении прибыли. А мне такой цели мало. Я ведь жадный, мне много надо. Женщину вот самую красивую и умную оторвал.

— Больно она кому нужна была, — фыркнула Ирина.

— А ты не прибедняйся, — возмутился Глеб, — и вообще, нечего умалять мои славные победы.

— Ну хорошо-хорошо, — согласилась Ирина, — не буду умалять… А все-таки ответь, почему?

— Ну, Ира, ну отстань, — взмолился Глеб, — не порть мне вечер высокоинтеллектуальными разговорами. Они у меня после сегодняшнего Ученого совета вот уже где! — Он провел ладонью по горлу.

Вечер прошел волшебно. Пашке заказали его любимый столичный салат, мясо по-французски и кока-колу. Он было попытался настоять на своих любимых сосисках, но есть в ресторане сосиски…

Умяв салат и шустро вылакав всю кока-колу, он пододвинул к себе тарелку с мясом и внезапно с подозрением уставился на них с Глебом.

— Что такое, малыш? — обеспокоенно спросила Ирина.

— А чего это вы вино пьете, а не танцуете? — спросил Пашка.

Глеб выпучил глаза и аж побагровел, силясь не рассмеяться. Ира тоже едва сдержалась.

— А что, если пьют вино, то надо обязательно танцевать?

Пашка на минуту задумался, после чего авторитетно заявил:

— Если хочется — то надо. А вам разве не хочется?

Глеб шумно выдохнул:

— Устами младенца глаголет истина! — Он встал и галантно поклонился: — Дорогая Ирина Борисовна, разрешите вас пригласить на тур.

Пашка благосклонно кивнул и вдруг спохватился:

— Только вы мне сначала еще кока-колы закажите…

Апофеозом ужина для Пашки стали фруктовый салат и мороженое с печеньем и шоколадом. Так что когда они вышли из ресторана, он едва передвигал ноги, а в такси сразу заснул. Машина мчалась по ночной Москве. Ирина положила голову на твердое мужское плечо и, повинуясь какому-то наитию, спросила:

— Слушай, а почему ты обратил на меня внимание?

— То есть? — удивился Глеб.

— Ну… ты тогда был уже директором института. С личной машиной. А я…

— А ты была принцессой.

Ирина фыркнула:

— Ой… все шутишь.

— Нет. На этот раз я совершенно серьезен, — ответил Глеб и вдруг возмутился: — Вот кто мне скажет, почему считается, что принцессы — это такой хлипкий народец, который чувствует горошину сквозь сорок перин? И единственное, чем они занимаются, эти самые принцессы, — это сидят на троне в сверкающих нарядах и принимают знаки внимания блистательных кавалеров. Ведь на самом-то деле все наоборот.

— Как это? — сквозь полудрему спросила Ирина.

— А вот так! — Глеб отчего-то рассердился еще пуще. — Принцессы — это те, на ком держится семья и… страна. У них ведь тоже, как и у любой женщины, есть муж, дети, а часто еще и пожилая свекровь, но, кроме этого, у них еще сотни тысяч и миллионы подданных. Которые смотрят на них с надеждой. Потому что ждут от них образцов женской силы, мудрости, доброты. А ведь им еще надо воспитать своих детей настоящими властителями и выходить мужа, вернувшегося израненным из очередной битвы. А затем проводить его на новую битву, и все время до его победного возвращения с десятком оставшихся престарелых воинов отбиваться от обнаглевших банд. И потому они не имеют никакого права на слабость. Представляешь, как им тяжело?

— И что? — внезапно проснувшись, спросила Ирина.

— Ну… ничего, — уже как-то совсем тихо ответил Глеб. — Просто ты… такая.

— Я?! — изумленно переспросила Ирина, отчего водитель настороженно покосился на них, а Пашка, приткнувший голову на ее колени, завозился во сне.

— Да, — с улыбкой подтвердил Глеб.

Глава 4

— Ну что, режем?

Виктор неловко оглянулся. Наверное, в этот момент должен был грянуть оркестр или какой-нибудь народный хор затянуть величальную. Но с оркестром и хором была напряженка. Из всех атрибутов торжественности имелись только сверкающее свежей краской здание, красная ленточка, натянутая поперек новеньких дверей из модно-престижного нынче пластикового профиля, замглавы райадминистрации и небольшая толпа позади, на треть состоящая из тех, кто имел самое непосредственное отношение к превращению убогой халупы, в которой когда-то располагался пункт приема вторсырья, в нынешний блестящий, как пасхальное яичко, магазинчик. Виктор даже решился вложиться и облагородить территорию, установив шесть фонарей и пару чугунных скамеечек (хотя Семеныч ворчал, что все одно все порушат и раскурочат). Остальную часть составляли местные зеваки, то бишь потенциальные покупатели. Виктор шумно вдохнул и кивнул замглавы:

— Давай.

Они одновременно щелкнули ножницами. В толпе воодушевленно захлопали, а Семеныч, рванув вперед, торопливо распахнул двери.

— Заходите, гости дорогие, добро пожаловать!

Вообще-то существенная часть гостей внутри магазина за последние полгода побывала уже не раз. Но то как бы в рабочем порядке, да и магазина, по сути дела, еще не было, вовсю шли работы. Так что таким — чистеньким и сияющим — его не видел еще никто. Даже сам Виктор. Хотя он вчера уехал отсюда в одиннадцатом часу вечера. Но работа в магазине не прекращалась всю ночь, и только к десяти утра Бузыкин доложил, что все готово и остались лишь последние маленькие штришки. Кому бы другому Виктор, может, и не поверил бы, но Александр Аркадьевич был мужик надежный, если сказал, что остались последние штришки, значит, так оно и есть. Поэтому Виктор не стал переносить открытие, запланированное на полдень, а, наоборот, приоделся и, даже не заезжая в магазин, отправился в районную управу.

Пока народ валом валил внутрь, ошеломленно крутя головами, Виктор, отойдя в сторону, осматривался.

Этот магазин был первым, который они открывали в спальных районах Москвы. Он был небольшой, метров на сто торговой площади, но вполне полноценный. Семеныч вчера даже прослезился:

— А раньше-то, подумать только, с прицепов торговали…

После ритуального осмотра, когда одетые в новенькие одинаковые переднички и наколки продавщицы начали споро обслуживать довольно быстро набившихся в магазин покупателей, к Виктору с замглавы вновь подскочил Семеныч, принявший на себя роль основного организатора торжеств.

— Пожалте, гости дорогие, в кабинет. Такую обнову и обмыть надо по-человечески.

В кабинете заведующей был накрыт стол. Сам кабинет был небольшой, метров шестнадцать, так что, когда все имеющие право присутствовать на этом торжестве набились внутрь, сразу стало тесно.

— Да уж, не хоромы, — хохотнул замглавы. — Чего о себе-то не позаботились? Да и с подсобками, я гляжу, у вас тоже не ахти. Где товар-то хранить будете?

Виктор усмехнулся:

— Так и предусмотрено. Чтобы ни у кого соблазна не было в кабинетах да подсобках сидеть. А товар… чего его хранить? Все на прилавках. Столько, сколько за день продадут. А каждый вечер новый завоз свежего продукта.

— Ишь ты, — удивился замглавы. Он задумчиво поглядел на Виктора: — Слушай, а чего ты за эту халупу ухватился? Бери в аренду дальний «Универсам». Там площадей — аэродром. А то, стыдно сказать, крытый рынок из него какой-то сделали. Всем чем ни попадя торгуют, от колбасы до шмотья, батареек и авторезины.

Виктор покачал головой:

— Нет, аэродром я не потяну, пока… но за предложение спасибо. Запомню.

— Ну, за обнову! — тут же нарисовался рядом Семеныч с двумя рюмками в руках. Замглавы принял свою и окинул Семеныча зорким взглядом:

— А сам?

— Ни-ни, — замахал тот руками, — я все, завязал.

— Это как это? — удивился замглавы. — Чтоб русский мужик да завязал — не бывает такого. Вон сам Гарант — и то употребляет.

Но Семеныч упрямо помотал головой и торопливо отошел. Замглавы удрученно покачал головой, буркнул:

— Да-а, мельчает русский мужик… — И повернулся к Виктору: — Ну, давай, Петрович, вздрогнем.

Домой Виктор возвратился довольно рано. Замглавы оказался лихим мужиком, так что Виктору для поддержки компании пришлось солидно «усугубить». И потому все его планы после торжеств вернуться в офис и поработать пошли псу под хвост. Отвезя в сиську упитого замглавы до его дома, он заехал в баню, часа полтора парился, потом выпил лимонаду с крекерами (еще не хватало появиться перед Сонькой в пьяном виде и с перегаром) и поехал домой.

Надежда Степановна, бывшая детсадовская нянька, сидевшая с Сонькой, была несколько удивлена и даже почему-то уязвлена его столь ранним появлением. Но когда Виктор пообещал заплатить ей за полный день, сменила гнев на милость. Сонька же пришла в полный восторг.

— Папа, как здорово, что ты так рано! А у метро пони. И на них можно кататься! Пойдем…

И они пошли гулять. Сонька вдрызг укаталась попеременно на двух пони, которые действительно предоставлялись для катания всем желающим в скверике у метро. Потом они поели пиццу, а на пути домой — мороженое. Глядя на то, как впереди него скачет на одной ножке по нарисованным кем-то на асфальте «классикам» этакое чудо с косичками, он внезапно вспомнил Нину. И остро пожалел ее. Ведь главное в жизни человека — это все-таки не деньги и не предоставляемый ими доступ ко всяким благам — тряпкам, ресторанам, курортам и всему такому прочему, о чем она так страстно мечтала. И даже не самореализация, о которой так много говорят наши приверженцы всего продвинуто-общечеловеческого. Главное — это любовь. А любить, радуясь не чему-то материальному, а просто каждому твоему приходу, каждой минуте рядом, каждому дню, в котором есть хотя бы одна встреча или даже просто надежда на нее, любить самоотверженно и истово умеют только дети и… собаки. Но Нина ненавидела собак, да и детей, как выяснилось, не любила…

Вечером, когда Сонька уже посапывал а в своей кроватке, он сидел в кресле и смотрел в телевизор (именно так — в телевизор). На экране Рэмбо расстреливал из лука советские бронетранспортеры и вертолеты, а те картинно разлетались на куски. Виктор хмыкнул и переключил канал. Там продажный мент под руководством наворовавшего себе немыслимые капиталы (олицетворяемые чемоданообразным «мерседесом», парой старательно корчащих тупые и зверские рожи актеров, изображающих телохранителей, и огромным туалетом с затерявшимися между пальм и скульптур унитазом) «нового русского» старательно избивал «хорошего парня». Парень явно был бывшим афганцем или еще каким-то крутым спецназовцем, потому что спустя десять минут экранного времени уже он избивал продажного мента вкупе с «новым русским». В принципе оба избиения выглядели одинаково неприглядно (ну еще бы, один режиссер ставил), только в отличие от «хорошего парня», стойко перетерпевшего все мучения, последние двое при избиении орали и воодушевленно «топили» друг друга. Виктор опять щелкнул «ленивчиком». На этот раз прогрессивный русский журналист с не менее прогрессивной американской журналисткой смело разоблачали перед всем миром тайные происки затаившихся кагэбистов вкупе с агентами страшной немецкой Штази, параллельно предаваясь неумелому сексу (ну не научились пока наши режиссеры ставить красивые постельные сцены) в номере гостиницы «Россия» под залпы танков, расстреливающих Белый дом. А на последнем канале очередной Хуан Карлос метался в поисках очередной Марии-Луизы. Виктор выключил телевизор и задумался. Интересно, как давно он не смотрел телевизор? Года так уже, наверное, три… а может, и поболе. И вообще, сколько он не отдыхал?..

Виктор встал, прошел в комнату Соньки, посмотрел на нее. Сонька спала, засунув кулачок под щеку и чуть приоткрыв рот. Одеяло сбилось в ноги. Виктор осторожно укрыл дочь, вышел из комнаты и, поудобнее устроившись в кресле, открыл учебник. Полтора месяца назад, поняв, что ему катастрофически не хватает информации, причем в первую очередь нормально систематизированной, он поступил на заочку в Плехановку. Так что мечты об отдыхе пока оставались только мечтами. Ибо и на работе все пребывало в перманентном цейтноте. И деваться некуда. Только-только начавший образовываться достаток был еще настолько зыбким и призрачным, что любой день для него мог оказаться последним. Завтра в офисе могли нарисоваться ОБЭП, налоговая полиция или очередные братки — и все. Весь бизнес пошел бы псу под хвост. И пришлось бы вновь начинать с единственного прицепа. Причем совершенно неважно, имел ли подобный наезд какие-то реальные основания. Худосочный ребенок, каковым на настоящий момент являлся его бизнес, умер бы в любом случае…

Виктор не заметил, как задремал.

Проснулся он, когда за окном уже серело. Все тело ломило от неудобной позы. Во рту пересохло. Вот что значит проспать ночь в скрюченном состоянии. Виктор встал, прошел на кухню и выпил воды, затем посмотрел на часы. В принципе можно было еще подремать где-то с полчасика, но ради получаса разбирать постель… Он вздохнул. Надежда Степановна должна была подойти через полтора часа. У них с Сонькой сегодня были занятия в районном Центре дошкольного воспитания, куда дочка ходила четыре раза в неделю — с понедельника по четверг. Виктор, как только смог себе позволить няню, тут же забрал ребенка из детского сада. Все равно, учитывая бесконечные простуды и карантины, ходить туда получалось не более недели в месяц. В саду постоянно случались то эпидемии, то еще что-то. Здание было старое, постройки еще начала семидесятых годов, давно не ремонтировалось, сквозняки по нему гуляли зверские. Так что няня была лучшим выходом. А общение со сверстниками обеспечивалось прогулками во дворе и занятиями в том самом Центре.

Виктор побрился, заварил себе крепкий кофе. Дожидаться Надежду Степановну особого смысла не было. У нее был свой ключ. А вот появиться на работе пораньше смысл как раз был. Со вчера остались хвосты, которые можно было бы подбить.

На «Киевской» он оказался в самый час пик. Толпы народа с остервенением штурмовали эскалаторы. Виктор привычно отключился от происходящего, приготовившись в очередной раз вычеркнуть из жизни сорок восемь минут пребывания в метро и пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь хоть сколько-нибудь полезном или, если получится, приятном.

Он поднялся до перехода с кольцевой на Арбатско-Покровскую ветку, как вдруг молодой парень, стоявший впереди него на ступени эскалатора, внезапно удивленно вскрикнул и пробормотал:

— Вот чумной!

Виктор удивленно покосился на него, но в следующее мгновение эскалатор перевалил высшую точку, превратившись из лестницы в движущуюся дорожку, и Виктор увидел то, что так удивило парня.

Прямо посреди площадки, на которую вываливались потоки людей с кольцевой и радиальной линий, на полу (!) сидел мужик. Он был совершенно не похож ни на бомжа, ни на популярных в определенных кругах «продвинутых» художников и актеров, приверженцев перформанса, по большей части маскирующих экстравагантностью банальное отсутствие каких бы то ни было талантов. Нет, на этом мужике был хороший (Виктор даже сказал бы очень хороший) костюм, сияющая белизной сорочка и стильный галстук. Из нагрудного кармана пиджака выглядывал краешек туго накрахмаленного платка, подобранного в тон галстука. На ногах сияли лаком классические остроносые туфли, а на запястье блестели механические часы скелетон. Подобный тип никак не мог оказаться на полу в переходе метро! Но он там был! Причем не просто сидел и пялился на прохожих (в подобном случае происходящее можно было бы попытаться объяснить внезапным помутнением рассудка), он… работал. Прямо перед мужиком, на полу, стоял гончарный круг. И мужик, поддернув рукава пиджака и сорочки и закрепив их у плеч изящными защипами, украшенными чем-то вроде мелких фианитов, сосредоточенно… ваял кувшин. Или скорее вазу. Во всяком случае, что-то этакое. Вокруг него клубился народ, его толкали, на него ругались, какая-то бабка с клюкой и огромной сумкой на колесиках, распалившись, попыталась шмякнуть клюкой по рождающейся вазе, но мужик, на мгновение отвлекшись, ловко поймал опускающуюся палку и с мягкой извиняющейся улыбкой что-то сказал бабке. Бабка оторопело уставилась на него, потом торопливо перекрестилась и рванула с места так, что у сумки взвизгнули колесики. Сквозь толпу к мужику пробился наряд милиции. Мужик, не отвлекаясь, засунул руку во внутренний карман и, достав портмоне, сунул его сержанту. Тот долго ковырялся в нем, извлекая паспорт и еще какие-то бумаги, потом с сомнением покачал головой, сложил все обратно, отдал мужику и, козырнув, отошел.

— Мужчина, ну что вы застыли столбом? — раздалось сзади. Виктор вздрогнул и, посторонившись, пробормотал:

— Извините.

— Извините-извините, — сердито проворчала толстая женщина с клетчатой сумкой, на ходу жующая сосиску в тесте, — а людям прохода нет… А это еще что за чучело?! — Она обнаружила мужика на полу. Окинув его орлиным взором, женщина откусила изрядный кусок своей сосиски и, жуя, принялась деятельно наводить порядок:

— Мужчина, вы что здесь расселись? Здесь вам не мастерская народного творчества! Людям же пройти надо. Немедленно освободите проход.

Мужик, никак не реагируя на ее вопль, сделал последнее движение рукой, внезапно поднял голову и в упор посмотрел на Виктора:

— Ну как, похоже?

— На… что? — оторопело спросил тот.

— Мужчина! Я к вам обращаюсь! — Голос женщины поднялся до визга. — Как не стыдно, а еще в костюме…

— На твое дело, — серьезно ответил мужик, не обращая никакого внимания на скандалящую женщину. — Разве ты не творишь его так же, как и я, в окружении непонимания, раздражения, зависти… иногда даже ненависти.

Виктор непонимающе уставился на странного человека. Он был совершенно не готов рассуждать на философские темы здесь, в подземном переходе метро, в утренний час пик.

— Разве этим определяется место и время? А не готовностью человека к тому, чтобы задуматься над собственной жизнью? — усмехнулся тот, каким-то образом угадав его мысли. — Один мой знакомый вообще жил в бочке. И это нисколько ему не мешало заниматься подобными размышлениями. Потому что, когда ты действительно к этому готов, совершенно все равно, где этим заниматься.

— Какая наглость! — снова взвился голос. Но теперь и Виктор не обращал на него внимания. Он вообще выключился из всего окружающего, уставив взгляд на вазу, стоящую на гончарном круге, и напряженно размышляя над всем, что ему сказал этот странный мужик. А тот внезапно вскочил на ноги и, сняв готовую вазу с круга, кивнул Виктору и двинулся вверх по лестнице эскалатора. А Виктор вдруг жгуче почувствовал, что ему непременно надо продолжить этот разговор. Он уже давно сам размышлял над чем-то таким, пытался разобраться, действительно ли торговля колбасой — это именно то, чем он хочет заниматься в жизни. Или надо бросить все и заняться чем-нибудь еще. Либо, может быть, всем этим надо заниматься как-то по-другому…

Мужик уезжал наверх, и Виктор рванулся было следом, но внезапно ему в рукав вцепились пухлые женские пальцы.

— Мужчина, будете свидетелем… так вот, товарищ сержант, прямо здесь и сидел. Проходу мешал. Хулиганил, в общем!..

Мужика Виктор догнал только на платформе Филевской линии. Тот стоял у края и рассматривал вазу, которая за то время, пока Виктор отбрыкивался от тетки и бежал вверх по эскалатору, из блестяще-коричневой, цвета мокрой глины, превратилась в ноздревато-бежевую, как будто мужик успел ее обжечь. Когда Виктор, запыхавшись, подлетел к нему, мужик обернулся и внезапно спросил:

— Ты знаешь, что на самом деле означает слово «профессия»?

Виктор сглотнул от неожиданности. Это-то к чему? Мужик улыбнулся и, понимающе качнув головой, заговорил:

— Впервые определение того, что такое профессия, дали иезуиты. Среди них, знаешь ли, было много умнейших людей. И они действительно свято веровали. Но у них была проблема. С одной стороны, они были монахами, а с другой — им приходилось совершать поступки, которые шли вразрез с общепринятыми монашескими канонами, а иногда даже напрямую противоречили им. Например, пропускать время молитвы или даже жениться. И это часто ломало их гораздо сильнее, чем все иные невзгоды. И тогда они совершили такое действие — они привнесли в идею абсолютного служения Господу нашему возможность делать это нерелигиозным, неканоническим путем. И именно это они определили как professio. — Мужчина улыбнулся и, внезапно заглянув в глаза Виктору, спросил:

— А ты чем занимаешься в этой жизни?

— Я… — Виктор растерянно пожал плечами. А что отвечать-то? Колбасой торгую?

Мужик усмехнулся:

— А что, разве это недостойное занятие? Если, конечно, верно им заниматься. В жизни вообще нет недостойных занятий, если ими, конечно, заниматься верно. Хотя те же иезуиты считали, что настоящими professio для не иезуита могут быть только военное дело, архитектура, врачевание и дипломатия. Но ведь если понять и принять принцип, то что мешает превратить в professio любое другое занятие?

— Ну… я пытаюсь, — сглотнул Виктор, — учебники читаю, на заочный вот поступил…

— Я не об этом, — мягко уточнил мужик. Виктор потерянно замолчал. Мужик покачал головой:

— Ну, на самом деле ты делаешь не так уж и мало. Благодаря, в первую очередь, твоим заботам несколько десятков человек могут вполне сносно существовать, растить детей, обихаживать стареньких родителей. Это неплохо. Но тем же самым занимаются, например, и семейства диких лосей, косяки птиц или волчьи стаи. А что именно из того, чем ты занимаешься, дает тебе право именовать себя человеком?

В этот момент к платформе, грохоча, подошел поезд метро. Мужик мягко улыбнулся и, кивнув Виктору на прощание, шагнул в открывшиеся двери. Двери закрылись, поезд тронулся. Виктор проводил его долгим взглядом… как вдруг над ухом послышался удивленный возглас Соньки:

— Папа! А ты что, здесь спал?

Виктор ошарашенно вскинулся. О господи! Сонька стояла напротив него и, улыбаясь, терла кулачком глаз. А он сидел в своем кресле перед приглушенно работающим телевизором, и у него на коленях валялся раскрытый учебник. Виктор ошалело потряс головой и шумно вздохнул. Ну и сон. Он покосился на часы. Надежда Степановна должна прийти минут через двадцать пять. Виктор встал, чмокнул Соньку, сказал ей:

— Беги умываться. — И пошел на кухню готовить завтрак. Слава богу, с этим проблем не было. Сонька всегда ела плохо, но неделю назад Виктор купил новомодную штучку под названием тостер, от которой Сонька пришла в восторг и заявила, что уж тостами-то она будет питаться за милую душу. И пока держала свое слово.

Странный сон не исчез из памяти, а как бы потускнел и отошел в сторону, заслоненный повседневными мелкими утренними заботами, словно дожидаясь времени, когда обо всем увиденном и услышанном можно будет поразмышлять основательно. Виктор слышал, что очень часто подобные сны являются результатом длительных размышлений над какими-то проблемами, когда освобождающееся во сне подсознание выдает свои собственные, только «переформатированные» им размышления как некие откровения. В то же время он был совершенно уверен, что никогда не слышал о том, что определение профессии было дано иезуитами…

Потом они пили с Сонькой чай. Та вся перемазалась конфитюром, которым щедро намазала тост, и с шумом прихлебывала из чашки, морщась оттого, что чай был горячий. Виктор пожурил девочку:

— Не хлюпай громко.

Сонька подняла на него измазанное личико и улыбнулась:

— А Надежда Степановна говорит — не тяни, как бык из лужи. Только какой же я бык? Я эта… коровка, — рассудительно заметила она и вновь впилась зубами в тост. Виктор тихонько рассмеялся. Сонька заглотнула лихо откушенный немаленький кусок тоста, запила его чаем и, подняв на него глаза, внезапно спросила:

— Папа, а к тебе Снюсь приходил?

— Кто? — не понял Виктор.

— Ну, Снюсь… это такой добрый человечек, который снится. Он ко всем приходит, но не всегда.

Виктор усмехнулся, вот уж действительно устами младенца…

— Приходил, малыш.

— И он тебе помог?

Виктор замер, не зная, что ответить на этот по-детски наивный и совсем не по-детски точный вопрос (ведь дети — мастера на подобные вопросы), но тут в прихожей раздался звонок, и он с облегчением поднялся из-за стола. Это пришла Надежда Степановна.

До офиса он добрался к десяти утра. Там его уже ждали Игорь и Семеныч.

— Ну как дела? За ночь не случилось ничего экстраординарного?

Игорь досадливо поморщился:

— Да так, по мелочам. В Люберцах со стройки увели пять мешков цемента.

Виктор досадливо сморщился:

— А сторож?

— Божится, что ничего не видел. Нажрался и спал, наверное. От него с утра таким перегаром несло…

— Спал, говоришь, — усмехнулся Виктор и пробормотал: — Интересно, а к нему Снюсь приходил?

— Чего? — не понял Семеныч.

— Да это я так, — мотнул головой Виктор, — о своем, о женском…

Глава 5

Когда Андрей вошел в контору, Кирилл был уже там. Андрей поставил на стол кейс, снял плащ, повесил на вешалку и, окинув взглядом удрученного Кирилла, осведомился:

— Ну, как у нас дела?

— Х…ево, — буркнул Кирилл. — До нужного объема пакета не хватает еще ноль семьдесят два процента, и как их взять — непонятно. Цены взвинтили…

Андрей слегка искривил губы в улыбке. Кирилл обладал редкой способностью крайне запоздало констатировать очевидные вещи. Признаки того, что они не дотянут до блокирующего пакета, появились еще на той неделе. А вчера это стало совершенно очевидным. Ну а предлагать к продаже тот пакет, что у них был, значило потерять в цене как минимум треть, а то и половину… Но не для того он его взял. Обладай Кирилл сходными способностями и, что еще хуже, сходными амбициями, как у Андрея, их контора давно бы уже развалилась напополам. А так, несмотря на вроде бы равные первоначальные вложения (с ваучерами тогда все получилось, но Володя потребовал равных гарантий от обоих), Андрей оставался признанным лидером, а Кирилл в меру сил затыкал дыры там, куда Андрей не успевал физически. Для этого и нужен был в конторе второй брокер. Крайне сложно одновременно покупать сразу несколько позиций, постоянно отслеживая скачущий курс, и тут же продавать еще несколько. Впрочем, первое время Андрей пытался хоть немного «приподнять» Кирилла, заставить его расти, пихал на курсы, подсовывал объявления о тренингах, даже предложил ему слетать за счет конторы на стажировку на Франкфуртскую биржу. Насчет Франкфурта Кирилл сначала загорелся, но, узнав расписание стажировки, тут же притух. И ловко (как ему представлялось) отказался, заявив, что если они уедут оба, то контору просто придется закрывать. Чего делать в данный момент ну никак невозможно. Так что во Франкфурт Андрей поехал один. А вернувшись, потом два месяца вытаскивал контору из той жопы, в которую загнал ее Кирилл. Нет, он не сделал каких-то принципиальных ошибок. Просто тупо следовал общему тренду: все покупали — и он покупал, все продавали — и он продавал. Все было вполне естественно, если не учитывать один нюанс. Надо уметь поймать момент, когда тренд сменяется на противоположный, и успеть, так сказать, поменять процесс. То есть начать продавать то, что только что покупал. Или наоборот. А вот с этим Кирилл обычно притормаживал. И оттого солидно проваливался. В их тандеме с Андреем именно Андрей играл роль лидера, своевременно командуя Кириллу, что делать. И Кирилл после пары проколов, когда он, задержавшись с выполнением команды Андрея (поскольку считал, что и сам «с усами»), изрядно «просадил» контору, за что получил от Андрея по первое число (ну кто еще умеет устраивать образцово-показательные выволочки лучше бывших военных), научился делать это довольно быстро. И все же он по-прежнему считал себя крутым брокером и если не ровней Андрея, то уж явно специалистом одного класса. Народ вокруг, слушая его разглагольствования на эту тему, изрядно потешался, но сам Андрей относился к этому совершенно спокойно. Реальная жизнь всегда все расставляет по своим местам, а если Кирилл совсем уж зарвется — возможностей поставить его на место у Андрея хватало. Это знал и сам Кирилл, а может, просто чувствовал. Поэтому и подобные «выступления» позволял себе, только когда Андрея не было рядом.

— Ну, чего будем делать? — уныло спросил Кирилл. Андрей подошел к столу и включил компьютер.

Едва он щелкнул по иконке с синенькой латинской «е», как в открывшемся окне поползли котировки сингапурской и гонконгской бирж. Сингапурская уже закончила работу, а гонконгская вот-вот должна была закрыться. Андрей быстро просмотрел интересующие его разделы и удовлетворенно кивнул. Все как он и предполагал. Конечно, их «мирочек» пока не шибко реагировал на мировые тренды, экономика страны все еще оставалась «вещью в себе», но лишняя соломинка на спине верблюда еще никому не мешала. Конечно, если ты собираешься переломить эту спину…

— Есть вариант… — задумчиво начал он.

— И какой же? — вскинулся Кирилл.

— Продать пакет «Воркутауголь».

— Ты че, охренел? — вытаращился на него Кирилл. — Забыл, кто заказчик? Нас же грохнут на …!

Андрей сморщился.

— Я тебя уже предупреждал — не матерись. Это плебейство.

— Да, ху… мм, черт с ним, — заорал Кирилл, — ты чего, не слышал, что я тебе сказал?

— Хорошо, — вздохнул Андрей, — твои предложения?

— Ну… не знаю, но только не это!

— Э-э нет, — Андрей покачал головой, — так не пойдет. Мы же с тобой партнеры, так? Я свое предложение высказал. Тебе оно не нравится. Теперь твоя очередь.

Кирилл угрюмо молчал. Андрей выдержал классическую драматическую паузу, а затем продолжил в том же жестком тоне:

— Причем заметь, я знаю о заказчике то же, что и ты. Даже, вероятно, немного больше. Поскольку всегда доставляю себе труд узнать немножко сверх того, что вроде и так очевидно…

Это был камень в огород Кирилла, даже не просто камень, а увесистый булыжник. Поскольку еще на заре их совместной деятельности Кирилл едва не ввязал их в аферу с нигерийцами, загипнотизированный цифрами возможной прибыли и не сделав даже элементарной проверки — не пробив заказчика по реестру.

— Так вот, даже зная немножко больше, я все равно почему-то предложил этот вариант. — Андрей немного помедлил, насмешливо глядя на Кирилла, потом продолжил: — А ты с ходу его отверг. Причем даже не поинтересовался, почему я считаю его реальным. И, что еще более печально, не предложил ничего своего.

Кирилл насупился.

— Ну… не знаю, — он тяжело вздохнул, — делай как знаешь. Только чур я в этом не участвую!

Андрей вздохнул. Для «братков» это «чур» — совершенно не аргумент. Но не продолжать же бесплодный спор. Слава богу, хотя бы согласился не мешать.

— Хорошо, нет вопросов, это всецело моя идея. — Андрей вскинул руку с часами к глазам. — Ого, уже пять минут осталось. Значит, решено — продаем «Воркутауголь». И быстро. В четыре руки…

Едва они вернулись в контору после закрытия торгов, как на столе зазвонил телефон. Андрей склонился над аппаратом, прочитал на экранчике номер и, повернувшись к Кириллу, нажал клавишу спикерфона.

— Алле, пацаны, узнали? — послышалось из динамика.

Кирилл побледнел и с потерянным видом опустился на стул.

— Конечно, — спокойно ответил Андрей, — слушаю вас.

— Мы вот че подумали… А знаешь, продавай-ка эти наши акции на х…!

Кирилл изумленно воззрился на Андрея.

— Вы уверены? — спросил Андрей.

— Ну да, они ж вниз посыпались. У нас тут чувак есть. Он в этом деле сечет. И он сказал, что они сегодня сильно вниз ухнули. Так что давай, продавай быстрее.

— Да, упали, — согласился Андрей, — но сами знаете, до этого они три месяца росли. А сегодня просели, причем больше, чем выросли за все эти три месяца. Но это же биржа. Завтра или, там, через неделю они опять могут начать расти. И вы вернете все свои потери.

Абонент задумался. Кирилл же делал круглые глаза и изо всех сил крутил пальцем у виска, показывая, что его компаньон — полный идиот, раз упускает единственную возможность вытащить их задницы из того дерьма, в которое он сам их и посадил. Надо ж хвататься за нее обеими руками и просто умолять заказчика скорее продавать акции. Но Андрей знал, что делает. «Братки» должны были уговорить его продавать эти акции, а еще лучше, если бы они заставили его сделать это. Да еще на своих условиях. Тогда «браткам» и в голову не пришло бы проверять, когда они продали их пакет. Вполне возможно, что им и так не пришло бы это в голову, но лучше было перестраховаться…

— Зуб даешь?

Андрей насмешливо скривил губы. Как все предсказуемо… Но голос его, когда он начал отвечать, был ровен и серьезен:

— Нет, конечно. Это же биржа. Так что они вполне могут и еще просесть. Тут уж как повезет. Но если вы предоставите мне право самому определять момент покупки и продажи, то…

— Ну ее на … — заключил абонент, — продавай в пи…у. По сегодняшней цене смогешь?

— По цене закрытия торгов? — уточнил Андрей.

— Ну да.

Андрей сделал вид, что задумался. Лицо Кирилла просияло. Поскольку они успели скинуть пакет утром, акции ушли практически по максимальной цене, и лишь после этого «Воркутауголь» покатилась вниз. Причем, судя по тому, как шустро это произошло, многие трейдеры уже ожидали этого. Так что, даже если придется возвращать деньги по цене закрытия торгов, полученной маржи вполне хватало на всю их операцию. Кирилл отчаянно закивал головой, призывая Андрея хвататься за это предложение обеими руками.

— Ну… не знаю. Можно попробовать, но…

— Ты давай, братан, сделай. — Голос в трубке зазвучал нахраписто. — Я тя прошу. А за нами не заржавеет. — И абонент отключился.

Кирилл дождался этого вожделенного момента и, вскочив со стула, подпрыгнул до потолка.

— Вау, йес, йес, йес! Ай да мы!!

— Мы? — насмешливо поднял бровь Андрей.

— Ну… ладно, ты, — тут же сбавил тон Кирилл. — Но я не понимаю, как ты все это вычислил?

Андрей пожал плечами. Объяснять очевидные вещи он не собирался. Да и бесполезно.

— Слушай, — тут же переключился Кирилл, — а давай мы…

— Нет, — жестко ответил Андрей.

— Чего нет? — удивился Кирилл. — Я ж тебе еще не рассказал.

— И не надо, — пояснил Андрей. — Ты хоть понимаешь, что мы с тобой сегодня совершили если не преступление, то уж точно — подлость?

— Какую? — удивился Кирилл.

— Обманули доверие клиента, — жестко констатировал Андрей.

Кирилл наморщил лоб:

— Да ладно… эти «братки» небось тоже не на свои трудовые акции получили.

— «Братки» могут жить как им вздумается, — спокойно проговорил Андрей, — а я — это я.

— Так ты же сам предложил… — непонимающе промямлил Кирилл.

— Да, — кивнул Андрей, — предложил. И сделал. Причем четко понимая, что делаю. И теперь буду думать, как это грех искупать. Не перед «братками», им вполне хватит того бабла, что они завтра получат. Более того, я совершенно уверен, что с нас они получат гораздо больше «бабла», чем если бы на тех же условиях обратились в любую другую контору. А перед чем-то там, — Андрей вскинул руку и указал в потолок, — наверху. И я точно знаю, что искупать грехи тяжело. А потому множить их надо стараться поменьше. — Он замолчал, глядя на Кирилла, по лицу которого было видно, что он вконец запутался в его рассуждениях. Его-то мир был устроен совершенно просто и понятно, а тут… Сам-то Андрей уже давно понял, что расхожая формула «Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься» означает совсем не то, что думается большинству. То есть не призыв грешить направо и налево. А всего лишь констатацию факта, что в реальном мире очень трудно, почти невозможно ничего добиться, не согрешив. Конечно, если живешь, что-то делая. А уж как часто жизнь ставит перед нами выбор не между грехом и негрехом, а между двумя различными грехами — скажем, большим и маленьким или вообще между двумя почти одинаковыми. Так что грешить все равно приходится. Или надо удалиться из этого мира в какую-нибудь глухомань, в пещеру, в скит… да и сгинуть там, вдали от всех, но праведно и свято. Однако… за каждый грех всегда приходится платить. Причем самой высокой мерой — самим собой.

— Ты сейчас прям как поп заговорил, — покачал головой Кирилл и хотел добавить еще что-то, но, наткнувшись на внимательный взгляд Андрея, осекся.

— Да нет, — усмехнулся Андрей, — поп других просвещает, а я тебе про себя рассказываю. Только, видно, зря… — Он покачал головой и, посмотрев еще разок на «партнера», решил, что тому совершенно не помешает еще немного «вкачки». Для усиления, так сказать, эффекта.

— И еще, Кирилл, я был бы тебе очень благодарен, если бы ты перестал всем рассказывать, как учил меня работе на бирже. Мы с тобой прекрасно знаем, что учился я сам, ну еще, может быть, у Мельхиора. А ты тут совершенно ни при чем.

Кирилл стушевался:

— Да я, это…

— Ну так мы договорились? — осведомился Андрей.

Кирилл нервно сглотнул. Он знал, что, когда Андрей говорит таким тоном, с ним лучше не спорить. Да и что тут отвечать? Больше не буду?..

В этот момент зазвонил телефон. Кирилл обрадованно кинулся к нему и вцепился в трубку.

— Алле… а, это ты, киска… не-эт… не-эт… ну конечно… обязательно… точно уехал?.. Ну целую… — Он бросил трубку, всем своим видом напоминая кота перед блюдечком сметаны.

— Андрюх, я…

Андрей молча махнул рукой, и Кирилл мгновенно исчез. Проводив «компаньона», Андрей задумался. В принципе он не рассматривал сегодняшнее как такой уж большой грех, скорее как замену большого на малый. По правде говоря, «пацаны» получали даже больше, чем, по идее, могли рассчитывать при неукоснительном выполнении им условий контракта. Вкладывать бабки на бирже, причем в одну-единственную конкретную компанию и строго оговаривая, что продать акции брокер может только после прямого указания… да зачем тогда вообще брокер? И почему «Воркутауголь»? Наверное, кто-то из «пацанов» был оттуда родом и с детства усвоил, что «Воркутауголь» — это круто. Либо кто-то из них там сидел… Завтра, совершенно точно, цена акций упадет еще сильнее. По всем признакам рынок был уже готов к дальнейшему падению «угля». Так что согласие Андрея на сегодняшнюю цену закрытия торгов было по большому счету чистой благотворительностью…

Конечно, и малый грех требует искупления, но… Просто Кириллу надо было все объяснять «в пределе». Иначе тот, радостно усвоив, как обычно, только внешнюю механику действа, вполне мог бы пуститься во все тяжкие и влететь в такое дерьмо, что… А так — ничего. Терпимо. Скорее даже победа. А победу стоило отметить. Андрей наклонился к телефону и набрал номер.

— Привет…

На том конце некоторое время удивленно молчали, а затем женский голос несколько иронично произнес:

— Надо же, его высочество вспомнили о нашем существовании?

Андрей вздохнул. Да уж, вечерок предстоял, как он это называл, «спарринговый». Тина была высокой блондинкой с ногами от ушей и всем остальным, что заставляет мужские особи, будто хороших охотничьих псов, делать стойку. Так что если она шествовала по фойе концертного зала, ресторану или выставочному залу, мужики выворачивали шеи и яростно пускали слюни. Но, в отличие от представительниц этого прославленного анекдотами цвета волос, по остроте и живости ума она могла дать сто очков вперед многим мужикам. Хотя демонстрировала его очень и очень дозированно. Но с Андреем она позволяла себе «расслабиться». Не то чтобы Тина была женщиной его мечты, она была дамой с амбициями и вполне себе на уме, но с женщинами он сходился трудно. А тут все вроде как вышло и без его особых усилий. То есть он, конечно, понимал, что Тина так стремительно «раскрутилась» с совершенно определенной целью — захомутать «перспективного» жениха (он в тот вечер впервые надел свежекупленный костюм от «Китон» и вообще позволил себе немножко посорить деньгами). Но поняв, что он не такой уж и «перспективный», Тина отчего-то не стала его «динамить», а вполне благосклонно отнеслась к дальнейшим отношениям, время от времени принимая тот или иной знак внимания. Продолжая, впрочем, активные поиски «перспективного».

— Так… все в трудах тяжких ради хлеба насущного.

— Вот как? А сегодня как же?

— Ну… сегодня можно и передых взять. Труды, так сказать, позволяют.

— И что же они нам позволяют? — заинтересованно спросила Тина. — «Дожо» или «Марио»?

— Что выберет леди, — благодушно позволил Андрей.

— Вот даже как… Ну тогда… «Бельфор»!

Как обычно, к тому моменту, как он подъехал, около Тины уже «били копытцем» несколько горячих кавказских мужчин. Один их них поигрывал брелком от «мерседеса», другой широко улыбался во весь рот, сиявший золотыми зубами (ну не доходило пока до них, что золотые зубы — это уже не круто), а третий что-то объяснял Тине, оживленно размахивая руками. Тина смотрела на него несколько иронично, но, в общем, благосклонно. На самом деле не столько даже проявляя интерес, сколько чтобы не обострять ситуацию. И кутала точеный носик в пушистый воротник. Андрей притормозил и окинул ее внимательным взглядом. С их последней встречи Тина обновила гардеробчик. Сейчас она была в роскошной соболиной шубке, белоснежных лайковых перчатках и высоких сапожках на каблуке «смерть мужикам» с соболиной же оторочкой. Андрей коротко бибикнул. Ему в принципе тоже было чем похвастаться. Например, этой сверкающей «ауди». Естественно, подержанной, но выглядела она… Впрочем, он купил ее вовсе не для хвастовства. Просто купленный после дедовой «Волги» «Форд Таурус» всего за одну грязе-соляную московскую зиму прогнил так, что ездил, по меткому выражению кого-то из знакомых, «махая крыльями», а машина время от времени была нужна. К родителям там смотаться… да и вообще, привык он к баранке. А уж после «Волги» «ауди» вообще казалась верхом совершенства. Так что Андрей иногда даже релаксировал за рулем. Просто садясь в машину и гоняя по улицам Москвы или выезжая на окружную и «притапливая».

Тина быстро высунула носик из воротника, окинула машину оценивающим взглядом и, благосклонно улыбнувшись, царственной походкой двинулась в его сторону. Кавказские мужчины разинули рты, глядя, как двигаются эти точеные ножки. А когда она грациозно опустилась на переднее сиденье, элегантным движением закинув свои так убойно действующие на мужиков нижние конечности внутрь, один из них даже сглотнул.

Ресторан был еще полупустым. Андрей передал Тине меню и огляделся. За соседним столиком решала нелегкую проблему выбора компания «братков». Парни были явно с простыми и незатейливыми вкусами, а тут такое…

— Знаешь че, — решил один, — берем эти, как его, артишоки. Я пробовал — ну точно как картошка. И этих, как его, лягух.

— Кого? — изумленно произнес другой.

— Да ладно те, это ж не те жабы, что у нас квакают. Эти, они совсем как курица…

— Ну-с, молодой человек, как вы насчет устриц? — Тина смотрела на него поверх меню.

— Устрицы — так устрицы, — кивнул Андрей. Не то чтобы он так уж любил устриц, по нему, так лучше было бы обойтись куском мяса с кровью, но раз дама желает…

— То есть вы не против морского стола на сегодняшний вечер? — еще раз уточнила Тина. Андрей развел руками, показывая, что передает все в ведение женщины. Тина торжествующе кивнула и, подозвав официанта, выстрелила заказ. Андрей мельком прикинул, что сегодняшний вечер обойдется ему сотни в три баксов, ну да а чего он хотел? Уж коль приглашаешь такую девушку — значит, придется платить. Да уж, ее будущему мужу не позавидуешь. Тина как раз из тех женщин, что легко могут сделать мужчину миллионером… если он до этого был миллиардером.

После устриц подали тигровых креветок — варенных со специями и на гриле, затем каракатиц в собственных чернилах. А когда принесли лобстеров, около столика нарисовался элегантный тип. Тип был ухожен, с вычурным перстеньком из белого золота на пальце. В марках костюмов Андрей пока разбирался не очень, но похоже было, что на этом что-то вроде «Ричарда Джеймса», а из-под манжеты выглядывал краешек «Петек Филиппа». Короче, совершенно во вкусе Тины. Куда уж ему со своим единственным «Китоном» и простенькой «Аппеллой» на запястье…

Тип блеснул безупречными зубами и, вежливо кивнув Андрею, элегантно склонился перед Тиной.

— Девушка, вы позволите вас пригласить?

Тина блеснула ослепительной улыбкой и… внезапно ответила:

— Нет.

А затем, бросив прищуренный взгляд на Андрея, заявила:

— Сегодня девушка танцует только с одним мужчиной! Если, конечно, он того пожелает.

Андрей чуть не подавился своим «Шато Лафит». Вот это номер! Неужели на нее произвела такое впечатление его подержанная «ауди»? Да нет, вряд ли… Тина чувствовала себя вполне привычно и в «порше» и в «лексусе»… Тогда в чем дело?

Но самое убойное она выдала ему уже в конце вечера. Под кофе, так сказать… Они как раз отмякали от очередного набега на «дансинг». Едва они присели, как официант приволок кофе. Андрей сразу хлебнул добрый глоток, ополовинив маленькую чашечку, а Тина только пригубила и закурила сигарету. Пару минут они молчали, а затем Тина повернулась к нему и задумчиво произнесла:

— Знаешь, Данилов, а чтой-то я тебя никак не просчитаю, — после чего затянулась и выпустила в потолок струю ароматного дыма.

— То есть? — усмехнулся Андрей.

— Да так… — задумчиво прищурилась Тина и внезапно продолжила: — Помнишь, как в «Москва слезам не верит»? Чтобы генеральшей стать, надо, мол, замуж за лейтенанта выйти да полжизни по гарнизонам помотаться. Вот я и никак не пойму, может, ты и есть тот самый лейтенант, вернее, — она усмехнулась, — даже и не лейтенант уже, а, скажем, капитан, которого я все это время ищу. А я, лохушка, и не вижу.

— Так ты же вроде как не лейтенанта искала, — усмехнулся в ответ Андрей, — а сразу… и не генерала даже, а маршала?

Тина насмешливо сморщила свой точеный носик.

— Дык… время идет, а маршалов этих чтой-то не наблюдается. Нет, на разок, в постельку запрыгнуть — это пожалуйста, сколько угодно. А вот жизнь обустроить бедной девушке — никто никак не берется. — Тут она даже вздохнула от огорчения, а потом вновь бросила на него острый взгляд:

— Ну так как, Данилов, может, расколешься? Тот ты или не тот?

— А как же — все и сразу? — хмыкнул Андрей. — А ну как, за лейтенантом кинувшись, какого жирного олигарха упустишь?

Но Тина только молча смотрела на него.

— Так ведь кто его знаить, барыня, — ернически вздохнул Андрей, — эт вить как повезеть. Можа, тот, а можа, и не тот. Да и вообще, — продолжил он все в той же шутовской манере, — я мужик в быту привередливый. Чистый воздух люблю, пельмени опять же. А ты вон куришь и пельменев-то, наверное, готовить совсем не умеешь.

Тина выпустила новую струю дыма и, внезапно посерьезнев, взглянула на него в упор и тихо спросила:

— А если я научусь?

Глава 6

— Ирина Борисовна, к вам Ивар Арнольдович.

— Пусть заходит. — Ирина отодвинулась от компьютера и повернулась к двери. Ивар просунул в кабинет свою нордически белокурую голову с безукоризненным пробором. Ирина улыбнулась:

— Добрый день, Ивар, заходи, садись.

— Здравствуйте, Ирина Борисовна. Тут есть несколько документов, следует подписать…

Ивар был латышом, причем натуральным, из Вентспилса. Окончил обычную латышскую школу, отслужил в армии, еще советской, причем как раз тогда, когда в трех прибалтийских республиках развернулась яростная борьба за «независимость и право маленьких, но гордых народов самим решать свою судьбу». Уже во времена независимости окончил экономический факультет Рижского университета, потом еще два года учился в Швеции. А затем неожиданно для всех, в том числе и для своих родных, уехал в Москву. По существу в никуда, поскольку ни друзей, ни родственников у него в этом городе не было. Первое время пробовал себя в разных областях, даже на телевидении, а затем устроился по специальности. Да еще куда? В российское отделение мирового концерна «Юнилевер». Почему он оттуда ушел, было загадкой, даже после того как Ивар сам об этом сказал:

— Для того чтобы работать в американской фирме, мне не надо было никуда уезжать. У нас их достаточно. А я хочу работать в русской.

Чем этаким русская фирма оказалась лучше американской, никто не понимал. Но как-то грело…

Ирина фирма уже довольно солидно разрослась и теперь включала в себя сеть из трех магазинов, которые были скорее даже не магазинами, а выставочными залами и офисами продаж. Заниматься дизайнерскими изысками у Ирины теперь времени было не слишком много, но иногда она все же улучала возможность вырваться из каждодневной бумажной круговерти и, как она это называла, «порисовать комнатки». В принципе у нее теперь работали трое дизайнеров, причем натаскивала их она сама. Так что, по сути дела, необходимости делать это у нее не было, но ей это нравилось, а благодаря Ивару, который взвалил на себя основную массу бумажной круговерти, даже иногда и получалось…

Не успели они с Иваром закончить с документами, как в кабинет заглянул Никита. Ирина кивнула.

— Да-да, вижу, время уже. — Она вздохнула. Им предстояли очень важные переговоры. Но насколько они были важными, настолько же и неприятными… Дело в том, что на юго-востоке у них образовался довольно солидный пул клиентов. И его они, вследствие бурного развития конкурирующих фирм, вполне могли утратить. Если не открыть там еще один, четвертый офис продаж. А самое пригодное для этого место оказалось уже занято. Причем дышащим на ладан магазином дешевой бижутерии, парфюма и китайских тряпок. Как удалось разузнать, точка себя явно не окупала, но, поскольку принадлежала она местному крутому, держащему район, тот мог себе позволить содержать и убыточное заведение. Ира готова была локти кусать, представляя, как она могла бы развернуться на этой точке. И именно этим был вызван такой не слишком разумный поступок, как попытка договориться. Крутой тут же решил поглумиться над глупой бабой, лезущей в бизнес… И вот сегодня предстояло с ним встретиться уже в четвертый раз.

К месту переговоров они с Никитой подъехали за пять минут до условленного времени. В машине Никита успел рассказать ей все, что еще смог разузнать об их визави. В принципе большую часть услышанного Ирина узнала еще перед первой встречей. Крутого звали Павел Яковлевич. Он был из бывших исполкомовских работников, но старательно изображал из себя «блатного» (ну да мало ли народу этим грешит). На самом деле он ни разу не сидел и даже не привлекался. И, может быть, именно из-за испытываемого вследствие этого чувства некоей ущербности никогда не упускал случая показать свою крутость. Как сейчас с ними. Хотя, говоря откровенно, для них он действительно был крут. Потому что мог себе позволить даже небольшую войну в масштабах района. И хотя эта точка ему по большому счету была не нужна, отдавать ее он все равно не намеревался.

— Так что, Ирина Борисовна, единственное, о чем нам действительно стоит подумать, так это о том, как вывернуться из этой истории с наименьшими потерями.

— А что, могут быть потери?

Никита пожал плечами:

— Все может быть… мы уже обратили на себя его внимание, а он явно круче. И если по поводу первых двух магазинов я не волнуюсь, здесь мы прикрыты крепко, то вот с новым, что на Мусы Джалиля, я не так уверен.

— И что же делать?

Никита пожал плечами:

— Это уж вам решать. С его шестерками я бы разобрался, но ведь на этот раз он опять прибудет сам. — Никита хмыкнул. — По-моему, ему доставляет удовольствие… общаться с вами в его обычной манере.

— Ага, — скривилась Ирина, — «ставить на место эту зарвавшуюся бабу», — глухо процитировала она и зло проговорила: — Знаешь, Никита, мне от этого еще больше хочется забрать у него эту точку. Чтобы навсегда стереть с его рожи эту гнусную ухмылочку.

Их визави уже был на месте. Когда они с Никитой вошли в кабинет, он, вальяжно расположившийся за здоровенным лакированным столом, не отрывая зада от мягкого кожаного кресла, расплылся в скабрезной ухмылке.

— О, Ирина Борисовна, вы, как всегда, неотразимы.

— А вы бы, Павел Яковлевич, хоть задницу от кресла оторвали, — сердито бросила Ирина, усаживаясь напротив. Прошли те времена, когда хамские рожи могли повергнуть ее в трепет.

— В присутствии женщины — всегда пожалуйста, — парировал тот, — но вы-то ж бизнесмен и даже, — тут он хохотнул, — почти конкурент.

Рассевшаяся по бокам «челядь» угодливо захихикала. Ну еще бы, баба — и конкурент! Ну дает хозяин, скажет же такое…

— Ну что, с чем сегодня пожаловали?

Ирина раскрыла папку и выложила перед ним на стол листки.

— Вот, проект договора.

Павел Яковлевич небрежно сгреб бумажки и поднес к носу. Он был слегка близорук, но отчего-то не носил очков. Видимо, считал, что они никак не сочетаются с тем образом, который он так старательно культивировал.

— Скока-скока? Да-а, солидно, — ернически закивал Павел Яковлевич и, сделав театральную паузу, выпалил: — Пару раз в сортир сходить, может, и хватит!

«Челядь» охотно заржала…

Следующие полтора часа стали для Ирины и пыткой, и, к ее удивлению, временем, так сказать, отдачи долгов… По уму сразу же после его заявления по поводу проекта договора следовало просто встать и уйти, но Ирина внезапно закусила удила. Перед ее глазами встали все те случаи, когда ей приходилось, сжав зубы, терпеть насмешки и унижения, и она решила если уж не добиться своего, то хотя бы не дать этому очередному грузному, одутловатому «хозяину жизни» вновь безнаказанно потоптаться на ее самолюбии. Несколько раз в течение разговора после ее слов в кабинете устанавливалась напряженная тишина, а «челядь» настороженно пялилась на хозяина, ожидая приказа «кусать и рвать». Но обходилось. Никита выпал из разговора минут через пятнадцать после его начала и скромно сидел в уголке дивана, явно пребывая в лирическом настроении и наслаждаясь происходящим. А Ирина уже несколько раз ловила на себе удивленно-настороженные взгляды хозяина, который никак не мог понять, что это на нее вдруг нашло. Наконец после очередного пассажа Ирины он не выдержал и, подавшись вперед, угрожающе тряхнул щеками, свисающими по обеим сторонам его коротко стриженной по стандартной «блатной» моде головы.

— А за такие слова, девочка, у солидных людей принято отвечать.

Ирина откинулась на спинку кресла и, полоснув по Павлу Яковлевичу насмешливым взглядом, повернулась к Никите. Это явно была угроза. Он был начальником ее службы безопасности, и отвечать на угрозы — его работа.

— Ну, Никита, что скажешь?

«Челядь» подобралась, как легаши перед броском. Никита шевельнулся, заставив диван заскрипеть под его немаленьким телом, почесал нос и изрек, обращаясь к Павлу Яковлевичу:

— Знаете, у нас, новых русских, представления об этических нормах носят весьма расплывчатый характер, и уж ни при каких обстоятельствах эти представления не имеют характера категорического этического императива. Вы меня понимаете?

Около минуты в комнате было чрезвычайно тихо. Затем Павел Яковлевич кивнул, сказал:

— Нет вопросов, брателло, что ж ты раньше молчал.

После чего достал ручку, подписал договор и, не говоря ни слова, протянул Ирине…

Когда они уселись в машину, Ирина молча пожала Никите руку и тихо произнесла:

— Ты был великолепен, витязь.

Никита хмыкнул и мотнул головой.

— Что там я… вы бы себя со стороны видели, Ирина Борисовна. Он, вероятно, посчитал, что у нас в соседнем переулке сосредоточена по меньшей мере софринская бригада спецназа…

На Ивара подписанный договор произвел неизгладимое впечатление. Хотя отреагировал он на него в своей обычной прибалтийской манере — некоторое время молча изучал его (хотя сам же утром набирал его на компьютере) потом поднял на Ирину взгляд и переспросил:

— Так я могу перечислять деньги?

— Да, — кивнула Ирина и, не выдержав, широко улыбнулась: — Немедленно. Сразу после обеда. А сейчас, — она повернулась к Никите, — я предлагаю это отметить.

Никита понимающе кивнул и взялся за мобильник (два месяца назад они наконец дозрели до того, чтобы внести в перечень расходов еще и столь разорительную статью, как мобильная связь, а куда деваться — положение обязывало).

— Обедать будем в «Амфоре»? Тогда я бронирую столик на четверых.

Ирина согласно кивнула и сняла телефонную трубку. Глеб тоже должен был разделить ее триумф…

Обед пролетел в приятных воспоминаниях. Услышав о событиях утра в изложении Ирины и Никиты, Глеб только покачал головой, но немного погодя тоже развеселился и заявил:

— Да уж, а считается, что только блатная речь может звучать «круто»… Кстати, а знаете, как будет звучать на научном языке пословица «Смех без причины — признак дурачины»? — Он сделал паузу, окинул всех хитрым взглядом и выдал: — Индетерминированное судорожное сокращение диафрагмы с короткими выдохами через рот является неотъемлемым атрибутом человека с неадекватным восприятием окружающей действительности.

Все перестали есть, пытаясь продраться через все это скопище наукообразных терминов, затем Ирина прыснула:

— Да уж, Никита, представляешь реакцию Павла Яковлевича на такое выражение?

И зал ресторана задрожал от хохота.

Когда они вернулась в офис, в приемной ее ждали четверо милиционеров. Никита сразу подобрался и потянулся за мобильником, а Ирина замедлила шаг, лихорадочно припоминая, что же такого им могли поставить в вину. Или Павел Яковлевич опомнился и нажал на все педали?! Но Танечка разрядила ситуацию.

— Ирина Борисовна, это к вам… По поводу мебели.

С милиционерами Ирина провозилась почти полтора часа. Оказалось, это привет от приятелей Никиты из местного РОВД. Ребята были из Железнодорожного. Как-то они по своим делам попали в РОВД и были изрядно изумлены тем, как Ирина оборудовала там кабинеты. Ну, те и подкинули адресок. Знакомый Никиты капитан Шебаршин даже как-то звонил по этому поводу. Но тогда никто так и не появился. Как они рассказали, денег не было. А теперь появились. И они, как обычно, хотели «в точности как у мужиков». Ире пришлось их довольно долго убеждать в том, что в точности копировать не стоит. И даже кое-какие совпадения в размерах кабинетов тут ни при чем. Потому как, чтобы все получилось в лучшем виде, надо еще учитывать, как ориентировано здание, вид из окна, освещенность, расположение кабинета относительно лестниц и туалетов и даже характер работающих в них людей. А на робкое заявление, что со сметой у них… мягко говоря туговато, милостиво заявила, что услуги дизайнера будут бесплатными. Так что расстались они вполне довольные друг другом, договорившись, что завтра с утра Ирина с дизайнером подъедут к ним и там, на месте, все посмотрят.

После ухода милиционеров она почувствовала себя как выжатый лимон. Впрочем, этого следовало ожидать. Одна утренняя встреча чего стоила! И если после нее она какое-то время держалась за счет возбуждения, то пара бокалов вина и обед вкупе с затянувшейся беседой с милиционерами доконали ее окончательно. Ирина нажала на клавишу спикерфона.

— Танечка, не пускай ко мне никого с полчасика, — и подошла к дивану. Устроившись в уголке, она скинула туфли и, поджав ноги, смежила веки. В этот момент зазвонил телефон. Ирина досадливо сморщилась. Но если Танечка решилась потревожить ее покой, значит, дело того стоило. Ирина встала, подошла к телефону и сняла трубку…

Закончив разговор, она положила трубку и задумалась. Звонила учительница Павлика. У него вовсю расцветал кризис переходного возраста. Нет, с самой Ириной у него были вполне нормальные отношения, но вот о всех остальных взрослых у него как-то незаметно сложилось совершенно определенное мнение. И это регулярно выливалось в записи в дневнике либо жалобы бабушки. А серьезно поговорить с сыном у нее постоянно не хватало времени. Да и многого ли добьешься разговорами? А как действовать еще, она просто не представляла. Ну не лупить же его ремнем? А если лупить, то кому, Глебу? Так он, наоборот, Пашке только потакает. Как бы там ни было, с ним стоило это обсудить. Она вздохнула и снова сняла трубку…

Глеб оказался на месте. И даже мог уделить ей полчаса своего чрезвычайно загруженного и драгоценного времени. Когда Ирина поднялась к нему в кабинет, обставленный ею собственноручно (что, впрочем, принесло ей почти полумиллионный заказ от Академии наук), Глеб заканчивал с кем-то ругаться по телефону. Раздраженно бросив трубку на рычаг, он повернул к ней сердитое лицо, и в следующее мгновение оно осветилось улыбкой.

— Никак с сынулей проблемы?

— А… как ты догадался? — растерянно спросила Ира.

— Ну… у тебя было такое лицо… я бы сказал, типичное лицо обеспокоенной матери. По поводу своих рабочих проблем ты, как правило, волнуешься гораздо меньше.

— Скажешь тоже, — хмыкнула Ирина, припомнив начало дня.

— Ну… я же не говорю, что они легче. Просто волнуешься ты по этому поводу действительно гораздо меньше. Итак, в чем проблема?

Ирина пересказала ему разговор с учительницей. Глеб недоуменно пожал плечами.

— И что? Эта дама педагогику-то изучала? Типичное поведение ребенка в пубертатный период.

— Но мне-то что делать?

Глеб пожал плечами:

— Терпеть. Нести как крест. И… любить. Хотя с этим особых проблем нет. И это хорошо!

— Но… я же должна хоть как-то отреагировать.

— Обязательно, — кивнул Глеб и на мгновение замер, осененный какой-то мыслью. — А знаешь, у меня есть одна цитата, которая может оказать на твоего сына вполне благотворное влияние. Сейчас! — Он повернулся к компьютеру и начал что-то искать. — Вот, прочти сама…

Когда она вошла в квартиру, Павлик был дома.

— Привет, мам, — крикнул он ей из своей комнаты. Ира сняла туфли, пиджак и прошла в комнату сына. Естественно, он сидел за компьютером, на экране которого ревел и махал лапами какой-то страшнообразный монстр.

— Здравствуй, Павел.

Тот сразу нажал на паузу, отчего изображение на экране замерло, и настороженно развернулся к ней. Если мама называла его так… официально, значит, можно было ожидать неприятностей.

— Сегодня мне звонили из школы.

Павлик тут же ощетинился.

— А чего они сами… — начал он и… осекся. Мама всегда говорила ему, что, если ты хочешь кого-то в чем-то убедить, твоя позиция должна быть четкой, внятной и точно аргументированной. Иначе нет смысла вообще ее излагать. А сейчас он чувствовал, что с аргументацией будут проблемы.

— Паша… — начала Ира, — я не буду читать тебе нравоучений, но… ты слышал о Билле Гейтсе?

Павлик удивленно воззрился на мать:.

— Ну ты даешь, мам… конечно!

— И знаешь, что он думает по твоему поводу?

— По моему? — Павлик изумленно вскинул брови.

— Ну да. — Ира спокойно кивнула и, порывшись в сумке, достала дискету, на которую Глеб сбросил ей свой файл.

— Выйди из игры, пожалуйста.

— Мам, я… — начал было Павлик, но затем замолчал и, опустив голову, покорно убрал с экрана всех своих монстров. Ирина наклонилась, вставила дискету в приемник дисковода и, зайдя в проводник, открыла нужный файл. После чего вышла из комнаты. Павлик уставился в экран, на котором было написано:

«Билла Гейтса можно боготворить или ненавидеть, но сложно отрицать, что он неординарный и ясно мыслящий человек. Поэтому для всех, у кого есть дети любого возраста или кто сам еще в чем-то ребенок, полезно будет узнать соображения мистера Гейтса о том, как политически корректная, озабоченная тем, как бы, упаси бог, не задеть чьи-то тонкие чувства, уравнительная система образования США создала целое поколение детей, не имеющих ни малейшего представления о жизненных реалиях. Он изложил свои мысли в одной из школ, куда его пригласили выступить с речью.

Итак, „11 вещей, которым тебя забыли научить в школе“, по Биллу Гейтсу:

1) Жизнь несправедлива — свыкнись с этим фактом.

2) Миру наплевать на твое самоощущение и самоуважение. Мир ожидает от тебя каких-нибудь достижений, перед тем как принять во внимание твое чувство собственного достоинства.

3) Очень маловероятно, что тебе начнут платить 40 тысяч в год сразу после окончания школы. Ты не станешь вице-президентом компании с лимузином и личным шофером, пока не заслужишь этого.

4) Если ты думаешь, что твой учитель строг и требователен — подожди знакомства со своим боссом. В отличие от учителя карьера босса зависит от того, как ты справляешься со своими заданиями.

5) Обжаривать бургеры в „Макдоналдсе“ — не ниже твоего достоинства. Твои прадеды назвали бы любую, даже такую работу, „хорошим шансом“.

6) Не спеши обвинять в каждой своей неудаче своих родителей. Не ной и не носись со своими неудачами, учись на них.

7) До твоего рождения твои родители не были такими скучными и неинтересными людьми, какими они кажутся тебе сейчас. Они стали такими, зарабатывая на твое беззаботное детство, стирая твою одежду и слушая твою бесконечную болтовню о том, какой ты классный. Поэтому перед тем как отправляться спасать леса Амазонки от уничтожения жадным поколением твоих родителей, попытайся для начала привести в порядок свою комнату.

8) Твоя школа отменила деление на победителей и лузеров, жизнь — нет. В некоторых школах прекратили ставить плохие отметки, разрешили сколько угодно попыток сдать тест или ответить на вопрос… Это не имеет ни малейшего сходства ни с чем, происходящим в жизни.

9) Жизнь не разделена на семестры, летних каникул в ней не существует, и очень мало работодателей заинтересованы в том, чтобы помочь тебе найти твое собственное Я. Тебе придется делать это в твое личное время.

10) Не путай реальную жизнь с тем, что показывают по телевидению. В жизни людям приходится большую часть времени проводить не в кофейне, а на рабочем месте.

11) Поддерживай хорошие отношения с очкариками-„ботаниками“. Скорее всего, один из них когда-то станет твоим начальником».

Павлик пришел к ней в комнату спустя где-то полчаса, сев рядом, обнял ее и некоторое время молча сидел так, а затем смущенно пробурчал:

— Я никогда и не считал тебя скучной и неинтересной…

Ира тихонько рассмеялась.

— Ну спасибо… а что насчет всего остального?

— Да понятно все, — протянул Павлик, — завтра все исправлю… а дядя Глеб когда придет?

Глава 7

— Шесть миллионов баксов! Шесть! Миллионов! Баксов!! Это ж ва-аще!!! — Кирилл прыгал по кабинету, размахивая руками. Андрей с легкой улыбкой смотрел на него. Действительно, несмотря на то что на бирже через их руки прошли уже десятки и даже сотни миллионов этих самых баксов, сами они реально держали в руках максимум сотню тысяч. Да и те, сказать по правде, были не их. А сегодня у них появилось шесть миллионов ИХ СОБСТВЕННЫХ баксов!

— А знаешь что, — Кирилл мечтательно закатил глаза к потолку, — давай купим два дома в Испании. Рядышком. Будем валяться на песочке, кушать паэлью и ничего, то есть НИЧЕГО не делать.

Андрей усмехнулся.

— Дом в Испании, говоришь… — после короткой паузы осведомился он небрежным тоном. — Два миллиона тебе хватит?

— Два… чего? — не понял Кирилл.

— Баксов, конечно, — пояснил Андрей, — ну, чтобы валяться и ничего не делать.

— Как это два миллиона? — опешил Кирилл. — Мы же это… поровну вкладывались.

— Верно, — кивнул Андрей, — поровну. Вот только тянул все на себе один я. А ты все больше на подхвате был да с модельками в Турцию катался. Так что на каждый мой рубль — два приросло, а на каждый твой — всего полтинник.

Кирилл набычился:

— Ты чего это, кинуть меня хочешь?

— Нет, — серьезно ответил Андрей, — я и сейчас готов к пополам. Только уж так: если мне какие уроды в подвале какого-нибудь дома начнут в задний проход паяльник совать, так ты рядом будешь сидеть с точно таким же паяльником в жопе. И точно так же, как и я, терпеть. Молча. А не тыкать пальцем в мою сторону и не орать, что он, мол, здесь главный, с него и спрос. — Он окинул Кирилла испытующим взглядом. — Ну как, согласен?

Тот несколько мгновений молчал, уставившись в пол, затем зло покосился на Андрея и буркнул:

— Хватит.

Андрей спокойно кивнул:

— Отлично, открывай счет, я перечислю деньги.

Они еще с минуту помолчали, а затем Кирилл тихо спросил:

— И чем ты думаешь заниматься?

Андрей пожал плечами:

— Не знаю пока… подумаю. Я из этой страны никуда уезжать не собираюсь. — Он помолчал, затем, словно вдруг решившись на что-то, заговорил снова: — Вот все сейчас кричат — иностранные инвестиции, иностранные инвестиции… А я так считаю: с этим делом торопиться не надо. Если в стране есть сотня корпораций уровня «Сони», «Мицубиси», «Роял Датч Шелл», «Дженерал моторс», то да, можно себе позволить, чтобы в любой момент времени тридцать из них полностью или частично принадлежали иностранцам. А вот если таковых нет или раз-два и обчелся, то…

— Да брось, — хмыкнул Кирилл, — чем плохо-то? Зарплаты они платят, налоги и все такое — тоже.

— Зарплаты, налоги — это все хорошо, да только самая вкусная, системная прибыль уйдет к настоящим хозяевам. Или ты думаешь, у них все доходы на зарплаты и налоги уходят, а сами они работают просто так, из спортивного интереса?

— Ты погоди, ты к чему это? — опомнился Кирилл. — Я ж тебя не о зарплатах и налогах спрашивал.

Андрей усмехнулся.

— Так я не о них и отвечаю. Просто… я собираюсь заняться построением одной из таких корпораций.

— Каких?

— Ну… уровня «Сони» или «Дженерал моторс», только русской.

— Эх, е… — охнул Кирилл, потом покачал головой: — Это тебе надо какую-нибудь нефтяную компанию покупать.

Андрей усмехнулся:

— Нет. Это мне неинтересно. Мне хочется что-нибудь свое сделать, с нуля. Ведь «Майкрософт» тоже когда-то начинался с одной комнаты, а первый «Эппл», так же, как и первый «форд», вообще был собран в гараже… Ну или поднять что-то совершенно рухнувшее и развалившееся.

— Ну-ну, — с сомнением протянул Кирилл, — тогда удачи, — и, не удержавшись, съязвил: — А когда будешь сидеть в своем подвале с паяльником в заднем проходе — вспомни о том, что я в Испании, на солнышке греюсь.

— Хорошо, — согласился Андрей, — непременно…

Вечером он позвонил родителям в Питер. Мать, узнав, что Андрей решил закончить с работой на бирже, тут же высказала свое мнение:

— Как же так, Андрюша? По-моему, ты совершаешь ошибку. Ты добился положения в этом бизнесе. У тебя здесь связи, влиятельные друзья. Нельзя же все вот так бросить! — Она сделала паузу, выразительным молчанием подкрепляя свое собственное недовольство его решением, а затем закончила настойчивым тоном: — Ты должен хорошенько подумать.

Андрей усмехнулся. Мать в своем репертуаре. Она была свято уверена, что лучше всех знает, как правильно устроиться в жизни. Она так и говорила — «правильно устроиться». И потому считала своим долгом регулярно давать ему советы по всякому поводу. Но Андрей уже к этому привык, и давно. Просто выработал свою собственную методику общения с матерью. Он говорил: «Хорошо, мама, я подумаю» или «Непременно, мама, я учту» — и поступал по-своему. А мать была свято уверена, что именно она ведет его по жизни своими советами и именно ей он обязан всеми своими успехами. Только одного ей никак не удавалось добиться — чтобы он обсуждал с ней все свои финансовые вопросы. Но в этом Андрей был непоколебим. Потому что точно знал: стоит только один раз позволить ей влезть в эту часть его жизни — все. Телефон будет звонить, не умолкая ни днем, ни ночью, а в трубке будет звучать мамин голос:

— Знаешь, я вот сейчас посмотрела передачу, в которой один очень, очень знающий человек советовал покупать…

Так что и сейчас Андрей, покорно ответив:

— Конечно мам, я подумаю, — тут же попросил: — Папу позови, пожалуйста.

— Конечно, сыночек, — защебетала мама. — Альберт, тебя Андрей хочет услышать. Да, Андрюша, нам надо бы сделать ремонт в ванной и на кухне. И еще…

Отец не дал ей закончить. Он вообще последнее время как-то неожиданно набрал в семье вес. Может, потому что нашел себе неплохо оплачиваемую работу по специальности в одной совместной с финнами фирме, а может, благодаря отношению Андрея.

— Привет, сынок, ты как?

— Да все нормально, пап. Вам там нужно ремонты делать?

— Это матери нужно, — ответил отец, по его голосу чувствовалось, что он усмехается. — Причем не столько результат, сколько сам процесс. Она потом перед всеми соседками и приятельницами хвастает, что стоило ей заикнуться, как ты, мол, тут же бросился все делать.

Из трубки послышался приглушенный возглас матери:

— Альберт, как ты можешь!

Андрей улыбнулся. Да, раньше батя в присутствии матери такого себе не позволял…

— Так что если у тебя есть месяц, — продолжил между тем отец, — который ты можешь потратить на то, чтобы на тебе поездили, можешь затевать ремонт.

— Понятно, — рассмеялся Андрей. — Нет, времени на это у меня нет, но денег я тебе на всякий пожарный на счет переведу. Я тут собираюсь слетать в Туретчину отдохнуть, а потом у меня начинается несколько… суматошный период, так что могу замотаться и забыть.

— В Туретчину? — хмыкнул отец. Андрей в прошлом году отправлял их с матерью отдохнуть в Анталью, так что он мог рассуждать со знанием дела. — Ну что ж, это дело. А насчет денег — не волнуйся. Мы еще и те, что ты в прошлый раз отправил, не потратили.

— Как не потратили? — вновь послышался голос матери. — Ты же сказал…

— Ну ладно, целую, — закруглился Андрей.

— Пока, сын, звони.

Положив трубку, Андрей некоторое время смотрел на нее, а затем слегка поморщился. Вообще-то он планировать пригласить в эту поездку Тину. Их как-то странно тянуло друг другу, хотя вроде как ни он, ни она нисколько не соответствовали тому набору требований, которые каждый из них предъявлял к… скажем так, второму участнику более-менее устойчивой связи. Он для нее все еще был слишком… беден, что ли, а она… Андрей и сам не понимал, кого он хочет. Да и времени не было. Тот вопрос, отчего-то запавший ему в память, оба по негласному молчаливому согласию решили считать как бы несуществовавшим. Так что на первый взгляд все оставалось по-прежнему. Хотя… он чувствовал — что-то меняется. Очень медленно, постепенно и… даже не совсем понятно что. Но… три месяца назад Тина вытащила-таки, так сказать, счастливый билет. Она познакомилась с каким-то американцем, бизнес-консультантом, прилетевшим в отсталую колонию Раша помогать темным русским строить рыночную экономику и настоящую демократию. Фил был из тех, кого называют WASP, то есть из семьи белых протестантов англо-саксонского происхождения. Из очень хорошей семьи. И вполне успешен. То есть у него была квартира в Нью-Йорке, дом во Флориде, бунгало в Вермонте, «порш» и личный вертолет. И он оказался совершенно очарован русской красавицей. Все подруги Тины пускали слюни до колен, глядя, как высокий, красивый и безупречно одетый гигант учтиво придерживает дверцу, пока Тина забирается в салон респектабельного и не слишком распространенного «даймлера». Так что месяц назад Тина улетела в США. К своему долгому и безоблачному счастью. А он отправлялся в Туретчину один.

В Шереметьево было довольно людно. Ну еще бы — курортный сезон в разгаре. Андрей притормозил у табло, высматривая стойку регистрации своего рейса, как вдруг кто-то радостно огрел его по спине.

— Андрюха, привет! Давненько я тебя не видел, чертяка!

Андрей обернулся. Перед ним стоял Сема.

— Ты куда? — живо поинтересовался он. — Тоже все, сваливаешь?

— Да нет, — усмехнулся Андрей, — я так, отдохнуть.

— А-а… — протянул Сема. — А я все, Андрюх, надоела мне здешняя жизнь. Уезжаю, блин.

— Куда? — осведомился Андрей.

— В Штаты. К свободе. Куплю себе подержанный «петербилт» и буду работать на себя. А здесь ловить нечего.

Как выяснилось, до начала регистрации у Андрея было еще около получаса. Да и у Семы тоже. Поэтому они прошли в местную кафешку и, как положено, приняли за удачную дорожку. Сема записал его телефон. На том и распрощались.

— Ну… удачи тебе, — сказал Андрей. — Как устроишься — позвони. Может, когда и навещу.

— А и позвоню, — согласился Сема, и, услышав объявление по трансляции, всполошился: — Ой, мой рейс объявили, ну, я побежал…

Андрей прошел через таможню, пограничный контроль и наконец-то очутился почти «за границей». То есть вроде как еще на своей земле, но уже и как бы не совсем. Он вспомнил, как попал в этот «разрез» первый раз. Тогда на сердце был приятный, волнующий холодок. Когда он еще учился в школе, вершиной мечтаний была поездка в «страны соцсодружества», а если кто «по блату» устраивался на работу «за рубежом», да еще и в «капстране», это был вообще финиш! «Жизнь удалась» черной икрой — по красной… А теперь вроде как все привычно и кое-что даже вызывает раздражение…

В накопителе перед выходом уже было многолюдно. Чуть в стороне сидела веселая компашка «братков» (судя по «гайкам» и «голдовым» цепям на накачанных шеях) и употребляла внутрь только что купленный в «дьюти-фри» виски. Причем выбрали они его, судя по всему, только по пестроте этикетки. Потому что после каждого «стопаря» раздраженно морщились. Рядом с компашкой скромненько сидел какой-то молоденький субтильный парнишка с рюкзачком и серьгой в ухе. И этот парнишка чем-то привлек внимание одного из «братков». Он несколько раз бросил на него взгляд, затем развернулся к нему всем своим могучим телом и этак вкрадчиво спросил:

— Слышь-ка, пацан, а чего это у тебя в ухе?

Парнишка смутился, но быстро собрался и почти спокойно ответил:

— Это серьга.

— А чего, сейчас так модно, да? — не унимался «браток». Остальные попритихли, судя по всему, ожидая очередной развлекухи.

— Ну… да.

— Значит, ты это, продвинутый, да?

— Ну да, — осторожно ответил парень, подозревая некую ловушку, но опасаясь молчанием сильней разозлить опасную компанию.

— Угу-угу, — закивал «браток», — тока знаешь, я слышал, что серьгу в ухе носят либо пираты, либо пидоры, а извини, моря я тут поблизости не наблюдаю…

Компашка грохнула. А парень залился краской.

— Удивительное желание потоптаться на чужой душе, — негромко произнес голос слева. Андрей обернулся. Рядом с ним сидел еще моложавый, но уже довольно пожилой мужчина с короткой шкиперской бородкой. Вежливо кивнув, он представился:

— Гель, Каспар Александрович. Уж так отец назвал, не обессудьте, — представился он и почти сразу вернулся к разговору: — Я просто заметил, как вы недовольно сморщились, наблюдая за этой сценкой, и потому рискнул высказать свое суждение. Просто удивительно, как у нас в России укоренилась мода возвышаться, унижая других. Причем своих же, русских.

— Ну, для «братка» этот парнишка не свой, — нехотя вступил в разговор Андрей, — а наоборот, чужой, да еще и раздражитель. Потому как, по его меркам, живет неправильно. А вот подиж ты, тоже за границу летит. Значит, может себе позволить. И как это так? Непорядок.

— Вы удивительно верно подметили, — всплеснул руками Каспар Александрович. — У вас острый взгляд. Я и сам чувствовал нечто такое, но как-то не смог так точно сформулировать. — Он вновь посмотрел в тот угол. Парнишка сидел красный, не решаясь встать и уйти, словно понимал, что уже опоздал и, если сейчас уйдет, это будет выглядеть как полное и окончательное поражение… хотя и победой во всем этом тоже не пахло. Да уж, живое подтверждение тому, что ни достаток, ни обеспеченность ни от чего, по существу, не защищают. А «братки» тоже вроде как потеряли к парню интерес…

— Вообще удивительно, как рассыпалась страна. На мелкие-мелкие осколочки. И дело даже не в том, что там республики отделились и стали другими государствами. Мы сами все рассыпались, провели сотни границ и, ощетинившись, ревностно стали на их охрану. Рухнуло и рассыпалось все — друзья, семьи, привязанности, образ жизни, ценности. Я даже не представляю, как теперь можно жить?

— Такая нынче жизнь… — философски заметил Андрей. Ему как-то совсем не хотелось вместо отдыха погружаться в обсуждение философских проблем.

— А разве это жизнь? — удивленно воззрился на него Каспар Александрович. — Без веры, без чести, без верности? Отринув все это как непрактичное. Это жизнь для человека? Тогда чем мы отличаемся от лопуха… или, скажем, тушканчика? Он ведь тоже, в меру своих сил и понимания, ищет где лучше, где вкуснее пожрать, и заботливо обустраивает свою норку. Не заморачиваясь, как сейчас говорят.

— Ну… во-первых, не все отринули… — начал было Андрей, но Каспар Александрович замахал руками:

— Все, молодой человек, простите великодушно, не знаю, как вас зовут…

— Андрей.

— Так вот, Андрей, все. Ибо, скажем, верность, честь, благородство не могут существовать, принадлежа лишь одному человеку или даже нескольким, но разрозненным людям. Те, кто считает — пусть мир живет как хочет, а я непременно сохраню в себе честь и благородство, занимаются самообманом. Ибо мир всех перекраивает под себя. И рано или поздно он обязательно заставит их поступиться своими принципами. Сначала раз, потом другой, а потом это войдет в привычку, и вы со спокойной совестью будете объяснять свой очередной раз тем, что «не мы такие — жизнь такая», что «все так делают», что «жизнь есть жизнь», что «с волками жить — по волчьи выть», старательно отгоняя мысль о том, что сами сдались такой жизни.

— А что вы предлагаете? — Андрея неожиданно заинтересовал этот разговор. В общем-то совершенно неуместный здесь, в зале ожидания Шереметьевского аэропорта перед неделей бездумного лежания на турецком песочке.

— А выход один — перекраивать мир под себя.

— Эк вы завернули, — хмыкнул Андрей.

— Да, Андрейка, да, только так, — безапелляционно заявил Каспар Александрович. И у Андрея екнуло под ложечкой. Так сильно в этот момент Каспар Александрович напомнил ему деда…

— Конечно, в одиночку с этим не справиться. Но этого и не надо. Потому что вокруг много людей, которых тоже не устраивает такая жизнь. Просто они как бы сами по себе, заморочены теми же самыми житейскими проблемами. Но их можно отыскать. И тогда мир покорится. Непременно… — Каспар Александрович оборвал свою взволнованную речь и вскинул голову: — О, похоже, объявили посадку. Вы уж простите великодушно, что я тут голову морочу своими разговорами… — Он смущенно улыбнулся.

— Да нет, что вы, наоборот, было очень интересно. Просто я как-то давно ни о чем таком не думал.

— Ну… теперь подумайте, — улыбнулся Каспар Александрович, — а будет желание, и еще поговорим…

В самолете они попали в разные салоны. Когда Андрей шел в туалет, Каспар Александрович улыбнулся ему и махнул рукой, а затем снова уткнулся в какую-то газету. Андрей улыбнулся в ответ, но как-то криво. К его удивлению, этот вроде как сумбурный и даже несколько экзальтированный разговор отчего-то глубоко запал в душу…

В аэропорту Антальи выяснилось, что они с Каспаром Александровичем едут в один отель. В автобусе тот сел через два ряда, у стойки ресепшена он вежливо обменялся с Андреем мнениями о погоде, о море, которые они пока видели только из окна автобуса, но которое, по общему мнению, совершенно отличалось от Черного, о самом отеле, по мнению Андрея, слишком уж вычурном…

Вечером он еще пару раз раскланивался с Андреем в баре.

Так что на следующий день Андрей не выдержал и подошел сам. Каспар Александрович возлежал на лежаке у бассейна, раскинув голенастые ноги и накрыв голову смешной панамкой.

— Не помешаю? — неловко обратился к нему Андрей.

— Нет-нет, Андрей, что вы!

Каспар Александрович несколько потешно всплеснул руками и сел.

— Прошу вас, пожалуйста.

Андрей вздохнул.

— Я по поводу того нашего разговора.

— И что не так? — живо поинтересовался Каспар Александрович.

— Да нет, все так, просто… взволновал он меня как-то.

— Но это же хорошо! Когда людей волнуют такие вещи, это первый признак того, что они люди, а не… тушканчики или какие-нибудь еще зверьки. Понимаете, Андрей, — Каспар Александрович на мгновение задумался, — как бы это объяснить… Человек не есть нечто, что появляется в этом мире просто по факту рождения. Человек — это то, что может быть создано. Это — акт творения. Совершенный изначально Господом нашим и многократно повторяемый ПО ЕГО ОБРАЗУ И ПОДОБИЮ. Ибо если этот акт не будет повторен с каждым из нас, мы так и останемся зверьками. Неважно какими — тушканчиками или, скажем, волками или тиграми. На самом деле и то, и другое — зверьки, суть создания неизмеримо низшие и животные… Ой, я гляжу, совсем вас запутал. — Каспар Александрович рассмеялся. — Вы уж извините старика. Вы-то сюда отдыхать приехали, а я тут на своего конька… Ну ладно, купайтесь. А я в баньку схожу. Я тут записался на хамам, очень, говорят, полезно для моих старческих суставов…

— Да я не… — начал Андрей, но Каспар Александрович уже вскочил на ноги и, приветливо помахав ему, устремился к громаде отеля.

Следующая их встреча состоялась на следующий день. Причем Андрей, взволнованный новой порцией текста, вываленной на него у бассейна, весь вечер разыскивал Каспара Александровича по четырем ресторанам и трем барам, даже заглянул в баню и на всякий случай потолкался у ресепшена. Но тот как сквозь землю провалился. А на следующий день, не успел Андрей присесть за столик в баре у бассейна, как тут же сбоку послышался знакомый голос:

— Не помешаю, Андрей?

— Каспар Александрович! — обрадовался Андрей. — А я вас вчера искал.

— Да вы что! — радостно всплеснул руками тот. — А я, винюсь, после хамама взял да и заснул. Даже ужин проспал. Уж так меня размяли, так размяли… А что же, извините, у вас был ко мне за интерес?

— Да все ваши беседы. Я вот думаю, нас же уже вроде как изначально сотворили по образу и подобию божескому… то есть я понимаю, все это философские, так сказать, аллегории, но…

— Да не такие уж и аллегории, — задумчиво протянул Каспар Александрович, снимая ртом с вилки кусочек форели, — уж поверьте старику, мно-огое за свою жизнь повидавшему. А что касается сотворения… вслушайтесь в это слово. Co-творение, то есть совместное творение. Господь наш, при всем его всемогуществе, устроил все так, что сделать из… заготовки человека самого человека без нашего в этом участия невозможно. Это вызвано не столько даже действительной невозможностью или там нежеланием, а, скажем так, свойствами материала. То есть, говоря опять же аллегорически, можно, скажем, сделать меч из дерева, и очень даже легко его сделать, но это будет, прямо скажем, дрянной меч. Хотя и им можно будет, при удаче, убить. То есть совершить его предназначение… А вот чтобы сделать меч из стали, надо куда как больше повозиться — и руду добыть, и железо выплавить, и сталь сварить, и ковать долго… Но результат того стоит. Поэтому Господь наш и отмерил человеку столь много свободы воли и включил его долю труда в со-творение. Ибо, если все получается, то результат того стоит. — Он замолчал. Андрей тоже некоторое время молчал, размышляя над его словами, а затем тихо спросил:

— А если нет?

— Ну так никто и не обещал всем поголовно царствие небесное, — пожал плечами Каспар Александрович, а затем вдруг улыбнулся: — Ну ладно, кушайте, а то я своими философствованиями у вас совсем аппетит отбил. Я-то все схрумкал, а вы вон ни кусочка не съели.

— Каспар Александрович… — взвился Андрей.

— А вы не торопитесь, Андрей, — внезапно произнес тот каким-то странным, ласково-властным тоном, — не торопитесь. Мы еще с вами непременно поговорим. А пока просто… подумайте. Вот после наших прежних встреч у вас ведь было время поразмышлять над моими словами. Причем не так, как мы привыкли — на ходу, параллельно крутя в голове тучу иных мыслей и насущных дел, а медленно. Это же очень важно — уметь думать медленно, над одной проблемой или даже мыслью — несколько часов и даже дней. Более того, скажу вам прямо, над некоторыми вещами только так и можно думать. Вот и подумайте. И, заклинаю вас, ничего не принимайте на веру. И уж тем более мои слова. Пропустите их через себя, обмусольте со всех сторон, и только лишь если и после этого вам покажется, что я все равно в чем-то прав, вот тогда и… — Тут он оборвал свою речь и, вежливо улыбнувшись, отошел от столика.

На следующий день они встретились вечером. В караоке-баре на первом этаже, выходящем прямо на пляж. Когда Андрей забрел туда, Каспар Александрович уже сидел за столиком и с интересом прислушивался к какому-то типу, очень похожему на тех «братков», что так «опустили» парня в аэропорту. Правда, этот был как-то помельче и покарикатурней, что ли. Так сказать, «крутой». Сидел он за соседним столиком в компании еще двоих парней и одной девчонки и вещал.

Андрей подошел, молча поздоровался с Каспаром Александровичем и присел на свободный стул.

— А не надо усложнять, — разглагольствовал «крутой», — все наши беды от того, что мы все усложняем. А ведь все просто. В жизни все строится на очень простых вещах, понятных даже олигофренам. Вот есть бабло, есть твоя жизнь и есть то, что делает ее счастливой. И эти три вещи находятся друг с другом в совершенно простой и понятной взаимосвязи. А все остальное — выдумки тех, кто считал и считает нас бессловесным быдлом. Чтобы поменьше кормить и поменьше платить. Так дешевле выходит: посотрясали воздух — глядишь, и работает скотинка. Да еще и воодушевленно и с энтузиазмом — заводы строит, целину поднимает. Разве я не прав?

— Точно, Колян, — восторженно выдохнул один из собеседников, — умеешь же ты завернуть…

— То-то, — довольно кивнул Колян, — но нас теперь этим не возьмешь. Мы уже ученые.

— А как же дружба, любовь… наша страна? — внезапно тихо спросила девчонка.

— Страна?! Какая страна?

Крутой скорчил крайне недоуменную рожу, причем именно скорчил, это было понятно всем, кто смотрел на него в этот момент.

— Ну… Россия.

— Вот-вот, я и спрашиваю — какая Россия? Заметь, это не риторический вопрос, а совершенно конкретный. Москва — это одна Россия, а все остальное — совершенно другая. Города — одна Россия, а деревни — другая. Большие города — одна Россия, а маленькие — опять же другая. Русские губернии — опять же одна Россия, а национальные республики — снова другая. Так какую ты имеешь в виду?

— Ну…

— Все! России — нет. Есть МНОГО разных Россий, и единственное, что может нормальный человек, — это сбежать из той России, где ему плохо, в другую, где ему будет хорошо. И все так и делают. А те, кому повезет, вообще сбегают из этой страны. Потому как здесь ловить больше нечего. Россия кончилась. Россия — это шахта, в которой рубят бабло, а живут совсем в другом месте. А тем, кто этого не понял, я скажу — флаг вам в руки и… динамит в жопу. А я — гражданин мира и собираюсь жить там, где мне хорошо, понятно?

Каспар Александрович повернулся к Андрею:

— А вы тоже так считаете, Андрей Альбертович?

Андрей мотнул головой.

— Я — нет.

— И готовы ему возразить?

Андрей покосился на дебелого «крутого» и скривил губы в усмешке:

— А зачем? Разве его возможно переубедить? Он уже все для себя решил. А просто сотрясать воздух… смешно.

Каспар Александрович усмехнулся:

— Вы знаете, на самом деле и его тоже можно… Просто вы еще не способны на это. Пока… но если заняться этим всерьез…

— Ой, да не смешите меня, — начал Андрей. — Этого…

— А вы не торопитесь, — прервал его Каспар Александрович. — Вот смотрите, русских здесь человек двадцать — мизер по сравнению с тремя сотнями немцев, датчан, англичан. Да и вы сами друг другу — никто. Из разных Россий, если цитировать этого молодого человека. — Он кивнул на крутого. — Из Россий, которые разошлись раз и навсегда и теперь уже никогда не смогут быть вместе… Вон тот господин — явно крупный чиновник, вы — бизнесмен, там вон, видите, скорее всего, браток, посмотрите на его цепь, как только шея держит? Ну а наш оратор — явно не браток, те все-таки держат рамку патриотизма, а так, из приблатненных. И явно подумучен нашей бюрократией. Я верно определяю?

— Ну допустим… — осторожно ответил Андрей, ожидая продолжения. И оно последовало. Но совсем не то, которого он ожидал. Каспар Александрович внезапно поднялся и двинулся в угол. К большому проекционному телевизору, у которого вертелись две молоденькие немки. На экране виляла задом Бритни Спирс, а внизу экрана бегущей строкой шел текст, который одна из немок напевала в микрофон с крайне слабой, впрочем, степенью попадания в мелодию. Каспар Александрович легко вскочил на сцену и, подойдя к немке, ловко выдернул у нее из руки микрофон, бросив в ошарашенные глаза «данке шен», а затем повернулся к залу, поднес микрофон к губам и затянул неожиданно сильным голосом, совершенно не обращая внимания на мелодию, льющуюся из динамиков.

Как при лужке, при лужке…

Он сделал короткую паузу, дожидаясь, пока все ошарашенно повернутся в его сторону, и продолжил:

При широком по-оле!

При знакомом табуне,

Ко-онь гулял на воле!

Он вновь сделал паузу, окинул взглядом всех, о ком они только что говорили с Андреем, и тихо, но как-то очень проникновенно произнес:

— Ну что же вы, РУССКИЕ, подпевайте! — И затянул дальше:

Ты гуляй, гуляй, мой конь.

Пока не спойма-аю!

Как споймаю — зауздаю шелковой уздо-ою.

Его голос как-то невероятно рос, усиливался, захватывал зал, совершенно заглушая динамики и, постепенно, с каждой новой строчкой к нему присоединялись новые и новые голоса, пока наконец мощный хор мужских и женских голосов не заполнил весь зал, и не вырвался наружу, и не полетел над морем, над горами, над всей Туретчиной.

А я в хату не пойду, пойду во светлицу,

Разбужу я крепким сном спящую девицу!

«Браток» пел, надсаживаясь, напрягая горло и морща кожу на наголо бритом черепе, будто штангу поднимал. «Крутой» засунул два пальца в рот и самозабвенно свистел, выводя такие рулады, что сидящие рядом немцы болезненно морщились и прикрывали уши руками. Крупный чиновник воодушевленно размахивал руками.

А наутро все село, вся деревня зна-ала,

Как казачка казака крепко целовала.

Песня кончилась. Андрей замолчал и вытер пот. Он и сам не почувствовал, как вспотел. Вроде как и не собирался петь, а ведь захватило!

— Еще! — заорал вдруг «браток».

— Ага, еще давай! — тут же присоединился «крутой».

— Просим, просим! — захлопал в ладоши чиновник. Каспар Александрович улыбнулся и снова поднес микрофон к губам:

Как на вольный Терек, на широкий берег

Выгнали казаки сорок тысяч лошадей.

И покрылся берег, и покрылся Терек

Сотнями порубанных, пострелянных людей.

И несколько десятков, а то и сотен глоток (поскольку за это время в бар успели сбежаться те, кто услышал знакомую мелодию, чуть ли не со всего побережья) слаженно взревели:

Любо, братцы, любо,

Любо, братцы, жить!

С нашим атаманом

Не приходится тужить!

После того вечера и до самого отъезда Андрея немцы, англичане или иные иностранцы, встретив кого из русских, считали своим долгом остановиться и, закатив глаза либо задрав большой палец, непременно выразить свое восхищение, пробормотав: «Я, я! Руссиш — дас ист фантастиш!» или «Йес! Рашен — бьютифул, вау!» А все, в том числе и тот «крутой», краснели от удовольствия и выпячивали грудь, мол, знай наших — могем, если захотим!

На следующий день Каспар Александрович улетал обратно. Андрей вышел проводить его к подъезду отеля.

— Увы, Андрей Альбертович, и рад бы еще остаться с вами поболтать, очень у нас с вами душевно все сложилось, но не могу — дела…

— А кем вы работаете, Каспар Александрович? — поинтересовался Андрей.

— Я-то? Я методолог. Всего лишь…

— Методолог? — озадаченно переспросил Андрей.

— Да-да… нет, не методист, а методолог. Препарирую, так сказать, черепа. Только не реально, с пилкой в руках, а виртуально. Мы, методологи, занимаемся методологией мышления, то есть разбираемся, что это такое и как оно происходит.

— Вот оно что… — протянул Андрей.

— А разве моя профессия что-то объясняет? — мягко спросил Каспар Александрович. — Разве не более важно не то, чем вы занимаетесь, а то, что вы сами сделаете из этого своего занятия? — Он покачал головой. — Да, возможно, я владею некоторыми уникальными методиками. Георгий Петрович Щедровицкий, как раз и разработавший системомыследеятельностную методологию, иногда развлекался таким образом: ходил по разным научным институтам, в которых проходили общесоюзные научные конференции и, выслушав несколько докладов по, скажем, геологии или кибернетике, в которых не смыслил ни бельмеса, вставал и, выйдя на трибуну, не оставлял на каком-нибудь докладе камня на камне. Просто умея найти в логической ткани мышления докладчика некоторые ошибки, заметные только тому, кто владеет методологией. Но ведь все это доступно и вам. Разве вы за это время немножко не научились, например, медленно мыслить? Вы же умеете учиться, Андрей Альбертович, и это ваше самое ключевое умение.

— Да уж… — вздохнул Андрей после долгого молчания, — умеете вы озадачивать…

— Так ведь не сразу же, — улыбнулся Каспар Александрович, — а постепенно, кусочками. И только тех, кто способен… Вот вы ведь способны?

— На что?

— Перекроить мир, — твердо произнес Каспар Александрович и замолчал, испытующе глядя на Андрея.

Андрей поежился.

— А вы считаете, что это возможно?

— Что?

— Ну… перекроить мир… в одиночку… ну или там с несколькими людьми…

— Да! И история это доказала! Для того чтобы перекроить мир, достаточно всего лишь ОДНОГО человека. Годовщину рождения коего мы вскоре будем так широко отмечать. — Заметив, что Андрей не понял, о чем речь, он пояснил: — Я имею в виду двухтысячелетие с Рождества Христова.

— А-а, вот вы о чем… — облегченно выдохнул Андрей, — ну-у, он все-таки был сыном Божьим, да и, по правде сказать, плохо кончил.

— Ну… все мы, как вы тут упоминали, сотворены по образу и подобию… так что, так сказать, имеем некоторый шанс. А насчет плохо кончил… — Каспар Александрович усмехнулся. — Если вы кондовый, так сказать, примитивный материалист, то да, может быть… Хотя и тут есть вопросы. Многие умирают и раньше него, и, что более важно, гораздо мм… мерзее. А о некоторых даже вообще никакого сожаления — помер и ладно. Даже, наоборот, облегчение, будто таракана раздавили. Противно, но хоть не бегает. Так что такая смерть, может, и благо. А уж если вы считаете, что там может быть еще что-то… пусть не рай, но некая другая жизнь, возможная как раз для тех, кто сумел стать человеком, то есть воспитать, создать в себе некую высшую сущность, способную существовать там, за краем нашего мира, то, может быть, как раз и не только не плохо, но и не кончил? Как вы считаете?

— Ну… не знаю.

— Понимаю, — кивнул Каспар Александрович, — вам нужно подумать, причем медленно… Только вот еще что. У вас ведь и не стоит задачи перекроить весь мир. Во всяком случае пока. Только свой мир, может быть, свою страну, а там и другие подтянутся, помогут, займутся своими странами. Да и перекраивать в общем-то тоже не требуется. Скорее вернуть на тот путь, который был уже указан. ИМ указан. А это все-таки легче, не так ли, Андрей?

Часть III

Расправить крылья

«…Ну что, сильно досталось? — сочувственно произнес Сашка, стаскивая с головы гарнитуру и протягивая ее Сергею. Сашка был старшим смены и подменял Сергея на его рабочем месте во время вызова к начальству.

— Да нет, — мотнул головой Сергей и, надев гарнитуру, добавил: — Переводят меня.

— Куда?

— В Германию.

— А-а, на новый пульт… — Сашка покачал головой. — Да уж, попал! — Он на мгновение задумался и рассудительно произнес: — Хотя… все равно скоро куда-нибудь бы отправили, сам же знаешь. Конечно, лучше бы куда-то в Екатеринбург, но, с другой стороны, слава богу, что не Лондон. Там, говорят, вообще финиш, бабе на улицу без хиджаба не выйти — побьют.

— Ой, да ладно, — встрял в разговор Тимур, — был я в Лондоне. Ну да, на улице действительно толпы баб в хиджабах и паранджах, но и без них предостаточно. И никто никого не бьет. Журналистов наслушаются…

После смены Сергей не отправился сразу домой, а заехал к родителям. Мать встретила его на пороге и тут же обняла. Хотя они встречались довольно часто, а по воскресеньям вообще съезжались в родительский дом на обед, мать все равно страшно по всем скучала. Отец был не такой. То есть, скорее всего, он тоже скучал, но не показывал виду. Он вообще представлялся Сергею этакой глыбой, скалой, которую не могут поколебать никакие ветры и волны. Впрочем, не только Сергею…

Когда он рассказал отцу о предложении, озвученном Полковником, тот мягко усмехнулся:

— Не хочешь ехать?

— А кто бы хотел? — хмыкнул в ответ Сергей.

— Зря… — Отец немного помолчал. — Знаешь, а ведь, похоже, это командировка тебе нужна. Она — твое Время Вызова.

— Время Вызова? — удивился Сергей. — Но ведь…

— А ты что же, считаешь, что Время Вызова бывает только у страны или, скажем там, у какой-нибудь крупной корпорации? У каждого из нас тоже наступает свое собственное Время Вызова. Время, когда ты можешь изменить себя, когда появляется возможность выбрать, кем стать.

— И кем это? Старшим смены? — усмехнулся Сергей.

— Зря смеешься, — пожал плечами отец, — в жизни нечасто бывает такое время, хотя и не один-единственный раз. Время, когда ты можешь выбрать, будешь ли ты и дальше просто добрый человек, „боном“, как говорил один мой знакомый. Или изберешь другую стезю. Например, решишь стать „князем“.

— Князем? — переспросил Сергей.

— Ну, не в смысле получить личное дворянство, — пояснил отец, — хотя в этом случае оно непременно приложится. Вроде как без особых усилий с твоей стороны. Просто как констатация факта. А в смысле стать тем, от кого зависят судьбы людей и дел. Это тяжело. Я бы даже сказал, ОЧЕНЬ тяжело. Именно потому я сам так и не решился пойти по этому пути. Потому что у меня тоже было свое Время Вызова. Но кое-кто избрал и этот путь…

Сергей задумался.

— А… что ты выбрал? Я бы не назвал тебя просто, как ты это сказал, добрым человеком.

Отец усмехнулся.

— Ну… не знаю. Самому сложно ответить на этот вопрос достаточно точно. Я бы сказал — путь служения, дружину, так сказать. Как я слышал в одном разговоре: добрые люди работают, дружина служит, а князья трудятся. Ведь путь доброго человека не есть отказ от счастья, достатка или даже богатства. Наоборот, добрый человек, как правило, гораздо счастливее князей и дружины. Вернее, не так: он гораздо чаще бывает счастливым. Просто потому, что ему для этого не так много надо. Добрый человек вполне может стать министром или миллионером, вот… премьер-министром или миллиардером — вряд ли. Что совершенно не означает, что тот, кто избрал, так сказать, путь „князя“, непременно им станет. Просто для того чтобы стать кем-то таким, надо непременно сначала стать „князем“. Ибо добрый человек следует обстоятельствам и приспосабливается к ним, а „князь“ изменят их.

— А дружина?

— А что есть князь без дружины? — Отец иронично развел руками. — Собрать свою дружину — это как раз и есть одно из испытаний, так сказать, экзаменов на то, чтобы считаться князем. Дружина — это те, с помощью которых князь как раз и работает с обстоятельствами. Она служит не за деньги. Потому что те, кто служит только за деньги, считая то, чем они занимаются, всего лишь работой, это, как правило, всего лишь добрые люди. И если они столкнутся с обстоятельствами, то вряд ли смогут их изменить. Скорее подчинятся им… Скажем, уволятся и найдут другую работу. Именно поэтому ДЕЛО, созданное самыми талантливыми добрыми людьми, не способно пережить никаких изменений обстоятельств. А дружина отличается от князей только одним — тем, что не слишком любит принимать на себя бремя решения.

Сергей снова задумался.

— Слушай, но я не чувствую, что эта командировка как-то…

— И правильно, — кивнул отец, — самому человеку наступление Времени Вызова не так заметно. Но со стороны… да еще для тех, кто его уже пережил… Вот посуди. Эта командировка заметно изменит твою жизнь. Ты уедешь не просто на новое место — в другую страну. Там все будет другим — люди, степень ответственности, круг обязанностей, магазины, в которые ты будешь ходить, школа, в которой будут учиться твои дети… Это же хороший шанс измениться самому. Так легче. Вы живете в слишком устроенной и приятной для жизни стране. Нам в этом смысле было проще. Нет, жить было сложнее, беднее, тревожнее, а вот изменяться — проще. Попробуй использовать этот шанс…»

* * *

— Изыди! Изыди, сатана! Сгинь, сгинь!..

Господин Каспар закрыл книгу и повернулся в ту сторону, откуда послышались эту вопли. Кричали, правда, по-английски, и потому большинство присутствующих ничего не понимало. Ну конечно… за крайним столиком, у самой балюстрады, бесновался с виду крайне респектабельный господин, чем-то неуловимо напоминающий протестантского проповедника. А от него со своей вечной улыбочкой неторопливо отходил господин Бальтазар.

— Кто это? — спросил господин Каспар, когда господин Бальтазар подошел поближе.

— Да… — господин Бальтазар пренебрежительно махнул рукой, — один протестантский проповедник из Америки. Приехал выступать с проповедями. Ну я и проинспектировал его на знание Священного Писания. Примитив. Надергал сотню цитат и оперирует ими, пользуясь тем, что слушатели знают еще меньше. И этот человек приехал учить жить нашу страну! — В голосе господина Бальтазара слышалось столь неподдельное возмущение, что господин Каспар невольно улыбнулся. Подишь ты, нашу… похоже, господин Бальтазар начал слишком близко к сердцу принимать все, что происходит в этой части земной суши. Впрочем, разве когда-то было иначе? Все великие иностранцы писали о том, что эту страну можно любить или ненавидеть, презирать ее или ею восхищаться, стремиться к ней всей душой либо бежать от нее как черт от ладана, единственное, что было совершенно невозможно — это остаться к ней равнодушным.

— Ну а что он так распалился-то? Вряд ли оттого, что вы отметили его слабое знание предмета.

— Да так, поспорили немного. Я предложил ему поразмыслить над идеей, что демоны есть такие же слуги Господа, как и ангелы. Ибо о каком всемогуществе Создателя можно говорить, если при этом допускаешь мысль о том, что рядом существует столь же могущественный, пусть хотя бы и временно, до страшного суда, но все-таки вполне реальный соперник… Так вот, я предложил ему допустить, что демоны и ангелы одинаково служат Господу. Только если последние учат и одаривают, то первые, так сказать, испытывают на прочность — поддашься или нет? А также устраивают всяческие испытания, в которых как раз только и можно выковать, так сказать, свою бессмертную душу, сделать ее воистину бессмертной. Ну сами посудите, где бы сейчас было человечество, если бы тот, кого именуют Отцом лжи, не познакомил прародительницу Еву с добром и злом? Так и бегало бы с голой жопой по Эдемскому саду. Причем в составе всего двух особей. И вообще, как можно даже говорить о том, чтобы хотя бы приблизиться к образу и подобию Божиему, ничего не зная о добре и зле?

— Ну… даже если допустить, что подобная версия имеет право на существование, тому, кого демоны все-таки совратят, от этого ведь ничуть не легче… — задумчиво произнес господин Каспар, а потом рассмеялся: — Да уж, теперь мне понятна реакция этого уважаемого человека. — Он кивнул в сторону проповедника.

— Ну да и хм… Господь с ним, — закруглил тему господин Бальтазар. — А как вам те, на кого я обратил ваше внимание?

Господин Каспар пожал плечами:

— Пока не знаю. Они ведь прошли только первый круг. Я не сомневаюсь, вы готовите для них еще немало испытаний.

— Ну уж и я, — усмехнулся господин Бальтазар. — Моего участия больше особо и не требуется. Что за страна получилась — просто конфетка. Не страна, а настоящий армейский полигон! Недаром тут теперь так популярен камуфляж. Так что теперь все карты в руки — вам. И, кстати, а почему вы представились таким смешным словом… методолог?

— Ну… вы же знаете, как пристально наш друг Мельхиор следит за соблюдением принципа — все, чему они могут научиться сами, они должны научиться сами. А те люди могут очень многому научиться… хотя люди, в массе своей, крайне неохотно обучаются чему-нибудь действительно сложному… ну да будем надеяться, что те, кто привлек наше внимание — не масса, — улыбнулся господин Каспар. — А насчет карт в руки… Оставьте… Никогда не поверю, что вы не приберегли какого-нибудь эффектного жеста напоследок.

— Ну эффектность — это епархия нашего друга Мельхиора, не так ли? — Господин Каспар обернулся к человеку, задумчиво смотрящему на раскинувшийся внизу сквер с лавочками, фонтанами и куполом-часами.

Тот несколько мгновений помолчал, затем сделал глоток кофе и задумчиво пожал плечами:

— Я всего лишь слежу, чтобы вы оба не слишком расшалились. А то вы, господин Бальтазар, радостно затеяли играться в войнушку в тех горах, на юге, и едва не разрушили все окончательно.

— А кто знал, что они настолько разложили армию и спецслужбы? — сварливо отозвался господин Бальтазар, но тут же примирительно улыбнулся: — Ну да ладно, вам же удалось восстановить мир?

Господин Мельхиор вздохнул:

— Увы, всего лишь его иллюзию… только иллюзию. Все еще впереди…

Глава 1

Едва Андрей вышел из здания аэропорта, как у него зазвонил мобильный. Андрей недоуменно покосился на высветившийся номер и нажал на кнопку «ответить».

— Слушаю!

— Андрюха, привет! Я вернулся!

Андрей несколько мгновений недоуменно пытался понять, кто это говорит, а затем до него внезапно дошло.

— Гришка, ты?

— Ну да, — захохотал тот.

— А откуда ты знаешь мой телефон?

— А угадай с трех раз, — весело отозвался тот.

Андрей непонимающе пожал плечами (хотя Гришка, естественно, не мог увидеть этого), и тут у него вспыхнуло совершенно немыслимое предположение.

— Неужто Сема сообщил?

— Точно, — подтвердил Гришка. — Недаром подполковник Саличкин (их училищный преподаватель по тактике) говорил, что у тебя хорошее тактическое мышление… Представляешь, в аэропорту встретились. Он — туда, а я — оттуда.

— И что?

— Да ничего. Рассказал ему о тамошнем житье-бытье. Он-то считал, что выбирает свободу, а на самом деле ты там еще в больших тисках, чем здесь. Тоска…

Андрей понимающе кивнул. Ему тоже хватило нескольких ознакомительных поездок по другим странам, чтобы понять, что пословица «Там хорошо, где нас нет» есть великая народная мудрость.

— И где ты теперь?

— Да нигде пока, — признался Гришка, — тебя вот ждал. Сема сказал, какого числа ты из Турции прилетаешь. Понимаешь, Андрюха, мне не только бабло нужно. Его и там заработать вполне несложно. Но, как оказалось, мне его мало. Мне… себя, что ли, нужно. Найти или вернуть, уж не знаю. А как — пока не представляю. Одно знаю точно — сделать это можно только здесь, дома.

Андрей понимающе кивнул:

— Понятно… знаешь, раз уж ты пока еще ни к чему не прислонился, давай-ка завтра вечерком ко мне. Вместе над жизнью подумаем. Я тут себе квартиру купил, на Мосфильмовской. Пиши адрес…

Вечер воспоминаний под «Очаковское светлое» и принесенную Гришей настоящую тарань (ну соскучился человек, что ты будешь делать), плавно перетек в разговоры «за жизнь».

— Понимаешь, Гриша, я такое дело найти хочу, чтобы нас всех приподняло.

— Кого — всех? — переспросил Гриша.

— Ну… людей, страну… короче, не только меня. Ну и меня тоже, разумеется.

Гриша поднял кружку, отхлебнул, отломил кусочек рыбьих ребрышек, бросил на язык и задумчиво произнес:

— А что ты думаешь о сетевом маркетинге?

— О сетевом… — Андрей покачал головой, — а при чем здесь это?

Для него сетевой маркетинг отложился только полными тетками со значками «Хочешь похудеть — спроси меня как» да сковородками и кастрюлями, являющимися «уникальным предложением от „Цептер“».

— Смотри, — наклонился к нему Гриша, — ты говоришь, что хочешь приподнять людей. А где-то в Надыме или Бугульме живет женщина, наша русская баба, между прочим. Которая коня на скаку остановит и в избу тоже может… но нет у нее поблизости ни коней, да и избы не горят. И оттого проявить себя просто негде. Поэтому сидит она у себя на ставке учителя младших классов или медсестры, и нет у нее никаких шансов никак приподняться. Потому что на ней еще дом, дети, да и любит она это дело, хоть и получает за него постыдно мало. А тут приходишь ты и предлагаешь ей заработать. Чем плохо-то? И где еще ты сможешь, инвестировав миллион-другой баксов, приподнять сто, двести, а то и триста тысяч человек?

— А что продавать-то? — хмыкнул Андрей. — Гербалайф?

— Нет, — качнул головой Гриша, — косметику. Красоту и здоровье, так сказать.

Андрей недоуменно уставился на него. Гриша усмехнулся:

— Ну да, нам, бывшим танкистам и крутым бизнесменам, это неинтересно и мелко. Все эти бабские штучки, кремики там, молочко, гельчики всякие. Нам настоящее, мужское дело подавай — сталь, дизеля, турбины, стройки пятилетки! А ты знаешь, что самые крупные мировые сети строятся как раз вокруг продажи косметики? Ты такие названия слышал — «Мери Кей», «Эйвон», «Орифлейм»? Ты поинтересуйся их оборотом, а потом сравни, скажем, с «Мерседесом». И поймешь, кто круче. Причем я тебе гарантирую, они сюда придут непременно. То есть я еще не знаю, возможно, уже пришли. Хочешь ты этого или нет. И начнут строить свои сети из наших же баб. А у нас против них даже ВАЗа сраненького нет. Так и будем есть у них из рук, что дают. А ведь ты этого не хочешь? Или я тебя как-то не так понял?

Андрей отхлебнул пива и задумался.

— Знаешь, я тебе пока, Гриш, не готов ответить. Как-то… неожиданно все. Подумать надо. В принципе рациональное зерно есть. Я даже знаю один завод по производству косметической продукции, который точно дышит на ладан.

Следующий день Андрей начал с того, что поставил задачу Гале, своему секретарю, отыскать Каспара Александровича (он до сих пор не мог себе простить, что не взял координат, ну как отшибло все…). Ну и заодно выяснить все, что только возможно, о методологах. Каспара Александровича Галя не нашла, да и по методологам накопала не слишком много, но и Андрею как-то быстро стало не до этого. Да и вообще, решил он, рассуждая здраво — методологи методологами, но он и сам много чего понимает. Вот с Каспаром Александровичем он бы пообщался охотно, а другие… кто их знает? Но Каспар Александрович, несмотря на все усилия и то, что Андрей даже подключил знакомых из компетентных, так сказать, органов, никак не обнаруживался…

Следующие полтора месяца были заполнены до отказа. Андрей приходил вечером домой, валился в постель и засыпал прежде, чем голова успевала коснуться подушки. Завод удалось купить несколько дешевле, чем он планировал, но состояние его было просто ужасающим. Требовалась не просто реконструкция, а полное переоснащение. Слава богу, хотя бы водозаборные мощности и фильтрационная станция были в более-менее приличном состоянии. Очень туго дело шло и с организацией сервисных центров, и с подбором людей. Нет, желающих приходило довольно много, но некоторых сразу отпугивало само название «сетевой маркетинг». Кто-то просто испуганно отказывался, а кое-кто возмущался:

— Что, новый «МММ» строить будете?

Но и с теми, кто соглашался сразу и безоговорочно, тоже надо было сохранять осторожность. Потому что среди них встречались люди, действительно готовые с воодушевлением заниматься любыми пирамидами, но способные затем, как говорится, на голубом глазу открещиваться от любых возникающих вследствие этого проблем. А это означало, что с теми проблемами, которые создадут они, разбираться (причем, скорее всего, в судах) придется уже Андрею. Но приходили и другие. Те, кто действительно готов был строить РУССКУЮ компанию мирового уровня. Причем многие из них занимали немаленькие посты в уже действующих сетях крупнейших мировых производителей (Гриша оказался прав — и «Эйвон», и «Мери Кей», и остальные уже действовали в России). Но они оставляли эти посты и приходили в никуда, в чистое поле. Возможно, так же их далекие предки останавливали обоз на крутом берегу тихой речки, и князь, окинув взглядом из-под ладони открывающуюся ширь, возглашал:

— Здесь будем ставить кремль!

И рубили стены, и возводили башни, и распахивали окрест поля, умножая и укрепляя пределы русской земли, с каждым поколением идя все дальше и дальше в глубь неизведанных земель…

Андрей похудел на пять килограммов. Гриша похохатывал:

— Вот теперь мы точно можем забрать себе тот рекламный слоган: «Хочешь похудеть — спроси меня как».

Но дело мало-помалу сдвигалось с мертвой точки. И только теперь Андрей стал по-настоящему осознавать, за что он действительно взялся. Когда дело, начавшись с одинокого гаража, с десятка швейных машинок, с пары грузовиков, шаг за шагом, лет через пятнадцать-двадцать вырастает до компании с оборотом в сотню миллионов долларов, все вокруг восхищенно кричат: невероятный успех! Удивительная удача! Фантастический талант! Схожие эмоции вызывает и случай, когда компания с мировым именем, с наработанными технологиями, с уже имеющимися многомиллионными сетями и опытом создания их в различных странах приходит на новый рынок и через пять лет входит там в пятерку ведущих на этом рынке. А он поставил перед собой задачу, начав даже не с нуля, потому что ноль предполагает присутствие хотя бы минимального опыта, а с неких отрицательных величин, за пять-семь лет скакнуть вверх именно на такие цифры. Потому что если ему это не удастся — его съедят: в лучшем случае купят, а в худшем просто… затопчут. Эта задача, казалось, могла быть решена только чудом. Но, с другой стороны, разве и сама страна не находилась в подобном положении? Остановившись в своем развитии на уровне где-то конца восьмидесятых, она затем покатилась назад, рассыпаясь и разрушаясь, теряя даже то, что имела к тому времени, теряя людей, технологии, систему образования, смысл существования и вроде как даже волю к жизни, продолжая существовать больше по инерции, послушно соглашаясь со всем, что навязывала ей чужая воля… И что говорить о возрождении страны, если он не сможет совершить это чудо здесь, на своем, так сказать, кровном участке? Вот это заставляло стискивать зубы и вновь остервенело бросаться на штурм вроде бы невозможного, рвя жилы и забывая про сон, как поколение деда бросало свои тела на закатанные в бетон, укутанные сотнями тысяч километров колючей проволоки и пристрелянные в каждом сантиметре Зееловские высоты… А куда деваться — у каждого поколения своя война…

И, похоже, он действительно был в этом не одинок. Потому что что-то в стране менялось. Тихонько, понемногу… люди поднимали голову. И те зверьки, что еще не так давно правили бал, стали, пусть и время от времени, получать по суслам.

Как-то вечером к нему в кабинет ворвался хохочущий Гриша.

— Сейчас прикол видел — обхохочешься. Да отвлекись ты, уже и так зеленый!

Андрей отодвинул распечатки и откинулся в кресле, уставившись на Гришу, а тот заговорил, делая театральные паузы:

— Представь себе: Сокольники, пешеходный переход. Стою на красный. И тут по встречке, этак не торопясь, по-хозяйски, обходит весь ряд «сто сороковой шестисотый» и вламывается передо мной, прямо посреди пешеходного перехода. Ну, типа, конкретно: кому надо — обойдет…

Андрей досадливо сморщился. Ну не любил он таких… как их метко называл его водитель — «ездюков». Мол, ездю как хочу, а на остальных наплевать. Типичная реакция приподнявшегося плебса… Гриша между тем продолжал:

— Так вот. И тут через переход прет рота ОМОНА. В полной боевой!

— И?

Гриша счастливо захохотал:

— Ребята обходить не стали, прошли по «мерину». ВСЕ! А из него никто так и не вышел…

Андрей понимающе усмехнулся. Полная выкладка, как он помнил еще с училища, весила около тридцати двух килограммов, да еще «броники», да и сами омоновцы ребята немаленькие, килограммов по сто-сто двадцать каждый. И весь это вес приходится на пару подкованных «берц» сорок немаленького размера…

К концу декабря закончили демонтаж оборудования и начали завозить новое, однако тут неожиданно грянул Новый год. Причем, как Андрей осознал, довольно своевременно. Потому что еще пара недель, и он бы точно или получил сдвиг по фазе, или вообще откинул тапочки. Поэтому он позвонил в турфирму и заказал путевку «куда-нибудь». Девочка-консультант попыталась, как это говорится, «выяснить предпочтения клиента».

— У вас есть какие-нибудь конкретные предпочтения?

— Есть, — устало бросил Андрей, — чтоб было тепло и солнечно. И… кровать побольше. Выспаться хочу — сил нет.

Девочка раздумывала недолго.

— Сейчас очень модно — Канарские острова.

— Там тепло?

— Да, конечно, Канарские острова расположены в Атлантическом океане на западе от Африканского континента…

— Милая, пойми, мне чихать, где они расположены, — проворчал Андрей, — мне бы выспаться…

— Но у нас остались только дорогие путевки…

— Плевать! — едва не выругался Андрей. Когда только за последний месяц «ушло» почти восемьсот тысяч долларов, причем с совершенно неясной перспективой, принесет ли это когда-нибудь реальную отдачу, увеличение стоимости путевки даже на полторы тысячи долларов не имело никакого значения…

В аэропорту его встретил представитель отеля.

— Господин Данилов?

— Да.

Представитель сверился с распечаткой.

— Одну минуточку. Сейчас должны подойти еще два человека, и я провожу вас до машины.

Два человека оказались относительно молодым мужиком приблизительно его возраста и девочкой, видно, дочкой. Они загрузились в отельный «мерседес» и доехали до отеля сквозь мягкий, теплый и блистающий огнями тенерифский вечер.

Когда они вошли внутрь, девочка ахнула:

— Ой, папа, здесь та-ак здорово!

Андрей тоже удивился.

Ресепшен был расположен в огромном зале на высоте пятого этажа. Внутри этого зала на разных уровнях были устроены балконы, на них по окружности росли настоящие пальмы, а под куполом летали птицы.

Номера у них оказались рядышком. И когда Андрей, приняв душ, выбрался из номера с намерением поужинать, то столкнулся с соседями в коридоре. Мужик улыбнулся и, протянув руку, представился:

— Виктор.

— Андрей.

— Ужинать?

— Ну да. Вы не против компании?

— Абсолютно.

Они спустились по террасам мимо подсвеченных бассейнов, наполненных голубой водой Атлантического океана, мимо все тех же вездесущих пальм, по дорожке, окруженной горящими факелами, к павильону ресторана и устроились за столиком. Слева, неторопливо перемещаясь по залу, пели испанские серенады три живописных кабальеро с гитарами. Девочка, которую, как выяснилось, звали Соня, завороженно смотрела на все вокруг.

— Первый раз за границей? — спросил Андрей, кивнув в ее сторону.

— Да нет… — качнул головой Виктор, — просто… в таком отеле мы еще не были.

Неделя пролетела незаметно, в ленивых разговорах, поездках по окрестностям, в том числе и на знаменитый тенерифский вулкан Тейде. Виктор оказался отличным собеседником.

— Знаешь, какое-то время я жил в таком… я бы сказал, амебном режиме, то есть режиме простейших реакций на окружающее. Ну, знаешь, как большинство таких, как мы с тобой, живет. Я имею в виду, конечно, нормальных людей, а не всяких там пацанов…

— А пацаны-то чем тебе не угодили? — подначил собеседника Андрей.

— Да они же дети… — удивленно пояснил Виктор, будто не понимая, как Андрей не видит таких элементарных вещей. — Я это давно понял. Я ведь сначала был школьным учителем… И как-то меня пробило! Совершенно типичные реакции. Ну помнишь, как мы, когда были мальчишками, все время мерялись, у кого там на велосипеде трещотка громче, у кого спичка по ручью дальше проплывет? Вот и они так же. Меряются. У кого машина круче, у кого мобильник меньше, у кого шлюха тощее (тут он покосился на Соньку, не слышит ли) и больше брюликами обвешана, у кого этажей на вилле больше, а у кого перстней на пальцах… И это деление мира на «лохов» и «крутых» оттуда же — типичные «казаки-разбойники»…

— А мы не так? — усмехнулся Андрей.

Виктор мотнул головой:

— Нет. Я вообще считаю, что во всю эту круговерть попал случайно. Сначала просто выживал, а потом, как-то незаметно для себя, попал, как та белка в колесо, так и бегу непонятно куда… Нет, в бизнесе я пытался вычислять тенденции, работать на опережение, но… зачем это мне, я как-то даже не думал. То есть вроде как рабочий на конвейере — как и он, профессионально расту, осваиваю новые операции. Не только там двери умею прикручивать, но уже, согласно технологической карте, научился и крылья ставить, и, там, антенну в заднее крыло вкручивать, но дальше-то что? Тем более что рабочий на конвейере может, там, бюллетень взять, и отпуск у него всегда строго по графику, а я как галерный раб. Есть ветер — не гребу, а если шторм или, там, штиль, то хочешь не хочешь, а веслом работай. Тем более у конвейерного рабочего хоть мотивация есть — ему деньги зарабатывать надо. А у меня с определенного момента и эта мотивация пропала. Если я завтра продам бизнес, то денег на вполне обеспеченную, даже по европейским меркам, жизнь мне хватит лет до ста тридцати. А я столько не проживу.

— И что?

Виктор пожал плечами.

— Да сон мне как-то один приснился…

У Андрея екнуло под ложечкой.

— И что?

— Да ничего… просто я после этого сна как раз над всем этим думать стал. Ну для чего мне это?

— И для чего? — жадно спросил Андрей.

— А это… испытание. И конкретно для меня, и для всех нас. Причем… разное. Сначала на то, чтобы выжить. Затем — чтобы доказать этому миру, что сможешь не только приспособиться и выжить, но и… стать успешным, примером, лидером, черт возьми. Потом сохранить самого себя, скажем, не превратиться в… того самого царя Кощея из сказки Пушкина, который над златом чахнет. Но и не порушить созданное, сказав: злато — от дьявола. А создать из своего дела что-то важное, причем не само по себе, а как инструмент… создания чего-то такого, высокого… значимого.

— А чего? — затаив дыхание, спросил Андрей, и у него в памяти внезапно вспыхнули слова Каспара Александровича: «…Вокруг много людей, которых тоже не устраивает такая жизнь. Просто они как бы сами по себе, заморочены теми же самыми житейскими проблемами. Но их можно отыскать. И тогда мир покорится…»

Виктор вздохнул:

— Человека… а может быть, страны… только какой? Не знаю еще.

Андрей не сдержался и шумно выдохнул. ЕСТЬ!

С Тенерифе они улетали, обменявшись телефонными номерами. И с твердой уверенностью, что увидятся в ближайшее время. Но жизнь, как обычно, внесла коррективы.

Следующие шесть месяцев Андрей вертелся как белка в колесе. В начале июля завод выдал первый продукт. Андрей стоял у транспортера и смотрел, как вдаль ползут ряды туб с кремами, мазями и гелями его собственной компании. Это была линейка товаров высшего ценового уровня. До сих пор в России таковых почти не производили. Он назвал ее «Русская природа», ибо она должна была заявить всему миру, что на рынке появился новый игрок, претендующий на то, чтобы занять достойное место на мировом рынке.

А к концу года подсчитанные убытки составили почти двести тысяч долларов…

Русские женщины отчего-то не шибко покупали элитную, но российскую косметику. Потому что в их сознании твердо отпечаталось, что если элитное — то непременно заграница. А может быть, дело было в том, что он, как обычно, попытался усесться на два стула. С одной стороны, начал выпускать действительно продукцию высокого уровня, с другой — постарался всемерно ее удешевить. То есть как бы априори полагая, что отечественное обязательно должно быть дешевле. И это сказывалось на качестве. Нет, оно всяко было лучше всего того, что уже выпускало большинство российских производителей. Отечественная продукция базировалась на компонентах разработки двадцатилетней давности, простеньких, недостаточно очищенных и не слишком эффективных. Весь мир уже даже не ушел, а улетел далеко от этого уровня. Это ведь только в рекламе берут веточку лаванды или морскую водоросль и просто засовывают ее в тюбик, откуда при надавливании начинает очень красиво пузырить сияющий крем. И все это называется «живительная сила самой природы». На самом деле, когда наши прапрапрабабушки готовили отвар того же репейника, то они вываривали едва ли не ведро стеблей, причем сам процесс, с учетом остывания, занимал несколько часов. А еще через несколько часов отвар становился совершенно непригодным для использования, и на следующий день все приходилось начинать по новой. Так что, для того чтобы избавиться от многочасового процесса приготовления, сведя его всего лишь к легкому надавливанию на тубу или флакон, да еще и сохранить эту «живительную силу» пригодной к использованию на долгие и долгие недели и месяцы, необходимо очень много сделать. И с каждым годом технологии для этого все более и более усовершенствуются Но отечественные экстракты и компоненты изготавливались на оборудовании и по технологиям практически двадцатипятилетней, а то и тридцатилетней давности. И потому «Русская природа», в идеологию которой Андрей изначально заложил максимальное использование отечественных компонентов, все-таки проигрывала в качестве именитым иностранцам… В то же время у него просто физически не было денег (да и сил тоже, честно говоря), чтобы взвалить на себя еще и разворачивание производства новой компонентной базы. Получался тупик… грозивший полным крахом.

А одним поздним вечером в конце апреля, когда Андрей допоздна засиделся над аналитической справкой, подготовленной отделом реализации, ему на мобильник звякнул Гриша.

— Привет, ты как, сильно занят?

Андрей с ненавистью посмотрел на распечатку, над которой ломал голову последние часов пять и, отодвинув ее в сторону, буркнул:

— Нет.

— Тогда я сейчас к тебе зайду. Причем с сюрпризом.

— Устал я уже от этих сюрпризов, — вздохнул Андрей.

— От этого — точно нет! — заявил Гриша и отключился. А спустя пятнадцать минут дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился… Сема.

Андрей хмыкнул.

— Ну ты даешь! Какими судьбами?

Тот махнул рукой.

— А-а, надоело все, Андрюх. Я-то думал, что еду к свободе, а оказалось… Там не свобода, там — стандарт. Вот от сих — до сих. И, представь себе, на свободу тоже! На дорогах по всем полосам все едут с одинаковой скоростью. Из пожрать — только этот дурацкий картофель фри и гамбургеры. Ну, еще курица. А все остальное — только в каких-нибудь ресторанах. У нас в компании из десяти водителей — пятеро мексиканцы, двое пуэрториканцы, я и два поляка. Ни одного американца! И знаешь почему? А они не умеют водить машины с механической коробкой передач. А весовщики зверствуют… Вот ты у нас где-нибудь встречал этих самых весовщиков? А у них на каждом километре по пять рож! — Сема едва не сплюнул. — Короче, господин предприниматель, пошли выпьем, а?..

Когда они завалились в квартиру Андрея, Сема окинул апартаменты придирчивым взглядом и одобрительно кивнул.

— А ниче… жить можно!

После второй бутылки Сему вновь понесло:

— Ты бы видел, Андрюха, какая там тоска. Я по воскресеньям в бар ходил, так и поговорить не с кем. Все разговоры о том, как «Янки» вдули «Рейнджерам» или наоборот. Если на экране телика в баре появляется какая-то симпатичная бабенка, можешь быть твердо уверенным — обязательно найдется идиот, который заявит: «А я бы ей вдул!» Причем в каком бы ты баре ни находился — от Аризоны до Вермонта, точно найдется, зуб даю. Национальный стандарт, так сказать. А самый большой прикол — это пернуть погромче… и все ржут!

— Сема, так ведь ты же, так сказать, вращался в среде их рабочего класса. Ты наши разговоры в гараже помнишь? — вставил Андрей. — Тоже про футбол, машины и баб, так чему ты удивляешься?

Сема удивленно воззрился на него:

— Андрюх… но эти-то уроды уверены, что они — «the best!», лучшие в мире. Что все остальные… с земли едят. И только у самых умных хватило мозгов бросить свои убогие халупы, бесплодные пустыни и дремучие замерзшие леса и сбежать в самую великую страну на всей планете! А они ТАКИЕ ЖЕ! Даже хуже! У нас, помнишь, когда мы тогда на старый Новый год надрались, Профессор начал про Байрона рассказывать, так Бульбаш даже его стихи читал! Наизусть! А там я встречал мужиков, которые крестом расписываются, ты представляешь? — Сема возмущенно фыркнул и, не в силах самостоятельно справиться с бурей эмоций, вспыхнувших у него в груди, помог себе добрым глотком «Балтики».

— Не-ет, ребята, единственное, что я оттуда вынес, так это жуткое желание доказать им всем, что это МЫ — круче! Они за свои сраные двести лет у себя ни Батыя, ни Наполеона, ни Гитлера не видели. А мы им всем показали небо с овчинку. И теперь нечего нас хоронить…

Андрей и Гриша переглянулись, а затем Гриша нейтрально спросил:

— Так у тебя теперь какие планы, опять «на свободу»?

Сема вздохнул.

— Свобода, Гриша, — это, как известно из курса научного коммунизма, осознанная необходимость. А теперь у меня появилась ясно осознанная необходимость доказать этим америкосам, что мы, русские, куда круче их. И если вы занимаетесь тем же, то берите и меня к себе.

Андрей усмехнулся:

— Тем же, да не совсем.

— То есть? — не понял Сема.

— Ты знаешь, что о нас думают твои американцы, меня, честно говоря, не так уж сильно и волнует. Я это хочу доказать в первую очередь себе. Правда, — вздохнул Андрей, — пока как-то не очень получается…

Глава 2

— Все это хорошо, Ирина Борисовна, но если серьезно говорить о регионах, у нас нет для них продукта. Все, чем мы торгуем в Москве и Питере, для регионов — дорого. То есть и на этот продукт там, конечно, найдется покупатель, но он уже поделен…

Ирина откинулась на спинку кресла и сцепила руки в замок. Идея двигаться в регионы принадлежала ей. В Москве рынок сжимался, как шагреневая кожа. Причем не за счет сокращения спроса, а за счет быстрого, будто на дрожжах, роста предложения. Но что такое Москва — в лучшем случае десять-двенадцать миллионов потребителей. А в России живет сто пятьдесят миллионов человек… казалось бы, работай — не хочу. Но Ивар прав: в регионах, даже если брать города с численностью населения около миллиона, их покупателя наберется едва ли несколько процентов от московского уровня. Ибо то, что в Москве считается средним доходом, в регионах уже достаток или даже богатство. И то, чем здесь они торгуют как «эконом-классом», там уже «мидл», причем верхний «мидл». А строить стратегию продвижения в регионы на верхнем «мидле» очень затратно. Больших же затрат они себе сейчас тоже позволить не могут. Короче — замкнутый круг…

— А если… — Она осеклась, обдумывая появившуюся мысль. Не слишком ли смело? Но ведь другого выхода нет. Ирина окинула взглядом свой «штаб», внимательно глядящий на нее, и с некоторым драматическим напряжением в голосе произнесла:

— А что если нам купить Тасовскую фабрику?

С минуту в кабинете висела напряженная тишина, а затем Ивар изумленно переспросил:

— Та… тасовскую?! Да это же… рухлядь!

— То, что они производят — да. Но на успешно работающую фабрику у нас денег нет. А на Тасовскую хватит. К тому же у них только две серьезные дыры — производство плиты и обработка кромки. Раскроечные машины у них вполне приличные. Так что вся проблема — в культуре производства. И если с кромкой мы ничего поделать не можем — придется вкладываться, то по производству плиты нужно посмотреть логистику. Вполне возможно, что на первоначальном этапе при необходимых нам объемах производства выгоднее будет вообще прикрыть этот цех и просто возить готовую плиту. Как думаешь?

Ивар покачал головой, хотя на его лице появились проблески понимания. Но тут подал голос Никита:

— Ирина Борисовна, а вы понимаете, на что идете? В Тасовке это единственное крупное предприятие. И вся Тасовка живет с него. Кто тем, что на нем работает, а кто тем, что с него стащит. Охрану из местных набирать бесполезно. Значит, придется возить. И регулярно менять. Пока не скумовались. И вообще, минимум два года, пока мы не добьемся требуемого качества и не наберем обороты, вся Тасовка будет вас дружно ненавидеть. Потому что для двух третей ее жителей вы будете той, что посадит их на голодный паек. Два года без воровства… это ж уму непостижимо! Для всех. В том числе и для той трети, которая будет работать на фабрике и зарабатывать. Да еще противодействие прежней команды. Они же там хозяйничают, что боярыня Салтычиха у себя в имении. А тут придет неизвестно кто неизвестно откуда и без всякого утверждения на бюро райкома и согласования в Минсельхозпотребсредтяжмаше отберет у них все. Да они еще на этапе сделки уже так настроят народ, что нас там встретят с вилами наперевес. Вы к этому готовы?

Ира несколько мгновений молчала, а потом повернулась к Никите и тихо спросила:

— А варианты? Если мы остановимся в развитии, то рано или поздно умрем. Нас задушат те, кто уйдет вперед, пока мы будем топтаться на месте. А что касается Тасовки… Испугаться и отступить, даже не попробовав? Это ты предлагаешь?

Никита пожал плечами, будто намекая, что его дело лишь предостеречь. А решения здесь принимает не он.

— А что касается противодействия — выясни, кто там сейчас главенствует, и, если твои опасения имеют под собой почву, будем действовать скрытно. И быстро.

Спустя полторы недели перед опущенным шлагбаумом на железнодорожном переезде в Тасовке внезапно остановилась кавалькада машин. Баба Настя, бессменно проработавшая на переезде почти сорок пять лет, а сейчас, после того как ее заменили автоматикой, все равно приходившая на знакомую лавочку привычно посидеть и поглазеть на проезжающие машины, насторожилась. Машины были с московскими номерами, поэтому беспокойство бабы Насти было вполне объяснимым. До сих пор приезды москвичей в Тасовку ничем хорошим не кончались. Ибо приезжали сюда, как правило, всякие крутые, порыбачить на дальних озерах, поскольку ничего иного, хоть сколь-нибудь привлекательного для столичного люда в Тасовке не было. А там столичные гости отрывались, как говорится, по полной. Ежели на озерах останавливались, как местные жители их называли, «жипы» (а кое-кто изменял и вторую букву этого слова), местный люд тут же прятался по домам и старался не высовываться. Такая традиция появилась в Тасовке после одного случая. Когда местные мужики, подпив, решили «пугануть» приезжих. И нарвались на шесть стволов. Впрочем, братки стрелять не стали (объясняйся потом с милицией, это ж не свои, которым традиции не позволяют впутывать в дело ментов), а под прицелом стволов заставили мужиков спустить штаны и затем выпороли их и отправили домой без этих самых штанов. Впрочем, в народе ходили и другие истории, например про Кольку-рыбака из Щекино, что с той стороны озер. Он по пьяни снял у «жиповских» сети, то есть не специально ихние, а вместе со своими, а они с утра приперлись к нему на двор и устроили глумлеж. Так Колька ввечеру занял у соседа ружьишко и, когда «жиповские» поплыли на надувных лодках ставить свои сети вдругорядь, жахнул по лодкам дробью. А пока те, с матами, плюхали вплавь до берега, вскрыл баки и ухнул в кажный по кило сахарного песку. А те сдуру, как выбрались из воды, тут же принялись «жипы» заводить. Погреться хотели, блин. Ну и запороли движки напрочь… Мужики с транспортного цеху потом Кольке на магарыч скинулись. Движки они, конечно, починить не починили, но содрали с «жиповских» изрядно. С тех пор вроде как попритихло, однако, вишь ты, опять появились… Баба Настя подскочила с лавки, собираясь бежать до Нюры, старой товарки, дабы поделиться новостью, а в этот момент сигнализация переезда прекратила мигать, шлагбаумы поднялись и несколько машин с московскими номерами въехали в Тасовку…

Директор Тасовской мебельной фабрики проводил производственное совещание. В своем обычном стиле, выработанном за десятилетия пребывания в советской номенклатурной обойме, то есть с разносами, картинным потрясанием руками, жаханьем кулаком по столу и всем таким прочим. Сейчас он как раз распекал начальника транспортного цеха. Причем большинство присутствующих даже не догадывались, что истинной причиной недовольства директора было вовсе не снижение производственных показателей в этом квартале, а кое-что иное. Но даже те, кто знал истинную подоплеку недовольства директора, предпочитали помалкивать. Впрочем, и они не были в курсе всех причин сегодняшнего раздражения директора. Дело в том, что вчера утром он получил странную телеграмму, приглашающую его на заседание какого-то непонятного «собрания акционеров». Он, естественно, принялся звонить по нужным телефонам, но ничего толком выяснить не удалось. Те, до кого удалось дозвониться, были не в курсе, а до наиболее влиятельных людей так и не дозвонился. И это настораживало. Естественно, ни на какое собрание он не поехал. Вот еще, нужно будет — пусть сами приезжают. Он здесь директор, и никакие всякие там акционеры ему не указ.

— Ну что, так и будем молчать? — осведомился директор, собираясь вывалить на голову виновника очередную порцию ругани, но тут двери его кабинета распахнулись и на пороге появилась странная компания. Директор оторопело уставился на вошедших, хотя, надо отдать ему должное, его замешательство длилось не более минуты. Он вскочил из-за стола и заорал:

— Кто такие? Кто пустил?! По какому праву?!

Вошедший первым крупный мужчина явно бандитской (по мнению директора) наружности мило улыбнулся и, раскрыв папочку, сообщил:

— Согласно решению собрания акционеров, состоявшегося вчера в двадцать часов тридцать минут в здании областного комитета по управлению имуществом, о чем вы были уведомлены телеграммой, Дузь Илья Кузьмич освобожден от должности директора Тасовской мебельной фабрики. — И он протянул ему листок: — Вот, ознакомьтесь.

Директор тупо уставился на переданный ему листок, а затем лицо его побагровело, отчего он стал похож на свиную тушу, коптящуюся на вертеле, и заорал:

— Охрана!

Начальник охраны, топтавшийся в приемной, испуганно просунул голову в проем двери.

— А ну выведите отсюда всех этих людей. И вызовите милицию!

— Не стоит, — спокойно и даже несколько лениво отреагировал мужчина, — охрану мы привезли свою. И, прямо скажем, не чета вашей. А что касается милиции, то она уже здесь. — Повернувшись к какому-то мужику, он указал на него рукой: — Знакомьтесь, заместитель начальника РОВД, начальник отдела по борьбе с экономическими преступлениями, майор милиции Лопахин. Кстати, он ознакомлен со всеми документами. Так что… — мужчина развел руками, — могу я попросить вас освободить сейф от личных вещей и передать мне ключи?

— Что-о? — взъярился теперь уже бывший директор. — Да я вас… да вы у меня… Вон! ВОН!

Мужик с папочкой улыбнулся и, повернувшись к остальным присутствующим на столь внезапно прерванном производственном совещании, мягко попросил:

— Вы не могли бы покинуть кабинет, а то, как мне представляется, урегулирование наших с… бывшим директором фабрики разногласий может несколько затянуться.

Люди зашевелились, вскочили на ноги и начали шустро проталкиваться к выходу из кабинета.

Вечером, когда Ирина с Никитой пили чай и подводили итоги тяжелого дня, в кабинет вошел Ивар. Он окинул их мрачным взглядом и, присев с краю стола, налил себе чашку.

— Я не понимаю, как можно довести предприятие до такого состояния, — мрачно заявил он, отхлебнув пару глотков.

— А что ж тут непонятного? — хмыкнул Никита. — Если деньги не вкладываются в развитие производства, а растворяются в десятке посреднических фирм, фактически принадлежащих этому… борову, то остается только удивляться, как фабрика вообще хоть что-то производит.

Ивар мрачно кивнул.

— Я боюсь, Ирина Борисовна, что мы неточно посчитали необходимые вложения. Здесь только зарплату задолжали людям за девять месяцев.

Ирина усмехнулась:

— Ладно, мы же знали, что все глухо, так что… как говорится, взялся за гуж — не говори, что не дюж. В конце концов, получим новый, интересный опыт.

Утро началось с того, что в кабинет вошел Ивар и сумрачно доложил:

— Боров подбивает рабочих на забастовку.

Ирина удивленно вскинула брови.

— Вот как? И что, ему это удается?

Ивар отрицательно качнул головой:

— Ему бы самому нет, но он привез себе подмогу. Пока он тут хозяйничал, гонял коммунистов в хвост и в гриву, мол, я — хозяин, что хочу, то и ворочу. А после того как вы его турнули, рванул в областной центр, отыскал местный обком и бухнулся в ноги. Пришли, мол, московские варяги, народ гнобят, жилы тянут, спасите да помогите.

Ирина покачала головой:

— Да уж… очень точный наш с вами портрет. И что, коммунисты ему простили прежние грехи?

Ивар пожал плечами:

— Ну, что точно произошло, я не знаю, но сегодня утром два пазика высадили у местного дома культуры десант из почти полусотни боевых бабушек и не менее боевых дедушек с флагами, лозунгами, ретрансляционной установкой, и вот уже почти час крутят через громкоговорители революционные песни. А холуи бывшего директора ходят по дворам и через мегафоны созывают людей на митинг.

— Митинг? — Ирина замолчала, а затем задумчиво произнесла: — Это нехорошо. На митинге не люди, а толпа, а толпой можно управлять достаточно легко. — Она повернулась к Никите: — Сколько у нас людей на случай эксцессов?

Никита пожал плечами:

— Нисколько.

— То есть?

— Всего у нас здесь двадцать три человека. На митинг мы не рассчитывали. Но я даже не об этом. Представь, как нам здесь будет работаться, если мы бросим на людей, которым просто задурили головы, крепких ребят с дубинками?

Ирина усмехнулась:

— Никита, не считай меня идиоткой. Я НИКОГДА не совершу подобной глупости. Я говорю именно об эксцессах, то есть ситуациях, когда Боров, поняв, что его планы провалились, попытается устроить какую-нибудь провокацию силами своих холуев.

Никита задумался.

— Ну… человек десять-двенадцать я выделить могу.

Ирина кивнула:

— Хорошо. Сделай это. Пусть будут в готовности. — Она улыбнулась и окинула их спокойным взглядом. — Ладно, с этим разобрались. Что у нас еще?

Ивар и Никита переглянулись, затем Никита осторожно спросил:

— Ирина Борисовна, а с митингом-то как быть?

— Ребята, я же сказала, с митингом мы разобрались. Давайте работать…

К полудню на площади перед местным домом культуры собралось около четырех тысяч человек, почти половина всего взрослого населения Тасовки. Бывший директор, стоя на импровизированной трибуне, устроенной на грузовике, пригнанном из фабричного гаража, где у него были свои твердые сторонники (ну еще бы, транспорт всегда и везде был «золотой жилой»), сиял от удовольствия. Все шло согласно его планам. К краю борта, задрапированного кумачом, один за другим выходили ораторы и, пылая праведным гневом, грозно клеймили зажравшихся «олигархов», разворовавших народное добро. Если очередной оратор сильно увлекался, забирался на слишком уж непотребную высоту и принимался обличать всяких Гусинских, Березовских и иже с ними, кто-нибудь из стоящих рядом «местных товарищей» мягко поправлял увлекшегося. Потому как всякие там Гусинские и Березовские, они, конечно, гады, но текущий момент требует сосредоточить удар на более близком враге. Толпа, уже подогретая продающимся тут же, на площади, пивом (спасибо, товарищи из области, опытные в такого вида массовых мероприятиях, подсказали) потихоньку наливалась праведным пролетарским гневом. Все шло по плану.

Бывший директор наклонился к стоящему за левым плечом бывшему заму по реализации, которому доверял как самому себе (ну еще бы, если бы все прокрученные ими двумя комбинации выплыли наружу, сидеть бы обоим лет по двадцать).

— Как, все готово?

— Не волнуйтесь, Илья Кузьмич, все в порядке. Арматуру уже сгрузили у забора, а бревна пока держим на прицепе. Подгоним, как подойдут к воротам.

Директор удовлетворенно кивнул. Все шло по плану…

В этот момент в толпе возникло какое-то завихрение. Какие-то люди из самого центра принялись прокладывать себе дорогу к краю, стремясь выбраться из толпы. Толпа недовольно зашумела. Оратор, вещавший с одухотворенным лицом, как они должны «в едином строю», «плечом к плечу» «сказать решительное НЕТ», растерянно осекся и обернулся.

Директор нахмурился.

— Анатолий Петрович, — обратился он к начальнику транспортного цеха, стоявшему у обреза кузова, — что там происходит?

Тот недоуменно пожал плечами и скользнул в толпу. Товарищи из области сердито крутили головами и недовольно косились на директора.

Спустя пять минут, в течение которых волнение толпы продолжало стремительно нарастать, а дезертирство с митинга уже приняло массовые масштабы, начальник транспортного цеха вынырнул из толпы и, слегка задыхаясь оттого, что ему пришлось пробиваться против течения, доложил:

— Так это… Илья Кузьмич, там в бухгалтерии долги по зарплате начали выдавать. За три месяца пока и вроде как только транспортному и раскроечному цеху, но… — Он развел руками. Бывший директор окинул взглядом стремительно пустеющую площадь и досадливо сплюнул. Обманули сволочи, объегорили.

— В чем дело, Илья Кузьмич, куда люди побежали? — послышался сбоку голос второго секретаря обкома Макара Лукича.

— Куда-куда… — зло прорычал бывший директор, — деньги им посулили, воры, олигархи проклятые. Ну что за народ? Никакой идейности! За деньги мать родную продадут…

Спустя неделю Никита встретил Ирину у входа в административный корпус, вид у него был мрачный. Она вылезла из машины и, вздохнув, спросила:

— Ну, какой еще сюрприз меня ожидает?

— Сейчас увидите, — сказал Никита.

Что за сюрприз, Ирина увидела, едва распахнув дверь в свою приемную. Шестеро мальчишек в возрасте где-то от двенадцати до четырнадцати лет сидели на стареньком кожаном диване, уныло опустив головы и положив на колени руки в наручниках. Рядом маячили два здоровых лба из охранной фирмы. Ирина остановилась и, окинув их взглядом, проследовала в кабинет.

— Что это за демонстрация? — накинулась она на Никиту, как только за его спиной захлопнулась дверь кабинета. — Почему дети в наручниках?

— Дети, — хмыкнул Никита. — Да эти дети сегодня ночью вскрыли склад, взломав заднюю стенку, и умыкнули почти полтонны финской плиты.

— Дети? — недоуменно переспросила Ирина.

— Да нет, конечно, — вздохнул Никита, — но внутри склада работали именно дети. Причем в возрасте, исключающем уголовную ответственность. И им об этом рассказали. Так что когда охрана заметила неладное и задержала мальчишек, те ей так и заявили.

— Какие образованные дети, — покачала головой Ирина. — А зачем ко мне в приемную-то приволокли?

Никита насупился.

— Ну… оставлять это так нельзя. А что делать, я не представляю. Вот и подумал… — Он пожал плечами.

— Что я что-нибудь придумаю? — усмехнулась Ирина и, вздохнув, приказала: — Ладно, заводи. Только наручники с них снимите. И немедленно. У них же руки отсохнут!

— Не отсохнут, — пробурчал Никита, — наручники это так, вроде психологического давления. Они их не расстегивая стянуть могут.

Когда все шестеро выстроились у стены, Ирина окинула их оценивающим взглядом и, усмехнувшись, спросила:

— И что мне прикажете с вами делать?

Один, самый старший, стоявший вторым, с вызовом вскинул подбородок:

— А вы с нами ничего не можете делать. По закону уголовная ответственность наступает только с четырнадцати лет. А у нас таких нет.

— И что? — осведомилась Ирина. — Вас теперь никак и не наказать?

Парень злорадно усмехнулся.

Ирина покачала головой и, повернувшись к Никите, внезапно приказала:

— Никита Степанович, возьмите-ка его, отведите в гараж и высеките там. При всех.

Парень изумленно вытаращился на Ирину. Никита с угрожающим видом шагнул вперед. Парень испуганно покосился на него и, побледнев, прошептал:

— Вы… не имеет права.

— А воровать, значит, ты имеешь право? — жестко спросила Ирина.

Парень прикусил губу.

— Причем смотри, — продолжила между тем Ирина, — если мы начнем с тобой соревноваться в том, кто сколько всякого, на что он не имеет права, натворит, я окажусь в гораздо более выгодном положении. Потому что, скажем, я могу нанять десять адвокатов, которые докажут, что, во-первых, я имею на это право, во-вторых, ничего такого и не было и, в-третьих, ничего такого вообще и быть не могло. А что сможешь ты?

Ирина, конечно, блефовала, рассчитывая больше не на свой дар убеждения, а на бытующую среди большинства населения страны уверенность, что «богатеи» купили все и всех. А в их глазах она, несомненно, была самой настоящей «богатейкой». И плевать, что две трети денег, за которые она купила эту фабрику, были кредитом. Им-то такие деньги никогда не дали бы даже в кредит…

— Ну так как, будем меряться, кто на что имеет право?

В этот момент дверь кабинета распахнулась и тихонько вошел начальник охраны. Он подошел к Никите и что-то тихо зашептал ему на ухо. Никита выслушал его и молча кивнул, показав Ирине глазами, что у него хорошие новости. Похоже, украденную плиту нашли. Впрочем, этого и стоило ожидать. Где в маленьком городке можно спрятать полтонны плиты, причем когда часть исполнителей захвачена на месте преступления… и, скорее всего, за рулем машины, увезшей плиту, сидел отец одного из «героев», «очень хитро» придумавший, как обойти закон. Она вновь посмотрела на парня.

— Ну и?..

Тот молча мотнул головой. Ирина окинула всех мальчишек, переминающихся с ноги на ногу у стены кабинета, тяжелым взглядом и задумалась…

Эти две машины въехали во двор обычной московской хрущобы, каковыми в Текстильщиках была застроена вся округа. Машины остановились, из них выбрались трое. Бабушки у подъезда прекратили лузгать семечки и заинтересованно уставились на прибывших. Похоже, сегодня в перечне ежедневных тем, требующих непременного обсуждения, как то: цены, пенсии, разборки у Сунгиных из шестой квартиры, дебильная чеченская война и очередной выверт вечно пьяного Гаранта — могла появиться еще одна. Одного из троих бабушки знали. Это был местный участковый. Нонеча, конечно, участковые не те, что ранее, тогда это все были люди уважаемые, степенные — власть, одно слово. А нынешние все молоденькие, да и меняются почитай кажин год. Но, слава тебе господи, этого они знали. А вот еще двое появились в этом дворе впервые. Один был мужчина представительный, даже очень. До сих пор таких бабушки видели только в телевизоре, вокруг Гаранта. Вторая была женщина, причем явно из богатеек. Бабушки посмотрели на нее не шибко одобрительно, но с интересом. И чего это такая сюда приперлася?

Прибывшие огляделись, затем участковый указал на двадцать седьмой дом, и все трое двинулись к нему и исчезли в третьем подъезде…

На звонок никто не отвечал. Соседка, выглянувшая на шум, боязливо прянула было назад, но, завидев участкового, осталась на площадке.

— Да дома он, — объявила она, — вчерась поздно вернулся, уже пьяный. И ночью музыка играла. Опять небось пил. А он чего, натворил че?

Никита вновь надавил на звонок и долго не отпускал, но из квартиры не донеслось ни звука. Никита посмотрел на Ирину. Та молча кивнула. Он сделал шаг назад, покосился на участкового и… ударил плечом. Дверь распахнулась и треснулась о стену коридора.

Участковый охнул, но Никита уже вошел внутрь…

Квартира была загажена донельзя. Везде окурки, пустые бутылки и грязь. Тело, лежащее на диване, слабо напоминало чемпиона мира, призера олимпийских игр и прочая, прочая, прочая… Никита потряс тело за плечо, потом еще раз, посильнее, а затем просто взялся за углы матраса и скинул тело на пол.

— Э-э-э, б… — отозвался лохматый, небритый мужик, садясь и ошалело вылупляясь на них.

— Собирайся, поедешь с нами, — просто сказал Никита и, вытащив из угла ком одежды, швырнул ее хозяину…

Они уже выходили из подъезда, когда угрюмо молчавший мужик внезапно спросил:

— А за что меня? Что я натворил-то?

Судя по интонации, он не пытался оправдаться, а действительно искренне пытался припомнить, что же такого он отмочил вчера вечером.

— А что, не помнишь? — усмехнулся Никита.

— Не-а, — тоскливо произнес мужик.

— За безвинно загубленную жизнь, — серьезно ответил Никита и, не обращая внимания на изумленный взгляд мужика, тихонько подтолкнул его к дверце джипа: — Садись.

Участковый недовольно поежился, но вроде как никакого особого насилия над гражданином, проживающим на вверенной ему территории, не было, а господа, воспользовавшиеся его услугами, не только заверили его, что ничего незаконного предпринимать не собираются, но и… подтвердили свои намерения самым убедительным из всех возможных способов. Так что он вздохнул и спросил:

— Ирина Борисовна, так я вам больше не нужен?

Женщина, уже усаживающаяся в легковой «БМВ», притормозила и кивнула:

— Нет, и… большое спасибо, лейтенант. Без вас мы бы провозились гораздо дольше.

Тот слегка отмяк. Доброе слово, оно и кошке приятно. Но на всякий случай поинтересовался:

— А вы его куда?

— Не волнуйтесь, капитан, вечером будет дома. Можете зайти проверить…

В спортзале уже было все готово. Когда они вошли, мужик изумленно завертел головой. Но долго удивляться ему не дали. Двое дюжих парней из команды Никиты сунули ему в руки сверток с трусами, боксерками и всем остальным и втолкнули в раздевалку.

— Переодевайся, живо.

Ирина устроилась в кресле, стоящем в двух шагах от ринга, и повернулась к Никите:

— Кто им займется?

— Ну кому еще я могу это доверить? — усмехнулся Никита.

Ирина покачала головой:

— Ох, витязь, не расплачусь я с тобой.

Тот иронично пожал плечами.

Бой начался с нокдауна. Похоже, мужик еще не совсем осознал, что здесь все по-серьезному, и сразу же пропустил прямой Никиты. Он рухнул на ринг. Никита подождал некоторое время, потом шагнул к нему и легонько пнул ногой.

— Ну что, чемпион, уже умер?

Мужик угрюмо поднялся и встал в стойку. Следующую серию он выдержал вполне стойко. А затем начал отвечать. Никита пропустил один удар, другой… У Ирины каждый раз сжималось сердце. Вот Никита покачнулся… а в следующее мгновение встретил мужика сильнейшим хуком слева. Того повело, он упал на колени, покачнулся, но, сплюнув кровь, сердито вскочил и встряхнул руками, показывая, что готов. Никита двинулся ему навстречу…

— Довольно, — вскинула руку Ирина, — приведите его ко мне.

Спустя минуту мужик сидел перед ней, все в тех же трусах, но без перчаток и держа платок со льдом у распухшей губы.

— У меня есть для вас работа, — начала Ирина.

— Бои без правил, что ли? — усмехнулся мужик. — Не пойдет.

— Нет, — качнула головой Ирина. — Я хочу открыть в Тасовке спортивную школу.

Мужик ошалело уставился на нее.

— В Тасовке? А где это?

— Далеко. На краю света. У черта в жопе, — жестко объяснила Ира, — там есть мебельная фабрика и больше ничего. И единственное, что каждый день видят местные мальчишки, это беспробудное пьянство и не менее беспробудное воровство. Так вот, я хочу открыть там спортивную школу. Причем мне не нужны чемпионы. То есть если будут — пожалуйста. Но мне нужен блеск в глазах мальчишек и их твердые представления о том, что должно мужчине, а что — нет. Кем может и должен быть настоящий мужик, а что достойно лишь презрения.

Мужик долго молчал, потом криво усмехнулся:

— И вы считаете, что нашли достойного преподавателя для всего этого?

— Ну… мне рассказывали, что вы всегда поднимались с колен. Да я и сама сейчас наблюдала это. Может, настал момент сделать это еще раз?

Мужик опять долго молчал. А затем глухо спросил:

— Там есть зал?

— Будет, сами оборудуете.

— Инвентарь?

— Естественно.

Он замялся.

— Я… это… мне…

— Подъемные получите сразу по выходе из этого зала, — кивнула Ира. — Ну как, согласны?

— Да, — твердо ответил мужик.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнула Ира. — Завтра в восемь будьте у подъезда. За вами заедет машина. Поедете в Тасовку, подберете здание для школы, составите список необходимого, прикинете смету.

Глава 3

Ирина как раз заканчивала разговор с представителями подрядчика, который должен был монтировать в Тасовке закупленное оборудование, как вдруг требовательно зазвонил мобильник. Ирина посмотрела на экран. Звонил Никита. Она коротко извинилась и, встав из-за стола, подошла к окну.

— Слушаю.

— Ты новости не смотрела?

— Нет, а что?

Никита напряженно молчал.

— Да что случилось-то?

— Дефолт.

— Что?! — удивленно переспросила Ирина.

— Россия объявила дефолт, — глухо пояснил Никита, — на валютной бирже ужас что творится. Доллар не просто ползет, а просто летит вверх. У нас в чем кредиты?

Сердце Ирины болезненно сжалось.

— Во всем. И в долларах, и в рублях.

Никита мрачно молчал.

— Подожди, ты знаешь, какой курс?

— Нет.

Ирина стиснула зубы.

— Я перезвоню… или нет, давай бери Ивара и немедленно ко мне…

Она вернулась к столу с вымученной улыбкой на губах.

— Господа, прошу извинить, давайте на этом закончим. Внезапно возникшие обстоятельства.

Представители подрядчика, понимающе кивая, поднялись и, обсуждая что-то свое, покинули кабинет. Ирина опустилась в кресло и включила телевизор. По всем каналам шел репортаж об объявленном дефолте. Ирина некоторое время слушала растерянное лепетание политиков, нервные комментарии аналитиков и почти панические дикторов, затем дверь кабинета распахнулась и вошли Ивар с Никитой. Ирина молча кивнула им и выключила телевизор.

— Итак, какие предложения?

Никита сидел молча. Его слово — последнее, он отвечает за безопасность, а не за экономику. Ивар поморщился:

— Я бы не воспринимал все так трагично. Вполне возможно, это очередной «накат». Кому-то из тех, кто рулит наверху, срочно понадобились деньги, и он решил снова немножко кинуть всю страну.

Все молча обдумали его слова. А затем Ирина тихо произнесла:

— А если нет?

— Может, и нет. Уже полгода как все говорят, что доллар недооценен.

— И что тогда?

Ивар вздохнул:

— Выход один — продавать фабрику.

Ирина задумчиво кивнула. Это решение лежало на поверхности. В фабрику еще вкладывать и вкладывать, а до того, как она выйдет хотя бы на уровень рентабельности, ей еще месяцы, а то и годы. Но… ладно. Посмотрим расчеты.

— Ты прикинул, что мы за нее получим?

Ивар помрачнел еще больше.

— Максимум треть от того, что уже затратили. И это если действовать быстро. Буквально днями. Я знаю несколько человек, которые в ближайшее время будут санировать достаточно значительные суммы, а после наших вложений Тасовка имеет некоторую привлекательность.

— Это для них профильные активы?

— Нет. Но кто сейчас будет на это смотреть?

— И мы вывернемся?

— Почти, — вздохнул Ивар. — Видимо, придется продавать и кое-что из московских активов. Иначе остается незакрытым около четверти миллиона долларов кредита.

Ирина снова задумалась.

— А дальше?

Ивар непонимающе уставился на нее. Ирина насупилась.

— Ивар, ты же классный финансист. Ну посчитай тенденцию… Прикинь, насколько упадут обороты? У нас же почти девяносто процентов ассортимента — это Запад: Германия, Италия, Испания… Прикинь, сколько они будут стоить, даже если доллар удержится на двенадцати рублях. А ты можешь это гарантировать?

Ивар несколько мгновений молча смотрел на Ирину, а затем покачал головой.

— Вот то-то и оно, — мрачно заметила Ирина. — Сколько нам еще нужно для запуска фабрики?

— Теперь много, — тихо ответил Ивар, — потому что поставка плиты из Финляндии становится нерентабельной. А прессы для ее производства мы покупать даже не планировали. Плюс то, что о своевременной отдаче кредитов также придется забыть. А это означает, что мы оказываемся под угрозой арбитражного отчуждения имущества.

Ирина перевела взгляд на Никиту:

— Что скажешь, витязь?

— О чем? — нейтрально отозвался тот.

— Ну… есть два пути. Первый — продать за бесценок Тасовку, но сохранить московскую сеть и попытаться жить как жили. Плюс — все просто и вроде как легковыполнимо, минус… — Она на мгновение запнулась, а затем твердо произнесла: — Абсолютная невыполнимость. Если сохраним действующие рублевые цены, то имеющийся ассортимент кончится быстро, а затем мы столкнемся с гигантским дефицитом средств и резким, в разы, падением оборотов. А это значит, что полученной прибыли на содержание сети центров продаж уже не хватит. Значит, все равно придется продавать магазины, только постепенно… так сказать, не рубить руку, а отрезать по пальчику. Второй — продать все, что можно, зажаться, сократить персонал, но попытаться запустить фабрику и… выйти на рынок с конкурентоспособным отечественным продуктом. Минусы — можем не вытянуть.

Никита усмехнулся.

— А разве вы еще не приняли решение, принцесса? Так чего воздух зря сотрясать?

Ирина глубоко вдохнула и выпустила воздух через нос.

— Значит, так — принимаем второй вариант. Никита, тебе придется отбиваться от исков и прямых наездов буквально всех — банков, налоговой, бандитов и иже с ними. Ивар — к трем мне на стол предварительный расчет. Что продаем, кого и где сокращаем. — Она окинула мужчин этаким бешено-веселым взглядом. — Я думаю, что первыми придется сократить водителей и персональные машины. Кому уж очень необходимо, могу предложить подержанную «Оку», остальные передвигаются на метро и ином общественном транспорте. Просчитайте возможные сокращения в офисе и магазинах, в том числе с учетом планируемого снижения оборотов.

— Угу, — хмыкнул Никита, — я такое раньше только в новостях из-за границы видел: «Многотысячные демонстрации рабочих прошли в Турине. Они вызваны объявленными компанией „ФИАТ“ планируемыми сокращениями персонала на пятнадцать процентов…»

Ирина помрачнела.

— Да понимаю я все, Никита, но без этого мы точно рухнем, и тогда потеряют работу не какая-то часть, а все.

— Да все понятно, — буркнул Никита, — но все равно как-то… не по себе. Ну да ладно, — он поднялся из кресла, весь такой большой, надежный, — как говаривал казачий есаул, завидев железные каре наполеоновской старой гвардии: «Бог не выдаст — свинья не съест, сынки, а потому пики — склонить и рысцой — вперед!»

Ивар спросил:

— Тасовскую школу бокса тоже прикрываем?

Ирина задумалась, а затем решительно мотнула головой:

— Нет! Придется, конечно, и здесь немного ужаться, но если закроем, то потеряем больше, чем сэкономим.

Ивар хмыкнул:

— Государство так не считало.

— Потому оно и в заднице, — свирепо отбрила его Ирина. — Все, за дело.

Ивар молча кивнул и вышел, а Никита задержался в дверях.

— Я думаю, стоит звякнуть Андрею Альбертовичу, может, чего присоветует…

Ирина согласно кивнула. С Даниловым она познакомилась по очень интересной цепочке. Сначала одна девочка в бухгалтерии стала предлагать товаркам какие-то кремы и иную косметику незнакомой марки «Русская природа». Ирина узнала об этом уже позже, услышав, как женщины из бухгалтерии оживленно обменивались мнениями о результатах использования. Почти единодушно сошлись на том, что ничего подобного среди русской продукции они пока не встречали, но Запад есть Запад… Ирину же тогда очень удивило, что, выпуская на рынок новый продукт, неизвестный ей владелец отчего-то специально подчеркнул ее «русскость». И это при том, что совершенно логичным шагом было бы, наоборот, всеми силами дистанцироваться от намеков на, так сказать, местное происхождение. Как это делали многие другие, например, тот же пресловутый «Tom Klaim». А спустя полторы недели у нее в офисе появился крепкий молодой мужчина с цепкими глазами, как раз и оказавшийся тем самым владельцем этой новой марки.

— Понимаете, Ирина Борисовна, — напористо объяснял он ей, — я хочу не просто обставить свои сервисные центры безликой мебелью, сделав их похожими на сотни других офисных помещений. Я хочу сразу… заявить свои приоритеты. Чтобы человек, только переступив порог, сразу же понимал, куда он попал и что он здесь может получить.

О-хо-хо, вряд ли теперь стоит надеяться на то, что этот контракт воплотится в жизнь… во всяком случае, в обозримом будущем. Но теперь это было уже неважно. Просто Андрей был человеком надежным… и с большими возможностями. Из-за того, что его сеть работала в нескольких десятках регионов страны, ему пришлось создать серьезную службу безопасности. Он сам был бывшим офицером, и существенную часть его персонала также составляли выходцы из армии и иных силовых структур. Что позволило поставить работу его службы безопасности почти на профессиональную основу. Никита рассказывал, что у них даже была своя этакая «наружка» из частников-«бомбил». Нештатная, просто кто-то в его службе безопасности когда-то и сам «бомбил» и сохранил там довольно обширные связи. Ну и иногда просил кое-кого из друзей поработать, так сказать, специфически, полностью компенсируя затраты. Но работала эта служба довольно эффективно. Так что его совет, а в дальнейшем помощь и поддержка были бы очень кстати…

* * *

Гриша метался по кабинету как раненый олень.

— Блин! Чертов «киндер-сюрприз», ну надо же было так облажаться?!

Андрей покачал головой.

— Не стоит…

— Чего?! — вскинулся Гриша.

— Обижать человека.

Гриша непонимающе уставился на него.

— То есть?

— Ну неужели ты считаешь, что глубоко мною уважаемый за… блестящие лингвистические изыскания и невероятно бурное развитие русской речи Виктор Степанович под бдительным руководством… печень положившего на ниве установления русской демократии Гаранта все это время все делал правильно, а он пришел и за несколько месяцев взял и все порушил?

Гриша потерся щекой о плечо.

— Да долго ли умеючи?

— Умеючи — долго! — усмехнувшись, наставительно произнес Андрей. — Но я тебя серьезно спрашиваю. Ты действительно так считаешь?

— Ну… нет.

— Так зачем?

— Ну… надо же на кого-то ругаться. — Гриша вздохнул. — И контракты уже все проплачены. Денег обратно не вытащишь…

Андрей покачал головой:

— И слава богу.

Гриша удивленно воззрился на него.

— То есть?

— А то бы был соблазн испугаться, — пояснил Андрей и, помолчав, продолжил: — Помнишь, когда еще нам Арсен сказал, что рубль переоценен и девальвация неминуема?

— Ну… да, — неуверенно кивнул Гриша, еще не понимая, куда тот ведет.

— Так вот, я все время… молился, чтобы она произошла. Потому что теперь благодаря этому человеку у нас появился шанс.

— Да какой шанс?! — взвился Гриша. — Ты представляешь, сколько у нас долгов? Причем первоочередные выплаты почти в полмиллиона баксов надо будет делать уже на той неделе!

— Знаю, — спокойно кивнул Андрей, — сделаем.

— Как?!

— Я уже поручил своему риэлтору найти покупателя на свою квартиру, — все так же спокойно пояснил Андрей. Гриша ошарашенно уставился на него.

— Но… ты… то есть… погоди, ты чего, квартиру продаешь?

Андрей кивнул.

— Но дело не в этом. Я сообщил это тебе, только чтобы ты перестал вибрировать от второстепенных вещей, а сосредоточился на главном. У НАС ПОЯВИЛСЯ ШАНС! Причем такой… жирный, хороший, совершенно реальный. Пойми, отечественные производители нам не конкуренты. У них не те технологии, не то качество, не тот ценовой уровень, в конце концов. Наши конкуренты — это мировые марки, ты слышишь, МИРОВЫЕ! Ну и представь, сколько теперь будет стоит их продукция?

Гриша несколько мгновений молчал, размышляя над словами Андрея. Теперь действительность предстала перед ним в совершенно другом свете. Однако он счел своим долгом осторожно заметить:

— В нашей продукции тоже много импортных компонентов. И нашими их не заменить… ну, без потери качества, конечно.

Андрей кивнул.

— Я знаю. Но наша продукция вырастет в цене на… десятки процентов, а их — в разы! Есть разница?

Гриша кивнул, но затем опять осторожно спросил:

— Но… как же ты? Где будешь жить-то?

— Гриша, — усмехнулся Андрей, — ну что ты за проблему нашел? Квартира! Проживу как-нибудь. Главное — дело поднять, а там все будет. — Он покачал головой. — Был у меня раньше партнер, так у того воплощением самой голубой мечты было заиметь дом в Испании и валяться на песочке, ничего, то есть совсем ничего не делая… И вообще, чего ты панику поднял? То, что будет трудно, даже очень трудно, я и без тебя знаю, но… у нас же броня крепка, да и танки наши быстры. Так ведь?..

* * *

Игорь позвонил уже около семи. Виктор снял трубку и напряженно спросил:

— Ну что?

— Бесполезно, — послышался в трубке унылый голос Игоря, — требуют полной предоплаты.

Виктор стиснул зубы. Еще вчера он вел одновременные переговоры с администрациями трех московских районов о долгосрочной аренде торговых площадей с последующей реконструкцией. А сегодня мечется как загнанный зверь, пытаясь заткнуть множество дыр, внезапно образовавшихся в ассортименте…

— Ну ладно… сколько они могут дать?

Голос Игоря повеселел:

— Да не слишком много. Тонны по две ежедневно.

— И то хлеб, — хмыкнул Виктор.

Человек так устроен, что кушать хочет каждый день. И это его желание совершенно не зависит ни от цены на продукты, ни от их наличия. Но вот то, чего и сколько он купит, от этих двух причин очень даже зависит. И если денег не шибко, а продукты в привычном месте отчего-то взлетели в цене, то он повернется и уйдет. Туда, где продукты дешевле, — в другой магазин, на оптовый рынок, к бабке, торгующей соленьями у перрона окружной железной дороги…

И у Виктора сейчас была как раз эта проблема. Существенную часть ассортимента его магазинов составляли импортные товары. По некоторым видам продукции, например по тем же сырам, доля импорта доходила до девяноста процентов. И они в одночасье стали стоить в разы больше. Поэтому его покупатель начал уходить…

— Виктор Николаевич, мне тут дали попробовать калужскую водку. Вполне приличная. Не хуже «Гжелки». А стоит раза в полтора меньше. И еще там, говорят, в каких-то Анненках мясоперерабатывающий завод есть. Так я завтра смотаюсь в Калугу?

Виктор задумался. По сырам надо было срочно ехать в Углич. Ну да ладно, Семеныч смотается.

— Хорошо, езжай. Только имей в виду, свободных средств у нас — кот наплакал. Постарайся договориться о товарном кредите…

— Да я понимаю, но тут просто стеной встали…

Виктор бросил трубку на рычаг и откинулся на спинку кресла, сцепив руки на затылке. Что он там говорил Андрею? Нет, это не белка в колесе. Это скорее голой жопой на муравьиной куче… Он вновь снял трубку и набрал номер.

— Александр Аркадьевич, как у нас с Останкиным?

— Так не купили же, — огрызнулся тот.

Виктор усмехнулся.

— Ну извините…

Бузыкин хмыкнул в трубке.

— Да ладно, проехали… кой-че дают. Но немного. Тонн семь в неделю…

* * *

Никто из них не подозревал, что это тоже было испытание. Десятки и сотни тысяч людей на просторах России лихорадочно «вытаскивали бабки», «скидывали хвосты», «обрубали лохов» и со всей возможной скоростью «рвали когти» из этой страны, которая так жестоко кинула их, тех, кто до сего момента считал, что только он сам имеет право кидать других, потому что он «крут», а они «лохи»… Но были и другие. Те, которые, напрягая жилы, зубами и ногтями вытаскивали свое ДЕЛО, не давая ему умереть, развалиться, сгинуть…

— Ну как вам мой прощальный привет? — спросил господин Бальтазар.

Господин Каспар покачал головой:

— Неплохо, неплохо… Но… а ну как не справятся?

— Справятся, — убежденно заявил господин Бальтазар, — хватит мне уже с ними возиться. И вообще, я тут присмотрел еще одно милое местечко, с… несколько излишним количеством небоскребов, на мой взгляд. Ну это позже… Я вот тут слышал, что собираются порушить наше любимое местечко. Ваша работа, друг мой Мельхиор?

Господин Мельхиор спокойно отхлебнул из чашки и бросил задумчивый взгляд на преобразившуюся Манежную площадь.

— Вы же так привержены символизму, господин Бальтазар, — задумчиво произнес он, — так чем же вам не нравится подобная символика? Взять один из главных символов старой эпохи, разобрать его на мелкие кусочки, подвергнуть каждый из них в отдельности и все вместе — в том числе и проект, и саму идею, нелегкому испытанию. А потом собрать заново, очень похожий, но намного лучше и полностью отвечающий требованиям нового мира. Разве не то же самое и мы делаем с этой страной?

Глава 4

— …Россия — это страна, которой не было. Это совсем новая страна, новое государство, возникающее в тот период, когда остальные государства уже прожили… Это в некотором смысле такой маленький, совсем маленький ребенок, которому бы в начальную школу, а он попал сразу в восьмой класс. И попал он туда не потому, что так быстро учился, а даже не знаю почему.

Он просто попал. Причем не в хорошую школу, которую многие здесь присутствующие оканчивали — хорошие, интеллигентные, в столичных городах школы, некоторые, наверное, спецшколы оканчивали, — а в простую, обычную школу, где друг другу бьют морду, где царят типичные для этих грубых школ отношения. Или, если иначе сказать, для юношей, служивших в армии, можно вспомнить «духов» в среде «дедов»: один «дух», а все остальные — «деды». Для женщин мне трудно придумать такую бытовую метафору; может быть, я чуть позже что-то такое нащупаю. Они все неточные, но все они отражают некоторый драматизм, который мы привыкли упускать из вида.

Понятно, что первое желание — восстановление своей культурной идентичности… Там есть целый ряд проблем: язык у нас достаточно отличный от языка правящей цивилизации, европейской цивилизации — у нас кириллица. Он у нас очень специфически организован, и в этом смысле мы думаем по-другому, поэтому достаточно сильно отличаемся от остального мира. Но при этом все то, в чем закреплялись материально наши практические средства идентификации, вдруг в одночасье обрушилось, исчезло, его не стало. Можно ли представить себе, например, Париж, в котором…

Нет, не так спрошу. Представьте себе, что в ролике про французскую косметику пробовали бы снимать Эйфелеву башню при том, что на самом деле в настоящем Париже (и все бы это знали) на месте Эйфелевой башни, взорванной пятьдесят лет назад, десять лет назад, двадцать лет назад, была бы свалка? Вот в схожей ситуации оказалась в моих, в наших переживаниях десять и более лет назад наша страна.

Одним из концептов, которые тогда мы начали искать для задания каких-то логических, стратегических ориентиров для экономики в том смысле, в котором в экономике участвуют и производители, и потребители (и те, кто продает, и те, кто покупает), был концепт: «Быть русским — покупать русское». В нем не было большой оригинальности; как мы потом выяснили, схожий проект был в Америке, и назывался он «Be American — buy american», то есть, собственно, один в один. Он был реализован некоторыми think tanks, стратегическими коммуникационными компаниями, политтехнологами в тот момент, когда японское автомобилестроение начало давить американское. У американцев сильно падали продажи, им нужно было несколько лет на перестройку экономики, на то, чтобы начать делать другие автомобили, чтобы догнать японцев, и было понятно, что этих нескольких лет у них нет, потому что их выжимали с рынка и рынок сужался.

Ситуация была похожа на ту, которая определена у нас здесь в применении к вашей фирме. Рынок сужался, нескольких лет у них не было, или, во всяком случае, у них не было гарантий, и они развернули массовые кампании, обращаясь к патриотическим чувствам американцев, разными способами сообщая, что нуждаются в их поддержке.

Поддержку они получили, американское автомобилестроение существует до сих пор, в связи с этим можно сейчас рассказывать очень много тонкостей. Но речь не об этом.

Во что выливалось, в частности, практикование такого подхода — «Быть русским — покупать русское»? В частности, в то, что, например, ваш покорный слуга не покупал себе «мерседесы», а ездил на «Чайках» и «ЗИЛах», пытался покупать разного рода автомобильные новинки в виде «Волг», похожих на «ягуар», ручной сборки. В общем, «Волга» его и доконала. А! Одевался он у Зайцева и даже курил сигареты «Ява Золотая», хотя все, кроме сигарет, вполне себе соответствовало по цене западным превосходящим аналогам, а по разного рода материальным качествам — сами знаете. Например, у «ЗИЛа» умудрялся закипеть зимой радиатор, с зайцевскими костюмами своя беда, и так далее.

Но суть не в этом. Суть в том, что мы такие вещи делали, практиковали. Но доконала меня в материальном мире машина ручной сборки «Волга». Многие из вас, наверное, видели эти новые «Волги», они очень красивые и похожи на «ягуар». По просьбе Кириенко мне продали с завода «Волгу» ручной сборки, самую первую. Когда выяснилось, что эта «Волга» ручной сборки не до покупки, а после, то тогда все свободное время весь мой гараж, все мои водители проводили в сборке и пересборке той «Волги», потому что она не ездила. Она была очень красивая, но не ездила. Это была последняя точка в материальном мире, которая меня вынудила принять некоторый набор стратегических решений по реструктурированию своего подхода к практикованию своей идентификации.

Замечу, что это было материальное проявление, и я сейчас скажу, что произошло в результате. Гораздо важнее было другое: так как меня волнует не столько, чтобы мне кто-нибудь сказал, как жить, сколько то, как я сам мыслю свою жизнь, то, погружаясь все глубже и глубже в эту логику поддержки отечественного производителя, я в какой-то момент…

А ведь на что была ответом эта формула — «Быть русским — покупать русское»? Она была ответом на то, каким образом можно демонстрировать, как это принято говорить, патриотизм (я это слово не очень люблю, потому что странно говорить об отношениях со своей страной на французском языке), но как построить отношения не через то, чтобы ходить на митинги, орать: «Банду Ельцина под суд!», носить лапти или сапоги под казака. Кроме того, у меня сложная кровь, очень намешанная. К тому же я понимал, что страна многонациональная, и распад к девяносто девятому стал для всех уже очевидным, почти распад, а в середине девяностых уже многим было понятно, что это один из возможных сценариев. Кстати, многие считают, что до сих пор он не то чтобы возможный, а главный, на что нам так аккуратно намекал Александр Иванович.

И ответ был очень простой: если ты покупаешь продукцию, сделанную в твоей стране твоими людьми, твоим народом и тем самым стараешься наполнить своими деньгами внутренние экономические, внутристрановые контуры, а не выводишь их вовне, в Германию за «мерседес», если ты платишь этими деньгами своему народу, а не какому-то другому, то вот это и есть некоторый твой способ самоидентификации, то есть способ любви к соотечественникам…

Однако, с одной стороны — проблема автомобилей, которые не ездят, а с другой — погружение в разные околоэкономические штудии, которые в какой-то момент с очевидностью указали мне на один очень важный фактор, а именно: в современном мире тот, кто, собственно, осуществляет материальное производство, никакой особой прибыли не получает. Экономика давно изменилась, и получает прибыль не тот, кто производит шоколадный батончик, а тот, кто производит для него бренд. В этом смысле непосредственно производитель может, во-первых, сидеть где-нибудь в Малайзии или Индонезии, получать очень небольшую дельту, а основные дельты снимаются совсем в других пространствах — там, где производятся не материальные продукты, а гуманитарно-технологические продукты.

Но предельный случай — это то, что нам сегодня рассказывал Александр Иванович о производстве правил в виде производства денег федеральной резервной системой. Федеральная резервная система на самом деле производит один раз, скажем, деньги, другой раз, скажем, правила в денежной упаковке, правила мировой игры. И, производя правила мировой игры, они снимают со всей этой игры основную дельту.

В этом же смысле, обратите внимание, производитель сникерса или марса производит правила поедания сладкого, правила наслаждения. А кто там для него делает шоколадные батончики — не имеет никакого значения. Конечно, он должен контролировать производство, контролировать соответствие батончика рекламе (смотрите: не рекламы батончику, а батончика рекламе!)…

Андрей сидел сбоку и, слушая Марка, вспоминал, как они встретились. Все началось с совместного с Виктором ужина. Они уже полностью оправились от дефолта, более того, действительно, как представлялось Андрею тогда, два года назад, мощно выстрелили. Хотя становилось ясно, что с названием «Русская природа» придется распрощаться. Слишком много ошибок совершили… где по незнанию, а где и по излишней самоуверенности. Но главным, что занимало Андрея в тот момент, было решение идти в политику. Потому что, несмотря на шанс, который дал стране дефолт, было видно, что этот шанс опять, как и много раз до этого, безнадежно просерается…

Тогда они с Виктором хорошо поспорили. Виктор вообще отличался очень скептическим складом ума.

— Ну ладно, — рассудил он, — ты вот говоришь о системной прибыли. Ну и что? Почему это должно кого-нибудь волновать? Ведь она точно так же пойдет в карман тебе или такому же предпринимателю, как и ты, но, скажем, в Финляндии. При чем здесь национальная принадлежность? Кого и в чем ты хочешь убедить? С какой стати нашим господам правителям об этом думать-то, если, конечно, они не ждут от тебя большего «отката»…

— Понимаешь, — Андрей сморщил лоб, — представь, что я — владелец бизнеса, уже кое-что значащего и в масштабах мирового рынка. И смотри, мне просто необходим такой ресурс, как страна.

— Страна?

— Ну да, — кивнул Андрей. — Вспомни, как говорят американцы: «Что хорошо для „Дженерал моторс“, то хорошо и для Америки». И это правда, но тут совершенно справедлива и обратная зависимость: «Что хорошо для Америки, то хорошо и для „Дженерал моторс“». Ибо если моя страна слаба, то это уменьшает мои шансы. Причем даже здесь, дома, а когда я действительно выйду на уровень значимого игрока мирового рынка, то этот недостаток проявится во всей красе. Потому что для достижения сходного результата я буду вынужден затрачивать намного больше сил и средств, чем тот, за кем стоит сильная страна. И потому я, да и не только я… на самом деле я считаю, что таких, как я, — много, просто мы еще разобщены… и мы явно или пока еще подспудно ощущаем необходимость и желательность вкладываться в развитие этого ресурса. Причем вкладываться и временем, и силами, и, заметь, той самой системной прибылью. Причем, согласись, использовать свои собственные деньги я буду куда как более эффективно, чем любая государственная структура.

Виктор покачал головой:

— А по-моему, это не так важно. Мне, например, совершенно не мешают ни «Рамстор», ни «Ашан».

Андрей усмехнулся:

— Так я и не призываю закрыть наш рынок. Это… смерти подобно. То есть на мой век-то хватит, но те, кто руководил страной во времена наших отцов, рассуждали примерно так же. И к чему страна пришла ко времени их детей? Да и пока нам действительно хватает нашего рынка… во всяком случае, должно хватать. Но когда ты придешь, скажем, в Тунис… или Боливию, вот тут-то и выяснится, что то, что за страна стоит за твоей спиной, играет очень важную роль.

Виктор улыбнулся:

— Знаешь, а я как-то не слишком сильно стремлюсь в эти твои Тунис или Боливию.

Андрей вздохнул:

— Видишь ли, вся загвоздка в том, что… если мы когда-нибудь, причем в историческом масштабе это довольно скоро, буквально завтра, не придем не только в Тунис или Боливию, а, скорее всего, еще и в Нью-Йорк, Марсель и Барселону, причем будем там не вместо, а вместе со всеми ими, что означает, что мы станем им вполне конкурентоспособны, то… твоего дела не останется. А будет тот самый «Рамстор», «Ашан» плюс еще «Тати» и, скажем, «Маркс энд Спенсер». А страна будет состоять из пары-тройки более-менее чистеньких и европеизированных Эстоний и тут же, рядом с ними, сонма скатившихся в еще большую нищету этаких… Албаний, причем вроде как без всякой войны. И мировое сообщество будет регулярно отправлять в них гуманитарную помощь и изо всех сил помогать установлению в них демократии… А мы с тобой в лучшем случае будем американскими или, скажем, немецкими бизнесменами русского происхождения, чьи внуки уже не будут говорить на русском языке. Просто потому, что это никому не интересно… Я не говорю, что эта картина как-то по особенному чудовищна… в конце концов, история знает примеры крушения не одной славной страны, почему России-то быть исключением? Но тебе она нравится?

Виктор рассмеялся:

— Да слышал я уже подобные страшилки. И, если честно, не очень-то в них верю.

Андрей грустно усмехнулся:

— Это вообще-то не страшилки, а план. Причем не чей-то там, а господина Збигнева Бжезинского. Так-то вот.

Виктор задумался, а затем осторожно произнес:

— И что? Господин Бжезинский может думать и… планировать все, что он хочет, но разве он определяет политику США?

Андрей энергично кивнул:

— И он тоже, Витя, и он тоже… Я далек от мысли, что вся политическая элита Америки или Запада в целом спит и видит, как бы это навредить России. Отнюдь, эти люди — жесткие прагматики. И для них совершенно нехарактерно всем скопом лелеять какие-то тайные злобные планы. Но разве у тебя есть сомнения, что их прямая работа, которой они отдаются, среди прочего, и с истовостью патриотов, — это обеспечить наилучшие условия существования в этом мире своей стране и, соответственно, своим избирателям, своему бизнесу, своим банкам и так далее. И если вдруг сложится такая ситуация, что уже имеющийся план господина Бжезинского покажется им лучшим путем для этого, они что, будут колебаться?

Виктор пожал плечами:

— Знаешь, ты меня не удивил. Но… я тебе хочу дать одну кассету с выступлениями одного человека. Мне кажется, тебе будет интересно.

— Кого это? — пожал плечами Андрей.

— Его зовут Марк Чехов, и он выступает с философскими лекциями.

— С философскими? — удивленно вскинул брови Андрей.

— Именно, — усмехнулся Виктор, — и потому в некоторых кругах он известен под прозвищем Марк Аврелий…

После просмотра кассеты (она называлась «Предназначение») Андрей несколько дней ходил, напряженно размышляя над всем услышанным. А затем… дал отбой всем своим политическим проектам. Он понял — это не то. И он просто оказался рабом штампа… Зато приложил все усилия, чтобы отыскать того, кто читал лекции.

Они пересеклись в одном из московских клубов. Когда появился Андрей, Марк сидел за столиком и курил «Nat Sherman». Они представились друг другу, некоторое время мило болтали о том о сем, а затем Марк поинтересовался, чем Андрей занимается.

— Косметикой, — чуть напрягшись ответил Андрей.

— Да вы что? — удивился Марк и тут же заинтересованно спросил: — А… вы имеете отношение к сетевым продажам?

Андрей кивнул:

— Да, — и, улыбнувшись, пояснил: — Пытаемся бороться с мировыми сетями.

Марк пораженно покачал головой:

— Вы знаете, а ведь я давно уже ищу такого предпринимателя, есть одна идея…

Они тогда проговорили несколько часов.

— Смотрите, — говорил Марк, — вы хотите сделать не просто национальную компанию, а компанию, которая сможет стать конкурентом «старым» косметическим компаниям не только на нашем внутреннем рынке, но и во всем мире. Я так понял?

— Да.

— А кроме того, вы хотите превратить эту компанию в некий ресурс развития страны?

— Да.

— Так это же очень хорошо ложится как раз на сетевую структуру. Дело в том, что на самом деле миром управляют знаки.

Андрей хмыкнул.

— Ну да, денежные…

Марк окинул его внимательным взглядом из-под очков, давая понять, что он-то совсем не шутил, а затем продолжил:

— И эти тоже. Причем вы думали, что шутите, но на самом деле сказали абсолютную правду. Ведь давно уже никто не отдает за, скажем, сто бревен две коровы. Или, ладно уж, золотой слиток. Хотя золото — это уже знак… потому что… ну зачем, скажем, крестьянину такой металл — мягкий, тяжелый, ни плуг из него приличный не скуешь, ни косу… Но и этого не дают. Все уже давно пользуются достаточно дешевыми кусочками бумаги, означающими некую стоимость. А сейчас все больше платежей вообще осуществляется, минуя материальные носители. То есть с одного компьютера на другой по глобальной сети передается определенная конфигурация электронных импульсов, то есть знак, и все. Но я-то говорил не об этом… Я говорил об иных знаках, управляющих поведением людей, их представлениями, устремлениями, их ценностями. И товаропроводящие потоки на самом деле не только проводят товары, но подобно тому, что мы называем СМИ, еще и проводят эти самые знаки и означаемые ими смыслы. Причем передаваемые ими знаки можно задавать.

— Ну уж прям так? — не поверил Андрей.

Марк тонко улыбнулся:

— А скажите, что вам приходит на ум при слове «Camel»?

Андрей пожал плечами.

— Ну… хорошие сигареты.

Марк кивнул.

— А еще?

Андрей задумался.

— Дух приключений… джунгли… водопады. Сильные мужчины.

Марк снова кивнул и, улыбнувшись, выдал:

— Спасибо, достаточно. Так вот, должен вам сообщить, что в переводе это слово означает «верблюд»…

О многом из того, о чем они говорили тогда, Марк говорил и сейчас, на лекции перед сотрудниками его компании:

— Знак состоит в том, что одновременно он и материален, и идеален, он отражает идеальную сущность, но при этом имеет материальную природу. И в некотором смысле знак — это пограничье между идеальным и материальным. И было бы крайне неверно проводить аналогию между знакотканью и идеальным, потому что знакоткань не есть идеальное.

Знакоткань есть представленность идеального в нашем мире. Знак одновременно несет в себе идеальное содержание и имеет материальную форму. И в этом смысле, когда мы сейчас перед моим сообщением разговаривали с Павлом Владимировичем про то, где нерв ситуации, куда надо положить какое-то знание, то Павел Владимирович мне говорил, что важно помнить, что «вижн», как во всех учебниках написано, только тогда становится разделенным, только тогда разделяется, когда люди верят в его реализуемость.

Какое это имеет отношение к тому, что автомобили и сигареты должны производиться в стране? Очень простое. Они являются знаками способности страны производить нечто, в том числе и интеллектуальную продукцию, в том числе и гуманитарно-технологические продукты. Они являются средством развития общественной связанности этой страны и другого мира, с одной стороны, или внутренней общественной связности этой страны, с другой стороны. Франция не была бы сегодня одним из центров мировых сил, если бы не обладала сыром, вином и так далее. А Соединенные Штаты — я так запределю, рискну зайти до предельно рискованного утверждения, но скажу, что если бы у Соединенных Штатов не было джинсов и кока-колы, то они тоже вряд ли могли бы обеспечивать этот свой основной бизнес по эмиссии правил игры на мировом рынке.

Или скажем еще иначе. Советский Союз потому проиграл «холодную войну» Соединенным Штатам, что Соединенные Штаты превратили потоки предметов, ежедневно присутствующих и обновляющихся на столе или в холодильнике у обычного человека, ничего не знающего про идеологию и не способного вообще это обсуждать, в знаковые потоки. В пределе: знаете, можно смотреть телевизор, а можно смотреть кока-колу.

Те, кто помнит советские времена, знает, что преследовалось слушание радиоголосов, преследовалось смотрение западных телепередач, но в таком случае смотрение кока-колы ничем от этого не отличается.

Помните, в одном из интервью в предшествующие дни я говорил о том, что если вам сто раз нечто повторят, то оно станет для вас реальностью? Так вот, версия европейской цивилизации, победившая в «холодной войне», превратила товарные потоки в масс-медиа…

Глава 5

Виктор возился над докладом для выступления на секции, когда тихонько дилинькнул спикерфон и несколько растерянный голос секретаря сообщил:

— Виктор Петрович, тут к вам женщина…

Виктор удивленно вскинул брови.

— Какая женщина, Анечка?

— Она говорит… что она ваша жена.

Виктор замер. Неужели Нина объявилась? Впрочем, почему бы и нет. Он теперь вполне обеспечен, даже богат, почему бы не попытаться отщипнуть кусочек?

— Хорошо, пусть зайдет.

Нина явно приготовилась к этой встрече. Начистила перышки, приготовилась, так сказать, предъявить товар лицом… но получилось это плохо. Поскольку она все эти годы явно, как говорится, «брала от жизни все». Нет, если ты живешь с человеком, который идет по жизни рядом с тобой, то все его морщинки, мешки под глазами, местами увядшая кожа — это… ордена, напоминания о битвах, в которых вместе рубились, о штормах, которые выдержали, поддерживая друг друга, помогая друг другу вновь подниматься после подлых ударов судьбы. И все они любимы… Именно этого часто не понимают молоденькие «модельки», искренне полагая, что на фоне хоть и постаревших, но родных, мудрых (ибо невзгоды либо ломают, либо закаляют и добавляют мудрости) и по-прежнему любимых жен выглядят гораздо более привлекательно. Но когда нормальный мужик довольствовался в той, с которой собирался надолго связать свою жизнь, одной лишь привлекательностью? Вот и получается у них в лучшем случае «на раз на постель»… А когда к тебе возвращается прежняя твоя любовь, в свое время не только бросившая, но и предавшая тебя, то во всех этих морщинках ты с некоторым равнодушием, может, даже с легким злорадством находишь подтверждение тому, что ее предательство отнюдь не пошло ей на пользу…

— Здравствуй, Нина.

— Виктор… — Она произнесла его имя, пытаясь сделать это как тогда, много лет назад. С легким придыханием. Но время не пощадило и ее голос. Он слегка огрубел, может, от неуемного курения, а может, от бурной жизни. — Рада тебя видеть!

Виктор качнул головой:

— Не могу присоединиться к твоей радости.

— Ты все еще на меня сердишься? — Нина удивленно вскинула старательно подведенные брови. — Прошло столько времени…

Виктор слушал эту женщину и думал: неужели он был когда-то в нее влюблен? Нет, внешность была здесь ни при чем. Просто… действительно прошла чертова уйма времени, изменилось все — мир, страна, люди, он сам, а она оставалась все той же курицей, изо всех сил изображающей из себя светскую львицу. Нина принимала «живописные» позы, изящно оттопыривала пальчик, сыпала всякими светскими сплетнями, то есть изо всех сил старалась «произвести впечатление». Наконец он не выдержал:

— Зачем ты пришла, Нина?

Она растерянно уставилась на него. То есть как?! Он никак не «повелся» на все ее старания. В ее глазах мелькнула досада, но она тут же пропала, сменившись решительностью. Не получилось так, попробуем зайти с той стороны.

— Я хочу увидеть свою дочь! — Она гордо вздернула подбородок.

— Дочь? — Виктор усмехнулся. — Ну что ж, попробуем. — Он нажал клавишу громкой связи и принялся набирать номер.

— Что ты делаешь? — обеспокоенно вскинулась Нина.

— Звоню Соньке, чтобы сообщить ей приятную новость.

— К-какую?

— Что мама нашлась и хочет ее увидеть. — Виктор набрал последнюю цифру и откинулся на спинку кресла. Из динамика послышались длинные гудки.

— Правда, должен тебе сказать, я сильно сомневаюсь в том, что она захочет встречаться с тобой. — Виктор покачал головой. — Было время, когда она так страстно хотела найти свою мамочку, что если бы ты появилась в тот момент, я… не смог бы обмануть ее желание. Но ты упустила это время.

В этот момент в динамике захрустело.

— Нет! — взвизгнула Нина и тут же зажала рот рукой, отчаянно тряся головой. Виктор усмехнулся.

— Привет, пап! — послышался в динамике веселый Сонькин голос. — Что случилось?

— Да ничего, — ответил Виктор, глядя прищуренными глазами на напряженно скрючившуюся на диване Нину, с ужасом пялящуюся на него, — просто соскучился. Как у тебя дела?

— Нормально. Сейчас бежим с девчонками на каток. А ты как?

— Тоже нормально.

— А, ну тогда пока, мы уже в метро спускаемся.

— Пока, солнышко.

Виктор нажал клавишу отбоя и посмотрел на Нину.

— Итак, на эротичные позы я не отреагировал, через ребенка воздействовать на меня не удалось, что еще попробуешь?

В глазах Нины мелькнула паника.

— Виктор, — начала она, — уж не думаешь ли ты, что я пришла только из-за…

— Да, Ниночка, — кивнул Виктор, — именно это я и думаю. Хочешь меня переубедить?

В кабинете повисла напряженная тишина. Нина, наклонив голову, буравила взглядом пол. Затем она шумно вздохнула, раскрыла сумочку, вытащила длинную сигарету, щелкнула зажигалкой, жадно затянулась, выпустила клуб дыма и, подняв глаза, с вызовом посмотрела на Виктора.

— А что, разве я не имею права на достойную жизнь?

Виктор вздохнул:

— А что для тебя — достойная жизнь, Нина? Модные тряпки, модные рестораны, модные курорты? Реальное воплощение обложек глянцевых журналов с тобой в центре композиции, не так ли?

— А даже если и так, — с вызовом произнесла Нина, — то что? Почему они могут, а я — нет?

— Они за это платят, причем чаще всего даже не деньгами. Хотя об этом, как правило, в глянцевых журналах не пишут. Только иногда о том, как какая-нибудь актриса едва не умерла под ножом пластического хирурга или, скажем, какой-нибудь футболист сделал очередную, шестую по счету, операцию на мениске. Да и не только этим, а еще и годами былой нищеты, когда они не отвлекались на более легкие и сулящие больше сиюминутных выгод боковые тропки, а с упорством шли избранной дорогой. А ты готова платить?

— Я? — Нина удивленно воззрилась на него.

— Ну да, — кивнул Виктор, — ты.

Нина задумалась, торопливо прикидывая, какую это каверзу придумал ее бывший муженек. Пластическую операцию, хм, возможно, это и к лучшему. Давно пора поправить грудь. Однако на всякий случай она выбросила «на стол» еще один, вообще-то уже битый козырь…

— Может быть, ты мне не поверишь, но я на самом деле думаю о нашем ребенке!

— О ребенке… — Виктор покачал головой. О господи, ну почему подобные люди с таким упорством наступают и наступают на свои грабли? Потому что способны следовать только заранее расписанным другими «дорожным картам»?..

— Хорошо, — вздохнул он, — ты права. Конечно, Соньке будет лучше расти в семье, где будут и папа, и мама. И, если мы сможем восстановить отношения, она, вполне может быть, поймет и простит…

Нина просияла. Но Виктор еще не закончил:

— Только… я хочу много детей. Знаешь что, давай заключим с тобой брачный контракт.

— Брачный контракт? — настороженно переспросила Нина.

— Ну да. Брачный контракт, по которому следующие пять лет ты будешь каждый год рожать мне по ребенку.

— Пять лет… — испуганно повторила Нина севшим голосом.

— Ну да. По-моему, все естественно. Нам с тобой надо как-то налаживать отношения, а что может быть лучше для этого, чем совместные дети. К тому же я обещаю — у тебя будут лучшие врачи, лучшие роддома и больницы, лучшее обслуживание и мои любовь и внимание.

— Ты… ты… ты — чудовище! — взвизгнула Нина. — Ты изверг, скотина, сволочь!

Виктор вздохнул:

— Ну вот опять… А что ты хотела? Зачем еще ты мне нужна? Нашу любовь ты разрушила сама. Ребенок, он же для тебя не важен. Ты просто хотела использовать его как пропуск в тот самый мир глянцевых журналов. Но Сонька уже моя. А платить еще ты не готова. И чем ты можешь быть мне интересна? Еда? У меня свой повар и, поверь мне, готовит он много лучше, чем ты. Постель? Знаешь, мне уже давно не семнадцать, так что обо всем, что там происходит, я уже знаю и все уже давно перепробовал. К тому же, если что — вокруг вьется туча девочек гораздо моложе и сексуальнее тебя. И с гораздо меньшими претензиями. Так зачем ты нужна?

Нина злобно оскалилась:

— Ты так просто от меня не отвертишься. Я… тоже имею право!

— На что?

— На… совместно нажитое имущество.

— Совместно? — удивился Виктор.

— Да! Юридически мы состоим в браке. И все, что ты заработал за эти годы, является совместно нажитым имуществом. Я знаю, мне рассказали!

Виктор понимающе кивнул:

— Так вот зачем ты пришла…

— Да! — с вызовом выкрикнула Нина и, вытянув палец, потрясла им перед своим носом. — И тебе не отвертеться, Крагин, у меня хорошие адвокаты!

— У тебя или у Миши? — усмехнулся Виктор.

— Неважно. — Глаза Нины лихорадочно блестели, а губы остервенело жевали сигарету. — Тебе ПРИДЕТСЯ отдать мне половину.

— Ох, Нина, Нина, — покачал головой Виктор, — неужели тебе не надоело, что тебя все время используют как дешевую подставу?

— Не смей так обо мне говорить! — взвизгнула Нина. — Я… я… я… не то, что некоторые!

Виктор вздохнул:

— Адвокаты у тебя, возможно, и хорошие, только… сведения у них устаревшие.

Он встал, открыл сейф и вытащил папку. Раскрыв ее, извлек из ее недр какие-то листки и посмотрел на Нину.

— Дело в том, что мы давно уже не женаты.

Нина вздрогнула:

— То есть как?

Виктор пожал плечами:

— Вот так. Вскоре после твоего ухода я объявил тебя в розыск. Тебя, по-моему, дважды даже находили. Но, поскольку ты не беглый преступник, то тебе просто оставляли повестки. И ты благополучно переезжала на новое место. Вероятно, вы с Мишей еще смеялись над «этим лохом Крагиным», который все никак не может успокоиться и понять очевидное…

Нина вздрогнула. Наверное, он попал в точку.

— Ну так вот, после определенного времени, когда всем, в том числе и нашим правоохранительным органам и органам опеки, стало ясно, что ты никак не желаешь ни возвращаться в семью, ни принимать хоть какое-то участие в воспитании дочери, нас развели. И, до кучи, лишили тебя родительских прав. Вот, ознакомься. — И он протянул ей листки.

Нина несколько мгновений неверяще смотрела на листки, а затем ее лицо исказилось, и она принялась остервенело рвать их на клочки…

— На тебе, на… на… на…

Когда она закончила, Виктор неодобрительно покачал головой:

— Нина, ну как не стыдно. Ты нанесла мне ущерб аж на двести рублей.

Та ошарашенно уставилась на него. Виктор пояснил:

— Каждая копия стоит сто рублей. У меня их много. Когда мы едем с Сонькой за рубеж, приходится удовлетворять любопытство пограничников по поводу того, где второй родитель у несовершеннолетнего ребенка. Вот я их и наделал. Так что… нехорошо.

Нина схватилась за голову. Сейчас она уже ничем даже отдаленно не напоминала ту девушку, в которую Виктор когда-то влюбился. Скорее она была похожа на суку шакала, которую бесцеремонно отогнали от добычи.

— Ты… ты… тебя все равно заставят заплатить.

Виктор усмехнулся:

— Все, Нина, иди. Нам больше не о чем говорить.

Но она была пока не готова признать свое поражение.

— Крагин… это страшные люди. Тебе лучше согласиться поделиться. Я знаю, что говорю.

— Нина… — голос Виктора посуровел, — я встречался со многими людьми. И, можешь мне поверить, некоторые из них были настолько страшными, что тебе и не представить. И пока жив… Иди, Нина. И дай бог тебе удачи. Я на тебя зла не держу…

Последняя фраза ее сломала. Ее лицо перекосилось, и из глаз потекли слезы пополам с тушью. Виктор вздохнул и нажал кнопку спикерфона:

— Анечка, принесите воды.

Когда Анечка вывела давящуюся слезами от жалости к себе Нину из кабинета, Виктор некоторое время неподвижно сидел, уставив взгляд в поверхность стола. Он давно ждал этой встречи, морально готовился к ней… И вот она произошла. Причем именно так, как он ее и планировал. Но почему же так горько-то?..

Звонок раздался вечером, уже после шести. Виктор как раз закончил разговор с Мадридом, когда телефон зазвонил опять.

— Слушаю, Крагин.

— Ну привет, Крагин…

Виктор замер. Голос был странно знаком и все-таки никак не узнавался. Будто он слышал его очень давно, в молодости. Когда и сам владелец голоса также был моложе… В следующее мгновение Виктор вздрогнул и напрягся.

— Привет, Михаил.

— Узнал? — удивился голос. — Странно. Я-то считал, что непременно быть мне сегодня богатым.

— Чего тебе нужно? — спокойно спросил Виктор.

— Да вот удивляюсь… Ты же у нас все время был таким правильным, — издевательски заговорил Михаил, — как ты мог жену без гроша в кармане оставить? А, Крагин, не стыдно?

— Нет. И если это все, что ты хотел сказать, то…

— А ты не спеши, Крагин, не спеши. Сам же знаешь: поспешишь — людей насмешишь… или расстроишь. Я ж тебе говорю, жена твоя поизносилась вся. Гардеробчик бы ей обновить не мешало. Да и нервы поправить. Где-нибудь на водах. В Баден-Бадене, например. А то очень ты ее расстроил в последнее время…

Виктор молча опустил трубку на рычаг. Спустя пару минут телефон зазвонил снова. Виктор снял трубку, решив, если это опять Михаил, послать его по-русски.

Это действительно оказался он, вот только послать его не удалось.

— Ты как, Крагин, домой давно звонил? — елейным тоном начал Михаил. — Как там дочка, с катка пришла?

У Виктора екнуло сердце. А голос ернически продолжал:

— Я, конечно, понимаю, дети… ошибки молодости. Только ведь за любую ошибку надо платить. Так ведь, Крагин? — Он замолчал на несколько мгновений, а затем вкрадчиво спросил: — И знаешь, сколько стоит твоя?

— Сколько? — хрипло спросил Виктор.

— Пятнадцать миллионов. Баксов, конечно.

— У меня… нет таких денег, — прохрипел Виктор.

— А это уже не моя проблема, Крагин. Это твоя проблема. Так ведь, солнышко? — обратился он к кому-то, стоявшему рядом с трубкой. — Скажи папе словечко.

И в телефонной трубке тихий Сонькин голос прошептал:

— Папа…

Виктор задохнулся.

— Понял, Крагин? — вновь прорезался Михаил. На этот раз он говорил зло и торжествующе. — И смотри там, без глупостей. Если я узнаю, что ты подключил милицию, то ты получишь свою… ошибку молодости по частям. Кусочками. — И он положил трубку.

Некоторое время Виктор сидел, оглушенный всем происходящим, затем протянул руку и, сняв трубку, набрал номер Андрея.

— Слушаю?

— Андрей… я… мне нужно пятнадцать миллионов долларов… срочно…

— Угу, — ответил тот, — я сейчас приеду. Никуда не выходи и никому больше не звони, понял?

Андрей появился у него в кабинете через пятнадцать минут. На вертолете, что ли, летел?..

Войдя внутрь, он плотно закрыл дверь, и, подойдя вплотную, уселся на стол.

— Соньку?

Виктор молча кивнул.

— Знаешь кто?

— Михаил, — тускло произнес Виктор.

— Понятно, — кивнул Андрей. Он был в курсе некоторых подробностей жизни Виктора. Они помолчали, затем Андрей снова спросил:

— Сроки?

— Пока не сказал.

Заледенелые глаза Андрея слегка подобрели.

— Уже легче… — Он потер пальцами подбородок. — Знаешь что я тебе скажу? Деньги мы, конечно, найдем. Только ведь это не выход. Ему даже не столько деньги нужны, сколько… тебя сломать. Он тебя по жизни ненавидит. Сначала из-за того, что женщину увел, потом из-за того, что, несмотря на то, что уже он у тебя женщину увел, ты все равно успешнее его стал. И ты думаешь, он деньгами удовлетворится?

— И что делать?

Андрей с минуту помолчал, а затем произнес:

— Я тебя об одном прошу, дай мне немного времени. Тяни, обещай, что делаешь все возможное, плачь там, умоляй, словом, тяни время как хочешь. Я что-нибудь придумаю.

Андрей объявился снова через три дня. Михаил уже начал терять терпение. Андрей пришел вечером. И не один. Вместе с ним было еще человек шесть. Все в черном камуфляже, с автоматами и в бронежилетах. Одного из них Виктор знал. Это был Григорий, однокашник Андрея по училищу.

— Я их нашел, — просто сообщил Андрей, — и мы готовы вытащить Соньку. Только делать это или нет — ты должен решить сам. Потому что гарантировать тебе, что все пройдет стопроцентно успешно, я не могу. И, сам понимаешь, никто не может.

Виктор обхватил голову руками и задумался. Андрей молча ждал.

— Я… не знаю, — тихо произнес Виктор спустя некоторое время, — ты ведь все правильно тогда сказал. Даже если я отдам эти деньги, это тоже ничего не гарантирует… Да он и сам на это намекает, подчеркивая, что у меня все равно нет никакого выхода…

Андрей кивнул:

— Понятно. Только еще имей в виду, насколько ты будешь нужен Соньке вот такой, сломленный? Нет, она тебя, конечно, примет, жалеть будет… Но разве после всего, что она там пережила, ты ей будешь такой нужен?

Виктор помолчал, затем хрипло спросил:

— А… каковы шансы?

— Реальные, — жестко ответил Андрей.

— Тогда… я согласен.

— Ну и отлично, — кивнул Андрей, — тогда двинулись… — Он поднялся на ноги, но Виктор схватил его за руку:

— Андрей, спасибо тебе за все, но ты… должен остаться.

Андрей наклонил голову к плечу и насмешливо посмотрел на него:

— И как ты это себе представляешь?

— Все равно, — Виктор упрямо набычил голову, — ты не должен идти. Там слишком опасно. Это — дело профессионалов.

— Ничего себе непрофессионал, — хмыкнул Гриша, — чемпион училища по стрельбе из автомата. Какая у тебя была «коронка»? «АК-1»?

— «АК-2», — отозвался Андрей, — но дело не в этом. Он ведь не то имел в виду, правда, Виктор? Ты хотел сказать, что я слишком… важен, нужен, что, если словлю случайную пулю, всем от этого только хуже станет, так ведь?

Виктор кивнул.

— О-хо-хонюшки, — вздохнул Андрей. — Пойми, Вить, в тот день, когда я не смогу встать рядом с другом на линию огня, причем четко осознавая при этом, что явно буду там не лишний, я просто… кончусь. Понимаешь?

Виктор кивнул, чувствуя, как его душат слезы.

— Ну а раз так, то — двинулись…

Хорек сторожил на дальнем конце участка. Они с молодым бугаем по кличке Лоб сидели в беседке и мирно травили.

— А вот еще, помню, случай был… — начал Хорек, но тут со стороны дома послышалась короткая, в два патрона, очередь. Хорек замер. Лоб недоуменно оглянулся.

— Чего это?

Тут же заливисто заколотил «калаш», посыпались ветки кустарника, взвизгнула пуля, срикошетировав от бетонного столба. А в ответ снова — очередь в два патрона. И «калаш» заткнулся.

— Экономно бьет, — процедил Хорек. Лоб вскочил. В этот момент отрывисто залаял «УЗИ».

— Это ж Давило молотит, — взревел Лоб. Но тут вновь коротко пролаяла очередь в два патрона, и все стихло. Лоб выхватил пистолет и ринулся в ту сторону. Хорек проводил его взглядом, воровато оглянулся, осторожно вытащил свой ствол и, запихнув его подальше под лавку, кинулся к забору. Он четко осознавал, кто он такой и почему до сих пор жив. Он — всего лишь Хорек, который вполне может поживиться курочкой, но только лишь когда псы спят. А там, судя по почерку, псы собрались очень серьезные. И лезть им в пасть Хорек совершенно не собирался. Со стороны дома послышались частые звуки выстрелов пистолета Лба. Хорек притормозил и прислушался. Когда прогремела уже знакомая короткая очередь, он удовлетворенно кивнул и, быстренько перемахнув забор, бросился в лесную чащу. Следовало побыстрее убраться с этого места, и чем дальше, тем лучше…

Последний охранник встретил их на лестнице. Судя по звуку, у него тоже был «УЗИ», как у того типа у окна. Андрей усмехнулся и пробормотал:

— Ты с этой пукалкой лучше бы шел киоски трясти.

После чего аккуратно присел и всадил два патрона в голень ноги, неудачно выставленной стрелком из-за резных деревянных перил. Тот взвыл и рухнул на пол. А в следующее мгновение около него нарисовался Гриша, который аккуратно приставил ему дуло ко лбу и ласково улыбнулся.

Михаила они нашли на самом верху, в мансарде. Он сидел в кресле, небрежно держа пистолет, а рядом с ним, в соседнем кресле, сидела Соня. Ее руки были прикручены к подлокотникам, рот забит кляпом. Рядом стоял еще один громила и держал пистолет у ее виска.

Андрей первым поднялся по лестнице, держа автомат у плеча.

— Ну и чего вы добились, господа? — растянув губы в презрительной улыбке, лениво проговорил Михаил.

Андрей усмехнулся и, даже не переключая переводчик на одиночный огонь, аккуратно всадил по одной пуле в каждую коленку этому вальяжно раскинувшемуся в кресле подонку. Михаил завизжал и, выронив пистолет, повалился на пол, вцепившись в свои коленки скрюченными пальцами. Андрей развернул ствол «Калашникова» в лоб громиле и, мило улыбнувшись, спросил того:

— Жить-то хочешь?

Мигом пропотевший громила торопливо кивнул.

— Ну вот и хорошо, — удовлетворенно отметил Андрей. — Тогда брось пистолет. Два шага назад. Кругом. Руки за голову. И опуститься на колени… Ай молодца! — похвалил он громилу, послушно проделавшего все, что ему приказали, и опустил автомат. В следующее мгновение его едва не опрокинул Виктор, бросившийся к дочери.

Когда он, торопливо развязав девочку, вытащил у нее изо рта кляп, она затараторила:

— Пап, а я нисколечко не боялась. Я же знала, что вы меня обязательно спасете, я ведь точно это знала, правда, папа… — И, уткнувшись ему в грудь, облегченно разревелась. Андрей сглотнул возникший в горле комок и крикнул вниз:

— Как там, трупы есть?

— Нет, шеф, — отозвались снизу, — аккуратно работаете. Только подраненные.

— Хорошо, — кивнул Андрей и, шагнув к тихо стонущему на полу Михаилу, ухватил его за волосы и приподнял, одновременно уперев в подбородок ствол автомата. — Ну а ты, подонок, как, жить хочешь?

Тот пару мгновений смотрел в эти безжалостные глаза, а затем натужно прохрипел:

— Да…

— Ну так вот, у тебя есть выбор. Ты можешь, конечно, попытаться по-тихому слинять. Но я не советую. Сам видишь, отыскали мы тебя быстро. Как ты ни ныкался. А теперь еще быстрее отыщем. У моих «собачек» твой запах теперь имеется… Или можешь поступить по-другому. Сроку подлечиться я тебе даю — одну неделю. А затем отыщешь человека по имени Марк Чехов. И будешь внимательно слушать, что он тебе рассказывает. Со всей своей кодлой. Одна беседа — неделя жизни. Неделю пропустил — считай мертвец. Как Марка заинтересовать — сам думай. Понял?..

Они уже сидели в машине, когда Виктор его спросил:

— А зачем ты этого… к Марку послал?

— Ну… это ведь он нас убедил, что убивать нехорошо, так ведь?

Виктор кивнул, и Андрей весело продолжил:

— И так что, нам теперь одним с такими подонками мучиться?

Глава 6

На международную выставку в Дюссельдорфе Ирина приехала в первый раз. Это звучало невероятно, поскольку даже в той же Германии у нее уже было два партнера, которые с удовольствием покупали ее корпусную мебель. Так что то, что она ни разу не была на крупнейшей в Европе мебельной выставке, казалось бы, выходило за пределы вероятного. И все же это было так. То есть ее компания-то в выставке участвовала уже давно — третий год, а менеджеры и дизайнеры ездили в Дюссельдорф и того дольше, но сама она добралась до этого немецкого города в первый раз. И Вернер, один их немецких партнеров, причем наиболее придирчивый из них, который трижды приезжал в Тасовку и облазил весь завод, прежде чем решился закупить у них первую партию мебели, решил устроить своей русской партнерше и, чего уж там говорить, другу королевский прием. На все время пребывания в Дюссельдорфе для «уважаемой Ирины Борисовны» был арендован «Майбах-62», а также выделен личный сопровождающий из числа среднего руководящего персонала фирмы.

Как стало ясно Ирине сейчас, к окончанию выставки, в этом было не только желание воздать за радушие и гостеприимство русской стороне, но и тонкий коммерческий расчет. Вернер очень умело сыграл на этом сопровождавшем Ирину великосветском антураже, создав у своих собственных партнеров полное впечатление, что Ирина — руководитель мощнейшего русского мебельного холдинга. Так что ему удалось за время выставки заключить договоров на поставку ее мебели почти на сто пятьдесят миллионов евро. Напрямую с русскими мебельщиками европейцы, за редким исключением (одним из которых был Вернер), работать пока опасались. Ну не было еще у русских в этой области достаточной и, главное, прошедшей испытание временем репутации. Но через Вернера, гарантировавшего, что в случае проблем с качеством и несоблюдением сроков поставки он возьмет на себя все издержки, ее мебель для них стала очень интересным предложением.

В общем, результаты пребывания Ирины на выставке можно было назвать более чем успешными. Прошлой осенью они ввели в эксплуатацию новые плиточный и раскроечный цеха, увеличивающие производственные мощности Тасовской фабрики почти в полтора раза, и существовала некоторая опасность того, что им не удастся полностью загрузить новые мощности. Именно из-за этого она и приняла решение самой отправиться в Дюссельдорф. И согласилась на все предложения Вернера, объяснившего свои планы относительно продвижения ее компании. И вот теперь ни о какой недозагрузке мощностей речи уже не шло. Наоборот, похоже, придется вводить еще одну смену. Потому что не могут же они отправлять на экспорт ВСЮ свою продукцию…

Сегодняшний день был последним. Официально выставка закрывалась завтра, но вся деловая часть уже завершилась. И эти два дня были отданы обычным посетителям. А для специалистов и руководителей фирм суббота была днем неофициальных мероприятий и разъезда.

Из отеля Ира вышла раньше назначенного времени. Здешнее время отличалась от московского на два часа в меньшую сторону, поэтому она, как и все дни перед этим, проснувшись как обычно, еще полчаса повалялась в постели. Потом, когда это стало уже совсем невмоготу, встала, умылась, оделась, подкрасилась и спустилась на завтрак.

После завтрака она поднялась в номер, навела последний марафет и, поняв, что времени еще куча, а делать в номере уже абсолютно нечего, решила выйти на улицу и чуть-чуть погулять. Заодно посетовав, что столько провалялась. Если бы встала сразу как проснулась, то прогулка вышла бы вполне приличной. Можно было даже позвонить и попросить прислать машину чуть попозже и не к отелю. Все равно особых дел сегодня не предвиделось. Только поездка на грузовой терминал, где Вернер заканчивал оборудование своего нового большого склада, построенного им специально под поставки из Тасовки, и прощальный ланч. Но сейчас машина уже явно была на подъезде…

Выйдя из отеля, она остановилась на тротуаре и огляделась. Город уже проснулся. Толпы людей торопливо бежали по своим собственным надобностям, стаи машин проносились по мостовым. Впрочем, она сомневалась, что такие города, как Дюссельдорф, вообще когда-нибудь спят. Ира вздохнула: что ж, вместо того чтобы торчать столбом, надо провести с толком хотя бы те жалкие несколько минут, что у нее имеются. Она повернулась и… едва не уткнулась в Славика… Вот уж кого она не ожидала здесь встретить, так это его.

Славик, похоже, тоже. Он отшатнулся, изумленно вылупил глаза и несколько сдавленно произнес:

— Ира?!

— Здравствуй, Славик, — спокойно ответила Ирина, — вот уж неожиданная встреча…

— Да уж. — Он поежился, продолжая настороженно смотреть на нее, но Ира стояла молча, не делая никаких угрожающих движений и чуть заметно улыбаясь. Славик постарел и… как-то пообтрепался, что ли. Хотя явно старался держать форс. На нем были модные ботинки, серые брюки и светлая замшевая куртка, шея обмотана ярко-желтым шарфом. Этакий стареющий плейбой на выданье…

— Так ты… теперь тоже в Германии? — начал немного отходить Славик.

— Как видишь.

— А… Павлик где? — поинтересовался он, уже понимая, что она не собирается вцепляться ему в рукав и кричать, привлекая полицейского.

— Дома. С мамой.

— А ты, значит, здесь… деньги зарабатываешь… — понимающе кивнул он.

— Можно сказать и так, — тихо рассмеялась она. — Ну а ты как?

— Ничего, устроился. Работаю страховым агентом, — в его голосе даже появились нотки гордости, — имею годовой доход почти в тридцать пять тысяч евро. Недавно купил новый «Гольф». В кредит, конечно… — поспешно уточнил он, слегка изменившись в лице, — сама знаешь, здесь такие цены…

— Да-да, ты прав, — несколько рассеянно ответила Ирина, пытаясь понять, какие чувства вызвала в ней эта встреча. И с удивлением осознавая, что почти никаких. Так… легкая грусть о давно ушедшей молодости.

— А ты… похорошела, — внезапно сделал комплимент Славик. Похоже, до него дошло, что она не собирается прямо тут, немедленно начать требовать с него алименты за все прошедшие годы. И потому решил продемонстрировать снисходительность. — Эмиграция пошла тебе на пользу. Выглядишь прекрасно. Раньше ты всегда была несколько…

— Серой мышкой, — усмехнулась она.

— Ну нет, что ты! — как будто даже оскорбился Славик. Наверное, потому что кто-то мог предположить, что он, такой популярный и красивый, мог жениться на серой мышке, — просто несколько этак… классической отличницей…

А-а, так он считает ее обычной гастарбайтершей, поняла вдруг Ира. Ну конечно, кем еще он мог ее представить — максимум продавщицей или парикмахершей.

— Значит, я должна расценивать это как комплимент, — усмехнувшись, констатировала она. — Ну что ж, спасибо на добром слове…

— И чем занимаешься? — поинтересовался он.

— Я-то? По большей части мебелью, — совершенно честно ответила она. Славик только открыл рот, чтобы снисходительно похвалить или дать непременно дельный совет, но тут рядом с ними затормозила машина. Это был ее сверкающий лаком «Майбах». Славик отшатнулся от тротуара и недовольно нахмурил брови.

— Ездят тут… — буркнул он по старой российской привычке, — наворовали денег…

В этот момент из «Майбаха» выскочил Гюнтер, которого Вернер приставил к Ирине в качестве сопровождающего. Гюнтер был сыном какого-то важного партнера Вернера и проходил в его фирме что-то вроде стажировки, чтобы в скором времени занять одно из руководящих кресел в компании своего отца. Так что выглядел он очень представительно. Но перед Ириной слегка робел. Вот и сейчас он подскочил к ней и принялся торопливо извиняться:

— Прошу прощения, фрау Карская, пришлось объезжать аварию. — Он покосился на Славика. — Я не помешал?

— Да нет, — Ира покачала головой, — мы уже закончили.

— Тогда прошу. — Он элегантным жестом распахнул перед ней заднюю дверцу.

— Пока, Славик, — кивнула Ира и скользнула в пахнущее кожей и деревом нутро этого зримого воплощения успеха. Оставив на тротуаре Славика, которому стоило очень осторожно делать следующий шаг. Потому что он вполне мог споткнуться о собственную челюсть…

Уже в самолете, еще раз (наверное, уже в сотый) прокрутив в голове встречу со Славиком, Ирина решила считать эту неожиданную встречу самым замечательным подарком, который подбросила ей судьба в последнее время. Только теперь, увидевшись со своим бывшим мужем, она до конца осознала, что все, что она делала в этой жизни, было верным. И растерянность Славика, провожавшего «Майбах» ошеломленным взглядом, окончательно ее в этом убедила. Он бросил не только ее и сына, но и страну, посчитав, что все они висят гирями на его столь выдающихся ногах. И уехал туда, где собирался непременно стать успешным. Показать всем, что без этих гирь он взлетит к самым вершинам. Он и стал успешным… страховым агентом. А она осталась. И теперь у нее есть сын, муж и дело. А у него — тридцать пять тысяч евро годового дохода и купленный в кредит «Гольф». Ну и кто из них в выигрыше?

Так что когда она вышла из здания аэропорта, у нее было просто прекрасное настроение. И, увидев у машины Глеба и Павлика, уже почти догнавшего ростом Глеба (а над ней самой возвышавшегося на полголовы), она бросилась к ним и повисла на своих любимых мужчинах.

— Дорогие мои, как же я по вам соскучилась.

Оба одновременно бережно подхватили ее и обменялись понимающими взглядами. Ну что с нее взять — женщина…

До Тасовки, где у них теперь был построен дом, который местные втихаря называли «замком нашей принцессы», они добрались только к одиннадцати вечера. Праздничный ужин по поводу возвращения хозяйки дома был относительно скромным. Она уже давно установила себе за правило не переедать на ночь. И строго его придерживалась. Хотя сегодня решилась-таки немного от него отступить. Единственным излишеством, которое она себе позволила, были пирожки с печенью. Фирменное блюдо Тани, кухарки. Местной, тасовской, ради того, чтобы эти пирожки Ирина попробовала горячими, устроившей себе «сверхурочные».

Уже ночью, когда они с Глебом наконец оторвались друг от друга, утолив первую жажду, накопившуюся за время разлуки, Ирина рассказала ему об этой нечаянной встрече в Дюссельдорфе. Глеб некоторое время молчал, а затем нежно обнял ее за плечи и задумчиво произнес:

— Бедный человек…

— Почему? — удивилась Ирина.

— Так ты же его просто растоптала, — ответил Глеб, удивляясь, как это она не понимает, — просто вбила в землю. А между тем он не так уж и виноват.

— Славик? Не виноват?!

— Ну да. — Глеб усмехнулся. — Знаешь, я уже давно размышляю над тем, что с нами произошло. И вот чего надумал. Уж извини, термины у меня несколько так… перекошенные моей профессией… Человек — существо, живущее под управлением, скажем так, нескольких программ. Первая из них — язык. Человек может увидеть и понять только то, для чего в его языке есть понятийный аппарат. Вот, например, в языке североамериканского индейского племени майду есть всего лишь три слова, обозначающих цвет. Представь, из скольких цветов для них состоит радуга?

— Ну… не знаю, наверное, из трех, — неуверенно ответила Ирина, не совсем понимая, как это кто-то может увидеть радугу не семицветной.

Глеб кивнул:

— Точно. Вторая — это образец, вернее, образцы. То есть то, что есть для людей зримое воплощение успеха или, там, правильной жизни. И в соответствии с чем он будет пытаться строить свою жизнь. Или на кого он будет пытаться походить хотя бы внешне, в одежде, там, манерах, предпочтениях…

Третья… Вообще-то я тут пока еще не додумал, возможно, это просто, так сказать, ключевая утилита второй — это… мм не уверен, что нашел точное определение, но пусть будет так… кластерные ценности. То есть то, что считается важным и ценным в той близкой среде, в которой человек существует каждодневно и непрерывно, я назову ее тактической. Тактической в глубинном, а не только в грубо военном смысле, то есть, может, даже лучше использовать слово тактильной… Причем со стороны людей, не погруженных в эти кластерные ценности, может казаться, что человек ну совершенно точно поступает себе во вред. Но для него это даже не является предметом размышления. Ибо, пока он погружен в этот кластер, с его точки зрения мир устроен только так, а не иначе. Ну… например, это очень наглядно для члена тоталитарной секты. Но это работает и на другом, менее глубоком уровне погружения. Понимаешь, о чем я?

— Да, — задумчиво кивнула Ирина.

— Вот. И только четвертый уровень программ составляет экономика. То есть то, что человеку выгодно финансово.

— А все думают иначе, — задумчиво прошептала Ирина.

— Ну, во-первых, не все, а то бы страны уже не было. Вот, скажем, Андрей Альбертыч и Виктор Петрович уж точно не так… А во-вторых, да, многие думают. Нас просто, как это говорится, развели как лохов. Всю страну. Убедив, что первых трех уровней не существует и все решает четвертый. И, чтобы жить спокойно и счастливо, достаточно быть финансово успешным. Вот многие и стали. И что? Счастливы?

— А что же делать?

Глеб пожал плечами.

— Не знаю. Это всего лишь гипотеза. Знать бы, что она верная, я бы начал… лечить первые три программы. Потому что все они завирусованы донельзя… Например, язык. Ты нормальный русский язык сейчас часто слышишь? Какой-то сплошной пиджин пошел. Французы вон сумели свой язык от американизмов почистить. А мы чем хуже? Или образцы. У нас сейчас два основных образца — либо бандюк, либо гла-амур.

— Ага, вижу… «Развели как лохов» — это откуда будет?

Глеб тихонько засмеялся:

— Попался, грешен. Видишь, и меня… развели, — но затем посерьезнел, — но это еще полбеды. Потому что у многих этот блатняк уже поперек горла сидит. И ему недолго осталось. А вот другие меня беспокоят.

— Гламур?

— Не только. Вот смотри — у нас сейчас телевидение заполнено тучей программ, цельнотянутых с Запада.

— Угу, Windows, например, — рассмеялась Ирина.

Глеб улыбнулся и нежно поцеловал ее.

— Если тебе неинтересно, я заткнусь.

— Нет, глупенький, — замотала головой Ира, — я тебя всегда с удовольствием слушаю. Просто я… все еще шалею от счастья, что ты у меня есть. Вот и тянет побезобразничать.

— Ну, раз ты хочешь, — как бы нехотя согласился Глеб. Но Ирина знала, что он оседлал своего любимого конька. И… она всегда с удовольствием потакала ему в этом. Мужик должен чувствовать, что его считают самым сильным и умным. Даже в семье. Да что там… особенно в семье. Ну и к тому же такие его размышления вслух часто и ее наталкивали на интересные мысли. — Так вот, отвечая на твою шпильку, скажу: Windows — это операционная система, созданная для «железа». И пока это терпимо. Хотя это, несомненно, наш жуткий русский дефицит. В смысле недостаток, прокол. Потому что, скажем, принимать системы искусственного интеллекта, чья программа изначально основана на англоязычной языковой среде, — будет уже проигрышем системным. А раз у нас нет многолетнего опыта создания и, главное, эксплуатации операционных систем уровня Windows, то они точно будут создаваться именно на основе англоязычной языковой среды. Но это дело достаточно далекого будущего… А вот то, что наше телевидение сейчас заполнено программами, изначально созданными на том языке и для тех людей, воспитанных в определенной системе ценностей, — это наше настоящее. Причем, — он возмущенно хмыкнул, — никто даже и не скрывает, что они просто куплены. «Самое популярное реалити-шоу прошлого сезона в мире теперь и на российском телевидении!» Помнишь, как Марк говорил — «можно смотреть телевизор, а можно смотреть кока-колу». Так вот сегодня никакой кока-колы не надо — все в телевизоре…

На следующее утро они с Глебом пошли гулять по Тасовке. Дойдя до большого сквера, служившего излюбленным местом для прогулок тасовцев, они присели на лавочку. В этот час сквер был еще пуст. Глеб кивнул в сторону небольшой часовенки, тянущейся к небу в конце сквера, и с улыбкой спросил:

— Помнишь?

Ира тоже улыбнулась. Сквер был разбит два года назад, на майские. Причем финансировала работы она сама. Из собственных средств. А вместо торжественного разрезания ленточки приказала поставить и накрыть столы — от часовенки и до конца сквера, и позвала на праздник всех тасовских ветеранов. Где лихо употребила с ними целую поллитровку… А потом провела ночь в обнимку с унитазом, а Глеб отпаивал ее теплым молоком с содой.

— Ирина Борисовна! — внезапно послышался звонкий молодой голос. Ира обернулась. К ней приближался парень в щегольски сидевшей на нем курсантской форме.

— Здравствуй, Денис. В увольнении?

— Ну да, — смущенно кивнул он, — вас вот увидел, решил подойти поздороваться.

Ирина окинула его ласковым взглядом, вспоминая того озлобленного паренька, который с вызовом вскинул подбородок у нее в кабинете и заявил: «А вы с нами ничего не можете сделать. По закону уголовная ответственность наступает только с четырнадцати лет…»

— В спортшколе был?

— Да, — расплылся тот в улыбке, — там сейчас малышня. Игорь Андреевич решил младшую группу набирать. С пяти лет. А так как к нам в спортшколу не только тасовские ездят, но и волобуевские, и Покровские, запись и тестирование назначили на воскресенье. Сам-то Игорь Андреевич сейчас с Колькой на сборах, так там Димка командует.

Ирина кивнула. Дмитрий тоже был из первого набора тогда еще не спортшколы, а боксерской секции. Он был на четыре года старше Дениса, поэтому уже успел окончить институт и вернуться обратно в Тасовку. Тренером.

— И как у тебя дела?

— Нормально, Ирина Борисовна, — расплылся в улыбке Денис. — Первое место военного института по боксу взял. Держим марку тасовской спортшколы…

Попрощавшись с Денисом, они вызвали машину и поехали домой.

Уже на самом выезде Ирина внезапно нагнулась вперед и коротко приказала водителю:

— Саша, сверни на Октябрьскую.

Глеб повернулся и внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал.

Спустя пять минут машина мягко затормозила у… развалин. Это был дом еще дореволюционной постройки. Странный, но красивый — с колоннами, эркером и балконом. Неизвестно, как и кем возведенный в неизбывно провинциальной Тасовке. Ходили слухи, что чуть ли не самим Распутиным, который, предвидя революцию, готовил себе тайное гнездо, где собирался отсидеться в смутное время. Хотя чего он забыл в Тасовке, и названия-то которой, наверное, не знал, объяснить не мог никто. Еще одной версией был некий богатый московский купец первой гильдии, из староверов, согрешивший с родной внучатой племянницей, а потом решивший отгрохать ей дом в подмосковной глуши, где и затворить навеки вместе с плодом своего греха. Была ли эта версия ближе к истине, чем первая, не знал никто. Хотя вполне было возможно. Ведь даже известные теперь во всем мире храмы музыки — консерватории — начались с одного-единственного особняка, в котором богатые венецианские купцы затворяли, то есть «консервировали», своих незаконнорожденных отпрысков. Дабы те не создавали им лишних проблем. А музыкой там занимались постольку-поскольку, чтобы удаленные от мира незаконнорожденные детки совсем уж не сошли с ума от безделья… Других подобных домов в Тасовке больше не было. Все остальные старые дома были либо обычными избами, либо вполне привычными купеческими двухэтажными доминами с кирпичным первым и бревенчатым вторым этажами. И именно этим дом и привлек внимание Ирины… Это было пять лет назад, в самый пик ее противостояния с тасовцами. Ее тогда здесь не просто не любили, а ненавидели. Фабрика только-только начала набирать обороты, она, напрягая последние жилы и вертясь как уж на сковородке, вкладывалась в новый цех плиты, в реконструкцию подъездных путей, в обновление автопарка, а тасовцы привычно пытались тащить из цехов, со стройплощадок все, что только можно. Совершенно не задумываясь о том, что если фабрика не превратится в мощную и эффективно работающую структуру, то просто умрет. И тащить с нее можно будет только старые, крошащиеся кирпичи и ржавую арматуру. Как это случилось, например, в соседних Волобуеве и Покровском.

Дом и тогда был сильно разрушен. Но не был обгоревшим…

После того как Ирина, возвращаясь с планерки, велела водителю затормозить возле дома, стоявшего с обрушенной крышей и сиротливо жмущегося к земле под сугробами, и полчаса ходила вокруг него, задумчиво рассматривая развалины, по Тасовке пополз слух, что «богатейка» присмотрела себе особнячок. А когда спустя неделю у дома появились сначала какие-то люди с теодолитами, а затем и новенький забор, слух превратился в уверенность. Никому и в голову не пришло, что сейчас люди со средствами предпочитают селиться не почти в центре убогого и полуразрушенного рабочего поселка, а где-нибудь на просторе. Так что не успели еще завезти на новую стройплощадку весь стройматериал, как однажды ночью дом запылал. Так разгневанный «народ» послал грозное предупреждение всем обворовавшим его буржуям и мироедам…

Ирина приехала на пожарище часов в двенадцать. Она молча вылезла из машины, неся с собой какой-то явно тяжелый сверток, так же молча, в сопровождении Никиты, прошла сквозь злорадно поглядывающую на нее собравшуюся толпу, подошла к торчащим вверх почерневшим, с обрушившимися переплетами окон и потому напоминающим уродливые гнилые зубы стенам и, остановившись, принялась разворачивать принесенный сверток. Толпа качнулась вперед, вытягивая шеи и пытаясь разглядеть, что это еще там напридумывала ненавистная «богатейка». Забор, огораживающий строительную площадку, с этой стороны сгорел практически дотла, поэтому обзор ничто не заслоняло. Ирина отбросила снятую оберточную бумагу, и в ее руках оказался какой-то металлический прямоугольник, ярко блеснувший на зимнем солнце золотом начищенной меди. Народ замер. Ирина приложила медную доску к закопченной стене и кивнула Никите. Тот раскрыл дипломат, достал оттуда строительный пистолет и четырьмя выстрелами прикрепил доску к стене. После чего Ирина развернулась и двинулась обратно к машине.

Когда темно-зеленая «Нива», хрустя изношенными шрусами, исчезла за поворотом, народ подвалил к доске. На ней крупными буквами было выгравировано: «Тасовская школа искусств».

С того момента Ирина больше ни разу не только не подъезжала к этому дому, но даже и не проезжала по этой улице…

Ирина выбралась из машины и остановилась, глядя на почти совсем разрушившийся дом. Некоторое время она смотрела на развалины. За прошедшие четыре года от дома, считай, не осталось уже ничего. А потом Ирина достала из сумочки мобильник и, нажав клавишу быстрого вызова, поднесла к уху.

— Ивар?

— Да, Ирина Борисовна, уже вернулись? Как прошла выставка?

— Отлично, — улыбнулась Ирина, — завтра все расскажу. А сейчас я к тебе вот по какому вопросу. Найди-ка мне подрядчика на… не совсем стандартные ремонтно-восстановительные и строительные работы.

— Не совсем стандартные? Это как?

— Ну… — Ирина глубоко вздохнула и произнесла с каким-то облегчением, будто камень, все это время лежавший у нее на сердце, в этот самый момент не просто упал, а… растворился в воздухе и улетел вдаль легкой дымкой, — я решила, что в Тасовке все-таки будет своя школа искусств.

Глава 7

Отец умер во вторник. Утром. Позавтракал, оделся, чтобы идти на работу, подошел к двери и… тяжело осел на банкетку, схватившись за сердце. Мать отволокла потяжелевшее тело мужа на диван, вызвала «скорую». Та приехала на удивление быстро. Врачи честно отпахали два часа, но… ничего сделать не удалось.

Андрей в тот день был в Париже. На международной конференции по парфюмерии и косметике. Когда мать позвонила ему на мобильник, он досадливо сморщился и нажал кнопку отбоя. Многие говорят, что, мол, заранее знали, предчувствовали смерть близких людей, но у него нигде даже не екнуло. Наоборот, промелькнула мысль, что мать, проводив отца на работу, решила позвонить сыну, осененная какой-нибудь новой идеей, увиденной в телевизоре или почерпнутой в разговоре с соседкой. Но спустя пару минут звонок раздался снова. А затем еще раз. И он понял, что надо ответить, а то это будет продолжаться бесконечно. Вот именно тогда у него и появилось легкое ощущение тревоги. Андрей тихонько выбрался со своего места и выскочил в коридор.

Там он сам набрал номер матери.

— Мама, добрый день, что случилось?

— Андрюшенька… — начала та со слезами в голосе и запнулась, не в силах продолжать. А у него сжалось сердце. — Папа умер.

Обменять билеты удалось с трудом. Все рейсы были забиты. Так что не удалось достать даже бизнес-класс. Только эконом, в котором он не летал лет эдак пять. Но сейчас это было уже неважно.

В салоне «Айрбаса» было людно. К удивлению Андрея, народ забивал верхние полки едва только не чемоданами. От размеров сумок, баулов и кофров просто оторопь брала. Как будто в самолете не существовало багажного отсека. Он уселся на свое место и, откинув голову на спинку, прикрыл глаза. После всего, что случилось, после смерти деда они с отцом как-то постепенно очень сблизились. И иногда он даже в выходной брал билет на самолет, чтобы прилететь из Москвы в родной Питер и погулять с отцом по Летнему саду, а потом, вечером, посидеть на кухне с бутылочкой пива и поболтать о всяком-разном…

От мыслей о прошлом его отвлекла шумная компания, двигающаяся по салону в его сторону. Трое молодых людей с весьма рельефными фигурами и в кричаще-модном, как говорят нынче, прикиде и три девушки стандарно-целлулоидного вида. Все были изрядно навеселе и к тому же размахивали уже открытыми бутылками. Так что веселье, скорее всего, только разгоралось.

Когда вся компания с шумом и гамом устроилась за его спиной, он только поморщился и еще раз посетовал про себя на то, что не удалось достать бизнес-класс.

Его терпения хватило лишь до половины полета. Компашка усосалась купленным в «дьюти-фри» виски (хотя везти из Франции виски — полный моветон) по самые брови и пошла вразнос. Девицы визжали, парни орали, а один, похоже, самый заводила, стал домогаться одной молоденькой стюардессы с любой стороны оскорбительным предложением — прямо здесь устроить стриптиз. Он орал, что это просто преступление — скрывать такую фигурку под платьем, и швырялся смятыми бумажками достоинством в сотню евро. Никакие увещевания персонала на него не действовали, а когда ему пригрозили, что в Шереметьево его будет ждать милиция, начал орать, что он крутой, что и папа у него крутой и что он всю эту милицию видел в… и на…

Андрей терпел долго, пытаясь закрыть глаза и не обращать внимания. В конце концов, есть персонал и утихомиривать разбушевавшихся пассажиров — их работа. Но все-таки не выдержал. Встал и повернулся к компашке.

— Молодые люди, вы не могли бы вести себя потише.

— Чего? — пьяно осклабился заводила.

Их пытались утихомирить уже многие из пассажиров. Сначала женщины (вот ведь странно, почему среди русских первыми разбушевавшихся хулиганов пытаются укоротить именно женщины?), а потом и некоторые мужики покрепче. Но как-то в розницу и не переходя к решительным действиям. Что, как он знал, подобных типов только раззадоривает. Так что «общение» как бы уже прошло так называемую «культурную» стадию. То есть сейчас уже не должны были употреблиться слова, с которых начал Андрей, а более подходящим было бы: «Заткнись, урод — пошел на …»

— Понимаете, — совершенно спокойно продолжил Андрей, — я лечу на похороны отца, и у меня сейчас не слишком спокойное душевное состояние. А ваше поведение меня провоцирует на какой-нибудь эксцесс.

— Чего? — На этот раз в голосе прозвучало недоумение. Столь сложные фразы выходили за пределы понимания затуманенными алкоголем мозгами.

— У человека горе, понимаешь ты, урод? — попытался в очередной раз достучаться до чего-то человеческого какой-то пассажир, похоже, тоже уже находящийся на грани. Но бесполезно. Это довольно красивое, сформированное умелым тренером в явно дорогом фитнес-клубе тело молодого и симпатичного человека, одетое, наверное, в самых дорогих бутиках улицы Риволи, сейчас до самых кончиков заполняло радостное и чувствующее свою (настоящую или мнимую, неизвестно) безнаказанность быдло.

— Пошел на х… — привычно-радостно промычало оно и… захрипело, опрокинувшись на спинку собственного кресла.

Все замерли, и потому голос Андрея разнесся в абсолютной тишине:

— Понимаете, мальчики, в мое время молодые парни считали для себя… престижным учиться сражаться. А не просто скульптурно надувать мышцы на тренажерах. Поэтому мы качали их в секциях бокса, самбо или карате, а не на… беговых дорожках, велотренажерах или массажных в дорогих фитнес-клубах. А потом мы шли служить, служить своей стране. В армию. Где нас тоже учили сражаться. Причем неплохо. И потому я могу убить вас… как минимум пятью разными способами. Например, вот этот удар, — Андрей кивнул на все еще судорожно хрипящего и держащегося за горло красавчика, — нанесен приблизительно в четверть силы от того, чтобы убить, и в половину от того, чтобы обеспечить ему месяц на больничной койке с парой гарантированных операций на трахее. Желаете испытать еще парочку?

Несколько мгновений в салоне висела тишина, а потом какая-то из девиц прошипела:

— Ты, дурак! Знаешь, кто у него папа?

Андрей пожал плечами:

— Может быть, ты и права. Но папа — там, — он показал рукой по направлению движения самолета, — а это… — он на мгновение запнулся, а затем, улыбнувшись легкой злой улыбкой, выдал пришедший ему в голову каламбур: — «Дерьмо без папочки» я превращу в котлету здесь. И сейчас. Причем все присутствующие подтвердят, что он меня спровоцировал. — Андрей наклонился к пацанам. — Расклад понятен?

Те молча закивали.

— Отлично. — Андрей вежливо улыбнулся и закончил уже ставшей стандартной фразой, сейчас звучавшей издевательски: — Спасибо за ваше согласие на сотрудничество…

Его встречал Сема. Уже сидя в машине и слушая, как тот рассказывает ему, что сделано для подготовки к похоронам, Андрей не выдержал и зло выругался себе под нос.

— Что-то не так? — озадаченно спросил Сема.

— Да нет… — Андрей мотнул головой, — все нормально, просто… был один инцидент во время полета.

Он коротко рассказал о происшедшем.

— Да уж… элита, мать ее, — выругался Сема. А потом, подумав, внезапно выдал:

— А знаешь, отчего все? Просто у молодых ребят нормального… образца нет. Причем не только у нас, в России. А везде. Помнишь, как Марк говорил, что и появление, и столь бурное распространение в богатых странах всяких там экстремальных видов спорта вызвано не только теми причинами, что обычно приводят социологи, а еще и тем, что всемерное насаждение так называемых «идеалов демократии» отняло у западной молодежи возможность стать этими… как его…

— Светлыми паладинами, — напомнил Андрей.

— Во-во, ими, — согласно кивнул Сема. — Мол, самый высший идеал — это «простой человек». Крестьянин то есть. А среди крестьян паладинов отродясь не было. Не крестьянское это дело. Крестьянину бы копеечку к копеечке копить, а куда-то скакать, за что-то там жизнью рисковать — это блажь.

— Да уж, Марк тебе изрядно мозги прочистил, — усмехнулся Андрей.

— Марк — голова, — не стал спорить Сема, — только ведь мы все это с тобой, Андрюха, и сами знали. То есть не знали, конечно, но чувствовали. А то чего бы мы в офицеры пошли? Ведь если человек надевает погоны, то, что бы там ни говорили, он принимает на себя обязательство, если уж так сложится — закончить свою жизнь гораздо раньше, чем ему отведено природой. Голову, так сказать, положить за друга своя, за страну свою и за людей. А это, знаешь ли, совершенно из той же области.

Похороны прошли хорошо. Если об этом событии можно так сказать. Тихо и как-то благостно. Проводить отца народу пришло много. И со старой службы, и с новой. Мать за эти несколько дней как-то резко сдала… но и как-то помягчела.

А на третий день, когда все гости уже разъехались, сказала Андрею:

— Вот мне теперь и жить-то незачем.

— Ты чего это, мама? — опешил тот.

Мать слабо улыбнулась:

— Понимаешь, Андрейка, мы с ним ведь очень… неровно жили. Мне все казалось, что он что-то делает не так, упускает какие-то возможности, ведет себя неправильно с важными людьми. А сейчас понимаю, что суета все это. И так горько оттого, что, может, каждая моя ссора у него по минуточкам жизнь отнимала… — Она запнулась, сглотнула, а потом тихо продолжила: — Я ведь последнее время ему лекарства покупала. К врачу бегала, чтобы рецепт выписать. На работу звонила, напоминала, чтобы капли свои не забыл принять. С утра вставала кашу варить, потому как с его желудком ему лишь это и можно было. Котлетки на пару готовила. А что мне теперь делать-то? — И она тихо заплакала.

— Мам, — потерянно произнес Андрей и прижал ее к себе, — ну не плачь. Папы нет, но ведь я еще у тебя есть.

— А тебе-то я зачем нужна? — горько усмехнулась мать. — Ты сам жить привык. И детишек у тебя тоже нету. Так что я для тебя одна обуза. — Она вздохнула и тихонько прошептала: — А мне бы так хотелось с внуками понянчиться…

К его удивлению, эта тема внезапно возникла спустя несколько дней. В совершенно другой компании, вроде бы абсолютно не имеющей отношения к той жизни, которую вела его мать. В тот момент, когда они, в довольно широком составе, обедали в «Ноа». Они собрались, чтобы поговорить о докладе, который Виктор готовил для Совета предпринимателей при президенте. То есть решили совместить, так сказать, приятное с полезным.

— Андрей, а ты не думал о ребенке? — внезапно спросил Марк. Андрей замер, поднеся вилку ко рту, пораженный столь внезапно возникшей, но так перекликающейся с недавним разговором с матерью темой.

— Нет. — Он положил вилку на стол.

— Зря, — спокойно сказал Марк.

С любым другим Андрей отшутился бы или, наоборот, жестко оборвал затронутую тему, но не с Марком. В их маленькой компании Марк был кем-то вроде «консультанта по онтологии», как обозвал его Сема. Причем он на полном серьезе доказывал, что вот, мол, несмотря на весь свой опыт они же не стесняются нанимать, скажем, психологов. Или коуч-тренеров для персонала. А вот должность юрисконсульта так вообще в штате. И не одного, а целого юридического отдела. И финансовый аудит они, как современная компания, вообще заказывают сторонним фирмам, хотя у них у самих в штате полно бухгалтеров, аудиторов и иных финансистов. А вот в том, что касается онтологии, большинство считает, вот, мы, мол, сами с усами. И это при том, что и само слово-то кое-кто не знает, а некоторые узнали совсем недавно. Так что то, что у нас есть Марк, уверенно заявлял Сема, то есть этот самый «консультант по онтологии», является для нас самым что ни на есть важным и уникальным ресурсом. Сильно увеличивающим способность их пока еще небольшой дружеской компании, представленной людьми, уже состоявшимися в разных областях, к выживанию и успеху. Он вообще всегда слушал Марка очень внимательно. И это Сема-то…

Поэтому Андрей несколько мгновений подумал, а затем спросил:

— А почему ты задал мне этот вопрос?

Марк пожал плечами:

— Понимаешь, мне кажется, что у тебя зарождается некий кризис, пережить который без ребенка тебе будет гораздо тяжелее, чем с ним.

— И что? — тупо спросил Андрей, не зная, как реагировать. То ли все-таки дружески послать, то ли срочно бежать на улицу, ловить первую попавшуюся женщину и уговаривать ее немедленно стать его женой. Впрочем, и бежать никуда не надо. Достаточно взять мобильник, войти в телефонную книгу и выбрать один из доброго десятка номеров. Любая из этих молодых продвинутых девочек с формами модели и умением стильно одеваться примется просто визжать от восторга, сделай он ей предложение выйти за него замуж. Вот только в качестве матери его детей он их представить не мог. Как подружку на час, на ночь, на неделю (тем более если эта неделя в Ницце или на Мальорке) пожалуйста, а как мать — нет, никак. Потому что всю свою сознательную жизнь эти девочки старательно культивировали в себе как раз те качества, которые никак не подходили матерям.

— Да ничего, — пожал плечами Марк, — просто подумай.

И, повернувшись к Виктору, продолжил как ни в чем не бывало:

— Знаешь, а ведь у тебя интересный доклад получается. Вроде весь такой экономический, но совершенно не про экономику.

— А про что же? — удивился Виктор.

— Про элиту.

И все задумались.

— Понимаете, — мягко продолжил Марк, — даже вы пока еще не элита. А только те, кто может ею стать. Хотя вам это сделать много легче, чем другим.

— Почему же это? — серьезно спросил Андрей, не потому, что не имел никакого ответа, а потому что знал, что не всякий для тебя вполне очевидный ответ есть верный.

— Ну хотя бы потому, что с вами случилось остаться хорошими людьми. И при этом стать успешными.

— Так уж и случилось? — усмехнулся Виктор.

— Ну ты же понимаешь, что я несколько утрирую, — улыбнулся Марк, — но всего лишь несколько. Потому что, в пределе, да, случилось. И это ваш выигрыш. Вы намного, на несколько весьма и весьма крутых ступенек ближе к тому, чтобы стать элитой… А многим другим только еще предстоит на эти ступеньки подняться.

— Предстоит? — не поверил Андрей. — То есть ты хочешь сказать, что сначала можно стать сволочью и подонком, а потом вдруг раз — и превратиться в хорошего человека?

— Ну да, — невозмутимо ответил Марк, а потом уточнил: — То есть я имел в виду несколько иное. Скорее тех, с кем случилось оступиться, кто просто поддался некоторым жизненным обстоятельствам, но раз уж ты так обостряешь, то да. И так тоже. И пример старцев это очень хорошо доказывает.

— Кого?

— Старцев. Духовных учителей России. Тех, к кому даже цари приходили на исповедь и для благословения.

На некоторое время над столом повисла тишина. Все напряженно размышляли над словами Марка.

— И как это? — выразил общее недоумение Сема.

— Дело в том, — пояснил Марк, — что значимая часть из них довольно долго были татями.

— Кем?

— Татями. То есть разбойниками и душегубами.

И эти слова вызвали новую волну тишины. А спустя некоторое время Марк тихо добавил:

— Смотрите, слова править и правда имеют один корень. Потому что одно невозможно без другого. И я бы присовокупил еще одно слово — правила. Потому что это именно то, что является продуктом, создаваемым элитой. Не деньги, не новые бизнесы, не говоря уж о всяких внешних атрибутах типа моды. Вы же сами видите, что все это сегодня создают обычные, мм, ну, скажем условно, крестьяне. Потому что очень существенная часть тех, кто сегодня считает себя элитой страны, в лучшем случае, я подчеркиваю, в лучшем случае этакие условные крестьяне, понятно, что я имею в виду не занятие, а лишь крайне примитивизированную систему ценностей. А то и просто скот… быдло. Причем часто даже кичащееся этой своей быдлостью… правда, называя это почему-то свободой… Но даже у таких есть шанс. Если они начнут не «рубить бабло» для красивой жизни, а править своими Владениями. То есть своими бизнесами, своим делами, ибо в отличие от, скажем, Средневековья сегодня Владения это уже далеко не только земельный капитал, то есть территория. А и финансовый, и промышленный, и даже виртуальный. Ибо и тот, и другой, и третий имеют не только все значимые юридические атрибуты, но и наполнены людьми, неким образом живущими внутри них. И, опять, смотрите, вы уже пытаетесь это делать и потому опять впереди… Так вот если они начнут по-настоящему править ими, то есть задавать им правила, неким личным участием, примером внедрять для тех, кто, так сказать, живет в этих Владениях, праведные, то есть соответствующие правде образцы… и, смотрите, через это и некоторым образом править страной… Причем, заметьте, я ничего не говорю о политике и политической власти. Потому что это совершенно другое дело. Скажем, у тех же старцев не было никаких высоких чинов даже в церковной иерархии — монахи и монахи… Вот только тогда они и станут элитой. — Марк окинул всех взглядом и, улыбнувшись, тихо закончил: — Даже если до этого многие из них были татями.

Все некоторое время сидели, напряженно размышляя над его словами, а затем Виктор, усмехнувшись, произнес:

— Я знаю, как назову теперь свой доклад. — Он обвел всех взглядом и твердо закончил: — «России нужны князья, а не тати!»…

А на следующий день у него зазвонил телефон. Личный. Оставшийся еще с тех времен, когда у него был всего один мобильник. Андрей несколько мгновений недоуменно смотрел на незнакомый номер, но затем решился и нажал кнопку ответа.

— Привет, Данилов, — раздался в трубке знакомый, но уже давно забытый голос, — ты так и не сменил номер. Не хочешь пригласить девушку в ресторан?

Он назначил встречу в небольшом японском ресторанчике «Маленькая Япония». И приехал туда на такси. Решил не брать свою служебную машину, сам не понимая почему. Какое дело успешной американке до его нынешних финансовых успехов и свершений?

Тина уже сидела в кафе. Когда он появился, она встала и, протянув ему обе руки, просто сказала:

— Данилов, ты даже не представляешь, как я рада тебя видеть.

Андрей улыбнулся и протянул ей букет, который купил тут же, на углу. Она выглядела потрясающе. Нет, время, конечно, оставило на ней некоторые следы, но они ее абсолютно не портили. Если можно было так выразиться, она из совершенно потрясной девушки превратилась в… совершенную женщину.

— Я тебя тоже. Давно приехала?

— Две недели назад.

— А что же сразу не позвонила?

Тина пожала плечами:

— Да так… сглупила.

Вечер прошел на удивление хорошо. Тина была на редкость спокойна и как-то по-домашнему мягка. Из нее напрочь исчезла прежняя настороженность охотницы, даже вроде как на ни к чему не обязывающей прогулке все равно продолжающей выслеживать лакомую добычу. Сегодня она совершенно точно никого не выслеживала. А просто тихо получала удовольствие от встречи со старым… вот черт, и не определишь, кем они друг другу приходились. Знакомыми? Ну да, наверное, если, конечно, забыть ее «А если я научусь?». Его вдруг кольнуло сожаление, оттого что когда-то давно он даже не попытался воспользоваться шансом, который предоставлял ему ее тот самый сакраментальный вопрос. Но этот вечер совсем не хотелось портить сожалениями.

О своей американской жизни Тина особенно не рассказывала. Отшучивалась больше. Но и так было видно, что все отлично. Женщины, у которых крупные проблемы, ТАК выглядеть не могут.

Когда они сели в такси, он предупредительно спросил:

— Куда тебя отвезти?

Тина повернулась к нему и, одарив его ослепительной улыбкой, внезапно спросила:

— А ты не хочешь показать мне свою квартиру?

Андрей замер. Да уж, на столь откровенное предложение он не надеялся. Хотя и нельзя сказать, чтобы втайне… нет, не мечтал, а просто не испытывал сожаление оттого, что столь роскошная и успешная женщина наверняка оскорбится, если он хотя бы намекнет об этом. Тина молча смотрела на него.

— Ну… да, — несколько ошарашенно ответил он и назвал таксисту свой адрес…

Потом, когда они лежали рядом на скомканных и мокрых от пота простынях, он тихо спросил:

— Зачем тебе это?

— Надо было, — ответила она и тяжело вздохнула.

Андрей криво усмехнулся:

— Захотелось наставить рога американскому мужу?

Он ожидал взрыва, но Тина отреагировала необычно:

— Не надо, Данилов, тебе не идет.

— Что? — не понял он.

— Изображать из себя циничного подонка.

Некоторое время они лежали молча. Но затем он вновь, с мягкой настойчивостью, спросил:

— А все же почему?

Тина несколько мгновений размышляла, а затем, коротко вздохнув, внезапно решилась:

— Знаешь… святые отцы были правы.

— То есть? — не понял он.

— Ну, когда говорили, что, если Господь хочет наказать человека, он воплощает в жизнь все его самые сокровенные мечты.

Андрей молчал, боясь спугнуть эту внезапно возникшую между ними тоненькую ниточку откровенности.

— Я ведь, Данилов, получила все, о чем мечтала: богатого мужа, собственный дом, «Мустанг», ежегодные две недели летом на Багамах и рождественскую неделю скидок в Лондоне… Только, как выяснилось, это все чушь и блажь. И на самом деле мне ничего этого не надо было.

— А что надо? — тихо спросил Андрей.

— А мужика нормального, — так же тихо ответила Тина и, повернув к нему лицо, легонько коснулась своими безупречно вычерченными губами его обнаженного плеча.

— А Фил что, был ненормальным?

— О-о нет… То есть да, нормальным. По-американски. Стопроцентно нормальным американским мужчиной. Двинутым на стремлении к успеху. И я для него была еще одной… виньеточкой в старательно выписываемой им, всей его жизнью, иконе воплощенной американской мечты по имени Фил Паттерсон. Так же, как дом, «порш» и личный вертолет. Нет, он, скорее всего, предпочел бы в качестве жены звезду «Плейбоя». Но Анна Николь Смит внушила всем американским мужчинам, что звезды «Плейбоя» — стервы и суки. Так что он обошелся товаром чуть ниже уровнем. А что, моя морда, конечно, не украшала обложку или, там, разворот «Плейбоя», но тоже ничего. К тому же три языка и два образования. Плюс этакая русская экзотинка.

— И чего же тебе не хватало?

— Ох, Дани-илов, — усмехнулась Тина, — ты хоть представляешь себе, как тошно, когда на твою нормальную русскую бабскую истерику тебе ледяным тоном отвечают: «Дорогая, мы должны в понедельник обсудить это с твоим психотерапевтом». Они же там все неживые. Куклы какие-то. Причем сами-то себя считают не только живыми, но и единственно реальными. А весь остальной мир — грязь и отсталость. Фил же искренне считал, что я должна быть ему по гроб жизни благодарна только за то, что он «дал мне шанс попасть в Америку».

Андрей мысленно пробежался по своей телефонной книге, представил, скольким из тех, кто был там записан, всего того, что Тина получила, хватило бы с головой. И так же мысленно покачал головой. Уж слишком большой процент получался. Да уж, вот она, экспансия американских ценностей во плоти. Молодых, прямо-таки картинно красивых и незакомплексованных баб — море, а жениться не на ком!

— Значит, ты теперь обеспеченная бывшая американская жена?

— Нет, — мотнула головой Тина, отчего ее мокрые от пота волосы ударили ему по плечу.

— Как нет?

— А так, — рассмеялась она. — У нас же был брачный контракт. И раздельные траты. Ну, то есть он мне время от времени делал подарки. И, пока я еще не пошла работать, я пользовалась его кредитной картой. Но в остальном каждый жил за свой счет. Так что когда он мне с апломбом объявил, что, подав на развод, я останусь нищей, будучи совершенно уверенным, что приводит просто убийственный аргумент, я только рассмеялась ему в лицо и ушла. Не взяв ничего не только из его подарков, но и из того, что купила себе сама. И даже не стала нанимать адвоката. Мой личный счет он все равно не сумел бы заблокировать, а там на билет домой и на первое время здесь вполне хватало.

— И что теперь? — спросил Андрей.

— Не знаю, — пожала плечами Тина, — буду жить. Здесь. Дома. Я там стала неплохим специалистом по американскому патентному праву. Так что не пропаду… Я, как приехала, первую неделю каждый день ревела. Иду по Бульварному, а слезы из глаз так и катятся… Знаешь что, Данилов, — она перевернулась на живот и посмотрела ему в глаза, — мне от тебя ничего не надо. Ни денег, ни подарков, ни ресторанов. Хватит, наелась! А если чего захочется — сама заработаю. Просто… будь рядом. Хоть иногда, время от времени. А то я тут посмотрела — у нас-то тоже нормальных мужиков сейчас раз-два и обчелся. Все какие-то клоны Фила, с разными извращениями.

Андрей улыбнулся:

— Нет уж, шалишь, у нас пока еще нормальных мужиков хватает. Это я тебе точно говорю. И, знаешь. — Он на мгновение замолчал, немного испугавшись того, что собирался сейчас произнести, но затем, мысленно жахнув шапкой о землю, решительно произнес: — Мне кажется, что тебе надо срочно учиться делать пельмени.

Глаза Тины вспыхнули, губы дрогнули, но она сдержалась и тихо сказала:

— Дурак ты, Данилов… Я и так умею.

Эпилог

«…В самолете кресло рядом с Сергеем занял пожилой немец. Впрочем, немцев на берлинском рейсе было большинство. Первые полчаса немец как-то странно ерзал, поглядывая на Сергея. Причина подобного поведения выяснилась, когда он извлек из дьютифришного пакета бутылку своего родного шнапса и предложил Сергею составить ему компанию. Сергей хмыкнул про себя. Похоже, немец жил в России долго и успел пропитаться русскими привычками. Вот и сейчас, хоть он и купил „ностальгический“ шнапс, однако выпить в одиночку ему казалось как-то неправильно. Впрочем, можно было не сомневаться, что русская водка едет в фатерлянд где-то в глубине багажного отсека, мирно покоясь в его чемодане.

Первые три стопочки пошли хорошо, как говорится, соколом, но затем физиономия немца приобрела багровый оттенок и „Остапа понесло“.

— Вы, русские, — снобы. Отхватили себе самую богатую страну мира и считаете, будто Господь осеняет вас своей благодатью. Мол, рай на земле расположен вот на этой восьмой части света от Владивостока до Бреста, а что там происходит в остальном мире, вас не касается.

— Ну почему же не касается? — хмыкнул Сергей, умом понимая, что спорить с пьяным бесполезно, но не в силах преодолеть задиристость, также вызванную винными парами. — Очень даже касается. Я вот, например, лечу в Берлин, буду работать в Германии.

— Ну так это в каком-нибудь вашем глобальном концерне, вероятно? — Немец махнул рукой. — Это только лишь доказывает мои слова. Вам, непонятно за какие такие заслуги, досталась самая богатая страна, тут и дурак справится. А вот попробовали бы, как мы, — вечно в войнах, вокруг одни соперники и конкуренты…

— Да уж, — хмыкнул Сергей, — у нас всю дорогу тишь да благодать. И монгольских орд не было, и Наполеон, слава богу, мимо прошел, и революций с гражданскими войнами избежали, и кто такой Гитлер — вообще не слышали.

— А не надо сарказма, — вскинулся немец, — подумаешь, монголы, азиаты на низкорослых лошадках. Это вы из них делаете грозных врагов. А Наполеон и Гитлер всем подгадили. И Германии прежде всего. У вас что: пришли — ушли, годик-другой, и все. А у нас они гадили ДОЛГО. Но мы все равно поднялись. Пусть и не как Россия, но… — Тут у немца, видимо, пересохло в горле, потому что он внезапно запнулся, сцапал стопку и, рявкнув: — Прозит! — опрокинул ее в глотку.

— Ага, годик-другой, — раздраженно бросил Сергей, — только я бы советовал вспомнить, что к нам они тоже собирались прийти НАДОЛГО, и этот годик-другой мы им устроили САМИ.

Похоже, в его тоне проявилось что-то, от чего немец решил сбавить тон.

— Не обижайтесь, Сергей, — примирительно начал он, — я не хотел вас задеть. Россия — великая страна и все такое, просто у нас в Германии сейчас трудные времена. Я бы тоже не хотел уезжать из Германии, но вынужден работать в России… И у вас ведь, в конце концов, были трудные времена, я помню, в пору моей молодости многие из ваших сограждан также устремились в Германию, большинство их мечтало получить немецкое гражданство… и вообще тогда Россия была не такой… успешной.

— Да, — примирительно кивнул Сергей, — в нашей истории не раз наступали трудные времена — смуты, поражения в войнах, революции, но ведь в этих трудностях кроется новый шанс. Это же…

— Время Вызова, — усмехнулся немец, — знаю-знаю. Просто удивительно, как вы сумели из того, что для всех остальных является трагедией и временем крушения надежд, сотворить новый ресурс развития.

— Почему это сотворить? — удивился Сергей. — А разве может быть по-иному?

— Может, — вздохнул немец, потом вновь наполнил стопки и, приподняв свою, буркнул: — Прозит.

— Вы этого помнить не можете, — продолжил он, — а я помню, как у вас было, когда рухнул ваш Советский Союз… Нищета, разруха, миллионы людей уезжали из страны, считая, что у них здесь нет никакого будущего. А те, кто оставался, им страшно завидовали и мечтали о том, чтобы им тоже представился шанс уехать… Как все изменилось. — Он покачал головой. — Один ваш коммунистический классик как-то сказал: „Идеи, овладевая массами, становятся материальной силой“. Когда у вас появилась эта самая идеология Времени Вызова, на Западе многие смеялись. Мол, русские жить не могут без какой-то идеологии и потому снова изобретают себе очередной коммунизм. Где они теперь, эти насмешники? — Немец развел руками. — А ведь вроде все так просто: любые трудности — это испытание, вызов, новый шанс. Возможность подняться над собой… И опасность потерять себя. И чтобы этого не произошло, храни в себе четыре ценности: верность слову, ценность жизни, язык и служение разнообразию. Вот этим служением разнообразию вы всех и зацепили…

Сергей, для которого все эти слова были частью его жизни еще со школьной скамьи (ну, может, в полном объеме, когда они вообще впитались, так сказать, в кровь, — с армии), пожал плечами:

— Так это вроде как уже не только наше.

— Ну да, ну да, — закивал головой немец, — и это есть очень сильный ресурс России. В мое время… ну, когда я был молодым, у нас были очень модными так называемые „общечеловеческие ценности“. И это был серьезный ресурс Европы. Вернее даже, всего Запада. Мы диктовали всему миру, как ему надо жить, и все остальные вынуждены были ломать себя и тратить множество ресурсов, чтобы соответствовать… они были вынуждены подстраиваться под нас. А теперь на коне вы…

— Но мы же никого не ломаем? — удивился Сергей. — Наоборот — служение разнообразию…

Немец снисходительно усмехнулся:

— Да-да, конечно, вы декларируете, что даете шанс обрести себя любому — мусульманину и иудею, христианину и атеисту, русскому и таджику, татарину и марроканцу, вот только устроиться у вас на работу какому-нибудь курду или арабу практически невозможно. А иммиграционные законы имеют тенденцию дрейфа в сторону драконовских.

— Э-э нет, вы не путайте. У меня в смене ребята шести национальностей. Мукута, например, вообще из Кот д'Ивуара. Дело в том, что он наш. Мы же не возглашаем просто разнообразие. Нам нужны еще верность слову, ценность языка… Выучи язык, узнай и научись уважать наши законы и традиции — и милости просим. В конце концов, чем курд внешне или, скажем, по верованиям так уж отличается от афганца? А ведь вторые в России вполне успешны.

— Вот-вот, — вздохнул немец, — в том-то и соль. А вы думаете, отчего сейчас в мире так много русских школ? Просто, как выяснилось, чтобы приватизировать, то есть сделать своей эту вашу идеологию Времени Вызова, надо хорошенько погрузиться в вашу культуру и менталитет. То есть, оставаясь самим собой, необходимо еще и стать немножко русским. Иначе не очень получается. Вот я и говорю, что теперь уже вы заставляете мир подстраиваться под себя… — И немец накатил себе еще стопочку…»

* * *

Господин Каспар закрыл книгу, аккуратно перевернул ее лицевой стороной вниз, и, подняв взгляд, упер его в молодого парня, только что появившегося на балконе. Несколько минут он рассматривал его с легкой улыбкой. А затем быстренько изменил выражение лица на несколько восхищенное и, вскочив на ноги, бросился к парню:

— Простите, вы не Родион Плотников?

Парень вздрогнул и настороженно покосился на господина Каспара:

— Да, а что?

— Да нет, ничего, просто я читал вашу книгу. Я и узнал-то вас, потому что на последней странице обложки опубликована ваша фотография. Это ведь вы, правда?

Парень ошарашенно моргнул. Похоже, такого он не ожидал.

— Ну-у-у… да.

Господин Каспар поймал его руку и проникновенно потряс.

— Спасибо, очень хорошая книга. Да вы присаживайтесь…

Парень покраснел от смущения и удовольствия и осторожно опустился на стул.

— Знаете, даже не ожидал… она вышла таким маленьким тиражом… всего пять тысяч… да и продавалась не очень…

— Да вы что? — удивился господин Каспар. — А мне очень понравилось. Ну ничего, я думаю, у вас еще будут и новые книги, и большие тиражи. А может быть, вы сумеете даже написать Книгу из тех, что меняют людей, заставляют их становиться именно людьми.

— Ну… я о таком пока даже и не думаю…

— И не надо, — усмехнулся господин Каспар, — потому что такая книга никогда не пишется одним человеком. Сначала вам придется отыскать свой путь, своих «со-ратников», своего «князя», или, может, самому стать таковым. Впрочем… вряд ли. Если вы станете «князем», я сильно сомневаюсь, что у вас останется время на книги…

— Князем, — удивленно повторил парень, — как это?

— Вы поймете, — успокаивающе кивнул господин Каспар. В этот момент у парня зазвонил мобильник. Он вытащил телефон, глянул на экранчик, и его лицо просияло.

— Прошу прощения, — буркнул он и, вскочив со стула, отбежал к балюстраде. — Ну как ты? — послышался его возбужденный голос. — А он? А как он ел? А сейчас что делает, спит?

— Это он? — Господин Бальтазар указал подбородком на закрытую книгу.

— Да, — улыбаясь, ответил господин Каспар.

— Значит, Книга все-таки будет написана?

— Непременно, — кивнул господин Каспар, и оба понимающе переглянулись. Ибо это означало, что и та страна, о которой будет написана эта книга, страна, точнее держава, которая явила миру пример пути, вернее, даже возможности вязи, целого кружева, сотканного из множества путей, тоже непременно будет построена. Ибо это было именно то, чего они хотели, о чем мечтали, когда пришли в эту страну.

— А Он не любит проигрывать… — задумчиво произнес господин Мельхиор и неторопливо отхлебнул кофе. — Ну наконец-то и здесь появился мой любимый «Блю маунтин».

Но ни господин Бальтазар, ни господин Каспар его не поддержали. Они молча смотрели на дальний угол балкона. Все, кто находился на балконе, видели там очень представительного и значительного мужчину. ОЧЕНЬ представительного и значительного! И он был явно чем-то очень сильно рассержен. Хотя и пытался держать себя в рамках. И потому все старательно отводили от него взгляд, а некоторые из посетителей, самые нестойкие или наиболее приверженные идеологии «моя хата с краю» уже торопливо покидали балкон. Но для господ Каспара, Бальтазара и Мельхиора там не было никакого мужчины. Там была… пустота. Вернее ПУСТОТА, ибо она и была тем самым ВРАГОМ, с которым они сражались уже… впрочем, зачем это знать… очень долго, от сотворения мира… Та самая пустота, которая пожирает ту маленькую искорку, из которой любой человек может вырастить нечто под названием душа… или не вырастить. И в этом случае ВРАГ одерживает очередную победу. Он бы давно уже победил, если бы каждая выросшая душа не весила много больше, чем пустота, занявшая ее место в сердцевине другого человека. И они трое трудились над тем, чтобы таких душ в этом мире становилось все больше и больше. Пока каждая из подобных искорок не сумеет загореться… Впрочем, возможно, такое не произойдет никогда. Ведь далеко не в каждой раковине моллюска вырастает жемчужина. Более того, моллюск без жемчужины гораздо счастливее. Ибо просто жрет и испражняется, не испытывая никаких неудобств и не прикладывая никакого труда. И только если внутрь створок попадает песчинка, заставляющая его страдать и изменяться, только тогда моллюск создает НЕЧТО, значимое и ценимое уже в другом, более сложном и многогранном мире, чем тот, в котором живет он сам…

— Уф, — радостно выдохнул Родион, подходя к столику, — у меня это… два дня тому назад сын родился.

— Вот как, — благосклонно улыбнулся господин Каспар, — и как назовете?

— Сергеем… — радостно улыбнулся молодой писатель.

Примечания

1

То есть старую в обмен на новую с доплатой разницы в цене.

2

Болевой прием в стойке.

3

Очень неприятный бросок с падением.

4

Болевой прием.

5

Уходить с болевого приема через «мост».

6

Самуэльсон Пол Энтони — американский экономист, лауреат Нобелевской премии по экономике.

7

Друкер Питер — классик современного менеджмента.

Content

Роман Злотников
Время Вызова. Нужны князья, а не тати

К читателям

Часть I Оттолкнуться от дна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть II Пройти сквозь шторм

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть III Расправить крылья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Эпилог

Примечания