Кунц Дин

Казино смерти

Дин Кунц

«Казино смерти»

Эта книга посвящается Трикси, хотя она никогда ее не прочитает. В самые сложные моменты, когда я в отчаянии застывал над клавиатурой, она всегда могла рассмешить меня. В ее случае сказать «хорошая собака» значит ничего не сказать. У нее отзывчивое сердце и добрая душа, она — ангел о четырех лапах.

Незаслуженные страдания — есть искупление.

Мартин Лютер Кинг-младший

«Посмотрите на эти руки, о господи, эти руки много трудились, чтобы вырастить меня».

Элвис Пресли, у гроба матери

Глава 1

Проснувшись, я услышал, как теплый ветер позвякивает жалюзи на открытом окне, и решил, что это Сторми, но ошибся.

Дующий из пустыни ветер чуть-чуть пах розами, которые еще не расцвели, а в основном пылью: уж она-то цветет в Мохаве двенадцать месяцев в году.

Осадки в нашем городке Пико-Мундо выпадают только короткой зимой. Но в эту теплую февральскую ночь природа нас дождем не порадовала.

Я надеялся услышать затихающий раскат грома. Но если гром и разбудил меня, то прогремел он во сне.

Задержав дыхание, я прислушался к тишине и почувствовал, что тишина прислушивается ко мне.

На электронных часах, которые стояли на прикроватном столике, высвечивалось время — 2. 41.

Поначалу я подумал, а не остаться ли мне в кровати. Но, увы, теперь я сплю уже не так хорошо, как в молодости. Мне двадцать один год, и я сильно постарел с тех пор, как мне было двадцать.

В полной уверенности, что в комнате я не один, ожидая найти двух Элвисов, наблюдающих за мной, одного — с озорной улыбкой, второго — с озабоченным лицом, я сел и зажег лампу.

В углу обнаружился только один Элвис: из картона, в человеческий рост, часть декораций, которые стояли в фойе кинотеатра на премьере фильма «Голубые Гавайи». В гавайской рубашке и с гирляндой цветов на шее, он выглядел уверенным в себе и радостным.

В 1961 году ему было чему радоваться. На «Голубые Гавайи» народ валил валом, альбом в чартах поднялся на первую строку. В тот год у него вышло шесть золотых пластинок, включая песню «Не могу не влюбиться», и он сам влюбился в Принциллу Больё.

Чему он радовался меньше, так это отказу, по настоянию его менеджера, Тома Паркера, от главной роли в «Вестсайдской истории» в пользу посредственного фильма «Иди за этой мечтой». Глейдис Пресли, его любимая матушка, уже три года как умерла, но он по-прежнему остро чувствовал эту тяжелую для него утрату. Ему исполнилось лишь двадцать шесть, но у него уже возникли проблемы с лишним весом.

Картонный Элвис улыбается всегда. Вечно молодой, неспособный на ошибку или сожаление, нечувствительный к горю, незнакомый с отчаянием.

Я ему завидую. Моего картонного двойника, каким я когда-то был и каким уже никогда не стану, увы, нет.

Свет лампы открыл присутствие еще одного персонажа, который, судя по всему, некоторое время наблюдал за мной, терпеливо ждал, когда я проснусь, хотя по лицу чувствовалось, что времени у него в обрез.

— Привет, доктор Джессап.

Доктор Уилбур Джессап ответить не мог. Душевная боль отражалась на его лице. Глаза напоминали озера скорби. И в их глубинах тонула надежда.

— Сожалею, что вижу вас здесь.

Его руки сжались в кулаки, но не для того, чтобы кого-то ударить, исключительно от раздражения. Он прижал кулаки к груди.

Доктор Джессап никогда раньше не приходил в мою квартиру. И в глубине души я знал, что он более не живет в Пико-Мундо. Но мне очень уж не хотелось в это верить, поэтому, поднимаясь с кровати, я заговорил с ним вновь:

— Я не запер на ночь дверь?

Он покачал головой. Слезы заблестели на глазах, но он не зарыдал, даже не всхлипнул.

Достав из стенного шкафа джинсы, я быстренько надел их.

— В последнее время я стал таким забывчивым.

Он разжал кулаки, уставился на ладони. Руки его дрожали. Потом он закрыл ими лицо.

— Мне так много хочется забыть, — продолжал я, надевая носки и кроссовки, — но, к сожалению, забываю я только мелочи: куда положил ключи, запер ли дверь, есть ли в холодильнике молоко…

Доктор Джессап, радиолог Центральной больницы округа, был мягким и тихим человеком, правда, он никогда не был таким тихим, как сейчас.

Поскольку спал я не в футболке, то взял из ящика чистую. Белую.

У меня есть несколько черных футболок, но в основном они белые. Хватает у меня и синих джинсов, есть две пары белых брюк.

В квартире маленький стенной шкаф, но и он наполовину пуст. Так же, как нижние ящики комода.

У меня нет костюма. Или галстука. Или туфель, которые нужно чистить.

Для холодной погоды у меня есть два свитера с воротником под горло.

Однажды я купил вязаную жилетку. Случилось временное помутнение сознания. Осознав, что я невероятно усложнил свой гардероб, уже на следующий день я вернул ее в магазин.

Мой друг и наставник, весящий четыреста фунтов П. Освальд Бун, предупреждал меня, что моя манера одеваться представляет собой серьезную угрозу индустрии одежды.

На это я ему отвечал не раз и не два, что предметы его гардероба требуют такого количества материи, что на мои скромные потребности индустрия одежды может не обращать никакого внимания.

Доктор Джессап заглянул ко мне босиком и в пижаме из хлопчатобумажной ткани. Смятой от беспокойного сна.

— Сэр, я бы хотел, чтобы вы хоть что-то сказали, — обратился к нему я. — Действительно, очень бы хотел.

Но вместо того чтобы откликнуться на мою просьбу, радиолог убрал руки от лица, повернулся и вышел из моей спальни.

Я посмотрел на стену над кроватью. На карточку от мумии цыганки, а проще, из ярмарочной машины предсказания судьбы, взятую в рамочку, под стеклом. Карточка обещала: «ВАМ СУЖДЕНО НАВЕКИ БЫТЬ ВМЕСТЕ».

Каждое утро я начинаю день с того, что читаю эти слова. Каждый вечер я читаю их вновь, иногда несколько раз, перед тем как заснуть, если сон приходит ко мне.

Меня поддерживает уверенность в том, что жизнь имеет значение. Как и смерть.

С прикроватного столика я взял сотовый телефон. Цифра 1 в режиме быстрого набора — рабочий телефон чифа Уайата Портера, начальника полиции Пико-Мундо. Цифра 2 — его домашний номер. Цифра 3 — номер его мобильника.

Я уже понимал, что, скорее всего, мне придется еще до зари позвонить по одному из этих номеров.

В гостиной я включил свет и увидел, что доктор Джессап стоит в темноте, среди «трофеев» с распродаж магазинов благотворительных организаций, сокровищ, которыми обставлена эта квартира.

Когда я подошел к входной двери и открыл ее, он не последовал за мной. Он искал моего содействия, но ему не хватало духа показать мне то, что я должен был увидеть.

Ему определенно нравился эклектический интерьер гостиной, выхваченный из темноты красноватым светом старого бронзового торшера с шелковым абажуром: стулья и кресла, подставки для ног, литографии Максфилда Пэрриша, вазы из цветного стекла.

— Вы уж не обижайтесь, сэр, но вам здесь нечего делать, — сказал я.

В ответном взгляде доктора определенно читалась мольба.

— Эта комната до краев наполнена прошлым. Здесь есть место для Элвиса и меня, для воспоминаний, но не для чего-то нового.

Я вышел в коридор и захлопнул дверь.

Моя квартира — одна из двух на первом этаже перестроенного викторианского дома. Раньше в доме жила одна семья, и он сохранил обаяние того не столь уж далекого времени.

Несколько лет я жил в комнате над гаражом. Мою кровать и холодильник разделяли лишь несколько шагов. Жизнь тогда была проще, будущее — яснее.

Я поменял ту комнату на эту квартиру не потому, что мне потребовалась большая жилая площадь. Просто мое сердце теперь поселилось здесь, и навсегда.

Парадную дверь подъезда украшал овал из освинцованного стекла. И ночь за ним казалась четкой и упорядоченной.

Но стоило мне выйти за порог, как ночь стала такой же, как и любая другая: непостижимой, загадочной, грозящей обернуться хаосом.

Спускаясь по ступенькам на выложенную каменными плитками дорожку, направляясь к тротуару, я оглядывался в поисках доктора Джессапа, но не видел его. В пустыне на плоскогорье, которое простирается к востоку от Пико-Мундо, зима может быть холодной, но у нас, на значительно меньшей высоте, практически на уровне моря, по ночам тепло даже в феврале. Легкий ветерок шелестел в листве растущих вдоль дороги терминалий, мотыльки вились около уличных фонарей.

В соседних домах не горело ни одного окна. Не лаяли собаки, не ухали совы.

Ни пешеходов на тротуарах, ни автомобилей на мостовых, словно все человечество исчезло с лица Земли, и я остался один.

К тому времени, когда я дошагал до угла, доктор Джессап вновь присоединился ко мне. Пижама и поздний час предполагали, что он пришел ко мне прямо из своего дома на Палисандровой аллее, расположенного в пяти кварталах к северу от моего жилища, в более респектабельном районе. И теперь он вел меня в том направлении.

Он мог летать, но еле волочил ноги. Я побежал, все более отрываясь от него.

Хотя я понимал, что зрелище меня ждет не из приятных, не зря ему так не хотелось вести меня туда, я хотел как можно быстрее добраться до места происшествия. Насколько я знал, кому-то могла грозить опасность.

На полпути понял, что мог взять «шеви». Водительское удостоверение я получил давно, но своего автомобиля у меня не было. Если мне требовался таковой, я одалживал его у кого-нибудь из друзей. Однако прошлой осенью я унаследовал «Шевроле Камаро Берлинетта купе».

Но зачастую я веду себя так, будто никакого транспортного средства у меня и нет. Если я слишком долго думаю о том, что мне принадлежит автомобиль весом в несколько тысяч фунтов, на меня нападает тоска. Поэтому я стараюсь о нем не думать. Иногда просто забываю, что он у меня есть.

Вот я и бежал под изъеденным кратерами слепым лицом луны.

Дом Джессапа на Палисандровой аллее, элегантный колониальный кирпичный особняк, выкрашенный белой краской, соседствует с викторианским, который множеством декоративных лепных орнаментов напоминает свадебный торт. Оба эти архитектурных стиля совершенно не подходят для пустыни с ее пальмами и бугенвиллеями. Наш город основали в 1900 году переселенцы с Восточного побережья, которые убежали от суровых зим, но привезли с собой архитектурные пристрастия, свойственные жителям территорий с холодным климатом.

Терри Стэмбау, моя подруга и работодательница, хозяйка «Пико-Мундо гриль», говорит мне, что такое смешение неуместных здесь архитектурных стилей гораздо лучше, чем акры и акры оштукатуренных стен и кровли с посыпкой из гравия во многих городках калифорнийской пустыни.

Я предполагаю, она права. Сам-то я редко пересекал границы Пико-Мундо и никогда не выезжал за пределы округа Маравилья.

У меня слишком насыщенная жизнь, чтобы отвлекаться на увеселительные поездки или путешествия. Я даже не смотрю «Тревел ченнел».

Радости жизни можно отыскать везде. Далекие страны предлагают лишь экзотические способы страданий.

И, кроме того, в мире за пределами Пико-Мундо полным-полно незнакомцев, а мне достаточно сложно общаться даже с теми мертвыми, кого я знал при жизни.

Мягкий свет то ли торшеров, то ли настольных ламп освещал некоторые из окон дома Джессапа. Но в большинстве комнат царила темнота.

Когда я добежал до лестницы, которая вела к парадной двери, доктор Джессап уже ждал меня там.

Ветер ерошил ему волосы и трепал пижаму, хотя, как такое могло быть, я не понимал. Опять же, он отбрасывал тень в лунном свете.

Испуганного радиолога следовало успокоить, чтобы он собрался с духом и повел меня в дом, где, несомненно, ждал его труп, а может, и чей-то еще.

Я обнял его. Пусть призрак и невидимый для всех, кроме меня, на ощупь он был теплым и материальным.

Возможно, моя способность видеть мертвых определяется природными особенностями этого мира, и я вижу тень, которую они отбрасывают, ощущаю теплоту их тел, словно они живые, не потому, что они такие на самом деле: просто мне хочется, чтобы они были такими. Возможно, посредством этого я пытаюсь отрицать могущество смерти.

Мой сверхъестественный дар живет не в моем разуме — в сердце. Вот и художник рисует сердцем, переносит на холст то, что глубоко его волнует, оставляет на холсте менее мрачную и менее резкую версию истины.

Доктор Джессап лишился физической составляющей, но тяжелым грузом навалился на меня. Его тело сотрясали беззвучные рыдания.

Мертвые не говорят. Возможно, им известно о смерти нечто такое, чего живым знать не положено.

Но в тот момент мой дар речи не давал мне никаких преимуществ. Слова его бы не успокоили.

Ничто, кроме свершения правосудия, не могло умерить его душевную боль. Возможно, не помогло бы и оно.

При жизни доктор Джессап знал меня как Одда Томаса, местную знаменитость. Некоторые люди полагали меня (конечно же, ошибаясь) героем, но практически все считали весьма эксцентричным.

Одд — не прозвище, это мое официальное имя.

История обретения мною такого имени, полагаю, интересна, но я рассказывал ее раньше. А главная причина, вероятно, состояла в том, что у моих родителей съехала крыша. И съехала крепко.

Я уверен, что при жизни доктор Джессап находил меня занимательным, интересным, загадочным. Думаю, относился ко мне очень даже благожелательно.

И только в смерти открыл для себя, кто я на самом деле: спутник мертвых, которые задерживаются в этом мире.

Я вижу их, но хотел бы не видеть. Я слишком ценю жизнь, чтобы показывать мертвым на дверь. Они заслуживают моего сострадания хотя бы тем, что натерпелись от других в этом мире.

Когда доктор Джессап отстранился от меня, он изменился. На нем проступили раны.

Его ударили в лицо каким-то тупым предметом, возможно, куском трубы или молотком. Ударили несколько раз. Пробили голову, изувечили лицо.

Разбитые в кровь, сломанные руки предполагали, что он пытался защищаться… или пришел к кому-то на помощь. В доме с ним жил только один человек — его сын, Дэнни.

Переполнявшая меня жалость тут же переродилась в праведный гнев, а это эмоция опасная, потому что мешает принимать правильные решения, лишает осторожности.

В таком состоянии, которое мне совершенно ни к чему, которое меня пугает, которое превращает меня в одержимого, я не могу устоять перед тем, что нужно сделать. Очертя голову бросаюсь вперед.

Мои друзья, те считанные, которые знают мои секреты, думают, что моя порывистость — наитие свыше. А может, это всего лишь временное помутнение рассудка.

Поднимаясь по ступеням, пересекая крыльцо, я думал о том, чтобы позвонить чифу Уайату Портеру. Но меня тревожило, что Дэнни может умереть в те несколько минут, которые уйдут у меня на звонок и ожидание приезда полиции.

Парадную дверь я нашел приоткрытой.

Обернулся и увидел, что доктор Джессап предпочел остаться внизу и топтаться на травке.

Раны его исчезли. Вновь он выглядел таким же, как до встречи со смертью, и на лице его читался страх.

Даже мертвые могут знать, что такое страх, пока не покинут этот мир окончательно. Вы могли бы подумать, что им уже нечего терять, но иногда они места себе не находят от озабоченности. И тревожит их не то, что может ждать за чертой этого мира, а те, кого они оставляют, уходя.

Я толкнул дверь. Открылась она легко и бесшумно, как хорошо смазанный механизм западни.

Глава 2

В свете горящих за матовыми плафонами лампочек я увидел белые филенчатые двери, выстроившиеся вдоль коридора, и ступени, поднимающиеся в темноту.

Матовый, а не полированный пол холла из белого мрамора казался мягким, как облако. И красно-сапфировый персидский ковер словно не лежал, а парил на нем — волшебное такси, ожидающее пассажира, охваченного жаждой странствий и приключений.

Я переступил порог, и пол-облако удержал меня. Ковер мягко пружинил под ногами.

В таких ситуациях закрытые двери буквально притягивают меня. За прожитые годы мне несколько раз снился сон, в котором по ходу поисков я открывал белую филенчатую дверь, и что-то острое, холодное и толстое, как металлический штырь забора, вонзалось мне в шею.

И всегда я просыпался до того, как погибал, задыхаясь, насаженный на этот штырь. А потом обычно уже не мог заснуть, независимо от того, в сколь ранний час открывал глаза.

Мои сны не могут считаться надежными пророчествами. К примеру, я никогда не ездил верхом на слоне голым, совокупляясь с Дженнифер Энистон.

А ведь прошло уже семь лет с тех пор, как я четырнадцатилетним подростком увидел этот сон. И у меня нет ни малейших оснований, чтобы верить, что наша идиллия с Энистон реализуется наяву.

И тем не менее я уверен, что сценарию с белой филенчатой дверью найдется место и в жизни, хотя не могу сказать, ранят ли меня, превратят ли в прикованного к кровати инвалида или убьют.

Вы можете подумать, что при встрече с белыми филенчатыми дверьми я постараюсь их не открывать. Да, я бы старался… если б не узнал на собственном опыте, что судьбу не обманешь и не объедешь. И цена, которую я заплатил за этот урок, была столь высока, что мое сердце превратилось в пустой кошелек, на дне которого позвякивают лишь две или три мелкие монетки.

Я предпочитаю пинком открывать каждую дверь и лицом к лицу встречать то, что может ожидать меня за ней, а не проходить мимо. Потому что иначе придется каждую секунду оставаться начеку, прислушиваясь, а не поворачивается ли за спиной ручка двери, не скрипят ли петли.

Но в этом доме двери совершенно меня не привлекали. Интуиция вела меня к лестнице, подсказывала, что нужно быстро подниматься.

Темный коридор второго этажа освещал только слабый свет, просачивающийся из двух комнат.

Открытые двери мне никогда не снились. Я без задержки направился к первой из этих двух, вошел в спальню.

Кровь насилия страшит даже тех, кто часто с ней сталкивается. Брызги, полосы, россыпь капель и потеки создают бесконечное множество рисунков Роршаха, в каждом из которых наблюдатель видит одно и то же: хрупкость собственного существования, доказательство собственной смертности.

Отчаянностью алых отпечатков пальцев и ладоней на стене жертва говорила: «Спасите меня, помогите мне, запомните меня, отомстите за меня!»

На полу, рядом с изножьем кровати, лежало тело доктора Уилбура Джессапа, жестоко избитое.

Даже того, кто знает, что тело — всего лишь сосуд, а сущность человека — его душа, изувеченный труп печалит, вгоняет в тоску.

Этот мир, обладающий потенциалом рая, на самом деле ад на земле. В своем высокомерии мы сделали его таковым.

Я повернулся к примыкающей к спальне ванной. Толкнул приоткрытую дверь ногой.

Хотя кровь на абажуре лампы, которая стояла на прикроватном столике, приглушала свет, его вполне хватало, чтобы я понял: в ванной никакие сюрпризы меня не ждут.

Отдавая себе отчет в том, что нахожусь на месте преступления, я, конечно же, ничего не трогал. И ноги на пол ставил очень осторожно, чтобы не наступить на пятна и капли крови, не затоптать возможные улики.

Некоторым хочется верить, что жадность — причина убийства, но жадность редко бывает побуждающим мотивом убийцы. Большинство убийств совершается по другой причине: убивают тех, кому завидуют, убивают, чтобы завладеть желаемым.

И это не просто основополагающая трагедия человеческого существования, это еще и политическая история мира.

Здравый смысл, не сверхъестественные способности, подсказал мне, что в данном случае убийца завидовал счастливой семейной жизни, которой до недавнего времени наслаждался доктор Джессап. Четырнадцатью годами раньше радиолог женился на Кэрол Мейкпис. Они составили идеальную пару.

Когда Кэрол выходила замуж, ее сыну Дэнни было семь лет. Доктор Джессап усыновил его.

Мы с Дэнни подружились в шесть лет, когда у нас обоих проснулся интерес к картинкам «Монстр гам». Я отдал ему марсианскую сороконожку, пожирающую мозги, получив взамен чудовище с Венеры, обитающее в метановой атмосфере. Эта наша первая сделка положила начало многолетней братской дружбе.

Нас тянуло друг к другу, возможно, и потому, что мы, каждый по-своему, отличались от других людей: я видел бродящих по нашему миру мертвых, а у Дэнни был несовершенный остеогенез, проще говоря, хрупкие кости.

Наши жизни определялись (и деформировались) нашими недугами. В моем случае деформации были главным образом социальными, в его — физическими.

Годом раньше Кэрол умерла от рака. Теперь ушел доктор Джессап, и Дэнни остался один.

Я покинул большую спальню, вернулся в коридор и осторожно двинулся дальше, мимо двух закрытых дверей к приоткрытой, которая служила вторым источником света. Меня тревожило наличие за спиной необследованных комнат.

Однажды я допустил ошибку, не выключив телевизор на новостном выпуске, и нашел себе новую причину для тревог: астероид, который мог столкнуться с Землей и уничтожить человеческую цивилизацию. Ведущая сказала, что такое не просто возможно, но вполне вероятно. И улыбнулась, прежде чем перейти к следующему сюжету.

Я тревожился из-за астероида, пока не осознал: а ведь с этим я ничего не могу поделать. Я же не супермен. Я — повар блюд быстрого приготовления, пусть сейчас в отпуске и ничего не готовлю.

Потом, правда, я какое-то время тревожился из-за ведущей. Какой человек может сообщать миллионам людей столь ужасную новость… а потом улыбаться?

Если бы я когда-нибудь открыл белую филенчатую дверь, после чего железная пика проткнула бы мне шею… удар нанесла бы та самая ведущая?

Я широко распахнул приоткрытую дверь, вошел в свет, переступил порог. Ни жертвы, ни убийцы.

Чаще всего мы волнуемся из-за того, что не может нас укусить. Самые острые зубы всегда впиваются в нас, когда мы смотрим в другую сторону.

Безусловно, это была комната Дэнни. На стене за разобранной постелью висел постер с Джоном Мерриком, Человеком-Слоном.

Дэнни с юмором относился к деформациям (особенно конечностей), которые вызывала его болезнь. Внешне он ничем не напоминал Меррика, но Человек-Слон был его героем.

«Они показывали его на ярмарках, будто урода, — как-то объяснил мне Дэнни. — От одного его вида женщины падали в обморок, дети плакали, крепких мужчин передергивало. Однако столетием позже снят фильм, в основу которого положены факты его жизни, и мы знаем, как звали Человека-Слона. А кто знает имя мерзавца, который был его хозяином и показывал несчастного на ярмарках, или имена тех, кто падал в обморок, плакал, отводил глаза? Они превратились в пыль, а он обрел бессмертие. А кроме того, выходя на публику, он надевал плащ с большим капюшоном, в котором так клево выглядел».

Другие стены украшали четыре постера вечно молодой секс-богини Деми Мур, которая и теперь прекрасно выглядит в рекламе Версаче.

Двадцати одного года от роду, на два дюйма ниже пяти футов (хотя утверждает, что именно таков его рост — пять футов), с ногами и руками, которые часто ломались и далеко не всегда срастались правильно, Дэнни жил скромно, но в мечтах ни в чем себе не отказывал.

Никто не ударил меня ни ножом, ни железным штырем, когда я вернулся в коридор. Я и не ожидал, что кто-то ударит меня, но такое обычно случается, когда минуешь дверь.

Если из Мохаве по-прежнему дул ветер, за толстыми стенами особняка я его не слышал. Ночь, казалось, застыла, а в воздухе, вдруг ставшем холодным, витал едва ощутимый запах крови.

Больше откладывать звонок чифу Портеру я не мог. Стоя в коридоре второго этажа дома доктора Джессапа, нажал на цифру 2 в режиме быстрого набора, позвонил чифу домой.

Он снял трубку на втором гудке, голос звучал бодро.

— Сэр, извините, что разбудил… — начал я.

— Я не спал. Сидел с Луисом Ламуром.

— Писателем? Я думал, он умер, сэр.

— Да, чуть попозже Диккенса. Скажи мне, что тебе одиноко, сынок, и никаких проблем у тебя нет.

— Сам я не создаю себе проблемы, сэр. Но вам лучше бы подъехать к дому доктора Джессапа.

— Надеюсь, речь идет о простом ограблении.

— Убийстве, — уточнил я. — Уилбур Джессап лежит на полу спальни. Ужасно выглядит.

— А Дэнни?

— Думаю, его похитили.

— Саймон, — вырвалось у чифа.

Саймон Мейкпис (первый муж Кэрол, отец Дэнни) вышел из тюрьмы четыре месяца тому назад, отсидев шестнадцать лет за убийство.

— Лучше приезжайте не один, — добавил я. — И без лишнего шума.

— В доме кто-то есть?

— Похоже на то.

— Не лезь на рожон, Одд.

— Вы знаете, я не могу.

— Не понимаю, что тебя заставляет.

— Я тоже, сэр.

Я оборвал связь и убрал мобильник в карман.

Глава 3

Исходя из того, что Дэнни где-то поблизости, скорее всего на первом этаже, и молчит не по своей воле, я направился к лестнице. Но прежде чем начал спускаться, повернулся и двинулся в обратном направлении.

Я ожидал, что вернусь к двум закрытым дверям по правую сторону коридора, между главной спальней и комнатой Дэнни, и посмотрю, что за ними находится. Но, как прежде, к ним меня не тянуло.

По левую сторону коридора находились еще три закрытые двери. Но ни одна из них также не влекла меня к себе.

Помимо способности видеть мертвых, которую я бы с радостью обменял на умение играть на фортепьяно или составлять букеты, мне дарован, как я это называю, психический магнетизм.

Если нужного мне человека нет там, где я рассчитывал его найти, я могу идти пешком, могу ехать на велосипеде или автомобиле, держа в голове его имя, мысленно представляя себе его лицо, кружить по улицам и, иногда через несколько минут, иногда через час, обязательно на него наткнусь. Что-то притягивает меня к цели точно так же, как магнит притягивает железный порошок или стружку.

Ключевое слово в предыдущем абзаце — иногда.

Случается, что мой психический магнетизм работает, как лучшие часы «Картье». Бывает — как таймер для варки яиц, который вы покупаете на распродаже в магазине скидок: настраиваете его на яйцо всмятку, а получаете сваренное вкрутую.

Ненадежность моего дара не есть доказательство того, что бог жесток или безразличен, хотя может служить еще одним доказательством наличия у него чувства юмора.

Вина — моя. Я не могу полностью расслабиться и позволить дару выполнять всю работу. Я отвлекаюсь: в данном случае тревожусь из-за того, что Саймон Мейкпис, противореча своей фамилии, распахнет дверь, выскочит в коридор и забьет меня до смерти.

Я вернулся к свету, который падал из комнаты Дэнни, где стены украшали постеры с, как всегда, великолепной Деми Мур и страшным Человеком-Слоном. Прошел чуть дальше, остановился, глядя в сумрак второго, более короткого коридора, отходящего от основного под прямым углом.

Это был большой дом. Построил его в 1910 году иммигрант из Филадельфии, который сколотил состояние на сливочном сыре или гелигните. Никак не могу запомнить, на чем именно.

Гелигнит — это мощное взрывчатое вещество, состоящее из желатинизированной массы нитроглицерина с добавлением нитрата целлюлозы. В первое десятилетие прошлого столетия гелигнит называли желатиновым динамитом, он пользовался огромной популярностью в тех кругах, представители которых очень любили что-то взрывать.

Сливочный сыр — он и есть сливочный сыр. Отлично идет со многими блюдами, но редко взрывается.

Я бы хотел получше ознакомиться с местной историей, но мне никак не удается уделить ей достаточно времени. Мертвые продолжают дергать меня.

Вот я и повернул во второй коридор, темный, конечно, но не кутавшийся в кромешной тьме. В его конце, в слабом свете, я мог разглядеть открытую дверь, которая вела к лестнице черного хода.

На лестнице свет не горел. Его источник находился внизу.

Помимо комнат и чуланов с обеих сторон коридора, обследовать которые мне совершенно не хотелось, я прошел мимо лифта. Кабина поднималась и опускалась гидравлическим поршнем, и установили лифт до свадьбы Уилбура и Кэрол, до того как Дэнни (тогда семилетний мальчик) переступил порог этого дома.

Если у вас несовершенный остеогенез, для того, чтобы сломать кость, требуется совсем небольшое усилие. В шесть лет Дэнни сломал правое запястье, слишком резко бросив кубик с цифрами на гранях, играя в настольную игру.

Так что лестницы представляли собой особый риск. Ребенком, свалившись с одной из них, он бы точно погиб, проломив череп в нескольких местах.

Страха перед падением я не испытывал, но от одного только вида этой лестницы черного хода у меня по коже побежали мурашки. Спиральная, закрытая стеной, она исчезала из виду уже через несколько ступенек.

Интуиция подсказывала, что внизу кто-то меня поджидает.

Альтернатива лестнице — лифт мог оказаться слишком шумным. И Саймон Мейкпис, заранее осведомленный о моем прибытии на первый этаж, подготовил бы мне горячую встречу.

Отступить я не мог. Должен был спуститься вниз, и быстро.

Прежде чем я осознал, что делаю, указательный палец правой руки нажал на кнопку вызова лифта. В следующее мгновение я резко отдернул палец, словно наколол его иглой.

Двери не раскрылись: кабина находилась на первом этаже.

Когда загудел электромотор, гидравлический поршень пришел в движение, а кабина с легким потрескиванием двинулась вверх по шахте, я понял, что у меня есть план. И порадовался этому.

По правде говоря, ничего грандиозного я не придумал. Всего лишь отвлекающий маневр.

Кабина остановилась с таким громким стуком, что я вздрогнул, хотя и понимал, что без шума не обойтись. Когда двери разошлись, я напрягся, но никто не выскочил из кабины, не набросился на меня.

Я наклонился вперед и нажал на кнопку, отправляющую кабину обратно на первый этаж.

Как только дверцы сошлись, поспешил к лестнице и буквально скатился вниз. Отвлекающий маневр не принес бы никакой пользы, если бы кабина лифта достигла первого этажа раньше меня и Саймон обнаружил бы, что в ней меня нет.

Вызывающая клаустрофобию лестница привела меня в комнатенку рядом с кухней, прихожую, предназначенную для того, чтобы снять там грязную одежду и обувь. Такая прихожая, с выложенным каменными плитками полом, могла прийтись очень кстати в Филадельфии с ее дождливыми весной и осенью и снежной зимой, но в прожаренной солнцем Мохаве проку от нее было не больше, чем от сушилки для валенок.

Радовало одно: по крайней мере, я попал не в кладовую, заваленную гелигнитом.

Из прихожей одна дверь вела в гараж, вторая — во двор. Третья — на кухню.

В изначальной конструкции дома наличие лифта не предусматривалось. Так что архитектору, который проектировал переделку здания, пришлось встраивать лифтовую шахту по месту. В результате она заняла угол большой кухни.

Едва я успел добраться до прихожей (крутые повороты винтовой лестницы вызвали у меня головокружение), как громкий удар возвестил о прибытии кабины на первый этаж.

Я схватил щетку, словно надеялся смести с ног психопата-убийцу. Или рассчитывал застать его врасплох, ткнув щетинками в лицо и при удаче повредить глаза, заставив отступить.

Щетка не внушала той уверенности в себе, каковую, несомненно, внушил бы огнемет, но, конечно, была более грозным оружием, чем тряпка, которой стирают пыль.

Встав у двери на кухню, я изготовился к тому, чтобы сбить Саймона с ног, как только он ворвется в прихожую из кухни. Он не ворвался.

По прошествии времени, достаточного для того, чтобы перекрасить серые стены в более веселенький цвет, в действительности секунд через пятнадцать, я посмотрел на дверь в гараж. Потом на дверь во двор.

Задался вопросом, удалось ли Саймону Мейкпису уже вытащить Дэнни из дома. Они могли быть в гараже. Саймон — за рулем автомобиля доктора Джессапа, Дэнни, связанный и беспомощный, — на заднем сиденье.

А может, они пересекали двор, направляясь к калитке в заборе. Саймон мог поставить автомобиль в проулке за территорией участка.

Но меня тем не менее тянуло на кухню. Там горели только лампочки под полками, освещая поверхность столов, расположенных по периметру кухни. Однако света хватало, и я видел, что на кухне никого нет.

Но, что бы ни видели мои глаза, я чувствовал чье-то присутствие. Этот «кто-то» мог прятаться за центральной стойкой.

Вооруженный щеткой, сжимая ее, как дубину, я двинулся вокруг стойки. Натертый пол из красного дерева чуть поскрипывал под резиновыми подошвами моих кроссовок.

Я обошел уже три четверти стойки, когда услышал, как за моей спиной разошлись двери кабины лифта.

Развернулся, но увидел не Саймона, а незнакомца. Он таки ждал у лифта, а когда не обнаружил меня в кабине, как того ожидал, понял, в чем причина. Соображал он быстро и спрятался в лифте еще до того, как я прошел на кухню из прихожей.

Он напоминал сжатую, готовую в любой момент распрямиться пружину. Его зеленый взор сверкал мудростью зла. Я смотрел в глаза того, кто знал много дорог, выходящих из рая. Его чешуйчатые губы изгибались в лживой улыбке, с них только что не капал яд.

Прежде чем я успел придумать змеиную метафору, чтобы описать его нос, незнакомец нанес удар. Нажал на спусковой крючок «тазера». Два дротика вылетели синхронно и, таща за собой тонкие проводки, пробив мою футболку, впились в тело и разрядились.

Я понял, что чувствует высоко летящая над землей ведьма, внезапно лишившаяся магических способностей: до земли далеко, а толку от метлы никакого.

Глава 4

Когда ты получаешь электрический разряд в пятьдесят тысяч вольт, должно пройти некоторое время, прежде чем у тебя возникнет желание потанцевать.

На полу, в позе раздавленного таракана, трясясь всем телом, лишенный основных моторных функций, я попытался закричать, но изо рта вырывались только хрипы.

Боль пульсировала во всех нервных проводящих путях с такой силой, что мысленным взглядом я видел их так же отчетливо, как автострады на карте.

Я клял незнакомца на все лады, но с губ срывался неразборчивый писк. Точно так же, должно быть, пищала бы рассерженная песчанка.

Он наклонился надо мной, и я подумал, что сейчас он начнет меня избивать. Судя по его лицу, он обожал избивать людей. Особенно ногами, обутыми в сапоги с коваными мысками.

Мои руки подпрыгивали, кисти дергались. Я не мог защитить лицо.

Он заговорил, но слова его ничего не значили, ничем не отличались от звука атмосферных помех в радиоприемнике.

Он поднял щетку, и по тому, как он за нее ухватился, я понял, что он будет тыкать тупым концом мне в лицо, пока Человек-Слон в сравнении со мной не станет топ-моделью с обложки глянцевого журнала.

Он высоко поднял это ведьмино оружие. И уже собрался вогнать тупой конец мне в лицо, когда вдруг резко повернулся, посмотрел в направлении парадной двери.

Вероятно, что-то услышал, и эти звуки изменили его намерения, потому что щетку он отложил в сторону. Метнулся в прихожую и, несомненно, покинул дом через дверь черного хода.

Гудение в ушах не позволяло мне услышать те звуки, которые встревожили незнакомца, но я предположил, что прибыл чиф Портер со своими людьми. Я сказал ему, что тело доктора Джессапа лежит в главной спальне на втором этаже, но понимал, что он отдаст приказ обыскать весь дом.

Мне же крайне не хотелось, чтобы меня здесь нашли.

В полицейском участке Пико-Мундо только чиф знает о моих сверхъестественных способностях. И если я первым окажусь на месте преступления, многие копы укрепятся во мнении, что я совсем не тот, за кого себя выдаю.

Конечно, и в этом случае едва ли кто-нибудь из них смог бы прийти к выводу, что мертвые обращаются ко мне с тем, чтобы я восстановил справедливость (если вероятность такого умозаключения и существовала, то очень маленькая), но я предпочитал не рисковать.

Моя жизнь и без того настолько странная и сложная, что я, возможно, остаюсь в здравом уме, лишь придерживаясь минимализма во всем. Я не путешествую. Практически всегда хожу пешком. Не участвую в вечеринках. Не слежу за новостями моды. Не интересуюсь политикой. Не строю планы на будущее. С тех пор как в шестнадцать лет я ушел из дома, работал только поваром блюд быстрого приготовления. Недавно взял отпуск, потому что более не могу выпекать достаточно толстые оладьи или гамбургеры с хрустящей корочкой: слишком много других проблем.

Если бы мир узнал, кто я, что вижу и делаю, назавтра тысячи людей стояли бы у моей двери. Скорбящие. Мучимые совестью. Подозрительные. Полные надежды. Верящие. Настроенные скептически.

Они хотели бы, чтобы я стал медиумом между ними и их ушедшими близкими, настаивали бы на том, чтобы я взялся за расследование каждого нераскрытого убийства. Некоторые бы с радостью поклонялись мне, другие приложили бы все силы для того, чтобы доказать, что я мошенник.

Не знаю, смог бы я отвернуться от скорбящих, от тех, кто не потерял надежду. Если бы я таки научился отворачиваться от них, не уверен, что мне понравилась бы личность, в которую я бы в этом случае непременно превратился.

И однако, если бы я никому не смог отказать, они бы вымотали меня как своей любовью, так и ненавистью. Истерли между жерновами своих потребностей. Превратили бы в пыль.

И поэтому, боясь, что меня найдут в доме доктора Джессапа, я, извиваясь всем телом, елозя руками по полу, на спине пополз к двери кладовой. Боли я уже не чувствовал, но и контроль над телом полностью ко мне еще не вернулся.

Я словно превратился в Джека на кухне великана, ручка двери в кладовую находилась в добрых двадцати футах над моей головой. Ноги и руки по-прежнему не желали меня слушаться, я не знал, как мне добраться до нее, но как-то добрался.

Я мог составить длинный перечень того, что я сделал, сам не знаю как. Но всегда речь шла о самосохранении и выживании.

Очутившись в кладовой, я захлопнул за собой дверь. В замкнутом темном пространстве воздух пропитался резкими химическими запахами, которые я, пожалуй, ощущал впервые.

От запаха обожженного алюминия меня чуть не вырвало. Никогда раньше я не сталкивался с запахом обожженного алюминия, поэтому не мог сказать, как я его узнал, но не сомневался в том, что не ошибся.

Мой череп напоминал лабораторию Франкенштейна, в которой змеились электрические разряды. Гудели перегруженные резисторы.

Скорее всего, мне не следовало полагаться на достоверность рецепторов вкуса и запаха. «Тазер» мог временно вывести их из строя.

Ощутив влагу на подбородке, я предположил, что это кровь. Но, сосредоточившись, понял, что изо рта течет слюна.

Во время обыска кладовая не могла остаться без внимания копов. Я выиграл только минуту-другую, чтобы предупредить чифа Портера.

Никогда раньше предназначение кармана джинсов не казалось мне столь сложным для понимания. Обычно ты что-то туда кладешь, что-то оттуда достаешь.

А тут очень, очень долго я не мог засунуть руку в карман, словно кто-то умудрился его зашить. А когда моя рука все-таки попала в карман, мне никак не удавалось вытащить ее. Когда же я наконец ее вытащил, выяснилось, что забыл ухватиться пальцами за мобильник.

И тот самый момент, когда незнакомые химические запахи начали трансформироваться в более привычные — картофеля и лука, я достал телефон и откинул крышку. Все еще с текущей по подбородку слюной, но раздуваясь от гордости, нажал на кнопку с цифрой 3, чтобы в режиме быстрого набора соединиться с мобильником чифа.

Но, лично занимаясь обыском дома, он мог и не прервать своего занятия, оставив мой звонок без ответа.

— Я полагаю, это ты, — послышался голос Уайата Портера.

— Сэр, да, я здесь.

— Какой-то забавный у тебя голос.

— Мне точно не до смеха. Просто в меня разрядили «тазер».

— Что?

— Плохиш. В меня разрядил «тазер» плохиш.

— Где ты?

— Прячусь в кладовой.

— Это плохо.

— Все лучше, чем объяснять свое присутствие в доме.

Чиф всегда прикрывает меня. Понимает не меньше моего, что широкая общественность ничего не должна знать.

— Зрелище тут жуткое, — продолжил он.

— Да, сэр.

— Жуткое. Доктор Джессап был хорошим человеком. Жди, где сидишь.

— Сэр, Саймон, возможно, сейчас увозит Дэнни из города.

— Я перекрыл оба шоссе.

Пико-Мундо можно покинуть двумя путями… тремя, если считать смерть.

— Сэр, а если кто-то откроет дверь кладовой…

— Прикинься банкой консервов.

Он отключил связь, и я закрыл свой мобильник.

Посидел, стараясь ни о чем не думать, но, как и всегда, этот метод не сработал. На ум пришел Дэнни. Он, возможно, еще не умер, но там, где находился, его ничего хорошего не ждало.

Саймон Мейкпис, возможно, не был бы столь одержим Кэрол, будь она уродиной или даже простушкой. Тогда он не убил бы из-за нее человека, это точно. Двух человек, если считать доктора Джессапа.

До этого момента я сидел в кладовой один. А тут, пусть дверь и не открывалась, мне составили компанию.

Рука легла на плечо, но я этому нисколько не удивился. Я знал, что мой гость — доктор Джессап, который умер, но не мог обрести покой.

Глава 5

Доктор Джессап не представлял для меня угрозы при жизни, так что и теперь от него не могла исходить опасность.

Иногда полтергейст (то есть душа, способная преобразовать свою злобу в энергетический разряд) может причинить урон, но обычно они испытывают только раздражение, в основе которого лежит не злость. Они чувствуют, что в этом мире у них остается незаконченное дело, и они — люди, которых смерть не в силах лишить свойственного им при жизни упрямства.

Души истинно злых людей не задерживаются в этом мире, не сеют хаос, не убивают живых. Это чистый Голливуд.

Души злых людей обычно отбывают очень быстро, словно после смерти у них назначена встреча с тем, кто терпеть не может опозданий.

Доктор Джессап, конечно же, прошел сквозь закрытую дверь кладовой так же легко, как дождь проходит сквозь дым. Даже стены более не служили для него преградой.

Когда он убрал руку с моего плеча, я предположил, что он сядет на пол, скрестив ноги перед собой на индийский манер, как сидел и я. В темноте он уселся передо мной. Я это понял, когда его руки сжали мои.

Если уж он не мог вернуть свою жизнь, то хотел получить гарантии. И то, что ему требовалось, я знал безо всяких слов.

— Для Дэнни я сделаю все, что в моих силах, — прошептал я, чтобы мой голос не покинул пределы кладовой.

Я не хотел, чтобы мои слова воспринимались как гарантия. Отдавал себе отчет, что до такой степени полагаться на меня нельзя.

— Беда в том, — продолжил я, — что сил моих может не хватить. Раньше их хватало далеко не всегда.

Хватка его пальцев стала крепче.

При всем моем уважении к нему мне бы хотелось, чтобы он побыстрее покинул этот мир и принял то, что предлагала ему смерть.

— Сэр, все знают, что вы были прекрасным мужем для Кэрол. Но многие, возможно, не понимали, каким хорошим отцом вы были для Дэнни.

Чем дольше освобожденная от тела душа задерживается в этом мире, тем больше вероятность того, что она здесь так и застрянет.

— Вы показали доброту своего сердца, усыновив семилетнего мальчика с таким слабым здоровьем. И всегда давали ему понять, что очень им гордитесь, гордитесь его умением переносить страдания без жалоб, его волей, силой характера, мужеством.

Доктора Джессапа отличал добродетельный образ жизни, так что он мог не испытывать страха перед тем, что ждало его на Той стороне. А вот оставаясь здесь (молчаливый наблюдатель, который не может ни во что вмешаться), он только добавлял себе страданий.

— Он любит вас, доктор Джессап. Он видит в вас своего настоящего отца, единственного отца.

Я благодарил бога за абсолютную тьму кладовой и за обычное для душ молчание доктора. Конечно, мне уже следовало бы отрастить толстую кожу, не так остро воспринимать горести других, не испытывать такое отчаяние из-за того, что люди погибают насильственной смертью и уходят, не попрощавшись, но не получается, с годами эти горести и отчаяние ранят меня все сильнее.

— Вы знаете, какой он, Дэнни. Ему палец в рот не клади. Остряк. Но мне хорошо известно, какое у него доброе сердце. И вы, конечно, знали, как относилась к вам Кэрол. Глядя на вас, она сияла от любви.

На какое-то время я тоже замолчал. Если сильно на них давить, они могут еще крепче уцепиться за этот мир, запаниковать.

А уж в таком состоянии им просто не найти пути из этого мира в последующий, будь то мост, дверь или что-то еще.

Я дал ему возможность уяснить уже сказанное, а потом добавил:

— В этом мире вы сделали все, что могли, и сделали хорошо, сделали правильно. Это все, на что мы можем рассчитывать: шанс правильно сделать то, ради чего мы здесь и находились.

Вновь мы оба помолчали, а потом он отпустил мои руки.

И как только мой контакт с доктором Джессапом разорвался, дверь кладовой открылась. Свет из кухни разогнал темноту, чиф Уайат Портер навис надо мной.

Высокий, крупный, с массивными плечами и грустным лицом. Люди, которые недостаточно близко знают чифа, могут подумать, что ему тоскливо жить в этом мире.

Поднявшись на ноги, я понял, что эффект разряда «тазера» полностью не прошел. В голове вновь заискрило.

Доктор Джессап отбыл. Может, в последующий мир. Может, на лужайку перед домом.

— Как самочувствие? — спросил чиф, отступая на шаг.

— Такое ощущение, что меня поджарили.

— «Тазеры» не причиняют вреда.

— Вы не чувствуете запаха сгоревших волос?

— Нет. Это был Мейкпис?

— Не он, — я прошел на кухню. — Какой-то парень, похожий на змею. Вы нашли Дэнни?

— Здесь его нет.

— Я так и думал.

— Путь свободен. Иди в проулок.

— Я пойду в проулок.

— Подожди у дерева смерти.

— Я подожду у дерева смерти.

— Сынок, ты в порядке?

— Зудит язык.

— Ты можешь почесать его, пока будешь дожидаться меня.

— Спасибо, сэр.

— Одд?

— Сэр?

— Иди.

Глава 6

Дерево смерти находится по другую сторону проулка, в квартале от участка Джессапа, на заднем дворе дома Янга.

Летом и осенью тридцатипятифутовая бругманзия усыпана желтыми цветами-колокольчиками. Иной раз более сотни, может, и две, длиной от десяти до двенадцати дюймов, свисают с ее ветвей.

Мистер Янг обожает читать лекции о смертоносной природе его очаровательной бругманзии. В этом дереве ядовито все: корни, древесина, кора, листья, цветы.

Малой части листочка достаточно для того, чтобы вызвать кровотечение из носа, глаз, неудержимый кровавый понос. Не пройдет и минуты, как выпадут зубы, язык почернеет, а мозг начнет разжижаться.

Возможно, это преувеличение. Когда мистер Янг впервые рассказал мне о дереве, мне было восемь лет, и такое вот впечатление о ядовитости бругманзии сложилось у меня после его лекции.

Почему мистер Янг (и его жена тоже) так гордятся, посадив и вырастив во дворе дерево смерти, я не знаю.

Эрни и Пука Янг — азиатоамериканцы, и в них по крайней мере нет ничего от Фу Манчи. Они слишком веселы и жизнерадостны для того, чтобы отдавать даже малую часть своего времени поставленным на службу зла научным экспериментам, которые проводятся в секретной лаборатории, расположенной в подземелье, вырубленном в скале под их домом.

Но даже если они и развили в себе желание уничтожить мир, я просто не могу представить себе человека по имени Пука, который поворачивает рычаг, запускающий механизм Судного дня.

На мессу Янги ходят в церковь Святого Бартоломея. Папа Янг — один из «Рыцарей Колумба». Мама Янг каждую неделю десять часов работает в церковном магазинчике.

Янги частенько бывают в кино, и Эрни известен своей сентиментальностью, плачет при сценах смерти, любви, патриотических сценах. Однажды заплакал, когда Брюсу Уиллису неожиданно прострелили руку.

И при этом год за годом, все тридцать лет совместной жизни, взяв в семью и воспитав двух сирот, старшие Янги с любовью взращивали дерево смерти, поливали, подкармливали, мульчировали почву. Заднее крыльцо они значительно увеличили, дабы иметь возможность сидеть на нем за завтраком или теплым летним вечером, восхищаясь великолепным смертоносным творением природы.

Чтобы не попасться на глаза полицейским и другим представителям органов правопорядка, которые могли заходить на участок доктора Джессапа и выходить в проулок в оставшиеся до рассвета часы, я прошел через калитку в заборе из штакетника на территорию Янгов. Не стал подниматься на заднее крыльцо, полагая, что без приглашения это неприлично, и уселся под бругманзией.

Живущий во мне восьмилетний мальчик задался вопросом: а не пропиталась ли трава ядом дерева? Достаточно сильный, он мог добраться до моего тела через материю джинсов.

Зазвонил мой сотовый.

— Алле?

— Привет, — женский голос.

— Кто это?

— Я.

— Думаю, вы ошиблись номером.

— Думаешь?

— Да.

— Я разочарована, — заявила она.

— Такое случается.

— Ты знаешь первое правило?

— Как я уже и сказал…

— Ты подыгрываешь, — прервала она меня.

— …вы ошиблись номером.

— Ты так меня разочаровываешь.

— Я? — изумился я.

— Ужасно разочаровываешь.

— Тем, что вы неправильно набрали номер?

— Как это трагично. — И она отключила связь. Номер женщины был заблокирован и не высветился на дисплее.

Телекоммуникационная революция не всегда облегчает связь.

Я смотрел на мобильник, ожидая, что она вновь неправильно наберет номер, но он не звонил, поэтому я захлопнул крышку и убрал его в карман.

Ветерок, который раньше долетал из пустыни, совершенно стих.

Над ветвями бругманзии, в листве, но без цветов (им предстояло появиться только поздней весной), в чистом, высоком небе сверкали звезды, луна отливала серебром.

Посмотрев на часы, я удивился, увидев на циферблате 3. 17. Прошло лишь тридцать шесть минут с того момента, как я проснулся, чтобы найти в своей спальне доктора Джессапа.

Я полностью потерял чувство времени и полагал, что заря уже совсем близко. Пятьдесят тысяч вольт могли повлиять на мои часы, но на мое чувство времени они воздействовали с куда большей эффективностью.

Если бы ветви не закрывали столь большую часть неба, я смог бы найти Кассиопею, созвездие, которое имело для меня особое значение. Согласно классической мифологии, Кассиопея была матерью Андромеды.

Другая Кассиопея, уже не из мифа, являлась матерью Сторми, с которой у нее была общая фамилия — Брозуэн. И я не знал человека лучше этой дочери, да и никогда не узнаю.

Когда созвездие Кассиопеи в этом полушарии и я могу его найти, то чувствую себя не таким одиноким.

Едва ли это здравомыслящая реакция на расположение звезд, но сердце подвластно не только логике. Безрассудство — тоже лекарство, если не переусердствовать с дозой.

В проулке к калитке подкатила патрульная машина. С потушенными фарами.

Я поднялся из-под дерева смерти, и если оно уже отравило мои ягодицы, то они, по крайней мере, не отвалились.

Когда я опустился на переднее сиденье и закрыл дверцу, чиф Портер спросил:

— Как твой язык?

— Сэр?

— Все еще чешется?

— Ох. Нет. Перестал. Я и забыл про него.

— Будет проще, если ты сядешь за руль, так?

— Да. Но труднее объяснить, все-таки машина патрульная, а я — повар.

Когда мы сдвинулись с места, чиф включил фары.

— Тогда я выбираю произвольный маршрут, а ты говоришь мне, где поворачивать направо или налево.

— Давайте попробуем, — согласился я и добавил, увидев, что он выключил полицейское радио: — А если вы им понадобитесь?

— В доме Джессапа? Там уже работают эксперты, и свое дело они знают лучше меня. Расскажи мне об этом парне с «тазером».

— Злобные зеленые глаза. Худой и подвижный. Змееподобный.

— Ты сейчас сосредотачиваешься на нем?

— Нет. Я успел лишь глянуть на него, прежде чем он в меня выстрелил. Для такого поиска мне нужна более четкая мысленная картинка… или имя.

— На Саймоне?

— У нас нет полной уверенности, что в этом замешан Саймон.

— Я готов поставить глаза против доллара, что замешан, — возразил чиф Портер. — Убийца долго бил Уилбура Джессапа уже после того, как тот умер.

Это убийство на почве страсти. Но он пришел не один. С ним был сообщник, возможно, человек, с которым он познакомился в тюрьме.

— Все равно я попытаюсь найти Дэнни.

Пару кварталов мы проехали молча. Чистый воздух чуть светился серебристым отблеском окружавшей наш город пустыни Мохаве. Под колесами скрипели листочки, опавшие с терминалий.

Создавалось ощущение, что из Пико-Мундо эвакуировали все население.

Чиф пару раз посмотрел на меня, потом спросил:

— Ты собираешься возвращаться на работу в «Гриль»?

— Да, сэр. Раньше или позже.

— Лучше бы раньше. Народу недостает твоего картофеля фри.

— Поук хорошо жарит картофель, — ответил я, имея в виду Поука Барнетта, другого повара блюд быстрого приготовления в «Пико-Мундо гриль».

— Во всяком случае, проталкивать его картофель фри в горло не приходится, — признал Паркер, — но до твоего ему далеко. Да и оладьи у тебя куда как лучше.

— Да, такие пышные оладьи не удаются никому, — согласился я.

— У тебя есть какой-то кулинарный секрет?

— Нет, сэр. Врожденный талант.

— К выпечке оладий?

— Да, сэр, именно так.

— Ты чувствуешь, что уже выходишь на цель… или что ты там чувствуешь?

— Нет, пока еще нет. И давайте не будем об этом говорить, пусть все произойдет само по себе.

Чиф Портер вздохнул.

— Даже не знаю, смогу ли я когда-нибудь свыкнуться со всей этой сверхъестественностью.

— Я пока не смог, — ответил я. — И не ожидаю, что смогу.

Натянутый между двумя пальмами, перед средней школой Пико-Мундо висел транспарант: «ВПЕРЕД, ЯДОЗУБЫ!»

Когда я учился в СШПМ, наши школьные команды звались «Храбрецами», и у каждой девушки групп поддержки в головном уборе было перышко. По существу, это оскорбляло местные индейские племена, однако никто из индейцев не жаловался.

Потом школьная администрация инициировала смену названия с «Храбрецов» на «Ядозубов». Вынос рептилии в название команды считался идеальным выбором, потому что символизировал тревогу за судьбу экологии Мохаве.

Я почему-то не сомневался в том, что все образованные люди знают: в один прекрасный день астероид может столкнуться с Землей, уничтожив человеческую цивилизацию. Но, вероятно, многие об этом еще не слышали.

Чиф Портер словно прочитал мои мысли.

— Могло быть хуже. Живущие в Мохаве желто-полосатые жучки-вонючки отнесены к вымирающим видам. Они могли назвать команду «Жучки-вонючки».

— Налево, — скомандовал я, и он повернул на следующем перекрестке.

— Я предполагал, что Саймон, если уж решил вернуться, сделает это четыре месяца назад, сразу после освобождения из Фослома, — сменил тему чиф Портер. — В октябре и ноябре мои люди постоянно дежурили около дома Джессапа.

— Дэнни говорил, что и они приняли меры предосторожности. Поставили более крепкие замки. Охранную сигнализацию.

— Значит, Саймону хватило ума, чтобы выждать. И постепенно мы все утеряли бдительность. Но, честно говоря, после того как Кэрол умерла от рака, я не верил, что Саймон вернется в Пико-Мундо.

Семнадцатью годами раньше Саймон (ревность превратилась у него в навязчивую идею) убедил себя в том, что у его молодой жены появился любовник. Он ошибся.

В полной уверенности, что голубки встречаются в его собственном доме, когда он находится на работе, Саймон попытался узнать имя гостя у своего тогда четырехлетнего сына. Поскольку никаких гостей не было, Дэнни не смог удовлетворить любопытство отца. Тогда Саймон поднял мальчика за плечи, решив вытряхнуть из него нужное ему имя.

Хрупкие кости Дэнни такой встряски не выдержали. Дело кончилось переломом двух ребер, левой ключицы, правых плечевой и лучевой костей, правого локтевого сустава и трех пястных костей на правой кисти.

И после этого не узнав имени гостя, Саймон в отвращении отшвырнул сына от себя, сломав ему правые бедренную и большую берцовую кости и все предплюсневые кости правой стопы.

Кэрол в это время покупала продукты в соседнем супермаркете. Вернувшись домой, она нашла Дэнни одного, залитого кровью, без сознания, с торчащей сквозь кожу правой руки сломанной лучевой костью.

Отдавая себе отчет в том, что его обвинят в избиении ребенка, Саймон удрал. Он прекрасно понимал, что на свободе ему оставаться, возможно, считанные часы.

И осознание неминуемости ареста лишило его последних сдерживающих центров. Он решил отомстить мужчине, в котором видел предполагаемого любовника своей жены. А поскольку эта любовная связь существовала только в его воображении, Саймон совершил второй акт бессмысленного насилия.

Льюис Холлман, с которым Кэрол встречалась несколько раз до свадьбы, был главным подозреваемым Саймона. Сидя за рулем «Форда Эксплорера», он выслеживал Холлмана по всему городу и, улучив удобный момент, наехал на него, задавив насмерть.

В суде Саймон заявил, что хотел лишь попугать Льюиса, но не убивать его. Но это утверждение вошло в противоречие с уликами: сбив Холлмана, Саймон развернул внедорожник и переехал жертву еще раз.

Сайман раскаивался в содеянном. Посыпал голову пеплом. Объяснял свои действия состоянием аффекта. Не раз молился, сидя за столиком обвиняемого.

Прокурору не удалось добиться признания его виновным в тяжком убийстве второй степени. Присяжные сочли, что он виновен в простом (без злого предумышления) убийстве.

Если бы тот же состав присяжных собрали вновь, они бы, несомненно, целиком и полностью поддержали изменение названия школьных команд с «Храбрецов» на «Ядозубов».

— На следующем углу поверните направо, — подсказал я чифу.

В тюрьме Саймон Мейкпис не отличался примерным поведением, поэтому отсидел полный срок за убийство и более короткий за избиение ребенка. Освободился не условно досрочно, а полностью, а потому имел право поехать куда угодно и поселиться там, где хотелось.

Если он таки вернулся в Пико-Мундо, то теперь держал сына в заложниках.

В письмах, которые Саймон отправлял из тюрьмы, он расценил развод Кэрол и второе замужество как неверность и предательство. Мужчины с таким психологическим профилем, как у него, частенько исходили из следующего принципа: раз обладать женщиной своей мечты возможности нет, тогда она не должна достаться никому.

Рак отнял Кэрол и у Уилбура Джессапа, и у Саймона, но Саймон по-прежнему испытывал желание наказать мужчину, который занял его место в жизни и постели Кэрол.

И где бы сейчас ни был Дэнни, он попал в отчаянное положение.

Хотя и психологически и физически Дэнни был не столь уязвим, как семнадцатью годами раньше, он, конечно, не мог противостоять Саймону Мейкпису, не мог защитить себя.

— Давайте проедем через Кампс-Энд, — предложил я.

Кампс-Энд — это то место, куда уходят умирать розовые мечты и где слишком часто рождаются мечты черные. Не раз и не два серьезные проблемы приводили меня на эти улицы.

Когда чиф придавил педаль газа и наш автомобиль набрал скорость, я сказал:

— Если это Саймон, он не будет долго тянуть с Дэнни. Честно говоря, я удивлен, что он не убил сына в доме, как доктора Джессапа.

— Почему ты так говоришь?

— Саймон так и не поверил, что от него мог родиться сын с врожденной болезнью. Для него несовершенный остеогенез Дэнни — прямое доказательство измены Кэрол.

— Значит, всякий раз, когда он смотрит на Дэнни… — Необходимости заканчивать фразу не было. — Мальчик-то за словом в карман не лез, но мне он всегда нравился.

Спускаясь к западному горизонту, луна пожелтела. А чуть позже должна была стать оранжевой, как фонарь из тыквы, зажженный не в сезон.

Глава 7

Даже уличные фонари с потемневшим от времени стеклом, даже лунный свет не могли добавить хотя бы толику романтичности осыпающейся штукатурке и облупленной краске домов в Кампс-Энд, просевшим крышам и зигзагам липкой ленты, которые перевязывали раны оконных стекол.

Пока я ждал, когда же психический магнетизм наведет нас на цель, чиф Портер кружил по улицам, как при обычном патрулировании.

— Раз уж в «Гриле» ты не работаешь, чем занимаешь свободное время?

— Читаю.

— Книги — дар божий.

— И думаю гораздо больше, чем прежде.

— Слишком много думать — это лишнее.

— Размышляю, ничего больше.

— Иногда и размышления не приводят к добру.

На одной лужайке трава заросла сорняками, на следующей засохла на корню, на третьей ее заменили гравием.

Департамент озеленения давно уже не прикасался к растущим на улицах деревьям. Кроны никто не подрезал, так что ветви росли во все стороны.

— Мне бы хотелось верить в реинкарнацию, — вздохнул я.

— Я в нее не верю. Один раз пройти весь путь более чем достаточно. Пропусти меня или укажи на дверь, Господин мой, но не заставляй вновь учиться в средней школе.

— Если в этой жизни мы чего-то очень хотим, но не получаем, возможно, желаемое достанется нам в следующей жизни, — заметил я.

— А может, не получать желаемого, обходиться меньшим, не испытывая горечи, быть благодарным за то, что имеем, и есть часть того урока, который мы должны здесь выучить?

— Вы как-то сказали, что мы здесь для того, чтобы съесть всю хорошую мексиканскую еду, до которой сможем дотянуться, — напомнил я, — и как только почувствуем, что наелись до отвала, это и будет сигналом, что пора двигаться дальше.

— Я не помню, чтобы этому учили в воскресной школе, — чиф Портер улыбнулся. — Возможно, я уговорил две или три бутылки «Негра модело», прежде чем мне открылась эта теологическая истина.

— Трудно принять жизнь в Кампс-Энд без капли горечи, — указал я.

Пико-Мундо — процветающий городок. Но никакое процветание не может полностью исключить все беды, и леность слепа и глуха к открывающимся возможностям.

Там, где хозяин гордился своим домом, свежая краска, аккуратный забор из штакетника, с любовью подстриженные кусты только подчеркивали грязь, убогость и запустение соседних участков. Каждый островок порядка не вселял надежду на скорую трансформацию всей округи, наоборот, указывал на то, что вскорости и его накроет приливная волна хаоса.

На этих жутких улицах мне всегда становилось не по себе, и после того, как мы какое-то время покружили по ним, у меня не возникло ощущения, что расстояние между нами и Дэнни с Саймоном сокращается.

По моему предложению мы направились в более респектабельные районы.

— Есть места и похуже Кампс-Энд. — Чиф смотрел прямо перед собой. — Некоторые вполне довольны тем, что живут здесь. Возможно, кое-кто из местных может преподать нам пару уроков счастья.

— Я счастлив, — заверил я чифа.

Он нарушил молчание, когда мы миновали еще один квартал.

— Ты умиротворен, сынок. А это большая разница.

— Что с чем сравнивается?

— Если ты застыл на месте, если ни на что не надеешься, умиротворение нисходит на тебя. Это благодать. Но ты должен выбрать счастье.

— Это так легко, да? Выбрать, и все дела?

— Принятие решения, связанного с выбором, легким не бывает.

— Такое ощущение, что вы слишком много думаете.

— Мы иногда находим убежище в страданиях, это странно, но находим.

И хотя он замолчал, предоставляя мне возможность ответить, я не раскрыл рта.

— Независимо от того, что происходит в жизни, счастье для нас есть, оно рядом, ждет, чтобы ему протянули руку.

— Сэр, это откровение пришло к вам после трех бутылок «Негра модело» или пришлось выпить четыре?

— Наверное, после трех. Четыре я никогда не выпиваю.

К тому времени мы уже кружили по центру города, и я решил, что по какой-то причине психический магнетизм не срабатывает. Может, мне действительно стоило сесть за руль. Может, электрический разряд «тазера» временно лишил меня этого дара.

А может, Дэнни уже умер, и подсознательно я не хочу встречаться с ним, не хочу видеть его изувеченный труп.

По моей просьбе в 4. 04, согласно часам на здании «Банка Америки», чиф Портер свернул к тротуару и высадил меня с северной стороны Мемориального парка. Улицы вокруг этого парка образовывали центральную городскую площадь.

— Похоже, в этом расследовании я ничем помочь не могу, — объяснил я.

И в прошлом у меня возникали подозрения, что в тех случаях, когда дело касалось особо близких мне людей, с которыми меня многое связывало, мои сверхъестественные способности служили не столь хорошо, как делали это, когда приходилось помогать практически незнакомцам. Может, чувства влияли на эффективность моих сверхъестественных способностей, как головная боль при мигрени или похмелье.

Дэнни Джессап был мне близок, как брат. Я его любил.

Предполагая, что причина появления у меня паранормальных талантов — не простая генетическая мутация, а что-то более серьезное, возможно, и причина сбоев в их эффективности не столь проста. Это ограничение, быть может, вызвано тем, чтобы предотвратить активное исследование моих талантов с дальнейшим их использованием себе на пользу. Но, скорее всего, невозможность воспользоваться своим даром всякий раз, когда этого хочется, служит одному: не дать мне возгордиться.

Если смирение и есть урок, то я выучил его хорошо. Не раз и не два осознание ограниченности моих способностей держало меня в кровати до второй половины дня, а то и до сумерек, не позволяло подняться, словно лежал я, прикованный цепями к тяжеленным свинцовым блокам.

— Ты не хочешь, чтобы я отвез тебя домой? — спросил чиф Портер, когда я открыл дверцу.

— Нет, благодарю вас, сэр. Я бодр, сна ни в одном глазу, и голоден. Так что хочу быть первым у двери «Гриля».

— Они откроются только в шесть утра.

Я вылез из кабины, наклонился, посмотрел на него.

— Я посижу в парке и покормлю голубей.

— У нас нет голубей.

— Тогда я покормлю птеродактилей.

— Ты собираешься посидеть в парке и подумать.

— Нет, сэр, обещаю вам, что думать не буду.

Я захлопнул дверцу. Патрульная машина отъехала от тротуара.

Как только чиф скрылся из виду, я вошел в парк, сел на скамью и тут же нарушил данное обещание.

Глава 8

Вокруг городской площади расположены кованые фонарные столбы. Они выкрашены в черный цвет, на каждом три лампы в круглых плафонах.

В центре Мемориального парка высится памятник, бронзовая скульптурная группа из трех солдат времен Второй мировой войны. Обычно подсвеченный, в эту ночь памятник кутался в темноту. Должно быть, кто-то разбил прожектора.

В последнее время маленькая, но решительно настроенная группа горожан требовала, чтобы памятник убрали, на том основании, что он поставлен военным. Они хотели, чтобы в Мемориальном парке увековечили человека мира.

В качестве кандидата упоминались и Махатма Ганди, и Вудро Вильсон, и даже Ясир Арафат.

Кто-то предложил, чтобы памятник Махатмы Ганди сделали по образу и подобию Бена Кингсли, который сыграл великого человека в кино. Тогда, возможно, актера удалось бы уговорить открыть памятник.

Такие разговоры заставили мою близкую подругу и хозяйку «Гриля» внести контрпредложение: в качестве модели для памятника Ганди взять Бреда Питта в надежде, что он сможет прибыть на церемонию открытия памятника, что стало бы, по меркам Пико-Мундо, знаменательным событием.

На том же городском собрании Оззи Бун предложил запечатлеть в памятнике его самого. «Мужчин моих габаритов никогда не посылают на войну, и если бы все были такими же толстыми, как я, армий просто бы не существовало».

Кто-то воспринял его слова как насмешку, но другим идея очень даже понравилась.

Возможно, когда-нибудь скульптурную группу заменит очень толстый Ганди с лицом Джонни Деппа, но на текущий момент в Мемориальном парке стоят бронзовые солдаты. В эту вот ночь они стояли в темноте.

На центральных улицах нашего города растут старые палисандровые деревья, которые по весне покрываются пурпурными цветами, а вот в Мемориальном парке они уступают место финиковым пальмам. Под одной из них я и сел на скамью, лицом к улице. Ближайший фонарь находился достаточно далеко, крона пальмы укрывала меня от набирающего красноту лунного света.

И пусть я сидел в темноте, Элвис меня нашел.

Материализовался, уже садясь на скамью рядом со мной.

Все другие знакомые мне бродячие мертвые появляются в той самой одежде, в какой умерли. И только Элвис может похвастаться разнообразием гардероба, меняет наряды, как ему вздумается.

Возможно, он решил продемонстрировать свою солидарность с теми, кто хотел сохранить бронзовых солдат. Или подумал, что классно выглядит в хаки. Тут он, кстати, не ошибся.

Лишь немногие люди представляли такой интерес для широкой публики, что их жизнь теперь известна даже не по дням, а чуть ли не по часам. Элвис — один из них.

Поскольку в жизни Элвиса нет никаких тайн, мы можем с уверенностью заявлять, что живым он никогда не бывал в Пико-Мундо. Не проезжал мимо на поезде, не встречался с местной девушкой, вообще не имел никаких связей с нашим городом.

Почему его призрак решил поселиться в этом выжженном солнцем уголке пустыни Мохаве, а не в своем поместье «Грейсленд», где он умер, я не знаю. Я его спрашивал, но обет молчания, принятый мертвецами, похоже, единственный, который он не мог нарушить.

Случается, обычно вечером, когда мы сидим в моей гостиной и слушаем его лучшие песни, а в последнее время такое бывает часто, я пытаюсь втянуть его в разговор. Предлагаю воспользоваться языком знаков: большой палец вверх — да, большой палец вниз — нет…

Он только смотрит на меня из-под тяжелых век, глаза у него даже более синие, чем в фильмах, и держит свои секреты при себе. Еще он улыбается, подмигивает. Может игриво ущипнуть за руку или похлопать по колену.

Он — веселый призрак.

Сейчас, усевшись на скамью, он поднял брови и покачал головой, как бы говоря, что не устает удивляться моей способности попадать в передряги.

Прежде я думал, что он не хочет покидать этот мир по одной простой причине: здесь люди относились к нему очень хорошо, любили душой и сердцем. Даже практически перестав выступать на сцене и пристрастившись к медицинским препаратам, которые отпускались только по рецептам, умер он в зените славы, и было ему только сорок два года.

Позднее у меня возникла другая гипотеза. И как-нибудь, собравшись с духом, я обязательно изложу ее Элвису.

Если я попаду в десятку, думаю, он заплачет, выслушав меня. Иногда он плачет.

Теперь же король рок-н-ролла наклонился вперед, глядя на запад, склонил голову, словно прислушиваясь.

Я не слышал ничего, кроме шороха крыльев летучих мышей, которые в вышине охотились на мотыльков.

Все еще глядя на пустынную улицу, Элвис поднял обе руки ладонями вверх и синхронно задвигал пальцами взад-вперед, словно приглашал кого-то присоединиться к нам.

И тут же издалека донесся приближающийся шум двигателя, более мощного, чем у легковушки.

Элвис подмигнул мне, словно говоря, что мой психический магнетизм работает, даже когда я не подозреваю об этом. Вместо того чтобы кружить по городу, я, возможно, присел на этой самой скамье, зная (как-то), что мимо обязательно проедет тот, кто мне нужен.

В двух кварталах от нас из-за угла появился запыленный белый грузовой фургон «Форд». Ехал медленно, наверное, водитель что-то искал.

Элвис положил руку мне на плечо, предупреждая, что я должен оставаться на скамье, в тени пальмы.

Свет от уличного фонаря проник за ветровое стекло, когда фургон проезжал мимо. За рулем сидел тот самый змееподобный мужчина, который выстрелил в меня из «тазера».

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я вскочил на ноги.

Но мое движение не привлекло внимания водителя. Он проехал мимо и на перекрестке повернул налево.

Я выбежал на улицу, оставив сержанта Пресли на скамье, а летучих мышей — в небе.

Глава 9

Фургон скрылся за углом, а я бросился следом не потому, что я — храбрец (чего нет, того нет), и не потому, что подсел на иглу опасности и мне нравится, как адреналин впрыскивается в кровь (этого тоже нет). По другой причине: бездействие не способствует выполнению обещаний.

Добравшись до перекрестка, успел увидеть, как «Форд» заворачивает в переулок посреди квартала. Конечно же, я продолжил преследование.

В переулке меня ждала темнота. Улица освещалась куда как лучше, так что мой силуэт отпечатывался так же четко, как мишень в тире, но расставлять мне ловушку никто не собирался, и выстрелы не прогремели.

Еще до того, как я оказался у пересечения переулка с улицей, фургон повернул налево и исчез в другом переулке, расположенном перпендикулярно к первому. Я понял, куда он поехал, лишь по отсвету задних фонарей на стене одного из домов.

Я побежал за ними, в полной уверенности, что сокращаю разделявшее нас расстояние, поскольку они должны были затормозить, чтобы сделать очередной поворот. На ходу сунул руку в карман, чтобы достать мобильник.

Когда прибыл к пересечению переулков, фургон уже исчез вместе с отсветом задних фонарей. В удивлении я вскинул голову, заподозрив, что он, обретя невесомость, поднялся в ночное небо.

Не поднялся, и я нажал кнопку с цифрой 3 в режиме быстрого набора, чтобы обнаружить, что аккумулятор сел: вчера вечером я не ставил его на подзарядку.

Освещенные лунным светом мусорные контейнеры, грязные и вонючие, стояли у дверей черного хода магазинов и ресторанов. Над многими дверями лампы аварийного освещения, забранные решеткой, не горели, отключенные в столь поздний час таймерами.

В некоторых из этих двух- и трехэтажных домов двери были заменены сдвижными воротами. За большей частью этих ворот наверняка находились помещения, где первоначально складировались доставленные продукты и товары, но какие-то из них могли вести в гаражи. Однако определить, за какими воротами что находится, не представлялось возможным.

Убрав ставший бесполезным мобильник в карман, я углубился в переулок на несколько шагов. Потом остановился, не зная, что делать дальше.

Задержав дыхание, прислушался. Но услышал только гулкие удары собственного сердца, грохот бьющей в виски крови. Ни шума работающего на холостых оборотах двигателя, ни стука открывающейся или закрывающейся двери, ни голосов.

До переулка я добирался бегом. Так что долго задерживать дыхание не мог. Выдохнул с таким шумом, что эхо разнеслось по всему переулку.

Приложил ухо к ближайшим из металлических сдвижных ворот. Шума за ними было не больше, чем в вакууме.

Зигзагом двигаясь по переулку от одних сдвижных ворот к другим, я не слышал никаких звуков, не видел ничего подозрительного, и надежда найти белый фургон медленно, но верно сходила на нет.

Я думал о мужчине, напоминающем змею, который сидел за рулем. Дэнни, должно быть, находился в кузове вместе с Саймоном.

Опять я побежал из переулка на улицу, к перекрестку, потом налево, на Паломино-авеню, прежде чем понял, что вновь полагаюсь на психический магнетизм, точнее, психический магнетизм меня и ведет.

С той же уверенностью, с какой голубь возвращается в голубятню, лошадь — в конюшню, а пчела — в улей (только я искал не дом и не крышу над головой, а неприятности), я свернул с Паломино-авеню в очередной переулок, спугнув трех дворовых котов, которые разбежались с громким шипением.

Грохот выстрела нагнал на меня больше страха, чем я на котов. Я едва не бросился на землю, только в последний момент юркнул в щель между двумя мусорными контейнерами и прижался спиной к кирпичной стене.

Грохот этот многократно отражался от стен, так что я не мог понять, откуда стреляли. Громкость, пожалуй, указывала на то, что стреляли из ружья. Но где находился стрелок, оставалось загадкой.

У меня оружия не было. Едва ли стоило считать таковым мобильник с севшим аккумулятором.

В моей странной и опасной жизни я только однажды прибегал к помощи пистолета. Застрелил человека. Он убивал других людей из оружия, которое держал в руках.

Застрелив его, я спас много жизней. Отказ от использования оружия в моем случае не связан ни с интеллектуальными, ни с моральными принципами.

Моя проблема — эмоциональная. Оружие зачаровывало мою мать. В моем детстве она слишком уж часто хваталась за пистолет, о чем я подробно рассказал в предыдущей книге.

Я не могу отделить правильное использование оружия от извращенного, как использовала пистолет она. В моих руках оружие обретает собственную жизнь, противную и склизкую жизнь, которая так и норовит вырваться из-под моего контроля.

Когда-нибудь отвращение к оружию может стать причиной моей гибели, но у меня нет и не было иллюзий, будто жить я буду вечно. Я умру, если не от пули, то от болезни, яда или топора.

Посидев между мусорными контейнерами минуту, может, две, я пришел к выводу, что стреляли из ружья не в меня. Если бы меня увидели и приговорили к смерти, стрелок давно бы уже подошел, перезарядив на ходу ружье, и добил бы вторым выстрелом.

Над магазинами и ресторанами первых этажей находились квартиры. В некоторых окнах уже зажегся свет, то есть выстрел из ружья сработал не хуже будильника.

Я направился к следующему пересечению переулков, там без задержки повернул налево. Менее чем в полуквартале от себя увидел белый фургон, который стоял чуть дальше двери на кухню кафе «Синяя луна».

За кафе «Синяя луна» находилась автомобильная стоянка, которая тянулась до Главной улицы. Фургон, похоже, бросили на краю автостоянки, передним бампером он даже въехал в переулок, в который я свернул.

Обе двери кабины оставили открытыми, под крышей горела лампочка, за рулем никто не сидел.

Все это указывало, что люди, находившиеся в фургоне, бежали в спешке. Или намеревались вернуться и быстро уехать.

В «Синей луне» завтрак не подавали, только ленч и обед. Рабочие кухни приходили лишь через пару часов после рассвета. На ночь все двери, само собой, запирали. И я сомневался, что Саймон сломал замки, чтобы поживиться содержимым холодильников.

Были и другие способы добыть холодную куриную ножку, пусть, возможно, и не столь быстрые.

Я представить себе не мог, куда они пошли… и почему бросили «Форд», если действительно не собирались возвращаться.

Из освещенного окна второго этажа выглянула женщина в голубом халате, посмотрела вниз. Судя по всему, не в тревоге, а из любопытства.

Я протиснулся мимо пассажирской стороны кабины, медленно обошел фургон сзади. Увидел, что дверцы заднего борта тоже открыты. В кузове горела лампочка. И там никого не было.

В ночи, приближаясь, выли сирены.

Я задался вопросом, кто стрелял из ружья, в кого и почему.

Дэнни в силу собственной неуклюжести, вызванной многочисленными переломами и хрупкостью костей, конечно же, не мог вырвать оружие у своих похитителей. Даже если бы попытался воспользоваться ружьем, отдача сломала бы ему плечо, а то и одну из рук.

Так что мне оставалось лишь гадать, что сталось с моим другом, у которого были такие хрупкие косточки.

Глава 10

П. Освальд Бун, четырехсотфунтовый обладатель черного кулинарного пояса, вдетого в белоснежную пижаму, которого я только-только разбудил, передвигался с грациозностью и быстротой мастера дзюдо, готовя завтрак на просторной кухне своего дома.

Иногда его вес пугает меня, я тревожусь из-за нагрузки, которой подвергается его сердце. Но когда он готовит, то кажется невесомым, летает, а не ходит, как неподвластные гравитации воины в фильме «Крадущийся тигр, затаившийся дракон», хотя я ни разу не видел, как он перепархивает через центральную стойку.

Глядя на него в то февральское утро, я думал о том, что да, он проводит жизнь, убивая себя огромным количеством поглощаемой им еды, но, с другой стороны, он мог давно умереть, если бы не находил радость и убежище в еде. Каждая жизнь сложна, каждый разум — царство неразгаданных тайн, а в разуме Оззи их больше, чем у большинства.

Хотя он никогда не рассказывает об этом, я знаю, что детство у него было трудным, что родители разбили ему сердце. Книги и избыточный вес — его защита против боли.

Он — писатель, в его активе две пользующиеся успехом детективные серии и множество документальных книг. Пишет он так много, что я не удивлюсь, если настанет день, когда все его книги, положенные в одном экземпляре на чашку весов, перевесят его самого, вставшего на другую чашку.

Поскольку он убедил меня, что писательство — эффективный метод психической химиотерапии в борьбе с психологическими опухолями, я написал свою подлинную историю о потерях и выживании… и положил ее в ящик комода, обретя умиротворенность, если не счастье. К ужасу Оззи, я сказал ему, что с писательством покончено.

Когда говорил, сам в это верил. Но вот сижу, покрываю словами бумагу, выступаю в роли собственного психологического онколога.

Может, если со временем я последую примеру Оззи и наберу четыреста фунтов, то не смогу бегать с призраками и шнырять по темным переулкам со свойственной мне сейчас ловкостью. Но, возможно, детям понравится мое гиппопотамское геройство, и любой согласится с тем, что смешить детей в нашем темном мире — благое дело.

Пока Оззи готовил завтрак, я рассказал ему о докторе Джессапе и обо всем, что произошло с того момента, как мертвый радиолог глубокой ночью появился в моей спальне. И хотя, рассказывая о ночных событиях, я тревожился о Дэнни, не меньшую тревогу вызывал у меня и Ужасный Честер.

Ужасный Честер — кот, какой снится в кошмарах любому псу, — позволяет Оззи жить рядом с ним. И Оззи любит этого котяру ничуть не меньше еды и книг.

Хотя Ужасный Честер никогда не царапал меня с той яростью, на которую он, я убежден, способен, он не раз и не два мочился на мою обувь. Оззи говорит, что это свидетельство благорасположения. По его версии, кот метит меня своим запахом, чтобы идентифицировать как члена его семьи.

Но я заметил, что Ужасный Честер, желая выразить свое благорасположение к Оззи, мурлычет и трется о его ноги.

С того самого момента, как Оззи открыл мне дверь и мы прошли через дом на кухню, и за все то время, пока я сидел на кухне, Ужасный Честер не попадался мне на глаза. Меня это нервировало. Кроссовки на мне были новые.

Он — большой кот, бесстрашный и уверенный в себе, поэтому не привык куда-либо прокрадываться. В дверь всегда входит величественно. И хотя ожидает, что сразу окажется в центре внимания, всем своим видом выражает безразличие к присутствующим, даже презрение, тем самым ясно давая понять, что обожать его дозволяется только на расстоянии.

И хотя он никуда не прокрадывается, в непосредственной близости от твоей обуви он может появиться внезапно и неожиданно. Собственно, о его присутствии ты узнаешь, почувствовав в туфлях или кроссовках загадочную теплую влагу.

И пока мы с Оззи не перебрались на заднее крыльцо, чтобы позавтракать на свежем воздухе, ноги мои не стояли на полу, а лежали на табуретке.

Крыльцо выходит на лужайку и рощу площадью в пол-акра, где растут терминалии, ногоплодник и грациозные перечные деревья. Под золотистым солнечным светом в роще пели птички, и смерть казалась мифом.

Только такой массивный стол из красного дерева мог не прогнуться под тарелками омлета с лобстерами, мисками с вареным картофелем, горами гренков, кренделей, плюшек, рогаликов с корицей, кувшинами с апельсиновым соком и молоком, кофейниками…

— «То, что для одного еда, для других — горький яд», — радостно процитировал Оззи, салютуя мне вилкой с куском омлета с омарами.

— Шекспир? — спросил я.

— Лукреций, который писал до рождения Христа. Я тебе это обещаю… никогда не стану одним из тех приверженцев здорового образа жизни, которые смотрят на пинту сливок с тем же ужасом, с каким более здравомыслящие люди воспринимают атомное оружие.

— Сэр, те из нас, кому небезразлично ваше здоровье, смеют предположить, что соевое молоко с ванилью не такая уж гадость, как вы говорите.

— За этим столом я не допускаю святотатства и ругательств, коими расцениваю упоминание соевого молока. Считай, что ты получил последнее предупреждение.

— На днях я заглянул в кафе «Итальянское мороженое». У них есть сорта с уменьшенным наполовину содержанием жира.

— Лошади, которые участвуют в скачках на местном ипподроме, каждую неделю производят тонны навоза, но им я тоже не набиваю холодильник. И где, по мнению Уайата Портера, может находиться Дэнни?

— Скорее всего, Саймон оставил у «Синей луны» второй автомобиль, на случай, если в доме Джессапа все пройдет не так, как хотелось, или кто-то увидит его отъезжающим в этом фургоне.

— Но никто не видел фургона около дома Джессапа, следовательно, нельзя утверждать, что его разыскивала полиция.

— Нельзя.

— И тем не менее они все равно поменяли автомобили у «Синей луны».

— Да.

— Ты считаешь, в этом есть смысл?

— Да, более логичное решение, чем любое другое.

— Шестнадцать лет он продолжал безумно любить Кэрол, до такой степени, чтобы убить доктора Джессапа за то, что тот женился на ней.

— Вроде бы так оно и есть.

— А чего он хочет от Дэнни?

— Не знаю.

— Саймон не похож на человека, который жаждет общения с сыном.

— Не тот психологический профиль, — согласился я.

— Как тебе омлет?

— Фантастика, сэр.

— В нем сливки и масло.

— Да, сэр.

— А также петрушка. Я не считаю, что зелень нужно полностью исключить из рациона. Блокпосты на дорогах не помогут, если второй автомобиль Саймона — внедорожник с приводом на все четыре колеса и он уедет через пустыню.

— Управление шерифа помогло с вертолетами.

— У тебя есть ощущение, что Дэнни по-прежнему в Пико-Мундо?

— У меня какое-то странное чувство.

— Странное… это как?

— Что-то не складывается.

— Не складывается?

— Да.

— Ага, теперь все кристально ясно.

— Извините. Я не знаю. Не могу выразить словами.

— Он… не мертв?

Я покачал головой.

— Не думаю, что все так просто.

— Еще апельсинового сока? Свежевыжатый.

— Сэр, я все думал… где Ужасный Честер? — спросил я, когда Оззи наливал мне сок.

— Наблюдает за тобой, — ответил он и указал. Повернувшись, я увидел кота, который сидел в десяти футах позади и выше меня, устроившись на выступающей части потолочной балки, поддерживавшей крышу над частью заднего крыльца.

Шерсть у кота красновато-оранжевая с черными подпалинами. Глаза — зеленые изумруды, горящие на солнце.

Обычно Ужасный Честер удостаивает меня (да и любого другого) мимолетным взглядом, словно человеческие существа навевают на него жуткую скуку. Выражением глаз и одним только своим видом он может дать исчерпывающую характеристику человечеству, легко и непринужденно выразить свое крайнее презрение. Для тех же целей даже такому писателю-минималисту, как Кормак Маккарти, потребовалось бы никак не меньше двадцати страниц.

Никогда раньше я не был объектом столь пристального интереса со стороны Ужасного Честера. На этот раз он держал мой взгляд, не отводил глаз, не моргал, похоже, находил, что смотреть на меня — занятие не менее захватывающее, чем изучение трехголового инопланетянина.

Хотя он вроде бы не изготавливался к прыжку, мне определенно не хотелось поворачиваться спиной к этому жуткому коту. Но еще больше не хотелось играть с ним в «гляделки». Я и так знал, что он меня пересмотрит, не отведет взгляда.

Повернувшись к столу, я увидел, что Оззи позволил себе положить на мою тарелку еще одну порцию картошки.

— Раньше он никогда так на меня не смотрел, — поделился я с Оззи своими наблюдениями.

— Точно так же он смотрел на тебя, и когда мы сидели на кухне.

— На кухне я его не видел.

— Ты просто не заметил, как он прокрался, открыл лапой дверцу столика и спрятался под мойкой.

— Должно быть, он проделал это очень быстро.

— Знаешь, Одд, он действительно быстр как молния и все проделывает очень тихо. Я им так горжусь. Оказавшись под мойкой, он своим телом держал дверцу чуть приоткрытой и через щель наблюдал за тобой.

— Почему ты ничего не сказал?

— Потому что хотел посмотреть, что он будет делать дальше.

— Скорее всего, примется за старое, помочится на мои кроссовки.

— Я так не думаю, — покачал головой Оззи. — Такое с ним впервые.

— Он все еще на потолочной балке?

— Да.

— И по-прежнему наблюдает за мной?

— Пристально. Хочешь плюшку?

— Что-то я потерял аппетит.

— Глупости. Из-за Честера?

— Определенное отношение он к этому имеет. Однажды он уже выказывал такой же жгучий интерес.

— Освежи мою память. У меня сел голос.

— В прошлом августе… перед тем, как…

Оззи проткнул воздух вилкой.

— Ага! Ты про того призрака.

В прошлом августе я узнал, что Ужасный Честер, как и я, может видеть души умерших, оставшиеся в этом мире. И того призрака он разглядывал так же внимательно, как теперь меня.

— Ты — не мертвый, — заверил меня Оззи. — Ты столь же материален, как вот этот столик из красного дерева, хотя, разумеется, не такой упитанный, как я.

— Возможно, Честер что-то знает, а я — нет.

— Дорогой Одд, иногда ты бываешь таким наивным. Я уверен, он знает много чего, неизвестного тебе. А о чем конкретном ты говоришь?

— Возможно, ему известно, что мое время скоро истечет.

— Я уверен, речь идет о чем-то менее апокалипсическом.

— Например?

— Нет у тебя, часом, в кармане дохлой мышки?

— Только сдохший мобильник.

Оззи пристально смотрел на меня. В глазах читалась тревога. С другой стороны, он слишком близкий мне друг, чтобы начинать сочувствовать.

— Знаешь, если твое время близится к концу, тем более тебе стоит съесть плюшку. Вот эта с ананасом и сыром. Идеальна для того, чтобы завершить ею последнюю трапезу.

Глава 11

Когда я предложил убрать со стола и помыть посуду перед тем, как уйти, Маленький Оззи (который на пятьдесят фунтов тяжелее своего отца, Большого Оззи) отмахнулся, держа в руке намасленный гренок.

— Мы завтракаем только сорок минут. Утром я поднимаюсь из-за стола минимум через полтора часа. Лучшие сюжеты приходят мне в голову за утренним кофе и бриошью с изюмом.

— Вам бы начать новую серию детективов, действие которых разворачивается в кулинарном мире.

— Полки книжных магазинов уже ломятся от детективов, в которых преступления разгадывают или шеф-повара, или ресторанные критики…

В одной из детективных серий Оззи главный герой — детектив необъятных размеров, который обожает свою стройную и изящную жену. Сам Оззи так ни разу и не женился.

В другой его детективной серии бал правит симпатичная женщина-детектив, страдающая множеством неврозов и… булимией. Оззи булимия совершенно не грозит. Скорее он полностью сменит свой гардероб, перейдя на спандекс.

— Я раздумываю над тем, чтобы начать серию с детективом, который фаунокоммуникатор.

— Один из тех людей, которые заявляют, что могут разговаривать с животными?

— Да, но только мой герой действительно с ними разговаривает.

— И животные будут помогать ему раскрывать преступления? — спросил я.

— Да, конечно, но в некоторых случаях станут все усложнять. Собаки всегда будут говорить только правду, птицы — часто лгать, а морские свинки будут отличаться желанием помочь, но и склонностью к преувеличениям.

— Мне уже нравится этот парень.

В молчании Оззи принялся намазывать лимонный мармелад на бриошь, а я подцепил вилкой плюшку с ананасом.

Я чувствовал, что должен уйти. Чувствовал, должен что-то сделать. Сидение на одном месте казалось невыносимым.

Я откусил кусочек плюшки.

Мы редко сидели в молчании. Оззи всегда находил что сказать, и я обычно вносил свою лепту в разговор.

Через минуту или две до меня дошло, что Оззи смотрит на меня столь же пристально, как и Ужасный Честер.

Я решил, что перерыв в разговоре вызван тем, что он хотел спокойно прожевать бриошь с лимонным мармеладом. Потом понял, что это не так.

Готовят бриошь из яиц, дрожжей и масла. Она просто тает во рту, жевать ее практически не нужно.

Оззи иной раз впадает в молчание, когда думает. И сейчас он думал обо мне.

— Что? — спросил я.

— Ты пришел сюда не за тем, чтобы позавтракать.

— Определенно не за тем, чтобы съесть так много за завтраком.

— И ты пришел не для того, чтобы рассказать об Уилбуре Джессапе или о Дэнни.

— Нет же, именно за этим я и пришел, сэр.

— Ты же сам мне сказал, что не хочешь эту плюшку, вот я и предположил, что ты сейчас уйдешь.

— Да, сэр, — кивнул я, — мне следовало бы уйти. — Но не поднялся со стула.

Наливая ароматный колумбийский кофе из термоса, стилизованного под кофейник, Оззи ни на секунду не отрывал от меня глаз.

— Никогда не думал, что ты можешь попытаться кого-то обмануть, Одд.

— Заверяю вас, я могу конкурировать с лучшими обманщиками, сэр.

— Нет, не можешь. Ты — эталон искренности. Вины в тебе не больше, чем в ягненке.

Я отвернулся от него и увидел, что Ужасный Честер спустился с потолочной балки. Кот уже сидел на верхней ступеньке крыльца, все так же сверля меня взглядом.

— Но еще более удивительно другое, — продолжил Оззи. — Ты крайне редко увлекался самообманом.

— Когда меня будут канонизировать, сэр?

— Если будешь грубить старшим, не видать тебе компании святых.

— Жаль. Я давно уже мечтаю о нимбе. Такая удобная лампа для чтения.

— Что касается самообмана, то многие люди находят его столь же важным для выживания, как и воздух. Но тебе-то это несвойственно. И тем не менее ты настаиваешь, что пришел сюда, чтобы поговорить об Уилбуре и Дэнни.

— Я настаивал?

— Без должной убедительности.

— Тогда почему, по-вашему, я сюда пришел? — спросил я.

— Ты всегда ошибался, принимая мою абсолютную самоуверенность за глубокомыслие, — без запинки ответил он. — Поэтому, если у тебя возникает необходимость разобраться в происходящем и определиться со своими дальнейшими действиями, ты приходишь ко мне.

— Вы хотите сказать, что те советы, которые вы мне давали на протяжении многих лет, не основывались на глубоком анализе возникавших проблем?

— Разумеется, основывались, Одд. Но, как и ты, я всего лишь человек, пусть у меня и одиннадцать пальцев.

У него действительно одиннадцать пальцев, шесть на левой руке. Он говорит, что из девяноста тысяч младенцев один рождается с таким отклонением от нормы. Хирурги обычно ампутируют лишний и ненужный палец.

По какой-то причине (Оззи ею со мной не поделился) его родители категорически отказались от такой операции. Для других детей он превратился в диковинку: одиннадцатипалый мальчик, который со временем стал одиннадцатипалым толстым мальчиком и, наконец, одиннадцатипалым толстым мальчиком с острым языком.

— Возможно, моим советам недоставало глубины анализа, но предлагались они искренне.

— Пусть маленькая, но радость, сэр.

— Да и потом, сегодня ты пришел сюда со жгущим тебя психологическим вопросом, который не дает покоя, тревожит так сильно, что ты даже не хочешь его задать.

— Нет, дело не в этом, — ответил я. Посмотрел на остатки омлета с лобстерами. На Ужасного Честера. На лужайку. На зелень рощи, такую яркую в утренних лучах солнца.

Лунообразно круглое лицо Оззи могло быть самодовольным и любящим одновременно. Его глаза поблескивали в предвкушении моего признания, что правота на его стороне.

Наконец я прервал затянувшуюся паузу:

— Вы знаете Эрни и Пуку Янг.

— Милые люди.

— Дерево у них во дворе…

— Бругманзия. Великолепный экземпляр.

— Все в нем смертоносно, каждый корешок и листок.

Оззи улыбнулся, как улыбнулся бы Будда, если бы Будда писал детективные романы и смаковал различные способы убийства. Согласно кивнул.

— Смертельно опасно, да.

— Почему таким милым людям, как Эрни и Пука, хочется выращивать дерево, несущее смерть?

— Во-первых, потому, что оно прекрасно, особенно в цвету.

— Цветы тоже токсичны.

Отправив в рот последний кусочек бриоши с лимонным мармеладом и насладившись им, Оззи облизал губы.

— В каждом из этих огромных колокольчиков достаточно яда, если, конечно, правильно его извлечь, чтобы убить треть населения Пико-Мундо.

— Мне представляется, есть что-то безответственное, даже извращенное, в стремлении тратить сколько времени и усилий на такое смертоносное растение.

— Эрни Янг представляется тебе безответственным, даже извращенным человеком?

— Как раз наоборот.

— Ага, тогда монстром должна быть Пука. И, за ширмой самопожертвования она скрывает самые зловещие намерения.

— Иногда мне кажется, что друг не должен с таким удовольствием высмеивать меня, как это делаете вы.

— Дорогой Одд, если друзья не могут открыто смеяться над человеком, значит, они ему не друзья. Как еще человек может научиться не говорить того, что может вызвать смех у незнакомцев? Насмешки друзей — это проявление любви, они — прививка от глупости.

— Звучит как глубокая мысль.

— Скажем так, средней глубины, — заверил он меня. — Могу я просветить тебя, юноша?

— Можете попробовать.

— В выращивании бругманзии нет ничего безответственного. Не менее ядовитые растения в Пико-Мундо встречаются повсеместно.

На моем лице отразилось сомнение.

— Повсеместно?

— Ты слишком уж занят сверхъестественным миром, поэтому очень мало знаешь о мире растений.

— Я не трачу много времени и на боулинг, сэр.

— Эти цветущие живые изгороди из олеандра по всему городу. Олеандр в переводе с санскрита «убийца лошадей». Каждая часть растения смертоносна.

— Мне нравится олеандр с красными цветами.

— Если ты бросишь его в костер, дым будет отравленным, — продолжил Оззи. — Если пчелы слишком много времени проведут на олеандре, мед тебя убьет. Азалии не менее опасны.

— Все выращивают азалии.

— Олеандр убьет тебя быстро. Азалии, попавшей в желудок и переваренной, потребуется несколько часов. Рвота, паралич, судороги, кома, смерть. А ведь есть еще можжевельник виргинский, белена, бигнония укореняющаяся, дурман вонючий… и все это здесь, в Пико-Мундо.

— И мы называем ее мать-природа.

— Во времени и в том, что оно с нами делает, тоже нет ничего родительского, — заметил Оззи.

— Но, сэр, Эрни и Пука Янг знают, что бругманзия смертоносна. Собственно, из-за смертоносности они посадили ее и с тех пор холят и лелеют.

— Думай об этом как об атрибуте религии дзэн.

— Я бы подумал, если б знал, что это означает.

— Эрни и Пука ищут понимания смерти и побеждают свой страх перед ней, одомашнивая смерть в форме бругманзии.

— Звучит как мысль средней глубины.

— Нет. Это как раз глубокая мысль.

Хотя мне не хотелось есть плюшку, я взял ее со стола и откусил большущий кусок. Налил кофе в кружку, чтобы было что держать в руке.

Не мог просто сидеть, ничего не делая. Чувствовал: если не займу чем-нибудь руки, начну крушить все вокруг.

— Почему люди терпят убийство? — спросил я.

— Насколько мне известно, убийство законом запрещено.

— Саймон Мейкпис однажды убил человека. Но его выпустили на свободу.

— Закон несовершенен.

— Вам следовало бы посмотреть на тело доктора Джессапа.

Мои руки были заняты плюшкой, есть которую я не хотел, и кружкой с кофе, который я не пил, а вот руки Оззи застыли. Сложенные перед ним на столе.

— Сэр, я часто думаю обо всех этих людях, застреленных…

Он не стал спрашивать, о ком я говорю. Знал, что речь о сорока одном человеке, раненном в торговом центре прошлым августом, девятнадцати убитых.

— Я давно уже не смотрел новостных выпусков и не читал газет, — продолжил я. — Но люди говорят о том, что происходит в мире, и я кое-что слышу.

— Главное, помни, новости — это не жизнь. У телевизионщиков есть поговорка: «Что кровит, то и показывают». Насилие продается, вот насилие и освещают что газеты, что телевидение.

— Но почему плохие новости продаются лучше хороших?

Оззи вздохнул и откинулся на спинку стула, который протестующе заскрипел.

— Мы подбираемся ближе.

— Ближе к чему?

— К вопросу, который привел тебя сюда.

— К жгущему меня психологическому вопросу? Нет, сэр, такого вопроса нет. Я просто… рассуждаю.

— Порассуждай со мной.

— Что не так с людьми?

— Какими людьми?

— Человечеством. Что не так с человечеством?

— Вот, значит, и все твои рассуждения.

— Сэр?

— Тебе, должно быть, обожгло губы. Жгущий тебя вопрос только что их проскочил. Тот еще вопрос, чтобы задавать его другому смертному.

— Да, сэр. Но я был бы счастлив, услышав один из ваших стандартных ответов средней глубины.

— Правильный вопрос содержит три равные части. Что не так с человечеством? Потом… что не так с природой, с ее ядовитыми растениями, хищными животными, землетрясениями и наводнениями? И последний… что не так со временем, каким мы его знаем, которое крадет у нас все?

Оззи может заявлять, что я ошибаюсь, принимая его абсолютную самоуверенность за глубокомыслие… но я не принимаю. Он действительно мудрый. Однако жизнь, несомненно, научила его, что мудрые зачастую подставляются.

Не столь умные могут попытаться скрыть мудрость под маской глупости. Он же предпочитает скрывать свою истинную мудрость за ширмой эрудиции и очень этим доволен, позволяя людям думать, что эрудиция — это все, что у него есть.

— Ответ на эти три вопроса один и тот же, — добавил он.

— Я слушаю.

— Если я тебе его дам, толку не будет. Ты примешь его в штыки и потратишь годы жизни на поиски того ответа, который устроит тебя больше. А вот когда ты придешь к нему сам, он покажется тебе убедительным.

— Это все, что вы можете мне сказать?

Он улыбнулся и пожал плечами.

— Я прихожу сюда со жгущим меня психологическим вопросом, а получаю только завтрак?

— Зато очень сытный завтрак. Я скажу тебе только одно: ты уже знаешь ответ и всегда знал. Тебе нет нужды искать ответ, все, что от тебя требуется, — осознать его.

Я покачал головой.

— Иногда вы не оправдываете надежд.

— Да, но зато я всегда очень толстый и на меня нельзя смотреть без улыбки.

— Вы можете быть таким же загадочным, как чертов… — Ужасный Честер все еще сидел на верхней ступеньке крыльца, и его интерес ко мне не угас, — …таким же загадочным, как этот чертов кот.

— Я воспринимаю твои слова как комплимент.

— Отнюдь, — я отодвинул стул от стола. — Пожалуй, мне пора.

Как обычно, когда я уходил, он поднялся со стула. Меня такие его телодвижения тревожили, потому что могли привести к резкому увеличению кровяного давления и инсульту, который тут же свалил бы его с ног.

Он обнял меня, я — его. Мы так расставались всегда, словно не надеялись увидеться вновь.

Я задавался вопросом: а может, система распределения душ иногда давала сбой, и не та душа оказывалась не в том теле? Полагаю, это святотатство. Но к этому времени, спасибо моему болтливому рту, я уже потерял надежду попасть в компанию святых.

Конечно же, при таком добром сердце Оззи имел полное право на здоровое, без лишнего жира, тело и десять пальцев. И моя жизнь была бы куда более осмысленной, если бы я был его сыном, а не отпрыском больных на голову родителей, которые бросили меня на произвол судьбы.

— Что теперь? — спросил он, когда мы расцепились.

— Не знаю. Никогда не знаю. Все приходит ко мне само.

Честер так и не помочился на мои кроссовки. Я пересек лужайку, миновал рощу и покинул участок через калитку в заборе.

Глава 12

Я особо и не удивился, когда ноги вновь привели меня к кафе «Синяя луна».

Ночной покров еще придавал переулку некую романтичность, но дневной свет лишил его всякого подобия красоты. Нет, конечно, в переулке не приходилось месить ногами грязь, там не кишели грызуны, просто все было серым, мрачным, ободранным, отталкивающим.

Собственно, и везде человеческая архитектура уделяет фасаду куда больше внимания, чем черному ходу, общественное превалирует над частным. Впрочем, по большей части причина в ограниченности ресурсов, жестких бюджетных рамках.

Дэнни говорит, что этот аспект архитектуры также и отражение человеческой природы: большинство людей о внешности заботятся куда больше, чем о состоянии души.

Хотя я не столь циничен, как Дэнни, и не считаю удачной аналогию между душой и черным ходом, нельзя не признать, что правда в его словах есть.

Чего я не смог разглядеть в светло-лимонном утреннем свете, так это какой-нибудь зацепки, которая могла бы хоть на шаг приблизить меня к его психопату-отцу.

Полиция сделала свою работу и отбыла. Увезли на полицейскую стоянку и фургон «Форд».

Я пришел к кафе не потому, что надеялся найти что-либо, упущенное полицией и экспертами, чтобы потом, превратившись в Шерлока, дедуктивным методом вычислить местонахождение плохишей.

Я вернулся, потому что именно здесь меня подвело шестое чувство. Надеялся, что на этот раз оно проявит себя и укажет, в каком направлении нужно двигаться.

Напротив двери на кухню кафе «Синяя луна» на втором этаже находилось окно, из которого выглядывала пожилая женщина в синем халате, когда я двумя часами раньше подходил к фургону. Теперь же я видел, что окно закрыто, а шторы задернуты.

Подумал о том, а не переговорить ли с женщиной. Но решил, что ее наверняка допросила полиция. А копы умели куда лучше меня анализировать показания свидетелей.

Я медленно двинулся на север, к концу квартала. Потом развернулся и пошел на юг, мимо кафе «Синяя луна».

Между мусорными контейнерами под углом стояли пикапы и фургоны. Шла разгрузка и прием товаров. Хозяева магазинов, прибывшие за час до прихода сотрудников, копошились у черного хода своих заведений.

Смерть приходит, смерть уходит, но торговля продолжается.

Несколько человек обратили на меня внимание.

Кого-то я знал, но не так чтобы близко, других видел впервые.

Я не удивлялся тому, что в городе меня узнают. Многие видели в газетах фотографии героя, который остановил психа, устроившего побоище прошлым августом.

Сорок один раненый. Некоторые остались на всю жизнь калеками и инвалидами. Девятнадцать убитых.

Я мог предотвратить стрельбу. Вот тогда и получил бы право считаться героем.

Чиф Портер говорит, что без моего вмешательства погибли бы сотни людей. Но потенциальные жертвы, с которыми только могло что-то случиться, для меня не в счет.

Реальны лишь убитые.

Никто из них не задержался в этом мире. Все двинулись дальше.

Но слишком уж часто я вижу их ночами во сне. Такими же, как при жизни, какими они бы остались, если б выжили.

В такие ночи я просыпаюсь с чувством потери, столь острым, что предпочел бы не просыпаться вовсе. Но, проснувшись, продолжаю жить, ибо дочь Кассиопеи хочет, чтобы я жил, ожидает от меня, что я буду жить.

Я должен заслужить свою судьбу. Я и живу, чтобы заслужить ее, а потом умру.

Единственное преимущество героя состоит в том, что большинство людей взирает на тебя с благоговейным трепетом, и, если сыграть на этом благоговении, шагая с хмурым челом и избегая брошенных на тебя взглядов, можно добиться того, что тебя оставят в покое, не будут подходить и докучать.

Вот и в переулке меня замечали, но не беспокоили. Я подошел к узкому пустырю между двумя домами, отгороженному от переулка сетчатым забором.

Попытался открыть ворота. Заперты.

На воротах крепилась табличка с надписью «СЛУЖБА КОНТРОЛЯ ЛИВНЕВЫХ ТОННЕЛЕЙ ОКРУГА МАРАВИЛЬЯ» и предупреждением красными буквами «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Вот тут мое шестое чувство и сработало. Прикоснувшись к сетчатым воротам, я понял, что Дэнни проходил через них.

Замок не мог послужить препятствием для столь решительно настроенного беглеца, как Саймон Мейкпис, который за годы пребывания в тюрьме наверняка научился справляться с такой ерундой.

За воротами, в центре пустыря, стояла каменная будка площадью в десять квадратных футов с цилиндрической бетонной крышей. Вроде бы две деревянные двери были также заперты, но висячий замок выглядел очень уж древним, и открыть его большой проблемы не составляло.

Если Дэнни провели через эти ворота, а потом через двери, и я чувствовал, что провели, то Саймон выбрал этот маршрут не импульсивно. Отступление через пустырь было частью заранее намеченного плана.

Возможно, они намеревались уходить этим путем только в том случае, если их засекут в доме доктора Джессапа. И их вынудили прийти сюда мое внезапное появление в доме радиолога и решение чифа Портера перекрыть оба шоссе, выходящие из Пико-Мундо. Припарковавшись на стоянке у кафе «Синяя луна», Саймон не пересадил Дэнни в другой автомобиль. Вместо этого они прошли через ворота, потом через двери и спустились в мир под Пико-Мундо, мир, о существовании которого я знал, но никогда там не был.

Тут же в голову пришла мысль о том, чтобы позвонить чифу Портеру и поделиться с ним новой появившейся у меня информацией.

Я уже отворачивался от ворот, когда следом за первой мыслью пришла вторая: ситуация, в которой находится Дэнни, слишком уж деликатная. Группу преследования преступники услышат на значительном расстоянии и, конечно же, убьют Дэнни, продолжив путь налегке.

Более того, пусть его положение не из лучших, я чувствовал, что непосредственная опасность ему не грозит. В этой погоне скорость была не столь важна, как скрытность, и я мог добиться успеха только в том случае, если бы правильно оценивал каждую мелочь, которую обнаруживал бы, идя по следу.

Я не мог знать, соответствовало ли все это действительности. Но чувствовал, что так оно и есть. Считайте сие частичным ясновидением, уже не интуицией, но еще и не видением.

Почему я вижу мертвых, но не слышу от них ни слова? Почему могу использовать психический магнетизм и иногда находить то, что ищу, но лишь иногда? Почему в принципе чувствую надвигающуюся угрозу, но подробности остаются для меня тайной? Не знаю. Возможно, так устроен этот мир. Все здесь фрагментарно. А может, я просто не научился управлять дарованными мне способностями.

Одно из моих самых горьких сожалений, связанных с прошлым августом, состоит в том, что в спешке и суете я иногда полагался на логику, хотя инстинкты могли бы послужить мне куда как лучше.

Днем я хожу по высоко натянутой проволоке, под постоянной угрозой потерять равновесие. Сверхъестественное — неотъемлемая часть моей жизни, и я должен всегда помнить об этом, если хочу наилучшим образом использовать свой дар. Велико искушение полностью руководствоваться импульсами, поступающими из иного мира… но в этом мире долгое падение обязательно приводит к сильному удару.

Я выживаю, балансируя на тонкой грани между реальным и нереальным, рациональным и иррациональным. В прошлом я дал крен в сторону логики в ущерб вере — вере в себя и источник моего дара.

Если бы я подвел Дэнни, как, по моему твердому убеждению, подвел других в прошлом августе, то, конечно же, начал бы презирать себя. Потерпев неудачу, я обратил бы свой гнев на дарованные мне способности. Я могу реализовать свою судьбу, лишь используя свое шестое чувство, а потеря самоуважения и уверенности в себе приведет к тому, что судьба моя станет отличной от той, что указана мне, и предсказание, написанное на карточке, которая висит в рамке над моей кроватью, никогда не реализуется.

На этот раз я решил сделать упор на алогичное. Довериться интуиции, действовать на основе слепой веры.

Я не стал звонить чифу Портеру. Раз сердце подсказывало мне, что по следу Дэнни я должен идти один, значит, мне не оставалось ничего другого, как следовать зову сердца.

Глава 13

В квартире я набил маленький рюкзак тем, что могло мне понадобиться под землей, в том числе взял с собой два фонарика и запасные батарейки.

В спальне постоял у изножья кровати, молча читая надпись на висевшей на стене карточке под стеклом: «ВАМ СУЖДЕНО НАВЕКИ БЫТЬ ВМЕСТЕ».

Мне хотелось снять рамку, вытащить карточку из-под стекла, взять с собой. С ней я бы чувствовал себя в большей безопасности.

Но эта иррациональная мысль относилась к тем, что не могли принести пользы. Карточка, выданная машиной на ярмарке, — не эквивалент частицы Креста Господнего.

Еще одна, еще менее рациональная мысль мучила меня. Если в погоне за Дэнни и его отцом я умру и пересеку море смерти, на другой берег мне хотелось бы прибыть с этой самой карточкой, чтобы предъявить ее Тому, кто встретит меня там.

«Это, — сказал бы я, — обещание, которое мне дали. Она пришла сюда раньше меня, и теперь вы должны отвести меня к ней».

По правде говоря, пусть обстоятельства, при которых мы получили эту карточку от ярмарочной машины предсказания судьбы, представлялись экстраординарными и полными глубокого смысла, ни о каком чуде речи быть не могло. Обещание исходило не от божества. Это обещание мы дали друг другу, искренне веря, что Бог в своем милосердии дарует нам возможность навеки быть вместе.

И для Того, кто встретит меня на дальнем берегу, карточка из машины предсказаний, конечно же, не станет доказательством божественного контракта. А если последующая жизнь окажется отличной от той, что запланировали мне Небеса, я не смогу пригрозить судебным иском и потребовать назвать мне имя хорошего адвоката.

Следовательно, если милостью божьей обещание, написанное на карточке, будет исполнено, то на дальнем берегу меня должна встретить сама Брозуэн Ллевеллин, моя Сторми, и никто другой.

Так что самое подходящее место для карточки — рамка на стене. Здесь она будет в безопасности и по-прежнему сможет вдохновлять меня, если я вернусь из этой экспедиции живым.

Когда я вошел на кухню, чтобы позвонить Терри Стэмбау в «Пико-Мундо гриль», Элвис сидел за столом и плакал.

Я просто не могу видеть его в таком состоянии. Король рок-н-ролла не должен плакать. Никогда.

Он не должен и ковырять в носу, но, случается, ковыряет. Я уверен, это у него такая шутка. У призрака нет необходимости ковырять в носу. Иногда он притворяется, что нашел «козла», и вытирает палец об меня. А потом озорно улыбается.

В последнее время он по большей части был весел. Но ему свойственны резкие перемены настроения.

Умерший более двадцати семи лет тому назад, не имеющий в этом мире никакой цели, но и лишенный возможности покинуть его, одинокий, каким только и может быть бродячий мертвый, Элвис имеет веские причины для меланхолии. Но в данном случае слезы, похоже, вызвали стоящие на столе солонка и перечница.

Терри, ярая поклонница Пресли и знаток всего, связанного с ним, подарила мне двух керамических Элвисов, высотой в четыре дюйма каждый, датированных 1962 годом. Один, весь в белом, предназначался для хранения соли, которая сыпалась из гитары. Второй, в черном, при переворачивании выдавал перец через дырочки в голове.

Элвис посмотрел на меня, указал на солонку, на перечницу. Потом на себя.

— Что не так? — спросил я, пусть и знал, что ответа мне не услышать.

Он поднял глаза к потолку, который символизировал Небеса, на лице отражалось страдание, по щекам текли слезы.

Солонка и пепельница стояли на столе с Рождества. Раньше они его забавляли.

Я сомневался, что отчаяние Элвиса вызвано запоздалым осознанием того, что его образ используется в столь дешевых повседневных товарах. И раньше образ этот использовался в сотнях, может, и в тысячах разнообразных изделий, многие из которых аляповатостью превосходили эти керамические фигурки, и разве он сам не давал разрешение на их запуск в производство, получая с каждого определенный процент?

Тем не менее слезы струились по его щекам, скатывались с нижней челюсти, с подбородка и исчезали, не успевая долететь до стола.

Не в силах ни успокоить, ни даже понять Элвиса, торопясь вернуться в переулок у кафе «Синяя луна», я воспользовался телефоном на кухне, чтобы позвонить в «Гриль», аккурат в утренний час пик.

Извинился за то, что звоню не вовремя, а Терри сразу спросила: «Ты слышал о Джессапах?»

— Побывал там, — ответил я.

— Значит, ты влез в это дело.

— По уши. Послушай, мне нужно поговорить с тобой.

— Приходи сюда.

— Только не в «Гриль». Все захотят со мной поболтать. Я бы с удовольствием повидался с ними, но тороплюсь.

— Тогда встретимся наверху.

— Уже иду.

Когда я положил трубку на рычаг, Элвис взмахнул рукой, чтобы привлечь мое внимание. Указал на солонку, потом на перечницу, выставил указательный и средний пальцы правой руки буквой V, уставился на меня влажными от слез глазами.

Такой попытки общения никогда раньше не было.

— Победа? — спросил я, озвучив обычное значение этого жеста.

Он покачал головой, потряс рукой с выставленными буквой V пальцами, словно убеждая меня дать другую трактовку.

— Двое? — спросил я.

Он энергично кивнул. Указал на солонку, на перечницу, опять поднял вверх два пальца.

— Два Элвиса?

Мои слова сильно расстроили его. Он поник плечами, опустил голову, закрыл лицо руками.

Я положил руку ему на плечо. Для меня он был таким же материальным, как любой другой призрак.

— Извините, сэр. Я не знаю, что вас так расстроило или что мне нужно сделать.

Он не предпринял еще одной попытки что-то разъяснить мне, то ли мимикой лица, то ли жестами. Ушел в свое горе, не видел меня точно так же, как его не видели другие люди.

И пусть мне не хотелось оставлять Элвиса в таком состоянии, свои обязанности перед живыми я ставлю выше, чем перед мертвыми.

Глава 14

Терри Стэмбау хозяйничала в «Пико-Мундо гриль» вместе со своим мужем, Келси, пока тот не умер от рака. Теперь справляется в одиночку. Почти десять лет прожила одна в квартире над рестораном, в которую можно попасть по наружной лестнице из переулка.

С тех пор как в тридцать два года она потеряла Келси, единственным мужчиной в ее жизни остался Элвис. Не его призрак, а история и связанные с ним мифы.

У нее есть все песни, когда-либо записанные Королем, и она обладает энциклопедическими познаниями о его жизни. Интерес Терри ко всему связанному с Пресли проснулся задолго до того, как я открыл ей, что его призрак обитает в нашем маленьком городке.

Возможно, с тем чтобы не проникнуться чувствами к другому живому мужчине после смерти Келси, которому она навсегда отдала свое сердце, теперь Терри любит Элвиса. Не только его музыку, славу, не просто его образ; она любит Элвиса как мужчину.

Хотя достоинств у него хватало, пороков, слабостей и недостатков было куда как больше. Она знает, что он был эгоцентристом, особенно после ранней смерти любимой матери, не доверял людям, даже самым близким, по существу, всю жизнь оставался мальчишкой. Она знает, что в последние годы он пристрастился к наркотикам, стал злым и подозрительным, чего раньше не было и в помине.

Она знает все это и тем не менее любит его. Любит за стремление чего-то достигнуть, за страсть, которую он принес в свою музыку, за преданность матери.

Терри любит его за редкую щедрость, пусть иной раз он использовал ее как приманку или бил ею наотмашь, как дубинкой. Любит его за веру, пусть он частенько сбивался с пути истинного.

Она любит его, потому что в последние годы ему хватило смирения признать: он сделал слишком мало из того, что мог. О чем сожалел, за что себя корил. Он не нашел в себе силы на искреннее раскаяние, хотя и мечтал о том, чтобы сбросить груз ошибок прошлого и возродиться вновь.

Любовь столь же необходима Терри Стэмбау, как необходимо акуле непрерывно плавать. Это вроде бы неудачная аналогия, но очень точная. Если акула перестанет двигаться, она утонет, то есть выживание ей обеспечивает непрерывное движение. Терри может или любить, или умереть.

Ее друзья знают, что она пожертвует собой ради них, так сильно ее чувство дружбы. Она любит не только память о своем муже, но и его самого, полностью, со всеми особенностями его характера, как хорошими, так и не очень. Соответственно и друзей она любит и какими хотела бы их видеть, и какие они на самом деле.

Я поднялся по лестнице, позвонил, она открыла дверь и заговорила сразу, не успел я переступить порог:

— Что я могу сделать для тебя, Одди? Что тебе нужно? В какую историю ты попал на этот раз?

Когда мне было шестнадцать и я отчаянно хотел убежать из психотического королевства, каким был дом моей матери, Терри дала мне работу, шанс на спасение, жизнь. И по-прежнему заботится обо мне. Она — мой босс, подруга, сестра, которой у меня никогда не было.

Сначала мы крепко обнялись, потом прошли на кухню и сели за стол на угловой диванчик, сцепив руки на клеенке в красно-белую шашечку. Руки у нее сильные, натруженные и прекрасные.

Из динамиков лилась песня Элвиса «Очарование удачи». Песен других исполнителей ее стереосистема не знала.

Когда я рассказал ей, куда, по моему разумению, увели Дэнни, и о том, что шестое чувство требует, чтобы я пошел за ним один, ее руки крепче сжали мои.

— Почему Саймон увел его туда?

— Может, увидел блокпост и вернулся в город. Может, настроился на полицейскую волну и узнал, что дороги перекрыты. Ливневые тоннели — еще один путь из города, под блокпостами.

— Но пешком.

— Поднявшись с Дэнни на поверхность, он сможет украсть автомобиль.

— Тогда он это уже сделал, так? Если он ушел с Дэнни под землю как минимум четыре часа тому назад, то давно поднялся на поверхность и уехал.

— Возможно. Но я так не думаю.

Терри нахмурилась.

— Если он по-прежнему в ливневых тоннелях, то Саймон увел туда Дэнни не для того, чтобы вывезти из города. По какой-то другой причине.

У нее всего лишь пять чувств, как и у огромного большинства людей, но интуиция хорошая, и она умеет ею пользоваться.

— Я сказал Оззи… что-то не складывается.

— Не складывается что?

— Все. Убийство доктора Джессапа и… остальное. Что-то здесь не так. Я это чувствую, но не могу определить, что именно.

Терри — одна из немногих, кто знает о моем даре. Она понимает, что я призван его использовать. Она не стала бы и пытаться отговорить меня идти в тоннели. Но она искренне хочет, чтобы с меня сняли это ярмо.

Как и я.

Когда «Очарование удачи» сменилось «Марионеткой на нитке», я положил на стол мой мобильник, сказал, что забыл зарядить аккумулятор вчера вечером, и попросил разрешения взять ее, пока она зарядит мой.

Она открыла сумочку, достала телефон.

— Это не сотовый — спутниковый. Но он будет работать внизу, под землей?

— Не знаю. Может, и нет. Но наверняка заработает, когда я поднимусь на поверхность. Спасибо, Терри.

Я проверил громкость, немного убрал.

— А когда мой мобильник зарядится… если будут странные звонки… дай номер своего телефона, чтобы они попытались дозвониться до меня.

— Странные… это как?

У меня было время, чтобы подумать над тем странным звонком, который имел место быть, когда я сидел под ядовитой бругманзией. Может, действительно неправильно набрали номер, может, и нет.

— Если позвонит женщина с хрипловатым голосом, говорить будет загадочно, ни имени, ни фамилии не назовет… я хочу с ней поговорить.

Терри изогнула бровь.

— О чем?

— Не знаю, — честно признался я. — Вероятно, ни о чем.

Когда я засовывал телефон в закрывающийся на «молнию» карман рюкзака, Терри спросила:

— Когда ты собираешься вернуться на работу, Одди?

— Наверное, скоро. Но не на этой неделе.

— Мы купили тебе новую лопатку. Широкую, со скошенной кромкой. Рукоятка инкрустирована твоими именем и фамилией.

— Это круто.

— Более чем. Рукоятка красная, твои имя и фамилия — белые, шрифт тот самый, какой первоначально был в названии на этикетках кока-колы.

— Я скучаю по своей работе, — признался я. — Мне нравится стоять за грилем.

Сотрудники ресторана более четырех лет были моей семьей. И по-прежнему мне очень близки.

Однако, когда я вижусь с ними теперь, два обстоятельства мешают былой легкости нашего общения: реальность моего горя и настойчивость, с какой они хотят видеть во мне героя.

— Пора идти, — я поднялся, закинул рюкзак за плечи.

— Так… Элвис в последнее время здесь появлялся? — возможно, спросила Терри для того, чтобы задержать меня.

— Только что оставил его плачущим на моей кухне.

— Он снова плакал? Из-за чего?

Я пересказал эпизод с солонкой и перечницей.

— Он попытался мне что-то объяснить, раньше такого не бывало, но я все равно ничего не понял.

— Может, понимаю я. — Она открыла мне дверь. Ты знаешь, он же однояйцовый близнец.

Я это, конечно, знал, но забыл.

— Джесси Гейрон Пресли появился на свет мертворожденным в четыре часа утра, а Элвис Аарон Пресли вошел в этот мир тридцатью пятью минутами позже.

— Теперь я вспоминаю, что ты рассказывала мне об этом. Джесси похоронили в картонной коробке.

— Ничего другого семья позволить себе не могла. Его похоронили на кладбище Прайсвилла, к северо-востоку от Тупело.

— Как же судьба могла так распорядиться? — спросил я. — Однояйцовые близнецы — они должны одинаково выглядеть, одинаково говорить, возможно, обладать одинаковым талантом. Но один становится величайшей звездой в истории музыки, а второго младенцем хоронят в картонной коробке.

— Случившееся наложило отпечаток на всю его жизнь, — ответила Терри. — Люди рассказывают, что он частенько говорил с Джесси глубокой ночью. Чувствовал себя так, словно у него отняли вторую его половину.

— Он и жил так… словно у него недоставало второй половины.

— Было такое, — согласилась она. Поскольку я на собственном опыте убедился, что при этом испытываешь, у меня вырвалось: «Знаешь, теперь я проникся большим сочувствием к этому парню».

Мы снова обнялись.

— Ты нужен нам здесь, Одди, — сказала она.

— Я и сам знаю, что мое место — здесь, — ответил я. — Ты — настоящая подруга, Терри.

— Когда мне стоит начинать волноваться?

— Судя по выражению твоего лица, ты уже начала.

— Не нравится мне, что ты идешь в эти тоннели. Такое ощущение, будто похоронишь себя заживо.

— Я не страдаю клаустрофобией, — заверил я ее и переступил порог.

— Я не об этом. Даю тебе шесть часов, а потом звоню Уайату Портеру.

— Я бы не хотел, чтобы ты звонила ему, Терри. Не текущий момент я абсолютно убежден, что должен все сделать сам.

— Правда? Или есть… что-то еще?

— Что еще тут может быть?

Она определенно чего-то опасалась, но не хотела выражать свои страхи словами. Вместо того чтобы ответить, даже вместо того чтобы встретиться со мной взглядом, обежала глазами небо.

Темно-серые облака надвигались с северо-северо-востока. Они напоминали тряпки, брошенные на грязный пол.

— Здесь действительно нечто большее, чем дикая ревность и одержимость Саймона, — продолжил я. — Что-то тут нечисто, но я не знаю, что именно, а спецназ не поможет вывести Дэнни из подземелья живым. Благодаря моему дару я — его лучший шанс.

Я поцеловал Терри в лоб, повернулся, начал спускаться по лестнице в переулок.

— Дэнни уже мертв? — спросила она.

— Нет. Как я и говорил, меня тянет к нему.

— Это правда?

Удивленный, я остановился, повернулся.

— Он жив, Терри.

— Если бы Бог дал Келси и мне ребенка, он был бы одного возраста с тобой.

Я улыбнулся.

— Ты — прелесть. Она вздохнула.

— Хорошо. Восемь часов. Ни минуты больше. Ты можешь быть ясновидящим, или медиумом, или уж не знаю, кто ты на самом деле, но у меня женская интуиция, и, видит Бог, она тоже что-то да значит.

Не требовалось никакого шестого чувства, чтобы понять: бессмысленно и пытаться выторговать у нее еще час-другой.

— Восемь часов, — согласился я. — Я позвоню тебе раньше.

И уже после того, как я вновь двинулся вниз по лестнице, она спросила:

— Одди, ты приходил сюда за моим телефоном, так?

Когда я опять остановился и посмотрел на нее, то увидел, что она спустилась с лестничной площадки на одну ступеньку.

— Наверное, мне это нужно для собственного спокойствия, иначе я бы не спрашивала… Ты пришел не для того, чтобы попрощаться?

— Нет.

— Правда?

— Правда.

— Поклянись перед Богом.

Я поднял правую руку, как скаут, приносящий присягу.

Сомнения у нее еще оставались.

— Ты поступишь ужасно, уйдя из моей жизни с ложью.

— Я бы так с тобой не поступил. И потом, я не смогу попасть, куда мне нужно, совершив сознательное или неосознанное самоубийство. Просто у меня такая странная жизнь. И я живу, как могу, иначе мне не купить билет до места назначения. Ты понимаешь, о чем я?

— Да. — Терри присела на верхнюю ступеньку. — Я посижу и провожу тебя взглядом. Это плохая примета — сейчас повернуться к тебе спиной.

— Ты в порядке?

— Иди. Если он жив, иди за ним.

Я отвернулся от нее и продолжил спуск.

— Не оборачивайся, — донеслось сверху. — Это тоже плохая примета.

Я сошел с последней из ступенек и по переулку направился к улице. Не обернулся, но услышал ее тихий плач.

Глава 15

Я не оглядывался, чтобы убедиться, что никто на меня не смотрит, не болтался около пустыря, выжидая наиболее удобный момент. Просто подошел к забору из металлической сетки и перемахнул через него. И через считанные секунды после того, как подошел к забору со стороны переулка, приземлился на территории, принадлежащей Службе контроля ливневых тоннелей округа Маравилья.

Мало кто может ожидать столь наглого нарушения права собственности белым днем. Если кто и видел, как я перелезаю через забор, то наверняка решил, что я — один из сотрудников службы, то ли забывший, то ли потерявший свой ключ.

Да и вообще, чистенько одетых молодых мужчин, аккуратно подстриженных и гладко выбритых, редко подозревают в противоправной деятельности. Я не только аккуратно подстриженный и гладко выбритый, но у меня нет татуировок, серег в ушах, колец на бровях, в носу, на губе, да и язык я себе не прокалывал.

Следовательно, во мне могли заподозрить разве что путешественника во времени из далекого будущего, которому обрыдли строгие культурные нормы 1950-х годов, вновь установленные тоталитарным государством.

Ранним утром, приглядываясь к каменной будке, я отметил, что замок в дверях древний. Должно быть, его изготовили в те далекие времена, когда губернатор Калифорнии верил в лечебные свойства кристаллов, уверенно предсказывал, что к 1990 году автомобили канут в Лету, и встречался с рок-звездой Линдой Ронстадт.

При более близком рассмотрении я убедился, что замок не только старый, но и дешевый, с личинкой, не прикрытой защитной скобой.

По пути из «Гриля» я на минутку завернул в Мемориальный парк, чтобы на скамейке достать из рюкзака крепкие клещи. Теперь вытащил их из-за пояса и без труда вывернул личинку из двери.

На все про все ушло максимум полминуты, я держался очень уверенно, всем своим видом показывая, что занимаюсь своим делом, на что имею полное право, открыл двери, вошел в будку, нашел выключатель, закрыл двери за собой.

В будке находилась стойка с инструментами, но служила будка главным образом для того, чтобы обеспечить доступ к системе ливневых тоннелей под Пико-Мундо. Спиральная лестница с широкими ступенями вела вниз.

Эта лестница напомнила мне о другой, тоже спиральной, в доме Джессапа. На мгновение возникло ощущение, что меня занесло в какую-то настольную игру, в которой я уже прошел этот участок, но неудачно брошенный кубик с цифрами на гранях вернул меня назад, и теперь мне вновь предстоял опасный спуск.

Я не стал включать свет на лестнице, потому что не знал, а вдруг этим же выключателем включаются лампы в тоннелях и тем самым я объявлю о своем присутствии раньше, чем мне того хотелось.

Я считал ступени, прикинув, что каждая высотой в восемь дюймов. Спустился на глубину более пятидесяти футов, гораздо глубже, чем ожидал.

Внизу обнаружилась дверь. Цилиндрический засов диаметром в полдюйма можно было двигать взад-вперед с обеих сторон двери.

Я выключил фонарь.

Ожидал, что засов заскрежещет, а петли заскрипят, но дверь открылась бесшумно. Очень тяжелая, двигалась она на удивление легко.

Ничего не видя, я затаил дыхание, прислушиваясь. Не услышал ни звука. Наслушавшись тишины, решил, что могу вновь включить фонарь.

За порогом лежал уходящий направо коридор: двенадцать футов в длину, пять в ширину, с низким потолком. Следуя по нему, я обнаружил, что коридор L-образной формы, причем от двери отходила длинная часть. А в конце короткой, восьмифутовой, меня ждала еще одна дверь с засовом, который тоже можно было задвигать-выдвигать с обеих сторон.

Так что доступ к ливневым тоннелям оказался более сложным, чем я предполагал, и, по моему разумению, такие навороты совершенно не требовались.

Опять я выключил фонарик. И опять дверь открылась легко и без единого звука.

Стоя в абсолютной темноте, я прислушался и услышал слабое и зловещее шуршание. Мое воображение тут же нарисовало огромного змея, ползущего сквозь тьму.

Потом я понял, что слышу шепот воды, текущей по гладкой поверхности.

Я включил фонарь, переступил порог. Сразу за ним лежала бетонная дорожка шириной в два фута, которая уходила в бесконечность, как направо, так и налево.

А под дорожкой, ниже фута на полтора, текла серая вода, возможно, приобретя такой цвет в отражающемся от стен свете фонарика, не бурным потоком, а плавно и неспешно. Легкая рябь на ее поверхности под лучом фонарика поблескивала серебром.

Прикинув диаметр тоннеля, порядка двенадцати футов, я определил, что максимальная глубина потока не превышает восемнадцати дюймов, а около дорожки уменьшается до фута.

Эта массивная артерия, прорубленная в теле пустыни, уходила к ее далекому, темному сердцу.

Я тревожился из-за того, что включение технического освещения известит Саймона о моем появлении. Но и луч фонарика выдал бы мое местоположение любому, кто затаился в темноте. Поэтому я вернулся в L-образный коридор и, миновав дверь у лестницы, нашел два выключателя. Повернул ближайший к двери, и в тоннеле вспыхнул свет.

Вновь ступив на бетонную дорожку, я увидел, что лампы находятся под потолком тоннеля, на расстоянии тридцати дюймов одна от другой, защищенные как стеклянным колпаком, так и металлической решеткой. Света они, понятное дело, давали немного, но его хватало, пусть по стенам и распластались тени.

Хотя это был ливневый тоннель, а не канализация, я ожидал, что внизу стоит дурной запах, а то и просто вонь. Однако холодный воздух лишь чуть отдавал сыростью, да еще пахло чем-то кислым, как часто бывает в помещениях со стенами, полом и потолком из бетона.

Большую часть года этот основной тоннель и все подходящие к нему стояли сухими, а потому плесень здесь не заводилась.

Я задался вопросом, откуда взялась вода. Последние пять дней в Пико-Мундо дождей не было. И едва ли она попала сюда после сильных ливней в восточной, более высокой части округа. В пустыне влага не задерживается, и так долго добираться до наших тоннелей та вода, скорее всего, не могла.

Облака на северо-востоке, которые я видел, выходя из квартиры Терри, могли быть предвестниками грозы и сильного ливня, но ему только предстояло начаться.

Вы можете задаться вопросом: а зачем округу, расположенному в пустыне, столь сложная и дорогая система отвода ливневых вод? Ответ состоит из двух частей. Первая связана с климатом и геологическими особенностями территории, вторая — с геополитикой.

Хотя осадков в округе Маравилья выпадает немного, у нас случаются грозы, которые сопровождаются мощнейшими ливнями. Песка в нашей пустыне меньше, чем сланцевой глины, сланцевой глины меньше, чем скал, почвы и растительности слишком мало, чтобы впитать потоки воды, несущиеся с более высоких участков.

И воды этой обрушивается с неба столько, что лежащие ниже территории быстро превращаются в озера. Поэтому без принудительного дренирования дождевой воды немалой части Пико-Мундо грозит затопление.

Бывает, что целый год проходит без грозы с ливнем, который заставляет нас вспомнить о Ное, зато в следующий год таких гроз может быть пять.

Тем не менее ливневые комплексы в расположенных в пустыне городах состоят из разветвленных систем бетонных V-образных канав и водоотводных труб, призванных сбрасывать воду то ли в естественные сухие русла рек, то ли в искусственные, созданные человеком, с тем чтобы отводить избыток воды от человеческих поселений. Такой же ливневый комплекс был бы и в Пико-Мундо, если бы не расположенная рядом с городком одна из главных баз военно-воздушных сил, Форт-Кракен.

Последние шестьдесят лет Форт-Кракен являлся одним из оплотов военного могущества США. И ливневый комплекс, благами которого ныне пользуется Пико-Мундо, создавался, естественно, для того, чтобы взлетно-посадочные полосы и многочисленные важные стратегические объекты не выходили из строя и продолжали функционировать в заданном режиме в те, пусть и редкие, моменты, когда разгневанная мать-природа мечет громы и молнии и заливает землю водой.

Некоторые уверены, что глубоко под Кракеном, в скальном основании, расположен командно-оперативный центр управления, призванный направлять наши ядерные ракеты на бывший Советский Союз. Он же должен был служить правительственным центром, координирующим все работы по восстановлению юго-запада Соединенных Штатов после нанесения атомного удара.

С окончанием «холодной войны» Форт-Кракен потерял былую важность, но эту военную базу в отличие от многих других не закрыли. Некоторые говорят, что она еще нам потребуется, если возникнет необходимость противостоять Китаю с его сотнями атомных ракет, поэтому ее боеспособность должна поддерживаться на высоком уровне.

Ходят слухи, что тоннели служат не только для отвода воды, но выполняют еще и некие секретные функции. Возможно, по ним подводится воздух к подземному командному пункту. Возможно, некоторые являются и запасными выходами из этого комплекса.

В этих слухах, вероятно, не больше правды, чем в городских легендах об аллигаторах, живущих в канализационной системе Нью-Йорка. Они вроде бы попали туда детенышами, спущенные через унитаз, выжили, выросли и теперь кормятся крысами и потерявшими бдительность коммунальщиками.

Один из тех, кто верит, что все или большая часть слухов о Кракене соответствуют действительности, Ортон Баркс, издатель «Маравилья каунти таймс». Мистер Баркс также заявляет, что двадцать лет тому назад, отправившись в турпоход по лесам Орегона, он разделил обед из сухофруктов с орешками и консервированных сосисок с Большой Ногой.

С учетом моего жизненного опыта я склонен верить тому, что он рассказывает о Саскуотче.

Теперь же, в поисках Дэнни Джессапа, доверяя моей уникальной интуиции, я повернул направо и по бетонной дорожке пошел против потока, пересекая чередующиеся полосы тени и пятна света, навстречу одной или другой грозе.

Глава 16

Подпрыгивающий теннисный мяч, пластиковый пакет, раздувающийся и сдувающийся, словно медуза, игральная карта (десятка бубен), красные лепестки, возможно, цикламена, каждый предмет на серой поверхности воды имел свое, загадочное значение. Или мне так казалось, потому что иной раз я вдруг во всем начинал искать какое-то значение.

Поскольку вода попала в тоннель не из Пико-Мундо, а из какого-то другого источника, возможно все-таки, из восточной части округа, где прошли сильные дожди, мусора она несла совсем мало, и его количество увеличилось бы многократно, если б ливень разразился над Пико-Мундо, смывая все, что валялось на тротуарах и мостовых.

Периферийные тоннели подходили к тому, по которому я шел, с обеих сторон. Некоторые были сухими, по другим текла вода, вливаясь в основной поток. В большинстве их диаметр не превышал двух футов, но некоторые размером практически не уступали основному тоннелю.

На каждом пересечении больших тоннелей бетонная дорожка обрывалась, чтобы начаться вновь на другой стороне основного тоннеля.

Столкнувшись с таким препятствием первый раз, я уже собрался снять кроссовки и закатать джинсы, но меня остановила мысль о том, что я могу наступить в воде на что-то острое.

Конечно же, мои новенькие белые кроссовки сразу потеряли товарный вид. С тем же успехом на них мог помочиться и Ужасный Честер.

Миля за милей я продвигался на восток, практически не замечая, что иду в гору, зато само подземное сооружение производило на меня все большее впечатление.

Первоначальное любопытство сменилось искренним восхищением мастерством архитекторов, инженеров, строителей, которые разработали и реализовали этот проект.

А потом восхищение начало перерастать в благоговение.

Очень уж огромным оказался комплекс тоннелей. Из тех, по которым мог без труда пройти человек, некоторые были освещены, но другие прятались в темноте. Свет из основного тоннеля освещал лишь начальную их часть, а потом они или поворачивали, или уходили в бесконечность.

Я не видел никаких тупиков, только все новые ответвления.

Возникло фантастическое ощущение, что я попал в некий портал, который находится между мирами или соединяет их, и любой из боковых тоннелей приводит в новую реальность.

Под Нью-Йорком вроде бы существует семь подземных уровней. Некоторые разрушены и ни на что не пригодны, другие прекрасно сохранились и поражают грандиозностью.

Но я-то находился в Пико-Мундо, на родине ядозубов. И самым большим событием в нашей культурной жизни был ежегодный фестиваль кактусов.

Стены и своды кое-где усиливали утолщенные арки и контрфорсы, в некоторых местах я видел специальное оребрение, повышающее жесткость. Эти дополнительные элементы органично сочетались и составляли единое целое с общей конструкцией.

Огромные размеры основного и некоторых боковых тоннелей вызывали сомнения в том, что они предназначены для пропуска ливневых вод. Мне в это просто не верилось. По моему разумению, при такой разветвленной системе даже после сотни ливней вода поднялась бы максимум до середины основного тоннеля.

Зато я бы без труда поверил, что пропуск ливневых вод для этих тоннелей — задача вторичная, а главная их функция — служить подземными однополосными автострадами. По ним вполне могли ездить грузовики, даже восемнадцатиколесные трейлеры, а места соединения тоннелей вполне позволяли им, пусть и не без труда, повернуть из одного в другой.

То ли трейлерам, то ли мобильным ракетным комплексам.

Я заподозрил, что лабиринт этот располагается не только под Пико-Мундо и Форт-Кракеном, но тянется на север и на юг по всей долине Маравилья.

Если вам требовалось переместить ядерные ракеты в первые часы Последней войны, скрытно вывезти их из зоны первоначального удара и задействовать в другом месте, эти подземные автострады могли успешно решить поставленную задачу. Они располагались на значительной глубине, а стены тоннелей могли выдержать достаточно сильное ударное воздействие.

Далее, ливневые стоки, собираемые так далеко от поверхности, наверняка сбрасывались не в резервуар, а в подземное озеро или другую геологическую структуру, которая поддерживала территориальный водяной баланс.

Забавно все это: думать о себе в дни, предшествующие моей утрате, стоять за прилавком блюд быстрого приготовления в «Пико-Мундо гриль», жарить чизбургеры, разбивать яйца для яичницы, переворачивать на сковороде бекон, мечтать о женитьбе, даже не подозревая, что под ногами лежат автострады Армагеддона, молчаливо дожидаясь появления на них конвоев смерти.

И хотя я видел мертвых, которых не могли увидеть другие, в мире, как выясняется, полным-полно секретов, скрытых за разными ширмами, о которых невозможно узнать, обладая одним лишь шестым чувством.

Миля за милей я продвигался не так быстро, как мне хотелось бы. Мой психический магнетизм служил мне не столь хорошо, как обычно, часто заставляя останавливаться в нерешительности, когда возникала необходимость определиться с направлением движения.

Но тем не менее я продолжал идти на восток. Во всяком случае, полагал, что иду на восток. Потому что определиться с направлением под землей не так-то и просто.

Потом я впервые встретил мерную стойку, белую, с черными, расположенными через фут числами, которая стояла по центру водяного потока. Стойка, в сечении — квадрат со стороной в шесть дюймов, поднималась на высоту одиннадцати с половиной футов, почти достигая потолочного свода.

Серая вода не добиралась двух-трех дюймов до отметки в два фута, то есть глубина соответствовала моей предварительной оценке, но куда больший интерес вызвал у меня труп, прибитый к стойке.

Лежал труп в воде лицом вниз. Вода, раздувая штаны и рубашку, не позволяла определить пол покойника, во всяком случае, визуально, с дорожки, на которой я стоял.

Сердце бухало и бухало, эхо ударов разносилось по всему телу, словно я находился в пустом доме.

Если это был Дэнни, дальнейшее путешествие становилось бессмысленным. Возможно, все становилось бессмысленным.

Водяной поток глубиной в два фута, даже быстро движущийся, не может сразу сбить взрослого человека с ног. Этот тоннель имел очень маленький наклон. Да и скорость движения воды, судя по практически ровной поверхности, не могла быть такой уж большой.

Положив рюкзак на дорожку, я ступил в воду и зашлепал к стойке. Вода вроде бы текла и неспешно, но все-таки тянула за собой.

Чтобы не оставаться в самом глубоком месте и не искушать дренажных богов, я не стал сразу переворачивать труп, а ухватился за одежду и потащил его к пешеходной дорожке.

Хотя я легко общаюсь с душами умерших, трупы меня пугают. Они напоминают мне опустевшие дома, из которых выехали прежние жильцы, а вселиться может кто-то новый и страшный.

Я не могу припомнить, чтобы такое случалось, хоть у меня и есть сомнения относительно продавца магазина «7-Одиннадцать» в Пико-Мундо.

Уже у дорожки я перевернул тело на спину и узнал змееподобного мужчину, который стрелял в меня из «тазера».

Не Дэнни. Я с облегчением выдохнул.

И тут же мои нервы натянулись, как струны, а по телу пробежала дрожь. Лицо мертвеца не походило на лица других трупов, которые мне доводилось видеть.

Глаза закатились под веки так далеко, что не осталось и серпика зеленого. И хотя умер он часа два тому назад, не больше, глазные яблоки выпучились, словно какая-то внутренняя сила выдавливала их из глазниц.

Будь его лицо мертвенно-белым, меня бы это не удивило. А если бы кожа приобрела светло-зеленый оттенок, какой обычно появляется в первый день после смерти, я бы задался вопросом, что ускорило процесс разложения, но тоже не удивился бы.

Но на меня смотрело не мертвенно-белое лицо и не светло-зеленое, а серое, разных оттенков, от цвета золы до чуть ли не угольного. И кожа туго обтягивала кости, словно жизнь была соком, который высосали из тела.

Нижняя челюсть отвисла. Язык исчез. У меня не создалось ощущения, что его выдрали. Скорее мужчина проглотил язык. Взял и проглотил.

Ран я не видел. И хотя причина смерти интересовала меня, не собирался раздевать труп.

Перекатил обратно, лицом вниз, в поисках бумажника. Не нашел.

Если этот человек не умер в результате несчастного случая, если его убили, то сделал это не Дэнни Джессап. То есть по всему выходило, что убийцей мог быть лишь один из сообщников мужчины.

Подняв рюкзак и закинув его за спину, я продолжил путь в прежнем направлении. Несколько раз оглядывался, ожидая, что труп уже вылез на дорожку, но он так и остался в воде.

Глава 17

Со временем я повернул на юго-восток, в другой тоннель. Темный.

Однако света, поступающего из первого тоннеля, хватило, чтобы я нашел выключатель. Изготовленный из нержавеющей стали, он крепился к стене на высоте шести футов. Из этого следовало, что разработчики подземного комплекса полагали, что до такой высоты вода никогда не поднимется. Тем самым подтвердилась моя догадка о том, что размеры тоннелей были куда как больше, чем требовалось для того, чтобы пропустить водяной поток даже после самого мощного ливня.

Я повернул выключатель. Тоннель впереди осветился, как, возможно, и все остальные, с ним связанные.

Поскольку теперь я решил идти на юго-восток, тогда как гроза приближалась с севера, то воды в этом тоннеле не было.

И бетон практически высох после последнего ливня. Дно тоннеля покрывал светло-серый осадок вперемежку с мелкими предметами, которые не унесла с собой вода.

Я поискал на осадке следы, но не обнаружил ни одного. Если Дэнни и его похитители шли этим путем, они оставались на дорожке.

Мое шестое чувство тянуло меня вперед. Я зашагал чуть быстрее, чем раньше… задаваясь вопросом…

На улицах Пико-Мундо встречались люки ливневой канализации. Тяжелые чугунные диски, которые поднимались из гнезд с помощью специальных инструментов.

Логика подсказывала, что водопровод и энергетические коммуникации, которыми ведал департамент водо- и электроснабжения, и система канализационных стоков, относящаяся к департаменту канализации, не должны соединяться со сливными тоннелями, которые намного превосходили их по размерам и протяженности. С другой стороны, в моем подземном путешествии я вроде бы должен был миновать множество шахт обслуживания тоннелей…

Однако, пройдя много миль по первому тоннелю, я не встретил ни одного места, где мог бы подняться на поверхность, за исключением того, где и попал в тоннель. А в новом тоннеле, пройдя каких-то двести ярдов, поравнялся с железной дверью в стене.

Психический магнетизм, который направлял меня к Дэнни Джессапу, к двери не потянул. Мною двигало исключительно любопытство.

Такая же тяжелая и массивная, как первые две, эта дверь также открылась на удивление легко. За ней я нашел выключатель и Т-образный коридор. В торцах перекладины находились еще две двери.

Одна открывалась на маленькую площадку, от которой спирально поднималась вверх металлическая лестница. Я не сомневался, что привела бы она еще в одну каменную будку, ничем не отличающуюся от той, в которую я вломился, и принадлежащую Службе контроля ливневых тоннелей округа Маравилья.

За второй дверью оказалось более просторное помещение с высоким потолком и пролет обычных ступеней, которые поднимались на двадцать футов к двери с надписью на табличке «ДВиЭПМ».

Я расшифровал надпись как «Департамент водо- и электроснабжения Пико-Мундо». Ниже, прямо на стали, черным маркером написали «16S-SW-V2453», но мне эта последовательность цифр и букв ничего не говорила.

К двери я подходить не стал. Мне стало ясно, что подземные системы департамента водо- и электроснабжения и Службы контроля ливневых тоннелей пересекаются как минимум в нескольких местах.

Я не знал, почему эта информация может оказаться полезной, но чувствовал, что она мне пригодится.

Вернувшись в тоннель и убедившись, что похожий на змею, с закатившимися под веки зрачками мужчина меня не ждет, я продолжил путь на юго-восток.

При пересечении еще с одним тоннелем пешеходная дорожка, поднятая над дном, оборвалась. И на покрывающем дно осадке появились следы, которые вели к тому месту, где дорожка начиналась вновь.

Я спрыгнул на дно тоннеля и наклонился над следами.

Следы Дэнни отличались от других. После многочисленных переломов (а кости у страдающих несовершенным остеогенезом далеко не всегда срастаются правильно) правая нога Дэнни стала на дюйм короче левой и вывернулась. Так что он прихрамывал и подволакивал правую ногу.

«Будь я еще и горбуном, — как-то сказал он, — то получил бы пожизненную работу на колокольне собора Парижской Богоматери, с неплохими премиями, но, как обычно, мать-природа обошлась со мной несправедливо».

При небольшом росточке он и размером стопы не отличался от двенадцатилетнего ребенка. И его правая нога была на размер больше левой.

Никто другой такие следы оставить не мог.

Когда я прикинул, как далеко ему пришлось идти, мне стало дурно. Я разозлился на похитителей и испугался за Дэнни.

Он, конечно, мог пройти небольшое расстояние (несколько кварталов по торговому центру), не испытывая боли, иногда даже дискомфорта. Но столь дальняя прогулка наверняка была для него сущей мукой.

Раньше я думал, что Дэнни увели с собой два человека: его биологический отец, Саймон Мейкпис, и безымянный, змееподобный мужчина, теперь покинувший этот мир. Однако по дну пересохшего тоннеля тянулись еще три цепочки следов.

Две принадлежали взрослым мужчинам, у одного ноги были побольше, третья — мальчику или женщине.

Следы оборвались у пешеходной дорожки. Далее мне вновь пришлось полагаться исключительно на мое уникальное шестое чувство.

В этой сухой части лабиринта отсутствовал даже едва слышный шепот текущей воды. И тишина буквально оглушала.

Походка у меня легкая. А при размеренном шаге дыхание остается практически бесшумным. Поэтому я и на ходу мог прислушиваться к тоннелю, точно зная, что уловлю любой звук, изданный теми, кого я преследовал. Но до меня не долетал ни шум шагов, ни голоса.

Пару раз, однако, я останавливался, закрывал глаза и сосредотачивался только на звуках. Не слышал ничего.

Столь глубокая тишина предполагала, что где-то впереди эта четверка покинула ливневые тоннели.

Почему Саймон похитил сына, которого не хотел, не считал своим?

Ответ: если он думал, что Дэнни — ребенок мужчины, с которым Кэрол ему изменила, Саймон испытал бы чувство глубокого удовлетворения, убив его. Он был социопатом. Ни логика, ни обычные эмоции не служили отправной точкой его действий. Власть (и наслаждение, которое он испытывал, пользуясь ею) и выживание были его единственными мотивами.

Этот ответ до поры до времени устраивал меня, но теперь уже нет.

Саймон мог убить Дэнни в его спальне. Или когда мое появление в доме Джессапа спутало ему карты. Он мог убить Дэнни в фургоне, потому что за рулем сидел человек-змея. Мог даже помучить его перед смертью, возникни у него такое желание.

Привести Дэнни в тоннель, заставить идти долгие мили тоже тянуло на пытку, но едва ли такая пытка могла доставить удовольствие социопату-убийце, который предпочитал пускать своим жертвам кровь.

Но для чего понадобился Дэнни Саймону (и двум его спутникам), я понять не мог.

И этот путь они выбрали не для того, чтобы обойти блокпосты на дорогах или укрыться от вертолетов Управления шерифа. Они без труда могли бы найти укромное местечко на поверхности и затаиться там до прекращения их поисков.

С нехорошим предчувствием я ускорил шаг, не потому, что психический магнетизм погнал меня вперед, не погнал, просто на пересечении с каждым тоннелем мне вновь и вновь встречались их следы на покрывавшем дно осадке.

Бесконечные серые стены, монотонная череда полос тени и пятен света под потолочными лампами, тишина… все это могло бы послужить адом для безнадежного грешника, который более всего на свете боялся одиночества и скуки.

После того как следы встретились мне в первый раз, я преследовал их по тоннелю еще тридцать минут, не бежал, но точно перешел на быстрый шаг, прежде чем добрался до того места, где они поднялись на поверхность.

Глава 18

Когда я прикоснулся к стальной двери в стене тоннеля, крючок психического магнетизма глубоко впился в меня, и я почувствовал, как меня тянет вперед, словно люди, по следу которых я шел, были рыбаками, а я — пойманной ими рыбой.

За дверью оказался L-образный коридор. В конце L — дверь. Переступив через порог, я обнаружил небольшую площадку, спиральную лестницу, а наверху — стойку с инструментами в каменной будке.

Хотя февральский день был теплый, а не обжигающе жаркий, воздух под металлической крышей сильно нагрелся. Пахло сухой гнилью. Должно быть, в деревянных стропилах завелся грибок.

Похоже, Саймон открыл замок точно так же, как и в будке около кафе «Синяя луна». Уходя, они закрыли дверь за собой и защелкнули на собачку.

С помощью ламинированого водительского удостоверения я обычно могу открыть простенькую собачку, но этот замок, пусть старый и дешевый, не поддался напору пластика. И мне вновь пришлось доставать клещи из рюкзака.

Меня не волновало, что шум может услышать Саймон и его команда. Они наверняка прошли через эту дверь достаточно давно. И я не сомневался, что они не устроили за ней привал, а двинулись дальше.

Я уже собирался взяться за личинку, когда зазвонил спутниковый телефон Терри, заставив меня вздрогнуть.

Я достал его из кармана рюкзака и ответил на третьем гудке:

— Да?

— Привет.

Одного слова хватило, чтобы я узнал чуть хрипловатый голос женщины, которая звонила, когда прошлой ночью я сидел под ветвями ядовитой бругманзии, растущей во дворе дома Янгов.

— Опять вы.

— Я.

Она могла раздобыть этот номер, только позвонив на мой разрядившийся мобильник и поговорив с Терри.

— Кто вы? — спросил я.

— Ты по-прежнему думаешь, что я ошиблась номером?

— Нет. Кто вы?

— А тебе нужно задавать этот вопрос?

— Разве нет?

— Тебе совершенно незачем задавать этот вопрос.

— Я не знаю вашего голоса.

— А многие мужчины знают его очень даже хорошо.

Если она и не говорила загадками, то легко увиливала от прямых ответов.

— Мы с вами встречались? — спросил я.

— Нет. Но разве ты не грезил обо мне?

— Грезил?

— Ты меня разочаровываешь.

— Опять?

— Все еще.

Я подумал о следах на дне тоннеля. Одна цепочка принадлежала женщине или ребенку.

Многого не понимая, я предпочел молчать. Молчала и она.

Практически все пространство между стропилами пауки заплели паутиной, на которой и висели блестящие и черные, среди бледных остовов мух и бабочек, которых уже сожрали.

— Чего вы хотите? — первым нарушил молчание я.

— Чудес.

— И что вы под этим подразумеваете?

— Потрясающее и невозможное.

— Почему звоните мне?

— А кому еще?

— Я могу поджарить картофель.

— Удиви меня.

— Приготовить хаш?

— Ледяные пальцы, — раздалось в трубке.

— Что?

— Вот что мне нужно.

— Вам нужны ледяные пальцы?

— Пробегающиеся вверх-вниз по моему позвоночнику.

— Найдите массажиста-эскимоса.

— Массажиста?

— С ледяными пальцами.

Лишенные чувства юмора не могут обойтись без этого вопроса, и она спросила:

— Это шутка?

— Не слишком удачная, — признал я.

— Ты думаешь, все так забавно? Такой ты у нас?

— Не все.

— Забавного как раз очень мало, говнюк. Ты сейчас смеешься?

— Нет, сейчас нет.

— А знаешь, что, по-моему, будет забавным?

Я не ответил.

— Ты думаешь, будет забавно, если я ударю молотком по руке этого урода?

Над моей головой восьминогий арфист сдвинулся с места, и от бесшумных арпеджио завибрировали туго натянутые нити паучьего шелка.

— И разбиваемые кости зазвенят, как стекло?

Я ответил не сразу. Подумал перед тем, как открыть рот.

— Извините.

— За что это ты извиняешься?

— Я извиняюсь за то, что обидел вас шуткой про эскимоса.

— Беби, я не обиделась.

— Рад это слышать.

— Я просто разъярилась.

— Извините. Я серьезно.

— Не будь занудой.

— Пожалуйста, не причиняйте ему вреда.

— А почему нет?

— А почему да?

— Чтобы получить то, что мне нужно, — ответила она.

— А что вам нужно?

— Чудес.

— Может, у меня плохо с головой, я точно знаю, что плохо, но я вас не понимаю.

— Чудес, — повторила она.

— Скажите мне, что я должен сделать.

— Что-то удивительное.

— Что я должен сделать, чтобы вы его не трогали?

— Ты меня разочаровываешь.

— Я пытаюсь понять.

— Он гордится своим лицом, не так ли? — спросила она.

— Гордится? Не знаю.

— Это единственная неизломанная его часть.

Во рту у меня пересохло, и не из-за жары и духоты, которые царили в будке.

— У него красивое лицо, — добавила она. — Пока.

И разорвала связь.

Я подумал о том, чтобы набрать «*69» и посмотреть, соединят ли меня с ней, пусть она и заблокировала свой номер и он не высветился на дисплее. Но не сделал этого, придя к выводу, что это решение не из лучших.

Хотя короткие фразы, которыми она разговаривала, не рассеяли пелену ее загадочности, одно стало ясно. Она привыкла рулить и на любой брошенный ей вызов реагировала враждебно.

Поскольку себе она отвела активную роль, то от меня ожидала пассивности. Если бы я отзвонился ей через звездочку-шесть-девять, она разъярилась бы еще больше.

Я сунул телефон в карман.

Паук спускался со своей паутины на шелковой нити, лениво вращаясь в застывшем воздухе, лапки подрагивали.

Глава 19

Я вывернул личинку, распахнул дверь и оставил пауков заниматься привычными им делами.

Такой огромной оказалась система ливневых тоннелей, таким странным показался мне этот телефонный разговор, что я бы даже особо не удивился, если бы, переступив порог, оказался в Нарнии.

Фактически же я поднялся на поверхность за пределами Пико-Мундо, но и не в волшебной стране. Со всех сторон я видел кусты, жесткую траву, выпирающие из земли камни.

Эта будка стояла на бетонной плите, квадрате со стороной порядка десяти футов. По периметру плиту окружал забор из металлической сетки.

Я прошелся вокруг будки, изучая окрестности, пытаясь засечь того, кто бы мог за мной следить. Удобных для наблюдения за будкой мест не обнаружил.

Когда стало ясно, что укрываться в будке от выстрелов не придется, я перелез через забор.

На каменистой почве следы отсутствовали. Полагаясь на интуицию, я направился на юг.

Солнце уже добралось до верхней точки, так что до наступления раннего зимнего вечера оставалось не более пяти часов.

На юге и на западе небо лишь на чуть-чуть отличалось от идеальной синевы, словно немного выцвело от яркого солнечного света, который тысячи лет отражался от поверхности Мохаве.

Зато позади меня, на севере, небосклон затянули мощные, грязно-серые облака. Кое-где ставшие уже иссиня-черными.

Отшагав сотню ярдов, я поднялся на низкий холм. А потом спустился в долину, где почва была мягкой и на ней оставались следы. Все тех же трех похитителей и пленника. Дэнни все сильнее подтаскивал правую ногу. Я понимал, что это свидетельство острой боли и отчаяния.

У большинства больных, страдающих несовершенным остеогенезом (НО), ломкость костей значительно уменьшается после того, как эти люди становятся взрослыми. Дэнни относился к их числу.

У взрослых больных НО риск сломать руку, ногу или какую другую кость лишь чуть выше, чем у здоровых людей. От детства и отрочества им достаются ломаные-переломаные тела, некоторые теряют слух от отосклероза, но в остальном худшие последствия генетических нарушений остаются в прошлом.

Тем не менее, пусть кости у Дэнни уже не были такими хрупкими, ему следовало соблюдать осторожность. Теперь он не мог сломать запястье, слишком резко бросив кубик с цифрами на гранях во время настольной игры, как случилось с ним в шесть лет, но год тому назад, упав, сломал лучевую кость правой руки.

Несколько мгновений я изучал следы, оставленные женщиной, гадая: кто она, что задумала? Почему?

По долине я шел по их следам двести ярдов, прежде чем они исчезли на каменистом склоне.

Когда я начал подниматься по нему, зазвонил спутниковый телефон.

— Одд Томас? — спросила она.

— Кто еще?

— Я видела твою фотографию.

— На фотографии уши у меня всегда больше, чем на самом деле.

— Ты так выглядишь.

— Как выгляжу?

— Как мундунугу.

— Что это за слово?

— Ты знаешь, что оно означает.

— Извините, понятия не имею.

— Лжец. — Злости, однако, в голосе не слышалось.

— Тебе нужен этот маленький урод?

— Мне нужен Дэнни. Живым.

— Ты думаешь, что сможешь найти его?

— Я пытаюсь.

— Раньше ты был таким шустрым, а теперь вдруг стал чертовски медлительным.

— Что вы, по-вашему, знаете обо мне?

— А есть что знать, беби? — воркующим голосом спросила она.

— Не так чтобы много.

— Надеюсь, это неправда, иначе Дэнни не поздоровится.

Внезапно у меня возникло крайне неприятное ощущение, что доктора Джессапа убили… из-за меня.

— Вы же не хотите навлекать на себя еще большие неприятности.

— Никто не сможет причинить мне вред, — заявила она.

— Это правда?

— Я непобедима.

— Хорошо.

— И знаешь почему?

— Почему?

— У меня их тридцать в амулете.

— Тридцать кого? — спросил я.

— Ti bon ange.

Я никогда не слышал такого термина.

— И что это означает?

— Ты знаешь.

— Да нет же.

— Лжец.

Она не разорвала связь, но больше ничего не сказала, вот я и сел на землю, глядя на запад.

— Ты еще здесь? — наконец спросила она.

— А где мне быть?

— Так где ты?

Я ответил вопросом на вопрос:

— Могу я поговорить с Саймоном?

— С Саймоном Симплом или Саймоном Сэзом?

— Саймоном Мейкписом, — уточнил я.

— Ты думаешь, он здесь?

— Да.

— Не угадал.

— Он убил Уилбура Джессапа.

— Да ты на этом свихнулся.

— На чем?

— Не разочаровывай меня.

— Я думал, вы сказали, что уже разочаровал.

— Больше не разочаровывай меня.

— На предмет чего? — спросил я и тут же об этом пожалел.

— Как насчет того…

Я ждал.

— Как насчет того, чтобы найти нас на закате солнца? А не то мы сломаем ему обе ноги.

— Если вы хотите, чтобы я вас нашел, скажите, где вы!

— А зачем? Если ты не найдешь нас к девяти вечера, мы сломаем ему и обе руки.

— Не делайте этого. Он не причинял вам вреда. Он никому не причинял вреда.

— Как насчет первого правила? — спросила она. Вспомнив наш первый и самый короткий разговор прошлой ночью, я ответил:

— Я должен прийти один.

— Если ты приведешь копов или кого-то еще, мы разобьем ему лицо, и тогда он станет уродом от пяток до макушки.

Она отключила связь, и я нажал на клавишу «END».

Кем бы она ни была, я имел дело с безумной женщиной. Ладно, мне уже приходилось иметь дело с безумными женщинами.

Но эта была безумной и злой. Впрочем, и такое сочетание не отличалось новизной.

Глава 20

Я снял рюкзак, порылся в нем в поисках бутылки «Эвиан». Вода согрелась, но все равно осталась такой вкусной!

Вода в пластиковой бутылке не была «Эвиан». Я набрал ее из-под крана на кухне.

Если вы готовы платить высокую цену за бутилированную воду, почему бы вам не заплатить больше за пластиковый пакет со свежим воздухом Скалистых гор, если он когда-нибудь появится в продаже?

Пусть и нельзя сказать, что у меня нет ни гроша в кармане, долгие годы я жил скромно. Будучи поваром блюд быстрого приготовления, я получал пристойное жалованье, но не огромные деньги, собирался жениться, а потому мне приходилось откладывать часть заработанного на будущую семейную жизнь.

Теперь она ушла, я — один, и меньше всего мне нужны деньги на свадебный торт. Однако в силу многолетней привычки я с крайней неохотой расстаюсь с каждым центом, когда деньги нужно потратить на себя.

Учитывая мою необычную и полную приключений жизнь, я не собираюсь долго задерживаться на этом свете, а потому едва ли врачи успеют обнаружить у меня увеличение предстательной железы, но, если каким-то чудом мне стукнет девяносто лет, прежде чем я отдам концы, я, скорее всего, превращусь в одного из тех эксцентриков, которых все считают нищими, но после себя они оставляют миллионы долларов, рассованные по старым банкам из-под кофе, с четкими инструкциями, что потратить эти деньги надобно на бездомных пуделей.

Допив «Эвиан» из-под крана, я засунул пустую бутылку в рюкзак, а потом оросил небольшой участок пустыни «Оддовским лучшим».

Я подозревал, что приближаюсь к цели, а теперь мне еще назвали крайний срок. Закат солнца.

Но прежде чем преодолеть последний участок пути, мне требовалось узнать, как обстоят дела в реальном мире.

Ни один из номеров чифа Портера не был занесен в записную книжку спутникового телефона Терри, но я давно уже запомнил их все.

Позвонил на мобильник, и чиф ответил после второго гудка:

— Портер.

— Сэр, извините, что прерываю.

— Прерываешь что? Или ты думаешь, что я захвачен водоворотом полицейского расследования?

— А разве нет?

— В данный момент, сынок, я ощущаю себя коровой.

— Коровой, сэр?

— Коровой, стоящей на пастбище и жующей траву.

— Но по голосу не чувствуется, что вы расслаблены, как корова.

— Я ощущаю не коровье расслабление. Коровью тупость.

— Никаких ниточек к Саймону?

— Саймона-то мы нашли. Он в тюрьме в Санта-Барбаре.

— Быстрая работа.

— Более быстрая, чем ты думаешь. Его арестовали два дня тому назад за драку в баре. Еще он ударил и полицейского. За это, собственно, он и сидит.

— Два дня тому назад. Значит…

— Значит, все обстоит совсем не так, как мы думали. Саймон не убивал доктора Джессапа. Хотя, по его словам, рад, что доктора убил кто-то еще.

— Может, наемный киллер?

Чиф Портер невесело рассмеялся.

— Отсидев такой срок, Саймон смог получить только работу уборщика отхожих мест. Он снимает комнату.

— Некоторые люди готовы убить и за тысячу баксов, — заметил я.

— Готовы, но единственное, что они получат от Саймона, так это очищенную выгребную яму.

Пустыня вдруг задышала. Заколыхалась, зашелестели кусты, но тут же все стихло, воздух вновь застыл.

Посмотрев на север, на далекие грозовые облака, я спросил:

— А как там белый фургон?

— Украден. Отпечатков пальцев нет.

— Другие зацепки?

— Никаких, если только эксперты округа не найдут чью-либо ДНК или другие улики в доме Джессапа. Что у тебя, сынок?

Я оглядел окружающую меня пустыню.

— Я за городом.

— С магнетизмом все в порядке?

Я скорее солгал бы ему, чем себе.

— Меня тянет, сэр.

— Тянет куда?

— Пока не знаю. Я еще в пути.

— И где ты теперь?

— Я бы предпочел не говорить, сэр.

— Ты собираешься изображать Одинокого ковбоя? — обеспокоившись, спросил он.

— Если это окажется наилучшим вариантом.

— Без Тонто, без Сильвера… едва ли это разумно. Подумай как следует, сынок.

— Иногда лучше полагаться не на голову, а на сердце.

— Спорить с тобой смысла нет?

— Нет, сэр. Но что вы можете сделать, так это провести обыск в комнате Дэнни, посмотреть, не появилась ли в последнее время в его жизни женщина.

— Ты знаешь, я не жестокий человек, Одд, но я — коп. То есть обязан всегда оставаться на земле. Если бы у бедного мальчика появилась девушка, наутро об этом знал бы весь Пико-Мундо.

— Эти отношения могли не афишироваться, сэр. И я не говорю, что Дэнни получил то, на что надеялся. Боюсь, на его долю выпала только новая боль.

Заговорил чиф после паузы:

— Ты хочешь сказать, что он мог быть очень уязвимым. Для хищницы.

— Одиночество подрывает защитные редуты.

— Но они ничего не украли, — заметил чиф. — Не перевернули дом вверх дном. Даже не потрудились забрать деньги из бумажника доктора Джессапа.

— Значит, от Дэнни им требовались не деньги, а что-то еще.

— Если не деньги… то что?

— Я еще не знаю, сэр. Вроде бы догадываюсь, но предположение слишком уж неопределенное.

Далеко на севере, между черным небом и серой землей, повисла пелена дождя.

— Мне надо идти, — добавил я.

— Если мы что-нибудь найдем насчет женщины, я тебе позвоню.

— Нет, лучше бы вам не звонить. Мне нужно держать линию свободной и экономить заряд аккумулятора. Я позвонил, чтобы сказать вам, что в этом замешана женщина. Хотел дать вам отправную точку, если со мной что-то случится. Женщина и трое мужчин.

— Трое? Тот, кто стрелял в тебя из «тазера»… а кто еще?

— Думал, что один из них Саймон, — ответил я, — но ошибся. О других я могу только сказать, что у одного большой размер ноги.

— Большой размер ноги?

— Помолитесь за меня, сэр.

— Я это делаю каждый вечер.

Я разорвал связь.

Закинув на спину рюкзак, продолжил подъем, прерванный звонком женщины. Склон был длинным, но не крутым. Сланцевая глина крошилась и выскальзывала из-под ног, проверяя мою проворность и умение держать равновесие.

Маленькие ящерицы бросались врассыпную, я поглядывал на землю, остерегаясь гремучих змей.

Может, мне и не следовало тревожиться из-за обуви, змей и умения держать равновесие, раз уж судьба решила, что меня убьет некто, затаившийся за белой филенчатой дверью. С другой стороны, я не хотел полагаться на гипотезу, что повторяющийся сон обладает определенной степенью достоверности, поскольку его могло вызвать потребление избытка жареного и сальсы.

Где-то вдалеке и на небесах с грохотом откатились огромные ворота, и ветерок вновь шевельнул день. Когда же раскат грома смолк, воздух не успокоился, как прежде, наоборот, ветер набрал скорость, словно бросился вдогонку за стаей койотов.

А я, добравшись до вершины пологого холма, понял, куда иду и где увижусь с захваченным в заложники Дэнни Джессапом.

Вдалеке лежала автострада, от нее четырехполосное шоссе вело в долину, которая находилась подо мной. Шоссе упиралось в полуразрушенное казино и почерневшую башню, куда приходила поиграть смерть и, как всегда, сорвала банк.

Глава 21

На этих землях жили панаминты из группы шошоно-команчийских племен. Нынче нам рассказывают, что по ходу всей своей истории (как и все исконные жители этой земли до появления Колумба и вторжения итальянской кухни на континент) они были мирными, одухотворенными, бескорыстными, глубоко почитающими природу.

Игорный бизнес (эксплуатирующий человеческие слабости, безразличный к страданиям, материалистичный, ненасытно жадный, портящий природу самыми ужасными, самыми аляповатыми зданиями в истории человечества) вожди племени восприняли как манну небесную. Штат Калифорния в законодательном порядке закрепил за коренными жителями Америки монополию на создание казино в пределах их территорий.

Отдавая себе отчет в том, что Великий Дух не сумеет научить их получать максимальную прибыль из нового предприятия, большинство племен заключило сделки с опытными игорными компаниями, которые и взяли на себя управление казино. Эти компании построили хранилища для наличных, укомплектовали штат обслуживающего персонала, распахнули двери, и под внимательными взглядами все тех же бандитов потекла денежная река.

На горизонте замаячил индейский золотой век, каждого коренного жителя Америки ждало быстрое обогащение. Но денежная река не так скоро добралась до индейцев и оказалась не столь уж глубокой.

Вместо богатства у индейцев появилось пристрастие к игре и соответственно снизился жизненный уровень при росте преступности.

Этим дело не закончилось.

На равнине, под холмом, на котором я стоял, находился развлекательный комплекс «Панаминт». Когда-то он сверкал, залитый неоновыми огнями, как и все подобные заведения, но славные деньки остались в прошлом.

Шестнадцатиэтажный отель изяществом и архитектурными изысками напоминал тюрьму строгого режима. Пятью годами раньше он выдержал землетрясение, которое вызвало лишь минимальные разрушения, но вспыхнул пожар, и вот под натиском огня отель не устоял. Большинство окон полопались от подземных толчков и от жара, вырывавшийся из них дым оставил на стенах многочисленные языки.

У двухэтажного казино, охватывающего отель-башню с трех сторон, обвалился один угол. Едва ли не все отлитые в бетоне мистические индейские символы (по большей части не настоящие индейские символы, а современное их видение голливудскими арт-дизайнерами) с фасада здания рухнули на автомобильную стоянку. Несколько автомобилей, заваленных обломками, оставались на стоянке до сих пор.

Тревожась, что часовой с биноклем может обозревать окрестности, я спустился обратно вниз по склону, в надежде, что меня не заметили.

Сразу же после пожара многие предсказывали, что казино и отель, учитывая то, какие там крутились деньги, будут восстановлены в течение года.

Но и четыре года спустя не начался даже разбор завалов.

Подрядчиков обвинили в том, что они использовали более дешевые материалы, чем, само собой, уменьшили прочность конструкции. Окружным инспекторам, которым по долгу службы полагалось контролировать ход строительства, предъявили обвинения в получения взяток. Те, в свою очередь, дали показания о коррупции в более высоких эшелонах власти округа.

Конечно же, и пресса не осталась в стороне от скандала, репортеры тоже раскопали много чего интересного, так что закончилось все несколькими банкротствами, двумя самоубийствами, большим количеством разводов и одной сменой пола.

Большинство тех панаминтов, которые успели нажить состояние на игорном бизнесе, потратили эти деньги на сделки с государством и гонорары адвокатам. Те же, кто не разбогател, но пристрастился к азартным играм, перебрались в другие места, чтобы потерять то малое, что у них еще оставалось.

В настоящее время не закончена еще половина судебных разбирательств, и никто не знает, сумеет ли развлекательный комплекс возродиться, как птица Феникс. Ныне индейцы даже не имеют права (некоторые говорят, что это их обязанность) снести руины. Судья постановил, что на территории развлекательного комплекса ничего не должно меняться до принятия ключевого решения апелляционным судом.

Держась чуть ниже гребня, я шагал на юг, пока каменистый склон резко не пошел вниз.

С запада, юга и востока череда холмов обрамляет равнину, на которой стоит полуразрушенный развлекательный комплекс. Равнина эта уходит на север, к автостраде. Петляя между холмами, я направлялся на восток, обходя «Панаминт» по широкой дуге, но при этом и приближаясь к нему.

Если похитители Дэнни расположились на одном из верхних этажей отеля, чтобы держать под контролем окружающую территорию, то мне не оставалось ничего другого, как попытаться приблизиться к развлекательному комплексу с той стороны, откуда они никак не могли меня ждать. И я хотел как можно дольше оставаться под прикрытием холмов.

Каким образом безымянная женщина узнала, что я могу идти по их следу? Что я должен идти по их следу? Почему хотела, чтобы я шел по их следу? Точных ответов у меня не было. Логика, правда, подсказывала, что Дэнни мог поделиться с ней тайной моего дара.

Наши телефонные разговоры указывали на то, что она пыталась добиться от меня неких признаний, искала подтверждения уже известным ей фактам.

Годом раньше Дэнни потерял мать, умершую от рака. Как его ближайший друг, я поддерживал Дэнни в его горе до августовской беды.

Он не мог похвастаться большим числом друзей. Физические ограничения, внешний вид, острый язык ограничивали круг его знакомств.

После того как я ушел в себя, сначала скорбел о гибели Сторми, потом писал об августовских событиях, я более не мог его поддерживать, во всяком случае, так активно, как прежде, не мог видеться с ним так же часто.

Конечно, у него был приемный отец. Но доктор Джессап сам горевал и, не лишенный честолюбия, возможно, искал утешения в работе.

Есть две главные разновидности одиночества. Когда человеку нравится быть одному, одиночество — дверь, которую мы закрываем, отгораживаясь от мира. А когда мир отвергает нас, одиночество — открытая дверь, которой никто не пользуется.

Должно быть, кто-то вошел в эту дверь, когда Дэнни был наиболее уязвим. Возможно, женщина с чуть хрипловатым, обволакивающим голосом.

Глава 22

Ползком я добрался до куста шалфея высотой в три фута, за которым и укрылся. Нацелился я на стену, отделявшую пустыню от территории развлекательного комплекса.

Такие растения служили укрытием от солнца, а их листва — пищей зайцам и различным грызунам. А к тем местам, где водились зайцы, крысы, мыши, подтягивались и змеи, которым тоже хотелось есть.

К счастью, змеи пугливы. Не столь пугливы, как церковные мыши, но достаточно. И, заранее предупреждая их о своем приближении, я шаркал ногами, кидал камешки, чихал — в общем, шума хватало, чтобы местная живность успела разминуться со мной.

Исходя из того, что похитители расположились в отеле, и достаточно высоко, я решил, что их внимание этот шум как раз и не привлечет, поскольку от развлекательного комплекса меня еще отделяли несколько сотен ярдов.

Если бы они и смотрели в мою сторону, то их прежде всего интересовало бы движение. Но качающийся куст шалфея не мог привлечь внимания. Ветер с севера усилился, так что качались все кусты, да и трава тоже. Перекати-поле пришло в движение, тут и там с земли поднимались маленькие пыльные вихри.

Избежав укуса змеи, укола жала скорпиона и челюстей паука, я добрался до границы территории развлекательного комплекса. Поднялся и привалился спиной к стене.

Меня покрывала белесая пыль и белая пыльца с обращенной к земле стороны листочков шалфея.

Благодаря психическому магнетизму я не только частенько попадаю в опасные ситуации. Увы, достается и одежде. Стирки у меня после таких походов прибавляется.

Отряхнувшись, я двинулся вдоль стены, закруглявшейся к северо-востоку. На этой стороне бетонную стену высотой в восемь футов только побелили. На другой, обращенной к шоссе, открытой посетителям развлекательного комплекса, оштукатурили и покрасили в розовый цвет.

После землетрясения и пожара администрация резервации через каждые сто ярдов расставила вокруг развлекательного комплекса металлические таблички, строго предупреждающие, что вход на территорию «Панаминта» воспрещен из-за опасности обрушения здания и наличия в воздухе токсичных веществ. Под ярким солнцем пустыни Мохаве таблички выцвели, но прочитать предупреждение труда не составляло.

Вдоль стены, со стороны развлекательного комплекса, рощицами посадили пальмы. Разрушенную землетрясением ирригационную систему на территории «Панаминта» не восстановили, и пальмы, само собой, засохли под жарким солнцем.

На некоторых листья засохли и отвалились, на других стали коричневыми, хрупкими, обвисли, но тем не менее я нашел рощицу, которая заслоняла небольшой участок стены от отеля.

Подпрыгнул, ухватился за верх, подтянулся, забрался на стену, перелез через нее и спрыгнул вниз, на сухие пальмовые листья, не так уж и ловко, ушиб локоть, лишний раз доказав, что произошел не от обезьяны. Присел на корточки за толстым стволом одной из пальм.

За деревьями находился огромный плавательный бассейн, стилизованный под горное озеро. Даже с двумя водопадами.

Но водопады давно уже пересохли, как и сам бассейн, превратившийся в свалку для принесенного ветром мусора.

Если похитители Дэнни и несли вахту, наблюдая за окрестностями, основное внимание они наверняка сосредоточили бы на западе, откуда пришли сами. Они также могли держать под контролем и шоссе, которое связывало развлекательный комплекс и автостраду на севере.

Втроем они не могли уследить за четырьмя сторонами света. Более того, я сомневался, что у каждого был свой пост, поскольку, чтобы ничего не упустить, лучше дежурить в паре. Поэтому, скорее всего, они держали под наблюдением только запад и север, так что у меня был шанс добраться от пальм до здания незамеченным.

Кроме ружья, у них могло быть и другое оружие, но возможность попасть под пули меня не тревожила. Если бы они хотели убить меня, в доме Джессапа в меня не стреляли бы из «тазера». Уложили бы выстрелом в упор.

Потом, возможно, они планировали отделаться от меня. Но сейчас им требовалось что-то еще. Чудеса. Удивительное рядом. Ледяные пальцы. Волшебство.

Итак… попасть внутрь, оценить обстановку, выяснить, где держат Дэнни. Если станет ясно, что без посторонней помощи Дэнни не освободить, позвонить Уайату Портеру, пусть в этом случае не удастся обойтись без полицейского вмешательства, и мой психический магнетизм может стать причиной чьей-то смерти.

Я выскочил из-под деревьев и побежал по выложенному камнем берегу, где в недавнем прошлом густо намазанные кремом от загара люди дремали на шезлонгах, готовя себя к встрече с меланомой.

Вместо разнообразных напитков с ромом открытый бар у кромки бассейна предлагал внушительные горки птичьего помета. Производителей этого богатства я не видел, но слышал: они шебуршились под крышей из искусственных пальмовых листьев, свив себе гнезда у стропил, имитирующих бамбук. Когда я пробегал мимо, птицы выразили свое возмущение криками и взмахами крыльев, но из-под крыши не вылетели.

К тому времени, когда я обежал бассейн и добрался до черного хода отеля, невидимые птички позволили мне сделать один интересный вывод. Частично разрушенный, сгоревший, заброшенный, продуваемый ветром, заносимый песком (пусть даже несущие конструкции выдержали и землетрясение, и пожар) развлекательный комплекс «Панаминт» не получил бы теперь и одной звезды в «Справочнике Мишлена», но мог стать весьма удобным пристанищем для различных представителей фауны пустыни. Они могли счесть, что комнаты и подвалы отеля куда удобнее, чем привычные норы в земле.

И помимо угрозы, которая исходила от загадочной женщины и двух сопровождающих ее мужчин-убийц, мне следовало опасаться хищников, не имеющих мобильников.

Раздвижные стеклянные двери черного хода при землетрясении разлетелись вдребезги, и стеклянные панели заменили листами фанеры, чтобы осложнить любопытным вход в отель. К листам крепились таблички, предупреждающие, что проникновение в отель есть действие противоправное и человек, его совершивший, будет привлечен к судебной ответственности.

Винты, которыми один из листов фанеры закрепили на металлической рамке двери, вывернули, сам лист сняли и положили на землю. Судя по песку и обрывкам травы, которые намело на фанеру, не вызывало сомнений, что произошло это не в последние двадцать четыре часа, а за недели, может, и за месяцы до моего появления у черного хода развлекательного комплекса «Панаминт».

Примерно пару лет или около того после разрушения комплекса племя платило частной охранной фирме за постоянное, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, патрулирование территории «Панаминта». Но по мере того, как иски и встречные иски множились, а вероятность того, что развлекательный комплекс может отойти к кредиторам (к ужасу кредиторов), возрастала, оплата услуг охранной фирмы представлялась уже неоправданным излишеством.

Стоя у отеля (за спиной набирал силу ветер, надвигалась гроза, Дэнни грозила опасность), я тем не менее не спешил переступить порог. Конечно, я не был таким хрупким, как Дэнни, ни физически, ни эмоционально, но у каждого человека свои проблемы.

Я замешкался не из-за людей или других живых угроз, с которыми мог столкнуться в отеле. Нет, меня остановила мысль о бродячих мертвых, которые могли обитать в этих закопченных руинах.

Глава 23

За сдвижными дверьми находился вестибюль, где темноту едва разгонял серый свет, проникающий через проем, из которого вынули лист фанеры.

Моя бледная тень лежала передо мной, видимая от ног до шеи, голова растворялась в сумраке, словно отбрасывал тень обезглавленный человек.

Я включил фонарь, пробежался лучом по стенам. Огонь здесь не бушевал, но дым оставил следы.

Поначалу наличие мебели (диваны, кресла) удивило меня, поскольку ее вроде бы должны были растащить. Потом до меня дошло, что мебель пострадала не столько от дыма, сколько от воды из пожарных шлангов, которая испортила набивку, кожу и материю обивки и дерево каркасов.

Даже через пять лет после трагедии в воздухе пахло древесным углем, обожженным металлом, расплавившимся пластиком, сгоревшей изоляцией. Сквозь них пробивались другие запахи, возможно, не столь резкие, но еще менее приятные, и анализировать их источники, пожалуй, не стоило.

На ковре из сажи, золы, пыли и песка следов хватало. Но уникальных, свойственных Дэнни, я не нашел.

При более тщательном рассмотрении убедился, что свежих следов нет. Все сглажены ветром, чуть припудрены золой и пылью.

Эти следы оставлены недели, а то и месяцы тому назад. Интересующие меня люди вошли в отель другим путем.

Одна, а то и две цепочки звериных следов выглядели свежими. Возможно, столетием раньше панаминты (тогда более близкие к природе и незнакомые с колесом рулетки) могли бы мгновенно определить, кто их оставил.

Но в моем роду следопытов не было, а в работе на кухне навык распознавания следов не требовался. На знания я положиться не мог, но воображение сразу нарисовало зверя, оставившего такие следы. Получилось что-то вроде саблезубого тигра, хотя последние представители этого вида вымерли более десяти тысяч лет тому назад.

Но даже в том случае, если в отель и забрел единственный бессмертный саблезубый тигр, который на долгие тысячелетия пережил себе подобных, я полагал, что при встрече с ним мне удастся остаться в живых. В конце концов, я пережил не одну встречу с Ужасным Честером.

Слева от вестибюля находился кафетерий, окна которого выходили на бассейн отеля. Частичное обрушение потолка, сразу за дверями, затрудняло продвижение в том направлении.

Справа широкий коридор уводил в темноту, которую не мог полностью разогнать луч фонаря, и тишину.

Бронзовые буквы над коридором обещали, что тот, кто выберет этот путь, сможет найти «ТУАЛЕТЫ», «КОНФЕРЕНЦ-ЗАЛЫ», «БАЛЬНЫЙ ЗАЛ ЛЕДИ УДАЧИ».

В зале погибли люди, к которым удача повернулась спиной. Массивная люстра, подвешенная не на стальном швеллере, как того требовала техническая документация, а на деревянной балке, упала на толпу, раздавив и покалечив всех, кто находился под ней. Впрочем, при первом толчке и многие швеллеры поломались, словно изготовили их не из высокопрочной стали, а из бальзового дерева.

Я пересек вестибюль, лавируя между просевшими диванами и перевернутыми креслами, и отбыл третьим путем, еще одним широким коридором, который, по моему предположению, вел к основному вестибюлю и парадным дверям. В том же направлении, судя по следам, отправился и саблезубый тигр.

К счастью, я вспомнил о спутниковом телефоне. Достал из кармана, отключил звуковой сигнал, оставив только виброзвонок. Если бы искательница чудес позвонила мне вновь, а я в тот момент оказался бы неподалеку от нее, мне бы не хотелось, чтобы по звонку она узнала, что я уже в отеле.

Я никогда не был в этом развлекательном комплексе в период его расцвета. Когда я сам себе хозяин, когда мертвые ничего от меня не требуют, я ищу покой, а не суету. Перевернутые карты или брошенные кости не предлагают мне шанса выиграть освобождение от судьбы, уготованной мне моим даром.

Мало того, что я попал в «Панаминт» впервые, так еще и землетрясение и пожар существенно изменили конфигурацию первого этажа, превратив его в полосу препятствий: из-за разрушения стен комнаты и залы уже не столь четко отделялись от коридоров, и продвигаться мне приходилось по лабиринту между грудами мусора и перевернутой мебели, в котором я находил путь лишь благодаря лучу фонарика.

Выбранный мною маршрут привел меня в сгоревшее казино.

В казино нет ни окон, ни часов. Хозяева игорного бизнеса хотят, чтобы их клиенты забыли о времени, сделали бы еще одну ставку, а потом еще одну. Огромный, превосходящий размерами футбольное поле, зал казино оказался слишком длинным, чтобы луч моего фонаря достал до дальней стены.

Один угол казино обрушился, но в остальном стены и потолок главного зала землетрясение выдержали.

Сотни разбитых игральных автоматов валялись на полу. Другие стояли длинными рядами, как и до землетрясения, вроде бы готовые к работе, напоминая боевые машины, солдат-роботов, замерших на марше в тот самый момент, когда радиационная вспышка сожгла их электронные мозги.

Большинство столов для карточных игр сгорело дотла, а вот от пары столов для игры в кости остались обугленные остовы, присыпанные кусками свалившейся с потолка лепнины.

Увидел я и чудом сохранившийся стол для «блэк-джека» с парой стульев, словно дьявол и его дама играли за ним, когда начался пожар, не хотели отвлекаться от карт, вот и приказали пламени обходить их стол стороной.

Но вместо дьявола на одном из стульев сидел приятной наружности лысеющий мужчина. Сидел в темноте, пока его не нашел луч моего фонаря. Руки его лежали на изогнутом полумесяцем краю стола, словно он ожидал, пока крупье потасует карты и начнет их сдавать.

Он ничем не напоминал человека, который мог помогать убийце и содействовать похищению инвалида. Лет пятидесяти с небольшим, бледный, с полными губами, ямочкой на подбородке, он мог быть библиотекарем или фармацевтом в маленьком городке.

На подходе к нему, когда он только поднял голову, я еще сомневался в его статусе и понял, что он призрак, лишь увидев отразившееся на его лице изумление: он не ожидал, что я могу его видеть.

В день катастрофы его, возможно, раздавило в рухнувшем углу. А может, он сгорел заживо.

Он не продемонстрировал мне истинное состояние своего трупа в момент смерти, за что я был ему только признателен.

Периферийным зрением я уловил движение в тенях. Из темноты вышел еще один бродячий мертвый.

Глава 24

В луч моего фонарика ступила симпатичная молодая блондинка в сине-желтом платье с нескромным декольте. Она улыбнулась, но тут же улыбка ее поблекла.

Справа появилась старуха с вытянувшимся лицом и глазами, лишенными надежды. Потянулась ко мне, хмуро глянула на свою руку, опустила ее, опустила голову, словно подумала, уж не знаю по какой причине, что я нахожу ее отвратительной.

Слева возник мужчина, низенький, рыжеволосый, веселый, да только душевная боль, стоявшая в его глазах, никак не вязалась с улыбкой.

Я повернулся, луч моего фонаря нашел и других. Официантку коктейль-холла в костюме индейской принцессы. Охранника казино с пистолетом на бедре.

Молодого чернокожего мужчину, одетого по последней моде, с подвеской из нефрита на шее. Этот постоянно теребил пальцами то шелковую рубашку, то пиджак, словно в смерти его раздражала дань моде, которую он отдавал при жизни.

Считая мужчину, который сидел за столом для «блэк-джека», ко мне явились семеро. Я не мог знать, все ли они погибли в казино или некоторые умерли в отеле. Возможно, других призраков в «Панаминте» не было, возможно, и были.

Всего здесь погибли сто восемьдесят два человека. В подавляющем большинстве они должны были сразу же отправиться в мир иной. Во всяком случае, я очень на это надеялся.

Обычно призракам, так долго обитающим в чистилище, которые они сами себе и устроили, свойственна меланхолия или озабоченность. Эти семеро подтверждали общее правило.

Ко мне их влекут какие-то желания. Я, само собой, понятия не имею, что им от меня нужно, но думаю, больше всего этим дамам и господам не хватало решимости, храбрости отцепиться от этого мира и узнать, что ждет их в последующем.

Страх не позволяет им сделать то, что сделать они должны. Страх, сожаление и любовь к тем, кого они оставляют здесь.

Поскольку я могу их видеть, я — мостик между жизнью и смертью, и они надеются, что я смогу открыть им дверь, которую они боятся открывать сами. Я — обычный калифорнийский юноша, который выглядит так, как выглядели серфисты в фильме «Бинго на пляже», снятом полстолетия назад, только без завитых волос и не столь угрожающего вида, как Френки Авалон, вот и вызываю у них доверие.

Боюсь, я могу предложить меньше, чем они рассчитывают получить от меня. Советы, которые я им даю, столь же поверхностны, как и, по мнению Оззи, его мудрость.

Если я прикасаюсь к ним, обнимаю их, они видят в этом утешение, за которое благодарны мне. Они обнимают меня. Прикасаются к моему лицу. Целуют мне руки.

Их меланхолия опустошает меня. Их потребности лишают последних сил. Я их жалею. Иногда мне кажется, что из этого мира они могут уйти только через мое сердце, оставив на нем шрамы, а внутри — боль.

Переходя от одному к другому, я говорил каждому те слова, которые, как мне представлялось, он или она хотели услышать.

Я говорил:

— Этот мир потерян навсегда. Для вас здесь ничего нет, кроме желаний, которым не дано реализоваться, раздражения, печали.

Я говорил:

— Теперь вы знаете, что часть вас — бессмертна и жизнь имела значение. Чтобы узнать, какое именно, решитесь шагнуть в последующий мир.

Я говорил:

— Вы думаете, что не заслуживаете милосердия, но милосердие будет, если вы преодолеете свой страх.

Сказав несколько слов одному из семи призраков, я поворачивался к следующему, когда появился восьмой. Высокий широкоплечий мужчина с глубоко посаженными глазами, грубыми чертами лица, коротко стриженными волосами. Он смотрел на меня поверх голов остальных, и взгляд его светился злобой и горечью.

Молодому чернокожему человеку, который постоянно теребил одежду, определенно смущаясь того, что одет по последней моде, я сказал:

— Истинно злым людям не дается возможность задерживаться в этом мире. Сам факт того, что вы так надолго остались здесь после смерти, означает, что вам нечего бояться того, что вас ждет Там.

Я продолжал поворачиваться от одного мертвого к другому, а вновь прибывший ходил взад-вперед, не отрывая глаз от моего лица. Слушал меня, и настроение у него становилось все более мрачным.

— Вы думаете, что я несу чушь. Возможно. Я не бывал на той стороне. Откуда мне знать, что вы там найдете?

Они хотели попасть туда, я видел это по их глазам, и я надеялся, что принес им не жалость, а сочувствие.

— Красота и великолепие этого мира зачаровывают меня. Но он разрушен. Я хочу увидеть тот вариант мира, который мы не изгадили. А вы?

Наконец я сказал:

— Девушка, которую я любил… она думала, что у нас могут быть три жизни, не две. Она называла этот первый мир тренировочным лагерем.

Я замолчал. Выбора у меня не было. Я в большей степени принадлежал к их чистилищу, чем к этому миру, но в каком-то смысле дар речи меня подвел.

Наконец я продолжил:

— Она говорила, что в тренировочном лагере мы для того, чтобы учиться, нам или удается реализовывать свою свободную волю, или нет. А потом мы переходим во второй мир, который она называла службой.

Рыжеволосый мужчина, веселое лицо которого столь не соответствовало боли в глазах, подошел ко мне. Положил руку на плечо.

— Она — Брозуэн, но предпочитает другое имя, Сторми. На службе, говорила Сторми, нас ждут фантастические приключения в какой-то космической компании, удивительные победы. А награда приходит в третьей жизни, и вот она длится вечно.

Вынужденный вновь замолчать, я не мог заставить себя встретиться с ними взглядом, поэтому закрыл глаза и мысленным взором увидел Сторми, которая придала мне сил, как делала всегда.

Заговорил я с закрытыми глазами:

— Она — потрясающая девушка, которая знает не только что она хочет, но и почему хочет именно этого, а это не одно и то же. Когда вы встретите Сторми на службе, вы ее узнаете, это точно. Вы ее узнаете и полюбите.

Открыв глаза после очередной паузы и осветив призраков лучом фонаря, я увидел, что четверо из семи ушли: молодой чернокожий мужчина, официантка, симпатичная блондинка и рыжеволосый.

Не могу сказать, отправились они в Потусторонье или просто отошли подальше от меня.

Здоровяк с короткой стрижкой выглядел даже более злобным, чем прежде. Чуть ссутулился, словно под грузом ярости, руки сжались в кулаки.

Он бродил по сожженному залу казино, и, пусть не обладал материальной субстанцией, серая зола облачком поднималась над полом там, куда ступала его нога, а потом оседала. Легкий мусор, наполовину сожженные карты, щепки подрагивали, когда он проходил рядом. Пятидолларовая фишка, которая стояла на ребре, упала. Желтая, оплавившаяся кость задребезжала на полу.

Он мог вызвать полтергейст, и я обрадовался, увидев, что он уходит.

Глава 25

Поврежденная металлическая противопожарная дверь висела на двух петлях из трех. Стальной порог отражал свет фонаря в тех редких местах, где его не покрывала копоть.

Если мне не изменяла память, именно в этом дверном проеме в давке погибло много людей, когда игроки рванулись к выходам. Это воспоминание вызвало у меня не ужас — только еще большую печаль.

За дверью, раскрашенные дымом и водой, находились тридцать пролетов бетонных ступеней, которые выглядели так, будто их перевезли сюда из древнего храма давно забытой веры. Эта лестница аварийной эвакуации вела к северному торцу шестнадцатого этажа. Возможно, еще два пролета выводили на крышу.

Я миновал только половину пути к первой лестничной площадке, прежде чем остановился, склонил голову, прислушался. Я не верил, что встревожил меня звук. Сверху до меня не донеслось ни треска, ни звяканья, ни шепота.

Возможно, меня остановил запах. В сравнении с другими помещениями полуразрушенного здания, где я уже побывал, на лестнице меньше пахло чем-то химическим и совершенно не пахло древесным углем. И этот прохладный, чуть кисловатый воздух был достаточно чистым, чтобы я смог уловить этот новый запах, тоже необычный, но отличающийся от запахов пожарища.

Что-то в этом запахе было от мускуса, от грибов. А еще от свежего мяса, но без крови, тот запах, который стоит в лавке мясника, когда он выкладывает на прилавок парное мясо.

По причине, которую я объяснить не могу, перед моим мысленным взором тут же возникло лицо мертвеца, которого я оттащил к пешеходной дорожке в ливневом тоннеле и перевернул. Серая кожа различных оттенков, глубоко закатившиеся под верхние веки глаза.

Я выключил фонарик и застыл в абсолютной, в какой только и могут жить монстры, темноте.

Поскольку ступени с обеих сторон ограждали бетонные стены, резкий, на 180 градусов разворот лестницы на каждой площадке эффективно отсекал свет. Часовой, стоящий на этаж, может, два выше, еще мог уловить отсвет луча фонарика, но на более высокие этажи отсвет этот проникнуть никак не мог.

Через минуту, не услышав ни шуршания одежды, ни скрипа подошвы по бетону, не дождавшись, пока чешуйчатый язык лизнет мне щеку, я осторожно спустился вниз, к металлической двери. Переступил стальной порог, включил фонарик только в казино.

Через несколько минут я нашел южную лестницу. Здесь металлическая дверь висела на всех трех петлях, но, к счастью, тоже открытая.

Прикрыв стекло фонаря пальцами, чтобы луч не был таким сильным, я переступил порог.

Меня встретила та же тишина, что и на северной лестнице, чего и следовало ожидать, хотя, возможно, вслушивался в нее не только я. И здесь через какие-то мгновения я обнаружил едва заметный и тревожащий запах, который удержал меня от дальнейшего подъема по северной лестнице.

Как и прежде, мысленным взором я увидел мертвое лицо мужчины, который стрелял в меня из «тазера»: выпученные белые глаза, раззявленный рот, проглоченный язык.

Отталкиваясь от предчувствия беды и от запаха, реального или воображаемого, я решил, что обе лестницы аварийной эвакуации находятся под наблюдением, а потому я не могу ими воспользоваться.

И, однако, шестое чувство подсказывало мне, что Дэнни удерживают где-то там, наверху. Он (магнит) ждал, а меня (стружку) какой-то неведомой силой тянуло наверх, да так настойчиво, что игнорировать эту силу я не мог.

Глава 26

В главном вестибюле я обнаружил нишу, в которой выстроились десять лифтов, по пять с каждой стороны. Восемь пар дверей были закрыты, хотя я не сомневался, что смог бы их раздвинуть.

Но в двух последних лифтах по правую руку двери и так были утоплены в стены. За одной парой дверей стояла кабина, ее дно находилось на фут ниже пола ниши. За второй зияла пустота.

Заглянув в шахту, я посветил фонарем вверх-вниз. Увидел направляющие, тросы, крышу кабины, которая спустилась на два этажа ниже, в подвал. Справа по стене шахты к самому верху уходили перекладины служебной лестницы.

Вытащив из рюкзака держалку для фонаря, какими пользуются спелеологи, я затянул хомут на его рукоятке, а потом застежкой-липучкой закрепил на правом предплечье. Теперь фонарь напоминал оптический прицел, установленный на руке-стволе, и его луч, рассекая темноту, поднимался вверх, вдоль тыльной стороны ладони и пальцев.

Поднявшись на несколько перекладин, я остановился, смакуя присутствующие в шахте запахи. Не обнаружил того, который остановил меня что на северной, что на южной лестницах аварийной эвакуации.

Правда, шахта очень уж походила на резонатор, усиливала каждый звук. Если где-то наверху были открыты двери, если кто-то оказался бы возле шахты, по которой я поднимался, мое присутствие обязательно бы обнаружили.

То есть подниматься мне следовало максимально бесшумно, а сие означало, что быстротой предстояло пожертвовать, чтобы избежать тяжелого дыхания.

Меня мог выдать и свет фонаря. Поэтому, ухватившись правой рукой за перекладину, левой я выключил фонарь.

Перспектива подъема в кромешной тьме не радовала. Где-то глубоко-глубоко, возможно, на самых глубоких уровнях подсознания, в нас заложено: любой подъем должен вести к свету. А тут, сколько бы я ни поднимался, меня окружала все та же темнота, и это дезориентировало.

По моим прикидкам, высота первого этажа составила восемнадцать футов, всех остальных — по двенадцать. На эти двенадцать футов приходились двадцать четыре перекладины.

Я поднялся уже на два этажа, когда по шахте прокатился урчащий грохот. «Землетрясение!» — в ужасе подумал я и застыл, ухватившись за перекладины, ожидая, что вниз из стен шахты полетят куски бетона.

Но шахта не затряслась, тросы не завибрировали, и я понял, что услышал раскат грома. Все еще далекий, но определенно приблизившийся. Гроза надвигалась на «Панаминт».

Перехватывая перекладины руками, переставляя ноги, фут за футом я продолжил подъем, гадая, как мне удастся спустить Дэнни вниз из его высотной тюрьмы, при условии, что я смогу его освободить. Если вооруженные часовые стояли на обеих лестницах аварийной эвакуации, этим путем мы покинуть отель не могли. И, учитывая его физические особенности, он, конечно же, не мог спуститься по лифтовой шахте.

Всему свое время, решил я. Первое — найти его. Второе — освободить.

Не стоило заглядывать так далеко вперед, такие мысли парализовали меня, поскольку любой из вариантов, которые приходили в голову, сводился к необходимости убить одного или всех моих противников. Убийства никогда не давались мне легко, даже если от этого зависело выживание, даже если мне противостояло абсолютное зло.

Я — не чета Джеймсу Бонду. Жажда крови у меня даже меньше, чем у мисс Манипенни.

На пятом этаже я впервые столкнулся с открытыми дверями, темно-серым прямоугольником на иссиня-черном фоне.

Ниша за утопленными в стену дверями выходила в коридор. Я видел, что двери в некоторые номерa распахнуты, в другие — выбиты пожарными или сгорели. Окна в номерах не забили листами фанеры, как на первом этаже, так что какая-то толика дневного света попадала и в коридор, и в нишу у лифтов.

Интуиция подсказала мне, что я поднялся еще недостаточно высоко. Очередной раскат далекого грома донесся до меня, когда я находился между седьмым и восьмым этажом. Поднимаясь мимо девятого, я задался вопросом: а сколько бодэчей наводнило развлекательный комплекс перед катастрофой?

Бодэч — мифическое существо с Английских островов, которое ночью проникает в дом через печную трубу, чтобы унести непослушных детей.

Помимо бродячих мертвых, я иногда вижу и опасных призраков, которых называю бодэчи. Они — совсем не те проказники из английских мифов, но должен же я как-то их называть, а это слово вроде бы им подходит.

Маленький английский мальчик, единственный встреченный мною человек, который обладал тем же даром, что и я, в моем присутствии назвал их бодэчами. А через несколько минут после того, как он произнес это слово, потерявший управление грузовик размазал его по стенке.

Я никогда не говорю о бодэчах, если они находятся поблизости. Притворяюсь, что не вижу их, не выказываю на их счет ни любопытства, ни страха. Подозреваю, если они узнают, что я их вижу, потерявший управление грузовик найдется и для меня.

Эти существа совершенно черные, лица у них просто нет, они такие тонкие, что могут проскользнуть через любую щель, проникнуть в помещение через замочную скважину. Субстанции в них не больше, чем в тени.

Двигаются они бесшумно, часто бегут, как кошки, но только кошки размером со взрослого человека. Иногда они бегают и на ногах (или задних лапах), напоминая получеловека-полусобаку.

Я уже писал о бодэчах в первой рукописи, так что здесь тратить на них много слов не буду.

Они — не человеческие души, вообще не принадлежат к нашему миру. В той реальности, откуда они приходят к нам, подозреваю, царит вечная тьма и слышны постоянные крики.

Их появление в каком-либо месте всегда говорит о том, что скоро там начнут гибнуть люди, и в большом количестве… как при стрельбе в торговом центре в прошлом августе. Одиночное убийство, такое, как доктора Джессапа, их не привлекает. Им подавай природные катастрофы или человеческое насилие, сопровождаемые многочисленными жертвами.

За несколько часов до землетрясения и пожара они, конечно же, кишели в казино и отеле сотнями, если не тысячами, предвкушая страдания, боль, смерть — свою любимую трапезу из трех блюд.

Две смерти, связанные с моим расследованием, доктора Джессапа и мужчины, похожего на змею, у бодэчей интереса не вызвали. Их отсутствие указывало на то, что мое противостояние с похитителями Дэнни может обойтись без кровопролития.

Тем не менее, пока я поднимался все выше и выше, мое богатое воображение населило темную, как глубокая пещера, лифтовую шахту множеством бодэчей, которые, словно тараканы, облепили стены и мелко подрагивали.

Глава 27

Добравшись до следующих утопленных в стену дверей лифтовой шахты, уже на двенадцатом этаже, я точно знал, что часовые на лестницах аварийной эвакуации остались ниже. Более того, я чувствовал, что прибыл именно на тот этаж, где похитители держат Дэнни.

Мышцы рук и ног горели, и не потому, что подъем потребовал огромных усилий. Просто сказывалось сковывающее меня напряжение. Даже челюсти болели, так сильно я стискивал зубы. Чего там, скрипел ими.

Я предпочел не перебираться со служебной лестницы на этаж в темноте. Но зажечь свет решился лишь на короткие мгновения, чтобы найти упоры для рук и опоры для ног, позволяющие приблизиться к дверному проему.

Включил фонарь, быстро оценил обстановку и тут же выключил.

Ладони, хотя я постоянно вытирал их о джинсы, были скользкими от пота.

Пусть я и давно чувствовал, что готов присоединиться к Сторми на службе, нервы у меня не железные. Будь на мне сапоги, а не кроссовки, боюсь, они бы свалились с моих трясущихся ног.

Уже в кромешной темноте я протянул руку, нащупал первый из выступающих из стены упоров (на такие, только диаметром поменьше, в иных общественных туалетах вешают рулоны туалетной бумаги). Сжал его правой рукой, на пару мгновений замер, с тоской вспоминая гриль, сковороду, нержавеющую емкость с кипящим маслом для жарки картофеля фри, затем уцепился за второй упор левой рукой и покинул лестницу.

На мгновение повис на руках, обхватив упоры потными пальцами и ладонями, мысками перебирая по стенке в поисках опор для ног. Нашел их, когда уже подумал, что никогда не найду.

После того как расстался с лестницей, в голову пришла мысль, что я совершил глупость.

Крыша кабины лифта находилась в подвале, тринадцатью этажами ниже. Тринадцать этажей — падение долгое при любом освещении, но перспектива лететь в кромешной тьме повергла меня в дикий ужас.

Страховочного троса у меня не было, ничто, кроме потных ладоней, не связывало меня с упорами. И парашют я с собой не захватил. Так что обрек себя на свободный полет.

Впрочем, в рюкзаке лежали бумажные салфетки, пара шоколадных батончиков с изюмом и кокосовой начинкой и упаковка влажных салфеток с лимонной отдушкой. Я мог только похвалить себя за предусмотрительность.

Шлепнувшись на крышу лифта, находящуюся тринадцатью этажами ниже, я по крайней мере мог высморкаться, перекусить напоследок и вытереть липкие пальцы, то есть умереть без соплей на верхней губе и с чистыми руками.

Однако к тому времени, когда я сначала ухватился одной рукой за дверную коробку, поставил одну ногу на порог и перебрался в нишу для лифтов, мысли эти уже выскочили из головы, точнее, их выгнал оттуда психический магнетизм, который с огромной силой потянул меня в коридор.

Но мне пришлось постоять, привалившись к стене, отделявшей меня от черноты лифтовой шахты, дожидаясь, пока ладони перестанут потеть, а сердце — бухать, как паровой молот. Я то сжимал, то разжимал пальцы левой руки, чтобы справиться с легкой судорогой в бицепсе.

Если лифтовая ниша пряталась в тени, то справа и слева от меня с обеих стен в коридор вливался грязновато-серый свет.

Голосов я не слышал. А судя по телефонным разговорам с этой загадочной женщиной, поболтать она любила. Ей нравился собственный голос.

Я осторожно подошел к боковой стене ниши и выглянул из-за угла. Увидел длинный пустынный коридор. Свет попадал в него из открытых дверей номеров, как я и предполагал.

В силу L-образной конфигурации отеля, в каждом конце главного коридора перпендикулярно ему располагались более короткие коридоры, также с номерами. Охраняемые лестницы аварийной эвакуации, по которым я подниматься не стал, находились в этих крыльях.

Нормальному человеку, оказавшемуся в моем положении, пришлось бы выбирать, куда идти — направо или налево. Тот же вопрос встал бы перед ним и в ливневых тоннелях. Я же руководствовался шестым чувством и сразу повернул направо, к югу.

С фундамента до самого верхнего этажа отель построили из монолитного железобетона. Пожар был не столь интенсивным, чтобы повредить каркас здания, не говоря уж о том, чтобы разрушить его.

В газетах писали, что огонь поднимался вверх по технологическим желобам для скрытых в стенах трубопроводов и электропроводки. И только шестьдесят процентов этих желобов были оснащены автоматизированной системой пожаротушения в полном соответствии с требованиями противопожарной безопасности, четко прописанными в проектной документации.

В результате некоторые этажи полностью выгорели, а другие остались практически не тронутыми огнем.

Двенадцатый этаж затянуло дымом и залило водой, но ничего здесь не обгорело, не обуглилось. Ковер покрывали копоть и грязь, обои в водяных разводах во многих местах отклеились, несколько стеклянных плафонов, которые висели под потолком, разбились, так что идти приходилось с осторожностью, чтобы не проткнуть подошву острым осколком.

Один из стервятников Мохаве залетел через разбитое окно и не смог найти выход. Птица металась по коридору, пока не сломала крыло, ударившись о стену или дверную коробку. И теперь обезвоженный труп, превратившийся в сухом горячем воздухе пустыни практически в мумию, лежал посреди коридора.

Я осторожно передвигался от одной открытой двери к другой, оглядывая каждую комнату с порога. Все пустовали.

При землетрясении мебель сдвинуло с места, сместило в один угол, что-то перевернуло. Дым, сажа и вода нанесли мебели непоправимый урон, теперь ее могли отправить только на свалку. За разбитыми или более-менее чистыми окнами я видел грозовое небо. Свободной от облаков оставалась лишь южная часть небосвода, которая с каждой минутой уменьшалась в размерах.

Закрытые двери меня не волновали. Скрип заржавевшей ручки или петель предупредил бы меня, если бы кто-либо попытался открыть одну из них изнутри. Кроме того, они не были ни белыми, ни филенчатыми, а только за такой дверью меня могла поджидать смерть.

На полпути между нишей для лифтов и пересечением с другим коридором я подошел к очередной закрытой двери и остановился, не в силах двинуться дальше. За дверью находился номер 1242, как следовало из тусклых металлических цифр, закрепленных на дереве. Словно у марионетки, управляемой невидимыми нитями, за которые дергал кукольник, моя правая рука потянулась к ручке.

Я все-таки смог сдержаться, прижался ухом к двери, прислушался. Ничего не услышал.

Прислушиваться, стоя у двери, пустая трата времени. Ты слушаешь и слушаешь, а когда проникаешься уверенностью, что путь свободен, и открываешь дверь, какой-нибудь мордоворот с татуировкой на лбу «РОЖДЕННЫЙ УМЕРЕТЬ» наставляет на тебя огромный револьвер. И это почти такая же аксиома, как три закона термодинамики.

Однако, открыв дверь, я не столкнулся с татуированным мордоворотом, и сие означало, что в скором времени перестанет действовать закон всемирного тяготения, а медведи покинут леса, чтобы справлять нужду в общественных туалетах.

Как и в других номерах, землетрясение пятилетней давности сдвинуло мебель в один угол, взгромоздило кровать на стулья и комод. Чтобы определить, оказались ли под этой грудой люди или нет, наверняка пришлось прибегать к помощи специально обученных собак.

Из груды извлекли один стул и поставили на очищенное землетрясением место по центру комнаты. На этом стуле, привязанный к нему изоляционной лентой, сидел Дэнни Джессап.

Глава 28

С закрытыми глазами, бледный, застывший, Дэнни выглядел мертвецом. И только пульсирующая вена на виске и напряжение челюстных мышц свидетельствовали о том, что он жив, но охвачен ужасом.

Он действительно напоминает того актера, Роберта Дауни-младшего, но без героинового гламура, который в нынешнем Голливуде считается признаком истинной звездности.

Лицом, правда, сходство и ограничивается. Голова у Дэнни работает куда лучше, чем у любой кинозвезды последних десятилетий.

Левое плечо Дэнни отличается от правого из-за избыточного роста кости после очередного перелома. Рука неестественно изогнута от плеча до кисти и в свободном состоянии не висит вдоль тела, торчит в сторону.

Левое бедро деформировано. Правая нога короче левой. Правая берцовая кость утолстилась и изогнулась, срастаясь после перелома. Подвижность правой лодыжки из-за избыточного роста кости составляет сорок процентов от нормы.

Привязанный к стулу, в джинсах и черной футболке с желтой молнией на груди, он мог бы быть персонажем из сказки. Красавец-принц, заколдованный злой ведьмой. Дитя любви принцессы и доброго тролля.

Я закрыл дверь за собой и тихонько спросил:

— Хочешь выбраться отсюда?

Его синие глаза открылись, округлившись в изумлении. Страх уступил место стыду, и, похоже, мое появление не вызвало у него чувства облегчения.

— Одд, — прошептал он, — не следовало тебе приходить.

Поставив на пол рюкзак, раскрывая его, я ответил тоже шепотом:

— А что мне оставалось делать? По ТУ ничего интересного не показывали.

— Я знал, что ты придешь, но не следовало. Это бесполезно.

Из рюкзака я достал складной нож для разделки рыбы, вытащил лезвие из рукоятки.

— Ты, как всегда, оптимист.

— Уходи отсюда, пока есть такая возможность. Она безумнее сифилитического самоубийцы-смертника, страдающего коровьим бешенством.

— Не знаю никого, кто мог бы так образно охарактеризовать человека. Не могу оставить тебя здесь, слишком уж красиво ты говоришь.

Его лодыжки привязали к ножкам стула. Торс — к спинке. Руки в запястьях и предплечьях — к ногам повыше колена.

Я начал разрезать слои ленты, которые обездвижили его левое запястье.

— Одд, прекрати, послушай, даже если ты успеешь освободить меня, я не смогу встать…

— У тебя сломана нога или что? — перебил я его. — Я смогу донести тебя до тайника.

— Ничего не сломано, дело не в этом. — Он мотнул головой. — Но, если я встану, она взорвется.

— Взорвать, — я разрезал слои изоляционной ленты на его левом запястье. — Этот глагол нравится мне даже меньше, чем обезглавливать.

— Загляни за спинку стула, — предложил он.

Я обошел стул. Будучи человеком, который иногда ходил в кино, не говоря уж о том, что насмотрелся всякого странного в реальной жизни, я сразу узнал килограмм пластита, примотанный к спинке той же самой изоляционной лентой, которая удерживала на стуле Дэнни.

Батарейка, переплетение цветных проводов, какая-то штуковина, напоминающая уровень плотника (пузырек-индикатор говорил о том, что штуковина идеально выставлена по горизонтали), еще какие-то непонятные устройства… Чувствовалось, что человек, собравший эту бомбу, знал свое дело.

— Как только я оторву зад от стула — бум, — пояснил Дэнни. — Если попытаюсь уйти со стулом и уровнемер отклонится от горизонтали больше положенного — бум.

— У нас проблема, — согласился я.

Глава 29

Шепотом, со сдавленным дыханием, едва слышно мы продолжали разговор, и не только потому, что женщина, более безумная, чем сифилитический самоубийца-смертник, страдающий коровьим бешенством, и ее дружки могли нас услышать. Думаю, мы оба верили (суеверие, что тут скажешь), что неудачное слово, произнесенное слишком громко, приведет к взрыву бомбы.

Я отцепил от предплечья держалку, какими пользуются спелеологи, положил на пол рядом с фонариком.

— Где они?

— Не знаю, Одд. Ты должен уйти отсюда.

— Они надолго оставляют тебя одного?

— Проверяют, может, раз в час. Она заходила минут пятнадцать тому назад. Позвони Уайату Портеру.

— Эта территория не под его юрисдикцией.

— Тогда позвони шерифу Эмори.

— Если вмешается полиция, ты умрешь.

— Так кому ты хочешь позвонить… в департамент водопровода и канализации?

— Я просто знаю, что ты умрешь. Знаю, и все. Это бомба может взорваться по их желанию?

— Да. Она показывала мне пульт дистанционного управления. Сказала, что взорвать бомбу так же легко, как переключиться на другой канал.

— Кто она?

— Ее зовут Датура. С ней два парня. Не знаю их имен. Был и третий сукин сын.

— Я нашел его тело. Что с ним случилось?

— Не видел. Он был… странным. Как и остальные двое.

Я начал разрезать слои изоляционной ленты, удерживающие его левое предплечье.

— Как, ты говоришь, ее имя?

— Датура. Фамилии я не знаю. Одд, что ты делаешь? Я же не смогу подняться с этого стула.

— Хочу, чтобы ты был готов подняться, если ситуация изменится. Кто она?

— Одд, она тебя убьет. Точно убьет. Ты должен выбираться отсюда.

— Только с тобой. — И разрезал ленту на его правом запястье.

Дэнни покачал головой.

— Я не хочу, чтобы ты умер из-за меня.

— А из-за кого тогда я должен умереть? Спасая совершенно незнакомого человека? Какой в этом смысл? Кто она?

Он потупился.

— Ты подумаешь, что я козел.

— Ты не козел. Ты странный. Я странный, ты странный, но мы не козлы.

— Ты — не странный, — возразил Дэнни. Я освободил его правое предплечье.

— Я — повар блюд быстрого приготовления, когда работаю, а когда добавил вязаную жилетку к моему гардеробу, выяснилось, что с такими изменениями в жизни мне уже не справиться. Я вижу мертвых, я разговариваю с Элвисом, короче, не нужно говорить мне, что я — не странный. Кто она?

— Пообещай, что не скажешь отцу.

Он говорил не о Саймоне Мейкписе, своем биологическом отце. Речь шла о его приемном отце. Он не знал, что доктора Джессапа убили.

И не стоило в этот самый момент вводить его в курс дела. Он бы совсем расклеился. А мне он требовался собранный и решительный.

Однако он что-то увидел в моих глазах. Потому что нахмурился и спросил:

— Что такое?

— Я ему не скажу, — пообещал я и наклонился, чтобы освободить левую лодыжку, привязанную к спинке стула.

— Клянешься?

— Если я ему скажу, то верну тебе вкладыш с дышащим метаном чудовищем с Венеры.

— Он все еще у тебя?

— Я же сказал тебе, что я — странный. Кто такая Датура?

Дэнни глубоко вдохнул, так долго не выдыхал, что я уже подумал, не собирается ли он вписать свое имя в Книгу рекордов Гиннесса, потом выдохнул с тремя словами: «Секс по телефону».

Я моргнул, не сразу понял, о чем речь.

— Секс по телефону?

Он покраснел от стыда.

— Я уверен, это для тебя колоссальный сюрприз, но я никогда не занимался этим с девушкой.

— Даже с Деми Мур?

— Мерзавец, — прошипел он.

— Неужто упустил такую возможность?

— Нет, — признал он. — Но, будучи в двадцать один год девственником, я чувствую себя королем неудачников.

— Только не думай, что я начну обращаться к тебе Ваше высочество. Да и потом, каких-то сто лет назад таких, как ты и я, называли бы джентльменами. Прошло столетие, а как все изменилось.

— Ты? — переспросил он. — Только не говори мне, что тоже член клуба. Я — неопытный, но не наивный.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, — я освобождал его левую лодыжку, — но я имею полное право на подобное членство.

Дэнни знал, что мы со Сторми вместе с шестнадцати лет, когда еще учились в средней школе. Но не знал, что любовью мы никогда не занимались.

В детстве ее растлил приемный отец. Долгое время она полагала себя нечистой.

Она хотела подождать до свадьбы, считала, что тем самым очищает свое прошлое от скверны. Хотела, чтобы воспоминания о том, что проделывал с ней этот извращенец, не преследовали ее на брачном ложе.

Сторми говорила, что у нас секс должен быть чистым, правильным и удивительным. Она хотела, чтобы он был освященным, и все к этому шло.

Потом она умерла, и мы не смогли вместе насладиться этим блаженством, но я особо и не огорчался, потому что у нас было много счастливых минут. Мы уместили всю жизнь в четыре года.

Дэнни Джессап мог обойтись без таких подробностей. Эти воспоминания — самые личные, они мне очень дороги.

Не отрывая глаз от его левой лодыжки, я повторил:

— Секс по телефону?

Он заговорил после короткой паузы:

— Я хотел знать, какие будут ощущения от разговоров об этом… ты понимаешь, с девушкой. Девушкой, которая не знала, как я выгляжу.

Я все резал ленту, хотя мог бы управиться быстрее, не поднимал голову, давал ему время.

— У меня есть свои деньги. — Он разрабатывает сайты. — Сам плачу за телефон. Отец не видел счетов чуть ли не на тысячу долларов каждый.

Освободив лодыжку, я принялся очищать лезвие от замазки, вытирая его о джинсы. Разрезать ленту на груди я не мог, потому что она же удерживала бомбу в равновесии и на месте.

— Пару минут это возбуждало, — продолжал он, — а потом становилось непристойным. Отвратительным. — Его голос дрогнул. — Ты, наверное, думаешь, что я — извращенец.

— Я думаю, что ты — человек. Мне нравится, что у меня такой друг.

Он глубоко вздохнул и продолжил:

— Это казалось непристойным… а потом глупым. Поэтому я спросил девушку: можем мы просто поговорить, не о сексе, о другом, о чем угодно. Конечно, ответила она, почему нет?

Оплата «секса по телефону» поминутная. Дэнни мог часами сравнивать свойства различных сортов мыла, а девушка делала бы вид, что ей это страшно интересно.

— Мы поболтали полчаса о том, что нам нравится и не нравится… ты понимаешь, книги, фильмы, еда. Это было прекрасно. Я не могу объяснить почему, но я получил огромное удовольствие. Это было… так мило.

Я бы никогда не подумал, что слово «мило» может разбить мне сердце, но именно это едва не произошло.

— Эта конкретная служба разрешает вновь пообщаться с девушкой, которая тебе понравилась. В смысле, по телефону, при следующем обращении.

— Это была Датура.

— Да. Во время второго нашего разговора я выяснил, какое у нее настоящее увлечение. Ее зачаровывало все сверхъестественное, призраки и так далее.

Я сложил нож и убрал в рюкзак.

— Она прочитала об этом тысячи книг, побывала во множестве домов, населенных призраками, знала обо всех паранормальных феноменах.

Я обошел стул, на котором сидел Дэнни, опустился на колени.

— Что ты делаешь? — нервно спросил он.

— Ничего. Расслабься. Изучаю ситуацию. Расскажи мне о Датуре.

— Это самая трудная часть, Одд.

— Я знаю. Рассказывай. Его голос стал еще тише.

— Так вот… когда я позвонил ей в третий раз, мы говорили только о сверхъестественном… от Бермудского треугольника до внезапных встреч людей с призраками, которые вроде бы обитают в Белом доме. Я не знаю… я не знаю, почему мне вдруг так захотелось произвести на нее впечатление.

Я — не эксперт по самодельным взрывным устройствам. За всю жизнь сталкивался только с одним, в прошлом августе, в тот самый день, когда в торговом центре началась стрельба.

— Я хочу сказать, что она была всего лишь одной из девушек, которые за деньги говорили о сексе с мужчинами. Но мне было важно ей понравиться, пусть даже она и могла подумать, что кровь у меня не такая уж горячая. Вот я и рассказал ей, что у меня есть друг, который может видеть призраков.

Я закрыл глаза.

— Поначалу я не назвал твоего имени, и она поначалу мне не поверила. Но истории, которые я рассказал ей о тебе, были очень уж подробными и необычными, вот она и начала осознавать, что это не ложь.

Бомбой в торговом центре был грузовик с сотнями килограммов взрывчатки в кузове и очень простеньким взрывателем.

— Наши разговоры стали такими интересными. А потом… и меня это порадовало, очень порадовало… она начала звонить мне сама. И это уже не стоило мне ни цента.

Я открыл глаза и посмотрел на бомбу, примотанную к спинке стула Дэнни. Это взрывное устройство было куда как сложнее бомбы-грузовика в торговом центре. Оно предназначалось и для того, чтобы бросить мне вызов.

— Наши разговоры не ограничивались только тобой. Теперь я понимаю ее стратегию. Она не хотела дать мне понять, что, кроме тебя, ее ничего не интересует.

Следя за тем, чтобы не потревожить плотницкий уровень, я провел пальцем по изогнутому красному проводку, потом по более прямому желтому, наконец, по зеленому.

— Но какое-то время спустя, — продолжал Дэнни, — я рассказал о тебе уже все… кроме той истории в торговом центре в прошлом году. Она получила широкую огласку: телевидение, газеты, — поэтому Датура узнала твое имя.

Черный проводок, синий, белый, снова красный… Ни их вид, ни прикосновение к ним не вызывали ответной реакции моего шестого чувства.

— Мне так жаль, Одд. Так чертовски жаль. Я тебя продал.

— Не за деньги. За любовь. Это другое.

— Я не люблю ее.

— Хорошо. Не за любовь. За надежду любви.

Раздраженный тем, что не удалось понять, куда и зачем идут проводки, я обошел стул.

Дэнни потирал правое запястье. Изоляционная лента крепко врезалась в него, оставив красную полосу.

— За надежду любви, — повторил я. — И друг, конечно же, все понимает и не может не простить.

На его глаза навернулись слезы.

— Послушай, — добавил я, — ни ты, ни я не заказывали билеты в этот развлекательный комплекс с казино. Но если судьба говорит, что мы должны пожить в этом отеле, тогда давай арендуем пятизвездочный люкс. Ты в порядке?

Он кивнул.

Я же засунул рюкзак в груду хлама, в которую превратилась мебель номера, где его едва ли могли обнаружить.

— Я знаю, почему они привели тебя именно сюда, а не куда-то еще. Если она думает, что я каким-то образом могу вызывать призраков, то полагает, и справедливо, что кто-то из них наверняка отирается здесь. Но почему вы пришли через ливневые тоннели?

— Она хуже сумасшедшей, Одд. По телефону я этого не услышал, а может, не хотел услышать, когда… очаровывал ее. Черт. Это ужасно. Короче, она — странная сумасшедшая, вбившая себе в голову какую-то дурь, но далеко не глупая, да еще и очень упрямая, целеустремленная сука. Она хотела привести меня в «Панаминт» необычным путем, чтобы устроить серьезную проверку твоему психическому магнетизму. И это еще не все. Она…

Он запнулся, но я уже понял, что едва ли он намеревается поделиться со мной какой-нибудь приятной подробностью из жизни Датуры, скажем, что она пела в церковном хоре или может испечь мой любимый торт.

— Она хочет, чтобы ты показал ей ее призраков. Она думает, что ты можешь вызвать их, заставить говорить. Я никогда не рассказывал ей ничего такого, но она верит, что ты способен на что-то подобное. И она хочет кое-что еще. Не знаю, почему… — он задумался, покачал головой, — …но у меня предчувствие, что она хочет тебя убить.

— Похоже, многие меня недолюбливают. Дэнни, вчера вечером в переулке за кафе «Синяя луна» кто-то выстрелил из ружья.

— Один из ее парней. Тот, кого ты нашел мертвым.

— В кого он стрелял?

— В меня. Они на мгновение потеряли бдительность, когда выгружались из фургона. Я попытался убежать. Выстрел был предупредительным, чтобы я остановился.

Одной рукой он вытер глаза. Три пальца, ранее сломанные, были большей длины и изменили форму из-за избыточного роста костей.

— Зря я остановился. Мне следовало бежать. Они смогли бы только убить меня выстрелом в спину. И тогда мы не оказались бы здесь.

Я подошел к нему, ткнул пальцем в желтую молнию на черной футболке.

— Хватит об этом. Будешь и дальше плыть в этом направлении, утонешь в жалости к себе. Ты не такой, Дэнни.

Он покачал головой:

— Ну и дерьмо.

— Жалость к себе — это не твое, Дэнни, и никогда не было твоим. Мы — пара крутых, странных девственников, и не смей об этом забывать.

Он не смог подавить улыбку, пусть она не задержалась на лице и сменилась новыми слезами.

— У меня все еще есть вкладыш с пожирающей мозги марсианской сороконожкой.

— Мы — сентиментальные дураки или как?

— Насчет Деми Мур ты хорошо пошутил.

— Знаю. Слушай, я собираюсь походить вокруг, оглядеться. После моего ухода у тебя может возникнуть желание перевернуть стул и взорвать бомбу.

Он не решился встретиться со мной взглядом, и я понял, что такая мысль приходила ему в голову.

— Ты, возможно, думаешь, что, пожертвовав собой, снимешь меня с крючка, потому что мне не останется ничего другого, как позвонить Уайату Портеру и вызвать подмогу, но в этом ты ошибаешься, — заверил я его. — У меня только усилится желание посчитаться с ними лично. И я не уйду отсюда, пока этого не сделаю. Ты это понимаешь, Дэнни.

— Какое дерьмо.

— А кроме того, ты должен жить ради своего отца. Или ты так не думаешь?

Дэнни вздохнул, кивнул:

— Ты прав.

— Ты должен жить ради своего отца. Теперь это твоя работа.

— Он — хороший человек.

Я поднял с пола фонарь.

— Если Датура придет до того, как я вернусь, она увидит, что у тебя свободны руки и ноги. Ничего страшного. Просто скажи ей, что я здесь.

— А куда ты сейчас пойдешь?

Я пожал плечами.

— Ты меня знаешь. Решу по ходу.

Глава 30

Выйдя из номера 1242 и плотно закрыв за собой дверь, я посмотрел налево, направо. Пусто. И тихо. Датура.

Судя по всему, имя, которое она выбрала, не то, что ей дали. Она родилась Мэри или Хитер, а позднее стала Датурой. Назвалась этим экзотическим словом с каким-то значением, которое, по ее разумению, очень даже ей подходило.

Я визуализировал пруд черной воды под лунным светом — ее имя как лист. Представил себе, что лист падает на воду, плавает, намокает, тонет. И вода утягивает его все глубже и глубже.

Датура.

Через секунду-другую я почувствовал, как меня тянет на север, к лифтовой нише, где находились раздвинутые двери лифта, через которые я попал на двенадцатый этаж, поднявшись по служебной лестнице в лифтовой шахте, за нишу. Если женщина ждала на этом этаже, она находилась в номере, отстоящем достаточно далеко от 1242-го.

Возможно, она старалась держаться подальше от Дэнни, потому что чувствовала в нем стремление к самоуничтожению и наверняка призадумалась, прежде чем привязать его к килограмму пластита, понимая, что он может выбрать смерть и взорвать бомбу.

Хотя я мог позволить себе испытывать тягу к Датуре, желание увидеться с ней прямо сейчас отсутствовало у меня напрочь. Она была Медузой, только могла превратить людей в камень голосом — не взглядом. А на данный момент я предпочитал оставаться человеком из плоти и крови, пусть у меня все и болело.

В идеальном варианте мне нужно было найти способ нейтрализовать Датуру и двух сопровождавших ее мужчин, завладеть пультом дистанционного управления, который мог взорвать бомбу. А уж потом, когда эта троица не представляла бы собой никакой угрозы, я мог позвонить чифу Портеру.

Но мои шансы взять вверх над тремя опасными людьми при условии, что все они были вооружены, не сильно отличались от шансов игроков, погибших в сгоревшем казино, отыграть свою жизнь броском пожелтевшей от огня кости.

Я не мог позвонить в полицию из-за предчувствия, что этот звонок приведет к смерти Дэнни, я не мог справиться с тремя похитителями, так что мне оставалось одно: обезвредить бомбу. Но я не мог сказать, чего мне хочется больше — отсоединять сложный взрыватель или целовать гремучую змею.

Тем не менее я готовил себя к тому, что рано или поздно мне придется браться за взрыватель. Если бы мне удалось освободить Дэнни, у нас появилась бы возможность покинуть «Панаминт».

По жизни не такой уж крепкий, изнуренный долгим переходом из Пико-Мундо, он бы, конечно, не смог идти быстро. В хороший день, пребывая в отличной форме, мой друг с хрупкими костями не решился бы сбежать по лестничному пролету.

А чтобы попасть на первый этаж отеля, требовалось преодолеть двадцать два пролета, после чего пройти по лабиринту мусорных куч, перевернутых игральных автоматов, наполовину сожженных столов и мебели и при этом оторваться от преследователей — трех убийц-психопатов.

Добавьте к этому несколько тупых, легко поддающихся манипулированию, скорее раздетых, чем одетых, женщин, несколько еще более тупых, но первоклассных парней, а также необходимость съесть миску живых червей, и мы получим новое, с высоким рейтингом, телевизионное реалити-шоу.

Я быстренько осмотрел несколько комнат в южной части коридора, в поисках места, где Дэнни мог спрятаться, если бы я, во что мне не очень-то верилось, сумел отсоединить его от бомбы.

Если бы я избавился от такого попутчика, если бы сумел спрятать его, то моя задача, конечно же, упростилась бы. Зная, что Дэнни в надежном убежище, я, возможно, пришел бы к выводу, что ситуация кардинальным образом изменилась и можно вызывать чифа Портера.

К сожалению, номера отеля ничем не отличались один от другого и не могли поставить неразрешимых загадок перед тем, кто что-то в них искал. Датура и ее бандиты осмотрели бы их очень быстро и без труда обнаружили бы все тайные убежища, на которые я мог положить глаз.

Я подумал о том, чтобы упрятать Дэнни под груду мебели в одном из таких номеров. Но бесшумно передвинуть поломанные столы, стулья, кровати, а потом вернуть их на место не представлялось возможным, то есть я обязательно привлек бы к себе ненужное внимание.

В четвертой комнате я выглянул из окна и увидел, что земля потемнела, накрытая тенью боевого флота железных облаков, которые распространили свое господство уже на три четверти небосвода. Сверкали дульные вспышки, грохотала канонада, еще далеко, но уж точно ближе, чем прежде.

Вспомнив раскат грома, который я слышал, поднимаясь по лифтовой шахте, я отвернулся от окна.

Выглянул в коридор, убедился, что он пуст. Поспешил на север, мимо номера 1242, вернулся к нише, в которой находились лифты.

В девяти из десяти двери были закрыты. Из соображений безопасности конструкция дверей допускала их открытие вручную в случае, скажем, прекращения централизованной подачи электроэнергии и выхода из строя автономного генератора.

Двери оставались закрытыми пять лет. Дым и вода, возможно, привели к тому, что механизмы их открывания проржавели и вышли из строя.

Я начал с лифтов, которые находились по правую руку от меня. В первом двери чуть разошлись.

Я сунул руки в дюймовую щель и попытался раздвинуть их. Правая половинка подалась сразу. Левая поначалу сопротивлялась, но потом все-таки сдвинулась с противным, но, к счастью, негромким скрипом.

Даже в сумрачном сером свете мне хватило щели в четыре дюйма, чтобы понять, что кабины за дверями нет. Она стояла на другом этаже.

Шестнадцать этажей, десять лифтов. То есть не исключался вариант, что на двенадцатом этаже не будет ни одной кабины. И за всеми девятью парами дверей меня будет ждать пустота.

Возможно, при отключении электроэнергии специальная программа обеспечивала спуск лифтов вниз на аккумуляторных батареях. В этом случае мне оставалось надеяться лишь на то, что эта мера предосторожности не сработала… как в этом отеле не сработали многие другие.

Когда я отпустил двери, они вернулись в исходное положение и остановились, не дойдя друг до друга на дюйм.

В следующем лифте двери соприкасались друг с другом, но скругленные кромки позволяли всунуть между ними пальцы. С не менее противным скрипом, что и в первом лифте, двери разошлись.

Кабины не было.

Эти двери так и остались раскрытыми, когда я их отпустил. Ликвидируя свидетельства моих поисков, мне пришлось их сдвигать. Они сдвинулись, тоже со скрипом.

Однако на копоти, которая покрывала сталь, остались четкие следы моих рук. Достав из кармана бумажную салфетку, я их стер и размазал грязь, чтобы не оставлять чистой полосы.

В третьем лифте двери не сдвинулись с места.

В четвертом открылись легко и бесшумно, и за ними я обнаружил кабину. Полностью открыл двери, после короткого колебания вошел в лифт.

Кабина не полетела вниз, хотя я бы не удивился, если б полетела. Недовольно скрипнула под моим весом, но с места не сдвинулась.

Двери закрылись, почти сомкнулись, но мне пришлось приложить силу, чтобы сдвинуть их окончательно. Для ликвидации следов вновь пришлось прибегать к помощи бумажной салфетки.

Грязь с рук я вытер о джинсы. Все равно их ждала стирка.

Хотя я знал, что мне теперь предстоит сделать, это был столь смелый шаг, что я простоял в лифтовой нише минуту или две в поисках иных вариантов. Не нашел.

Это был один из тех моментов, когда я ругал себя за то, что не сумел преодолеть свойственного мне с далекого детства отвращения к оружию.

С другой стороны, когда ты стреляешь в людей, у которых тоже есть оружие, они стремятся выстрелить в ответ. А вот это неизбежно все усложняет.

Если у тебя нет возможности выстрелить первым, да еще хорошо при этом прицелиться, пожалуй, лучше и не иметь оружия. В таких вот сложных ситуациях люди, хорошо вооруженные, свысока смотрят на безоружных. Чувствуют свое превосходство, а те, кто чувствует свое превосходство, обычно недооценивают своих противников. Невооруженный человек в силу обстоятельств соображает быстрее, действует более жестко и решительно, чем тот, кто надеется, что оружие подумает за него. Так что отсутствие оружия может оказаться плюсом, а не минусом.

В ретроспективе такая цепочка умозаключений абсурдна. Я знал, что все это глупости, но продолжал ее выстраивать, потому что только так и мог убедить себя покинуть лифтовую нишу.

Датура.

Какая-то крутая, неистовая девка, продающая секс по телефону, рехнувшаяся, как бешеная корова, вбивает себе в голову, где ролики давно уже заехали за шарики, что она должна похитить Дэнни и с его помощью заставить меня открыть свои, тщательно охраняемые секреты. Но почему ради этого пришлось умереть доктору Джессапу, да еще такой жуткой смертью? Только потому, что он в тот момент оказался в доме?

Этой продающей секс по телефону девке помогают трое парней (теперь двое), которые, судя по всему, готовы на любое преступление, лишь бы девка получила желаемое. Она не собирается грабить банк, устраивать налет на инкассаторскую машину, торговать наркотиками. Деньги ей ни к чему; объект ее интереса — истории про призраков, ледяные пальцы, бегающие вверх-вниз по позвоночнику, то есть это не та добыча, которую она может разделить с другими членами банды. Так что причина, заставившая их ради реализации ее целей поставить под удар свои жизни и свободу, поначалу кажется совершенно необъяснимой, загадочной.

Разумеется, и не склонные к убийствам парни часто думают маленькой головкой, а не большой головой, в которой находится мозг. И анналы преступности битком набиты случаями, в которых туповатые мужчины, науськанные плохими женщинами, ради секса совершали самые жуткие и глупые преступления.

Если Датура выглядела так же соблазнительно, как звучал по телефону ее голос, ей не составляло труда манипулировать определенным типом мужчин. У таких ребят в венах тестостерона больше, чем белых кровяных телец, они не различают правильное и неправильное, обожают экстрим, наслаждаются жестокостями, которые творят, и не способны подумать о том, что будет завтра.

Набирая команду, она, полагаю, не испытывала недостатка в кандидатах. Если судить по выпускам новостей, в наши дни таких мужчин хоть пруд пруди.

Доктор Уилбур Джессап умер не потому, что попался на пути. Просто для таких людей убийство — это забава, способ дать выход энергии, возможность продемонстрировать свою крутизну.

В нише у лифтов мне с трудом верилось, что она смогла набрать такую команду. Отшагав каких-то сто футов по коридору, я пришел к выводу, что Датура просто не могла ее не набрать.

Имея дело с такими людьми, мне требовались все преимущества, которые мог дать мой дар.

Ни одна из дверей, открытых или закрытых, не привлекала меня, пока я не остановился перед номером 1203 с широко распахнутой дверью.

Глава 31

Большую часть мебели из номера 1203 вынесли. Оставили только пару прикроватных тумбочек, круглый деревянный стол, четыре стула с высокой спинкой.

В номере также прибрались. Хотя идеальную чистоту и не навели, но более пристойного номера я в отеле еще не видел.

Надвигающаяся гроза приглушила дневной свет, но толстые свечи в желтых и красных подсвечниках компенсировали ту его часть, что не вливалась в комнату через окно. По шесть свечей стояли на полу в каждом углу. Еще шесть — на столе.

В других обстоятельствах мерцание свечей могло показаться веселым и радостным. Здесь же веселье и радость отсутствовали напрочь. В комнате явственно чувствовалась угроза. Здесь словно готовились к некоему ритуалу.

Свечи источали аромат, забивающий горький запах давнишнего пожарища. Аромат скорее сладкий, чем цветочный. Я столкнулся с таким впервые.

Белые простыни закрывали сиденья и спинки стульев, чтобы на них можно было сесть, не боясь запачкать одежду.

Прикроватные тумбочки придвинули к дальней стене, по обе стороны большого окна. На каждой стояла большая черная ваза с двумя или тремя десятками алых роз, которые то ли совсем не пахли, то ли не могли конкурировать с ароматом свечей.

Она обожала драму и романтизм и постаралась даже здесь, вдали от цивилизации, создать привычную обстановку. Прямо-таки как принцесса из Европы, которая, приезжая в Африку в столетие колониализма, устраивала пикник на персидском ковре, расстеленном в саванне.

Когда я вошел в номер, у окна спиной ко мне стояла женщина в черных, обтягивающих рейтузах тореадора и черной блузе. Ростом в пять футов и пять дюймов. Блондинка, с густыми гладкими волосами, такими светлыми, что они казались белыми, подстриженными коротко, но не по-мужски.

— Я пришел за три часа до захода солнца, — сказал я.

Она не вздрогнула от удивления, не повернулась ко мне. Ответила, продолжая смотреть на надвигающуюся грозу:

— Все-таки ты не полностью разочаровал меня.

Вживую ее голос остался таким же обволакивающим, таким же эротичным, как был по телефону.

— Одд Томас, ты знаешь, кто был величайшим завоевателем в истории, кто вызывал призраков и использовал их лучше, чем кто-либо другой?

— Вы? — предположил я.

— Моисей, — ответила она. — Он знал секретные имена Бога, с помощью которых смог победить фараона и заставил расступиться море.

— Моисей-завоеватель. Должно быть, вы посещали какую-то чудную воскресную школу.

— Красные свечи в красных стаканах, — услышал я в ответ.

— И вне дома вы устраиваетесь со вкусом, — признал я.

— Что они символизируют, красные свечи в красных стаканах?

— Свет? — предположил я.

— Победу, — поправила она меня. — Желтые свечи в желтых стаканах… что символизируют они?

— Похоже, теперь первый ответ будет правильным. Свет?

— Деньги.

Стоя ко мне спиной, не поворачиваясь, она пыталась привлечь меня к окну своей загадочностью и силой воли.

Но в этом подыгрывать ей я не собирался.

— Победа и деньги, — повторил я. — Да, вот в чем моя проблема. Я всегда жег белые свечи.

— Белые свечи в прозрачных стаканах символизируют мир. Я ими никогда не пользуюсь.

Хотя у меня не было намерений подчиниться ее воле и присоединиться к ней у окна, я шагнул к столу, который стоял между нами. Помимо свечей, на нем лежали несколько предметов, в том числе вроде бы пульт дистанционного управления.

— Кроме того, я всегда сплю с солью, насыпанной между матрасом и простыней, а над кроватью висят пучки лапчатки.

— А я нынче сплю мало, — откликнулся я, — но, как я слышал, такое случается со всеми людьми, когда они стареют.

Наконец-то она отвернулась от окна, чтобы посмотреть на меня.

Я остолбенел. В мифологии суккуб — демон в обличье ослепительно красивой женщины, который занимается сексом с мужчинами, чтобы украсть их души. Лицо и тело Датуры вполне соответствовали целям такого демона.

И манерой держаться она ясно давала понять: тот факт, что ее внешность завораживает, для нее не тайна.

Я мог бы восхищаться ею, как восхищаются идеально пропорциональной бронзовой статуей, независимо от того, кто отлит в бронзе, женщина, волк или несущаяся галопом лошадь. Но бронзе, конечно же, недостает бушующих в сердце страстей. В скульптуре высокое качество — разница между ремеслом и искусством. В женщине это разница между просто эротическим воздействием и красотой, которая зачаровывает мужчину, смиряет его.

Красота, которая крадет сердце, зачастую несовершенна, ее составляющие — милосердие и доброта, она вызывает нежность, а не разжигает похоть.

Взгляд синих глаз Датуры прямотой и пронзительностью обещал экстаз и утоление всех плотских желаний, но был слишком уж острым, чтобы возбуждать, напоминал не метафорическую стрелу, пронзающую сердце, а мясницкий нож, проверяющий жесткость плоти, которую предстояло резать.

— Свечи приятно пахнут, — заметил я, чтобы показать, что во рту у меня не пересохло и ее красота не лишила меня дара речи.

— Это Клио-Мей.

— Кто она?

— Ты действительно этого не знаешь, Одд Томас, или прикидываешься простаком?

— Не знаю, — заверил я ее. — Лапчатка и Клио-Мей — далеко не все, чего я не знаю. Целые области человеческого знания для меня тайна за семью печатями. Я этим не горжусь, но это правда.

Она держала в руке стакан красного вина. Поднесла к полным губам, медленно отпила, наслаждаясь вкусом, не отрывая от меня глаз.

— Свечи пропитаны ароматом Клио-Мей, — пояснила она. — Этот аромат заставляет мужчин любить ту, кто зажигает свечи. — Она указала на бутылку вина и второй стакан, стоящие на столе: — Выпьешь со мной?

— Благодарю за гостеприимство. Но не хочу туманить мозги.

Если бы у Моны Лизы была такая же улыбка, как у Датуры, никто бы никогда не узнал об этой картине.

— Да, пожалуй, не стоит.

— Этот пульт может взорвать бомбу?

Только застывшая улыбка выдала ее изумление.

— Так ты пообщался с Дэнни?

— На нем две кнопки. На пульте.

— Черная взрывает бомбу. Белая размыкает электрическую цепь.

Пульт лежал ближе к ней, чем ко мне. Если бы я прыгнул к столу, она успела бы схватить пульт раньше меня.

Я не из тех, кто бьет женщин. Но для нее сделал бы исключение.

Меня сдержала мысль о том, что она пырнет меня ножом еще до того, как мои пальцы успеют сжаться в кулак.

Опять же, я опасался, что из вредности она нажмет на черную кнопку.

— Дэнни много чего рассказал обо мне?

Решив поиграть с ее тщеславием, я спросил:

— Как вышло, что женщина с такой внешностью продает секс по телефону?

— Я снималась в порнографических фильмах. Получала хорошие деньги. Но в этом бизнесе профессиональная карьера для женщины очень короткая. Я встретила парня, которому принадлежал порнографический интернет-магазин и служба «Секс по телефону». Знаешь, служба эта все равно что кран, из которого, стоит его открыть, льется не вода, а деньги. Я вышла за парня замуж. Он умер. Теперь это мой бизнес.

— Вы вышли за него замуж, он умер, теперь вы богаты.

— Со мной многое случается. И случалось.

— Бизнес принадлежит вам, но вы по-прежнему принимаете звонки.

На этот раз улыбка показалась мне более искренней.

— Эти маленькие мальчики, они такие трогательные. Это забавно — вывернуть их наизнанку одними словами. Они даже не понимают, какому подвергаются унижению… платят тебе за то, что ты насмехаешься над ними.

За ее спиной небо осветилось вспышкой молнии, и на этот раз громыхнуло практически сразу, и то был не голос ангелов, а рев зверя.

— Кто-то, должно быть, убил черную змею и повесил на дереве, — прокомментировала она.

Учитывая ее частые загадочные реплики, я подумал, что и сам не очень-то способствую доверительности нашего разговора, но последняя фраза поставила меня в тупик.

— Черную змею? На дереве?

Она указала на темнеющее небо.

— Разве повесить мертвую черную змею на дереве — не верный способ вызвать дождь?

— Возможно. Не знаю. Для меня это новость.

— Лжец. — Она отпила вина. — Так или иначе, денег мне хватает. И у меня есть возможность заняться духовными проблемами.

— Вы уж не обижайтесь, но мне трудно представить вас молящейся отшельницей.

— Психический магнетизм для меня новость.

Я пожал плечами.

— Это всего лишь придуманный мною термин для интуиции.

— Психический магнетизм больше, чем интуиция. Дэнни мне рассказал о нем, а ты продемонстрировал более чем убедительно. Ты можешь завоевывать души.

— Нет. Не я. Для этого вам нужен Моисей.

— Ты видишь призраков.

Я решил, что, изображая тупицу, только разозлю ее, ничего не добившись.

— Я не могу их вызывать. Они сами приходят ко мне. Я бы предпочел, чтобы не приходили.

— В этом месте должны быть призраки.

— Они здесь есть, — признал я.

— Я хочу их увидеть.

— Вы не сможете.

— Тогда я убью Дэнни.

— Клянусь вам, я не могу завоевывать и подчинять их себе.

— Я хочу их видеть, — повторила она, голос похолодел.

— Я — не медиум.

— Лжец.

— Они не облачаются в эктоплазму, которую могут видеть другие люди. Это дано только мне.

— Ты такой особенный?

— К сожалению, да.

— Я хочу поговорить с ними.

— Мертвые не говорят.

Она взяла пульт дистанционного управления.

— Я сейчас разнесу этого маленького говнюка в клочья. Действительно разнесу.

Отвечая, я рисковал, но не так чтобы очень.

— Уверен, что разнесете. Независимо от того, сделаю я, о чем вы просите, или нет. Вы же не хотите сесть в тюрьму за убийство доктора Джессапа.

Она положила пульт на стол. Вновь прислонилась к подоконнику, расправив плечи, выпятив грудь, позируя.

— Ты думаешь, я собираюсь убить и тебя, так?

— Разумеется.

— Тогда почему ты здесь?

— Чтобы выиграть время.

— Я же предупредила, что ты должен прийти один.

— Никто сюда не спешит, — заверил я ее.

— Тогда… для чего выигрывать время?

— Чтобы судьба могла сделать неожиданный поворот. И воспользоваться той возможностью, которую она мне предоставит.

С чувством юмора у нее было не очень, но мой ответ ее позабавил.

— Ты думаешь, я потеряю бдительность?

— Убить доктора Джессапа — не самое лучшее решение.

— Не тупи. Мальчикам нужно порезвиться. — Она говорила так, словно я должен был понимать насущную необходимость убийства радиолога. — Это часть сделки.

И в этот самый момент прибыли «мальчики». Услышав их шаги, я повернулся.

Первый выглядел созданным в лаборатории киборгом, получеловеком-полумашиной, и в череду его предков определенно затесался локомотив. Здоровенный, прямо-таки гора мышц, с кажущейся медлительностью, который, однако, наверняка мог преследовать тебя быстрее, чем валящийся под откос поезд.

С тяжелым, грубым лицом и взглядом таким же прямым, как у Датуры, да только, в отличие от ее, нечитаемым.

Он не просто охранял свои мысли от посторонних, нет. Таких загадочных глаз я еще не встречал. У меня возникло неприятное ощущение, что за этими глазами находится разум, совершенно отличающийся от разума обычного человека. Он мог бы принадлежать существу, рожденному на другой планете.

При такой физической силе ружье, конечно же, смотрелось лишним. Он отнес его к окну и, держа обеими руками, оглядел расстилавшуюся внизу пустыню.

Второго мужчину тоже отличало крепкое телосложение, но в сравнении с первым он казался хрупким подростком. Моложе человека-горы, с припухшими веками и красными щеками, он являл собой пример большого любителя подраться в барах. Такая жизнь, выпивка и драки, вполне его устраивала, и чувствовалось, что он — дока и в одном, и в другом.

Он встретился со мной взглядом, но не так смело, как человеческий локомотив. Потом отвел глаза, словно я его чем-то смутил, во что верилось с трудом. Думаю, его не смутил бы и несущийся на него бык.

Хотя оружия у него я не увидел, возможно, он держал пистолет или револьвер в кобуре, скрытой пиджаком спортивного покроя из легкой ткани.

Он отодвинул стул от стола, сел, налил вина, которое я предпочел не пить.

Как и женщина, мужчины были в черном. Я предположил, что это не случайность: Датура черное любила, а мужчины одевались, следуя ее указаниям.

Они, должно быть, охраняли лестницы. Она не звонила им, не посылала сообщения, но тем не менее каким-то образом они узнали, что я сумел их миновать и нахожусь с ней.

— Это, — она указала на мордоворота у окна, — Cheval Андре.

Он не посмотрел на меня. Не сказал: «Приятно с вами познакомиться».

Любитель драк в баре одним глотком выпил треть стакана вина.

— Это Cheval Роберт, — представила второго Датура.

Роберт смотрел на стоящие на столе свечи.

— Андре и Роберт Шевалы, — кивнул я. — Братья?

— Cheval — не фамилия, — уточнила она, — как тебе, несомненно, известно. Cheval на французском конь, о чем ты знаешь не хуже моего.

— Конь Андре и конь Роберт, — кивнул я. — Леди, должен вам сказать, даже с учетом той странной жизни, которую я веду, для меня все это слишком уж странно.

— Если ты покажешь мне призраков и все, что я захочу увидеть, возможно, я не позволю им убить тебя. Ты хотел бы стать моим Cheval Оддом?

— Полагаю, такому предложению обзавидовались бы многие молодые люди, но я не знаю, каковы будут мои обязанности как коня, какое у меня будет жалованье, и хотелось бы уточнить насчет медицинской стра…

— Обязанности Андре и Роберта — делать то, что я им говорю, все, что я им говорю, как ты, должно быть, уже понял. В качестве компенсации я даю то, что им нужно. А иногда, как в случае с доктором Джессапом, позволяю делать то, что им хочется.

Оба мужчины бросили на нее голодные взгляды, и похоть была только частью их голода. Я чувствовал в них и другую потребность, не имеющую отношения к сексу, потребность, утолить которую могла только она, потребность столь невероятную, что мне лучше бы и не знать, в чем она состояла.

Датура улыбнулась.

— Им очень нужно то, что дать могу только я. Молния сверкнула ярким зигзагом, вырвавшись из черных облаков. Сверкнула вновь. От громового раската едва не лопнули барабанные перепонки. Небо содрогнулось и стряхнуло с себя миллионы серебристых чешуек дождя, а потом еще миллионы.

Глава 32

Мощнейший ливень лишил день последних остатков света, которым ранее удавалось прорываться сквозь грозовые облака, так вторая половина дня резко перешла в вечер.

Но если свет практически перестал поступать через окно, то свечи разгорелись только сильнее. Красные и оранжево-желтые химеры бродили по стенам, встряхивали гривами на потолке.

Cheval Андре опустил ружье на пол, закрыл окно и смотрел на грозу, положив руки на подоконник, словно подпитываясь ее энергией.

Cheval Роберт оставался за столом, смотрел на свечи. Непрерывно меняющаяся татуировка победы и денег плясала на его лице.

Когда Датура отодвинула от стола еще один стул и предложила мне сесть, я не видел причин отказать ей. Как я и сказал, я пришел сюда, чтобы выиграть время, дождаться того момента, когда судьба развернет ситуацию в мою пользу. Словно уже став хорошим конем, я без лишних слов сел.

Она же ходила по комнате, пила вино, останавливалась снова и снова, чтобы понюхать розы, потянуться, словно кошка, гибкая и соблазнительная, прекрасно отдающая себе отчет в том, как привлекательно она выглядит.

Расхаживая по комнате, останавливаясь, вскидывая голову, чтобы посмотреть на отсветы пламени свечей на потолке, Датура говорила и говорила:

— В Сан-Франциско есть женщина, которая левитирует с помощью известных лишь ей заклинаний. Только избранные могут это лицезреть, на солнцестояние или на День Всех Святых. Но я уверена, ты там бывал и знаешь ее имя.

— Мы никогда не встречались, — заверил я Датуру.

— В Саванне есть прекрасный дом, в котором живет молодая женщина. Дом она унаследовала от дяди, который также оставил ей дневник, где подробно описал, как убил и сжег в подвале девятнадцать детей. Он знал, что она не пойдет и не расскажет властям о его преступлениях, пусть даже он и умер. Ты, несомненно, бывал в этом доме, и не единожды.

— Я не путешествую, — ответил я.

— Меня приглашали несколько раз. Если планеты расположены соответствующим образом и гости должного уровня, можно услышать голоса мертвых, раздающиеся из их могил под полом и в стенах. Похищенные дети умоляют сохранить им жизнь, словно не знают, что они уже умерли, плачут, просят их освободить. Незабываемые впечатления, как тебе хорошо известно.

Андре стоял, Роберт сидел, первый смотрел на грозу, второй — на свечи, возможно, обоих зачаровал голос удивительный Датуры. Ни один еще не произнес ни слова. Они были на удивление молчаливыми. Да и обходились без лишних движений.

— Сюда я заловила тридцать, — указала она.

— Вы что-то такое сказали по телефону. Тридцать… тридцать чего-то в амулете.

— Ты знаешь, что я сказала. Тридцать ti bon ange.

— Как я понимаю, на это ушло время. Собрать целых тридцать.

— Ты можешь их увидеть. — Она поднесла камень к моим глазам. — Другие не могут, а ты, я уверена, можешь.

— Какие милые малютки, — сказал я.

— Твое притворство многим может показаться убедительным, но меня ты не проведешь. С тридцатью я непобедима.

— Вы это уже говорили. Я уверен, это так приятно — быть непобедимой.

— Мне нужен еще один ti bon ange, и этот должен быть особенным. Он должен быть твоим.

— Я польщен.

— Как ты знаешь, я могу добыть его двумя способами. — Она вновь засунула камень между грудей. Долила в стакан вина. — Я могу взять его у тебя через водяной ритуал. Это безболезненный метод извлечения.

— Рад слышать.

— Или Андре и Роберт могут заставить тебя проглотить камень. Тогда я вспорю тебе живот, как рыбе, и заберу его из твоего дымящегося желудка, когда ты будешь умирать.

Если два ее коня и слышали, что она говорит, то совершенно не удивились. Оставались такими же неподвижными, как свернувшиеся клубком змеи.

— Если ты покажешь мне призраков, я возьму твоего ti bon ange безболезненным методом. Если будешь настаивать на том, что ничего не знаешь и не ведаешь, этот день станет для тебя очень плохим. Тебя будет ждать крайне мучительная агония, которая выпадала на долю буквально нескольких человек.

Глава 33

Мир сошел с ума. С этим можно было поспорить лет двадцать тому назад, но если вы спорите в наше время, значит, живете иллюзиями.

В сумасшедшем мире на поверхность поднимаются такие, как Датура, сливки безумия. Поднимаются не за свои достоинства, а благодаря силе воли.

Если общество всеми силами старается отвергнуть Истину старого мира, тогда те, кто ее отвергает, начинают выискивать собственные истины. Эти истины крайне редко являются истиной; обычно это набор предпочтений и предрассудков индивидуума.

И чем мельче система истин, тем с большей пылкостью последователи отстаивают ее. А наиболее крикливыми, наиболее фанатичными являются те, чья вера не имеет под собой прочного основания, базируется на зыбучем песке.

Я мог бы высказаться в том духе, что озвученный способ добычи чьего-то ti bon ange (что бы под этим ни подразумевалось), при котором человека заставляют проглотить некий камень, после чего вытаскивают его из вспоротого живота, однозначно указывает, что добытчик — фанатик, психически неустойчив, его действия более не укладываются в рамки психологии Запада, а потому, если этот добытчик — женщина, она не может участвовать в конкурсе «Мисс Америка».

Разумеется, поскольку эта сексуальная вивисекторша толковала о моем животе, вы можете почувствовать некоторую предвзятость моего анализа. Это так легко — обвинять в предвзятости, если живот собираются вспороть не тебе, а другому человеку.

Датура нашла свою истину в мешанине оккультизма. Ее красота, яростное желание властвовать, безжалостность притягивали к ней других, таких, как Андре и Роберт, которые особо и не вникали в то, что она говорила, потому что молились на саму Датуру.

Наблюдая за женщиной, которая без устали кружила по комнате, я задавался вопросом, как много сотрудников ее деловых предприятий (порнографического интернет-магазина, службы «Секс по телефону») со временем уступили место истинно верующим. Остальных же, с пустыми сердцами, она обратила в свою веру.

Я задавался вопросом, сколь много мужчин, похожих на эту парочку, она убедила убить во имя нее. Я подозревал, что эти двое, пусть и странные, не были уникумами.

А какими могли быть женщины, отличающиеся от Андре и Роберта только половыми признаками? Вы бы хотели оставить с ними своих детей, если бы они работали в детском саду?

Если бы мне представилась возможность бежать, обезвредить бомбу, вытащить Дэнни из этого места и сдать Датуру полиции, меня бы возненавидели преданные ей фанатики. Если их круг был небольшим, он бы распался, каждый нашел бы себе веру по вкусу или вернулся к исходному нигилизму, и я никогда бы о них не услышал.

С другой стороны, если ее прибыльные предприятия служили финансовой основой некоего культа, мне пришлось бы принять более серьезные меры предосторожности, чем переезд на новую квартиру и смену фамилии на Смит.

Словно зарядившись энергией от молний, которые рассекали небо, Датура вытащила из одной вазы несколько роз с длинными стеблями и продолжила кружение, размахивая ими, рассказывая о все новых встречах со сверхъестественным.

— В Париже, в sous-sol дома, в котором немцы, захватив Париж после падения Франции, разместили полицейский участок, гестаповский офицер по фамилии Гессель изнасиловал по ходу допроса множество молодых женщин. Порол их плеткой, а некоторых убивал ради удовольствия.

Алые лепестки летели на пол, подчеркивая жестокость Гесселя.

— Одна из жертв решилась на ответный удар — вцепилась зубами ему в шею, порвала сонную артерию. Гессель умер на собственной скотобойне, и его призрак остается там по сей день.

Растрепанный цветок оторвался от стебля и приземлился мне на колени. От неожиданности я смахнул его на пол, как тарантула.

— По приглашению нынешнего владельца дома я посетила этот подвал. Он двухэтажный, и Гессель вел допросы на нижнем этаже. Если женщина раздевается там и предлагает себя… Я почувствовала руки Гесселя на своем теле, жадные, смелые, требовательные. Он вошел в меня. Но я не смогла его увидеть. А мне обещали, что я его увижу, полностью увижу этого призрака, с головы до ног.

Охваченная внезапной злостью, она отбросила розы и растоптала каблуком один из цветков.

— Я хотела увидеть Гесселя. Я могла его чувствовать. Исходящую от него силу. Требовательность. Ярость. Но не могла видеть. И вот это последнее, самое важное доказательство существования признаков мне по-прежнему недоступно!

Учащенно дыша, с раскрасневшимся лицом, разозленная донельзя, она подошла к Роберту, который сидел за столом напротив меня, и протянула ему правую руку.

Он поднес ее ладонь ко рту. На мгновение я подумал, что он целует ей руку, что было бы очень странно для таких дикарей, как эти парни.

Но потом раздались чмокающие звуки.

Стоявший у окна Андре отвернулся от грозы, которая до сего момента полностью держала его в состоянии транса. Пляшущие огоньки свечей осветили его лицо, но не смогли смягчить грубые черты.

Как движущаяся гора, он подошел к столу. Встал рядом со стулом Роберта.

Когда Датура выхватила из вазы три розы и зажала стебли в кулаке, шипы вонзились в ее ладонь. Размахивая рукой с зажатыми в ней розами, она не выказывала боли, но теперь из ранок текла кровь.

Роберт мог бы лизать их, пока кровотечение не прекратилось бы. С его губ срывались вздохи глубокой удовлетворенности.

При всем этом я сомневался, что это была та самая «потребность», о которой упоминала Датура. Скорее всего, речь шла о чем-то куда более жутком.

Но богиня не могла ублажить одного своего коня, оставив неудовлетворенным другого. Поэтому она убрала руку от губ Роберта и предложила причаститься Андре.

Я старался смотреть на окно, за которым бушевала гроза, но боковым зрением все-таки видел, что происходило по другую сторону стола.

Гигант наклонился к ладони Датуры. Лакал с нее, словно котенок, и красная жидкость была для него чем-то большим, чем кровь, чем-то мне неизвестным и нечестивым.

И пока Cheval Андре слизывал кровь с ладони своей госпожи, Cheval Роберт не отрывал глаз от этого действа. И на его лице отражалось страстное желание оказаться на месте Андре.

Не раз и не два после того, как я вошел в номер 1203, сладкий запах Клио-Мей становился отвратительным. А теперь он сгустился настолько, что к горлу начала подкатывать тошнота.

И пока я боролся с рвотным рефлексом, у меня возникло ощущение, которое не следовало понимать буквально, скорее как метафору, но легче от этого не становилось.

Во время ритуала разделения крови Датура более не казалась женщиной, лишилась отличий одного из полов, превратилась в представителя неких обоеполых существ, каждое из которых сочетало в себе признаки двух полов, стала чуть ли не насекомым. И если бы молния подсветила ее, я ожидал увидеть, как сквозь ширму человеческого тела проявится ее многоножечная сердцевина.

Она потянула руку от Андре, и он с крайней неохотой ее отпустил. А когда повернулась к нему спиной, он тут же отступил к окну, положил руки на подоконник и вновь всмотрелся в грозу.

Роберт опять уставился на свечи, которые стояли на столе. По его лицу разлилась умиротворенность, глаза блестели отражением огоньков.

Датура же обратила свое внимание на меня. Секунду-другую всматривалась, словно пыталась вспомнить, кто я. Потом улыбнулась.

Взяла со стола стакан с вином, подошла.

Если бы я мог предположить, что она собирается сесть мне на колени, вскочил бы до того, как Датура обошла стол. К тому моменту, когда я понял, каковы ее намерения, она уже сидела.

Ее теплое дыхание, овевающее мое лицо, пахло вином.

— Ты догадался, к чему все идет?

— Еще нет.

— Я хочу, чтобы ты выпил со мной. — И она поднесла стакан с вином к моим губам.

Глава 34

Она держала стакан с вином в руке, проткнутой шипами, которую лизали и сосали эти двое мужчин.

Накатила новая волна тошноты, я чуть повернул голову, чтобы прохлада стакана более не касалась моих губ.

— Выпей со мной. — Ее обволакивающий, с легкой хрипотцой голос действовал и при таких обстоятельствах.

— Не хочу вина, — ответил я ей.

— Но ты хочешь, беби. Ты просто не знаешь, что хочешь. Ты сам еще этого не понимаешь.

Она вновь поднесла стакан к моим губам, и я второй раз повернул голову.

— Бедный Одд Томас, — проворковала она. — Так боится, что его развратят. Ты думаешь, я — грязная?

Если б я оскорбил ее, для Дэнни это могло закончиться плачевно. После того как она заманила меня сюда, необходимость в нем отпала. Она могла наказать меня, нажав черную кнопку на пульте дистанционного управления.

Поэтому я ответил:

— Дело в том, что я легко простужаюсь, вот и все.

— Но сейчас ты не простужен.

— Как знать. Может, и простужен, только простуда еще не проявила себя.

— Я принимаю эхинацею. И тебе советую. Сразу перестанешь простужаться.

— Я не очень-то верю в траволечение.

Левой рукой она обняла меня за шею.

— Тебе промыли мозги большие фармацевтические компании, беби.

— Вы правы. Скорее всего, промыли.

— Большие фармацевтические компании, большие нефтяные, большие табачные, большие медиа-компании… они забрались в голову каждого. Тебе не нужны созданные человеком химикалии. У природы есть лекарства от всего.

— Бругманзия очень эффективна, — вставил я. — Я бы с радостью воспользовался сейчас листьями бругманзии. Или цветами. Или корнями.

— Я не знаю, что это за растение.

Под букетом «Каберне совиньон» в ее дыхании улавливался еще один запах, терпкий, даже горький, который я не мог идентифицировать.

Потом мне вспомнилось где-то прочитанное, что пот и дыхание психопатов имеют очень слабый, но четкий химический запах, потому что душевное расстройство сопровождается определенными физиологическими изменениями. Может, ее дыхание пахло безумием?

— Ложка семян белой горчицы защищает от всего дурного, — заявила она.

— С удовольствием бы проглотил целую ложку.

— А чтобы стать богатым, нужно съесть корень чудомира.

— Это проще, чем работать до седьмого пота.

Она вновь прижала стакан к моим губам, а когда я попытался отвернуться, удержала мою голову на месте левой рукой, которой обвивала шею.

Когда же я все-таки не разжал губ, она убрала стакан и удивила меня, засмеявшись:

— Я знаю, что ты мундунугу, но ты так хорошо притворяешься церковной мышкой.

Внезапный порыв ветра плеснул дождем в окна. Она поерзала задом по моим коленям, улыбнулась, поцеловала в лоб.

— Это глупо — не пользоваться лекарственными растениями, Одд Томас. Надеюсь, ты не ешь мясо?

— Я же повар блюд быстрого приготовления.

— Ты можешь жарить мясо, но, пожалуйста, скажи, что ты его не ешь.

— Даже чизбургеры с беконом.

— Это же самоуничтожение.

— И картофель фри, — добавил я.

— Самоубийство!

Она набрала полный рот вина и выплюнула мне в лицо.

— И чего ты добился своим сопротивлением, беби? Датура всегда получает то, что хочет. Я смогу тебя сломать.

«Нет, раз уж это не удалось моей матери», — подумал я и вытер лицо левой рукой.

— Андре и Роберт будут тебя держать, а я зажму пальцами нос. И когда ты откроешь рот, я залью тебе в горло вино. А потом разобью стакан о зубы, и ты сможешь зажевать вино стеклом. Такой вариант тебя больше устраивает?

— Вы хотите увидеть мертвых? — спросил я, прежде чем она вновь поднесла стакан к моим губам.

Несомненно, некоторые мужчины увидели бы синий огонь, вспыхнувший в ее глазах, но приняли бы интерес за страсть. Взгляд-то был холодный и голодный, словно у крокодила.

— Ты сказал мне, что никто, кроме тебя, не может увидеть мертвых.

— У меня есть свои секреты.

— Так ты все-таки можешь подчинять себе призраков.

— Да, — солгал я.

— Я знала, что можешь. Знала.

— Мертвые здесь, как вы и предполагали.

Она огляделась. Тени, отбрасываемые мерцающим светом, подрагивали.

— Не в этой комнате, — уточнил я.

— Тогда где?

— Внизу. Я видел нескольких в казино.

Она поднялась с моих колен.

— Призови их сюда.

— Они предпочитают не покидать то помещение, где находятся.

— В твоих силах призвать их сюда.

— Скорее нет, чем да. Исключения есть, но в большинстве своем призраки держатся того места, где умерли… или где прошли самые счастливые моменты их жизни.

Поставив стакан на стол, Датура спросила:

— Какой сюрприз у тебя в рукаве?

— Я же в футболке.

Датура сощурилась.

— И что все это значит?

Я поднялся.

— Гессель, агент гестапо, он дает о себе знать где-то еще, помимо подвала в том парижском доме? Помимо кабинета, в котором умер?

Она задумалась.

— Хорошо. Мы пойдем в казино.

Глава 35

Для того чтобы облегчить себе перемещение по заброшенному отелю, они принесли с собой две лампы Коулмана, которые работали на сжиженном газе. Эти лампы разгоняли темноту гораздо эффективнее, чем ручные электрические фонарики.

Андре оставил ружье на полу около окна номера 1203, чем убедил меня, что и у него, и у Роберта под пиджаком пистолет или револьвер.

Пульт дистанционного управления остался на столе. Если бы мне не удалось показать Датуре призраков в казино, по крайней мере она бы не смогла сразу взорвать Дэнни. Для этого ей пришлось бы вернуться сюда.

Когда мы уже выходили из номера, она вдруг вспомнила, что с прошлого дня не съела ни одного банана. И это упущение определенно ее озаботило.

Сумки-холодильники с едой и питьем стояли в примыкающей к комнате ванной. Она вернулась оттуда с бананом.

Очищая фрукт, объяснила, что банановая пальма («как ты знаешь, Одд Томас») и была древом запретного плода в раю.

— Я думал, это была яблоня.

— Тупи и дальше, если хочешь, — пожала плечами Датура.

В полной уверенности, что мне известно и это, она тем не менее рассказала, что Змей (с большой буквы) живет вечно, потому что дважды в день ест фрукт с банановой пальмы. А каждая змея (с маленькой буквы) проживет тысячу лет, если будет следовать этой простой диетологической рекомендации.

— Но вы же не змея, — заметил я.

— Когда мне было девятнадцать, — призналась она, — я заставила Вангу зачаровать душу змеи и перенести в мое тело. Как, я уверена, ты видишь, она оплела мои ребра, где будет жить вечно.

— Тысячу лет уж точно, — вырвалось у меня.

В сравнении с ее теологической системой (несомненно, с элементами вуду, но и еще бог знает чего) откровения Джима Джонса в Гайане, Дэвида Кореша в Вако и отца-основателя культа кометы, вдохновившего последователей на массовое самоубийство около Сан-Диего, звучали, как слово божье.

Хотя я ожидал, что поедание банана Датура превратит в эротический спектакль, она его просто съела, быстро, решительно, не выказывая удовольствия, более того, даже пару раз скорчила гримаску.

По моим прикидкам, ей было лет двадцать пять или двадцать шесть. То есть уже семь лет она съедала по два банана в день.

И теперь, съев более пяти тысяч бананов, определенно видеть их не могла, особенно если сделала простенький математический расчет: поскольку жить оставалось 974 года (как змее с маленькой буквы), в будущем ей предстояло съесть где-то семьсот десять тысяч бананов.

Я нахожу, что куда легче оставаться католиком. Который к тому же не ходит в церковь каждую неделю.

В чем-то Датура выглядела круглой дурой, в чем-то даже заслуживала жалости, но глупость и невежество нисколько не уменьшали исходившей от нее опасности. История человечества знает немало примеров, когда дураки и их последователи, абсолютно невежественные, но чрезмерно любящие себя, уничтожали миллионы.

Съев банан и успокоив душу змеи, обвившую ее ребра, она приготовилась к визиту в казино.

Шебуршание у промежности застало меня врасплох, и я сунул руку в карман, прежде чем понял, что включился виброзвонок сотового телефона Терри Стэмбау.

— Что у тебя там? — спросила Датура, заметив мое движение.

Мне не оставалось ничего другого, как признаться:

— Телефон. Я переключил его на виброзвонок, вот он меня и удивил.

— Он все еще вибрирует?

— Да. — Я достал телефон, и мы смотрели на него, пока звонивший не оборвал связь. — Все.

— Я и забыла про телефон. — Датура протянула руку. — Не думаю, что нам следует оставлять его у тебя.

Я передал ей мобильник.

Она отнесла его в ванную и ударила о каменную панель у раковины. Раз, другой. Вернувшись, улыбнулась.

— Однажды мы пошли в кино, так один кретин дважды за фильм разговаривал по телефону. Потом мы выследили его, и Андре сломал ему обе ноги бейсбольной битой.

Вот вам и еще одно доказательство, что даже самые плохие люди иногда способны на гражданский поступок.

— Пошли, — бросила она.

Я входил в номер 1203 с фонариком. И вышел вместе с ним (выключенным, зацепленным за ремень). Никто не возражал.

С лампой Коулмана в руке Роберт направился к ближайшей лестнице и начал спускаться первым. Андре, со второй лампой, замыкал колонну.

Датура и я спускались по широким ступеням между этими двумя суровыми, молчаливыми здоровяками, не один за другим, а, по настоянию Датуры, бок о бок.

Уже на первом пролете к одиннадцатому этажу я услышал ровное, угрожающее шипение. Наполовину убедил себя, что это голос змеиной души, которую, по словам Датуры, она носила в себе. Потом понял, что это звук горящего в лампах газа.

На втором пролете она взяла меня за руку. От отвращения я мог бы вырвать руку, да только подумал, что ей ничего не стоит приказать Андре оторвать у меня кисть, чтобы в дальнейшем я вел себя как джентльмен.

Но не только страх заставил меня оставить все как есть. Она ведь не по-хозяйски схватила мою руку, а взяла осторожно, даже застенчиво, и держала крепко, словно ребенок, предчувствующий, что впереди его ждут опасные приключения.

Я бы не стал биться об заклад, что в этой свихнувшейся и развратной женщине осталась хоть толика от невинного ребенка, каким она когда-то была. И однако, доверчивость, с которой она вложила свою руку в мою, дрожь, пробежавшая по ее телу в ожидании того, что могло лежать впереди, предполагали ее детскую уязвимость.

В ярком белом свете, который окружал Датуру чуть ли не сверхъестественной аурой, она посмотрела на меня, и в ее глазах стояло предвкушение чуда. Куда-то подевался привычный взгляд Медузы, теперь ему недоставало характерных для него холодности и расчетливости.

И улыбка лишилась насмешливости и угрозы. В ней читалась только радость. Еще бы, ведь маленькой девочке пообещали сладкое.

Я предупредил себя об опасности сострадания в данном конкретном случае. Так легко представить себе, что травмы тяжелого детства превратили ее в моральное чудовище, каким она стала, а потом убедить себя, что добротой травмы эти можно исцелить (и дать ей возможность пройти обратный путь, от морального чудовища к нормальному человеческому существу).

Ее психика формировалась не травмой. Датура, возможно, такой уже родилась, скажем, без генов сочувствия и сопереживания. В любом случае доброту она истолковала бы как слабость. А среди хищников любая демонстрация слабости есть приглашение к нападению.

Кроме того, даже если причина всему — психологическая травма, убийство доктора Джессапа этим не оправдать.

Я вспомнил натуралиста, у которого люди вызывали исключительно презрение. Вот он и решил написать документальную книгу о моральном превосходстве животных, особенно медведей. Он видел в них не только способность жить в тесном контакте с природой, недоступную человеку, но и умение наслаждаться жизнью, достоинство, сострадание к другим животным и даже что-то мистическое. Закончилось все тем, что его съел медведь.

Задолго до того, как я сумел бы разогнать туман самозаблуждения, сходный с тем, что окутывал сожранного натуралиста, Датура сама помогла мне прийти в чувство: когда мы миновали три лестничных пролета, начала рассказывать еще одну из ее занимательных историй. Ей до того нравился звук собственного голоса, что она не могла позволить задерживаться надолго хорошему впечатлению, которое производила улыбкой и молчанием.

— В Порт-о-Пренсе, если ты приезжаешь туда под защитой уважаемого знатока джуджу, есть возможность посетить церемонию одного из запрещенных тайных обществ, в которых состоит большинство вудуистов. В моем случае это были Соuchon Gris, «Серые свиньи». На острове все их боятся до ужаса, а в большинстве сельских районов они правят ночью.

Я сразу заподозрил, что у «Серых свиней» будет очень мало общего, скажем, с Армией спасения.

— Время от времени Couchon Gris приносят человеческую жертву и пробуют плоть. Гости могут только наблюдать. Жертву приносят на массивном черном камне, подвешенном на двух толстых цепях к железной перекладине под потолком, концы которой замурованы в стену.

Ее рука сжала мою, когда она вспомнила весь этот ужас.

— Человека, приносимого в жертву, убивают ударом ножа в сердце, и в этот момент цепи начинают петь. Gros bon ange тут же улетает из этого мира, но ti bon ange благодаря ритуалу может только перемещаться вверх-вниз вдоль цепи.

Моя рука похолодела и вспотела.

Слабый, тревожащий запах, который я уловил ранее, когда рассматривал возможность подняться по лестнице, появился вновь. Мускуса, грибов, парного мяса.

Как и прежде, передо мной возникло лицо человека, на труп которого я наткнулся в ливневом тоннеле.

— Если прислушаться к пению цепей, — продолжала Датура, — можно понять, что это не скрип трущихся между собой звеньев. Нет, это голос, вопль страха и отчаяния, бессловесная, не терпящая отлагательства мольба о спасении.

Бессловесно, безо всякого отлагательства я молил ее: замолчи.

— Этот голос продолжает звучать, пока Couchon Gris вкушают плоть с алтаря. Обычно это длится полчаса. Когда они насыщаются, цепи тут же перестают петь, потому что ti bon ange исчезает, распределяется равными долями среди тех, кто пробовал плоть жертвы.

Мы добрались уже до четвертого этажа, нам осталось миновать лишь шесть пролетов, и я больше не хотел этого слышать. Однако мне представлялось, если это история правдивая (а я верил, что так оно и есть), жертва заслуживала, чтобы ее как-то идентифицировали, не говорили о ней, будто о зарезанном теленке.

— Кто? — Мой голос сел.

— Что кто?

— Жертва. Кто был жертвой в ту ночь?

— Гаитянская девушка. Лет восемнадцати. Дурнушка. Ничем не примечательная. Кто-то сказал, вроде бы она работала швеей.

Пальцы моей правой руки ослабели настолько, что я более не мог держать Датуру за руку, вот с облегчением и отпустил ее.

Она улыбнулась мне, удивленная, эта физически идеальная женщина, чья красота (ледяная или — нет) заставляла поворачивать головы тех, мимо кого она проходила.

Мне вспомнились строки Шекспира: «Хоть ангел с виду, а смотри, что скрывается внутри».

Маленький Оззи, мой литературный наставник, который в отчаянии от того, что я недопустимо мало читаю классику, гордился бы мною, узнав, что слова, написанные великим бардом, пришли ко мне в самый нужный момент.

Он также отчитал бы меня за то, что я по-прежнему испытываю отвращение к оружию, вращаясь в обществе людей, для которых приятное времяпрепровождение — не поездка в Нью-Йорк на бродвейский спектакль, а присутствие на человеческом жертвоприношении на Гаити.

Когда мы шли по последнему лестничному пролету, Датура подвела итог:

— Это было удивительно. Голос в цепях тональностью полностью соответствовал голосу швеи, когда она еще живая лежала на черном камне.

— У нее было имя?

— У кого?

— У швеи.

— А что?

— У нее было имя? — повторил я.

— Я уверена, что было. Одно из этих странных гаитянских имен. Но дело в том, что ti bon ange не материализовался ни в каком виде. Я же хочу видеть. Но там ничего не увидела. Вот это меня разочаровало. Я хочу увидеть!

Всякий раз, повторяя: «Я хочу видеть», голосом она не отличалась от обиженного ребенка.

— Ты не разочаруешь меня, Одд Томас?

— Нет.

Мы добрались до первого этажа, и Роберт продолжал идти первым, разве что поднял лампу Коулмана чуть выше, чем на лестнице.

По пути к залу казино я старался как можно лучше запомнить маршрут, петляющий между грудами мусора, кирпичей и обгорелых остовов мебели.

Глава 36

В темном, без единого окна зале казино симпатичный мужчина с редеющими волосами сидел за одним из двух оставшихся столов для «блэк-джека», там, где я увидел его впервые, где он просидел пять лет в ожидании очередной сдачи карт.

Он улыбнулся мне и кивнул, но нахмурился, переведя взгляд на Датуру и ее мальчиков.

По моему требованию Роберт и Андре поставили лампы Коулмана на пол, на расстоянии примерно в двадцать футов. Я попросил внести кое-какие коррективы: одну лампу передвинуть на фут ближе к первой, вторую — на шесть дюймов левее, как будто точное местоположение ламп имело важное значение для ритуала, который я намеревался совершить. Все это делалось исключительно для Датуры, чтобы убедить ее, что идет процесс и она должна проявить терпение.

Конечно же, периферия зала осталась в темноте, но в центре света для моих целей вполне хватало.

— В казино погибло шестьдесят четыре человека, — сообщила мне Датура. — Кое-где температура была такой высокой, что сгорали даже кости.

Терпеливый игрок в «блэк-джек» пока оставался единственным призраком, которого я видел. Со временем обязательно подтянулись бы и остальные, в этом у меня сомнений не было, все, кто продолжал цепляться за этот мир.

— Беби, посмотри на эти расплавившиеся игровые автоматы. Казино всегда их расхваливают, говорят, что они аж раскаляются, такая у них популярность, но на этот раз они раскалились в прямом смысле этого слова.

Из восьми призраков, которых я видел ранее, только один мог мне помочь.

— Здесь нашли останки пожилой женщины. Землетрясение опрокинуло ряд игровых автоматов, и они ее придавили.

Я не хотел слушать эти жуткие подробности. Но уже знал, что она не остановится, пока не посвятит меня во все нюансы.

— Ее останки до такой степени перемешались с расплавленным металлом и пластиком, что коронер не смог отделить их.

Среди запахов древесного угля, серы и мириад токсичных химикалий я уловил все тот же полугрибной-полумясной запах с лестницы. Он то появлялся, то исчезал, но имел место быть, не являлся плодом моего воображения.

— Коронер полагал, что старуху нужно кремировать, поскольку она и так наполовину сгорела, да и только таким образом ее можно было отделить от расплавившегося игрального автомата.

Из тени вышла пожилая дама с вытянутым лицом и пустыми глазами. Возможно, та самая, которую придавили однорукие бандиты.

— Но ее родственники, они не захотели кремации, потребовали обычных похорон.

Краем глаза я уловил движение, повернулся и увидел официантку коктейль-холла в наряде индейской принцессы. Мне стало грустно. Я думал (и надеялся), что она смогла наконец-то покинуть этот мир.

— В итоге в гроб положили и останки старухи, и кусок игрального автомата, с которым они сплавились. Они психи или как?

Появился охранник в униформе, походкой напоминающий Джона Уэйна. Руку он держал на пистолете.

— Есть тут кто-нибудь из них? — спросила Датура.

— Да. Четверо.

— Я ничего не вижу.

— Сейчас увидеть их могу только я.

— Так покажи их мне.

— Должен подойти еще один. Нужно подождать, пока соберутся все.

— Почему?

— Так положено.

— Не пудри мне мозги.

— Вы получите то, что хотите, — заверил я ее.

Хотя привычная уверенность в себе Датуры уступила место волнению и надежде реализовать наконец-то свою мечту, Андре и Роберт проявляли не больше энтузиазма, чем два валуна. Каждый стоял рядом со своей лампой Коулмана и ждал.

Андре всматривался во мрак, куда не проникал идущий от лампы свет. Возможно, ему удавалось заглянуть за пределы этого мира. На лице не отражалось никаких эмоций. Моргал он крайне редко. С другой стороны, какие-то чувства проявились в нем лишь в тот момент, когда он слизывал кровь с проткнутой шипами роз ладони своей госпожи, а в остальном в эмоциональном плане он не сильно отличался от дубового пня.

Если Андре словно пребывал в трансе, отключившись от происходящего, то Роберт подавал хоть какие-то признаки жизни. Иногда лицо перекашивала гримаса, иногда смещался взгляд, словно он находил для себя что-то интересное. А теперь вот полностью сосредоточил свое внимание на руках: ногтями левой вычищал грязь из-под ногтей правой, медленно, методично, похоже, он мог посвятить этому увлекательному занятию не один час.

Поначалу я решил, что эти двое беспредельно тупы, но потом изменил свое мнение. Нет, конечно, я не мог поверить, что передо мной два интеллектуала и философа, но начал подозревать, что не стоит недооценивать их умственные способности, тем более что поставлены эти способности на службу злу.

Возможно, они достаточно долго пробыли с Датурой, так часто охотились за призраками, что потеряли всякий интерес к сверхъестественному. Даже самые экзотические экскурсии могут наскучить, если слишком уж увлекаться ими.

И после стольких лет, на протяжении которых им приходилось слушать ее непрестанную болтовню, они, возможно, начали находить убежище в молчании, отгораживаться им от всего этого безумия, которое она выплескивала на них.

— Хорошо, ты ждешь пятого призрака. — Она дернула меня за короткий рукав футболки. — Но расскажи мне о тех, кто уже пришел. Где они? Кто они?

Чтобы успокоить ее и не волноваться из-за того, что призрак, который был мне так нужен, может и не появиться, я описал игрока за столом для «блэк-джека», с добрым лицом, полными губами, ямочкой на подбородке.

— Так он теперь точно такой же, каким был до пожара? — спросила она.

— Да.

— Когда ты заставишь его показаться мне, я хочу увидеть его в двух видах: каким он был при жизни и что сделал с ним огонь.

— Хорошо, — согласился я, потому что никогда не смог бы убедить ее, что не смогу заставить призрака показаться ей в любом виде.

— Их всех, я хочу посмотреть, что сделал огонь с ними всеми. Увидеть их раны, их страдания.

— Хорошо.

— Кто тут еще? — спросила она.

Я указал, где они все стоят: пожилая женщина, охранник, официантка из коктейль-холла. Заинтересовала Датуру только официантка.

— Ты сказал, она брюнетка. Это так… или у нее черные волосы?

Присмотревшись к призраку, а официантка двинулась ко мне, откликаясь на мой взгляд, я ответил: «Черные. Иссиня-черные».

— Серые глаза?

— Да.

— Я знаю, кто она. Всю ее историю. — От живости в голосе Датуры мне стало не по себе.

Молодая официантка подошла еще ближе, нас разделяли несколько футов, и смотрела она теперь на Датуру.

Щурясь, стараясь разглядеть призрака, но, конечно же, уставившись в сторону, Датура спросила:

— Почему она задержалась в этом мире?

— Не знаю, — ответил я. — Мертвые не говорят со мной. Когда я скомандую им показаться вам, возможно, вы сможете заставить их говорить.

Я огляделся, надеясь увидеть на границе света и тени нужного мне призрака, высокого, широкоплечего мужчину с короткой стрижкой. Не увидел, а ведь он был моей единственной надеждой.

— Спроси, ее звали… — говорила Датура об официантке, — …Мариан Моррис?

Удивленная, официантка подошла вплотную, положила руку на плечо Датуры. Она контакта не заметила, только я могу чувствовать прикосновения мертвых.

— Должно быть, Мариан, — ответил я. — Она отреагировала на имя.

— Где она?

— Прямо перед вами. На расстоянии вытянутой руки.

Ноздри Датуры раздулись, глаза сверкнули звериным возбуждением, губы растянулись, обнажив белоснежные зубы, готовые вонзиться в человеческую плоть.

— Я знаю, почему Мариан не может перейти в мир иной, — сказала Датура. — О ней писали в газетах, говорили по телевидению. Здесь работала не только она, но и две ее сестры.

— Она кивает, — сообщил я Датуре, уже пожалев о том, что устроил эту встречу.

— Готова спорить, Мариан не знает, что случилось с ее сестрами, выжили они или умерли. Она не хочет уйти, не узнав, чем закончился для них тот вечер.

Предчувствие дурного, отразившееся на лице призрака, хрупкая надежда, мелькнувшая в глазах, показали, что Датура точно определила причину, по которой Мариан задержалась в этом мире. Но чтобы не поощрять Датуру, я не стал подтверждать правильность ее догадки.

Поощрения ей, однако, и не требовалось.

— Одна сестра в тот вечер работала официанткой в бальном зале.

«Бальный зал Леди Удачи». Обвалившийся потолок. Рухнувшая огромная люстра.

— Вторая сестра отводила гостей к столикам в главном ресторане. Обе получили здесь работу благодаря Мариан.

Если Датура говорила правду, официантка коктейль-холла, возможно, винила себя за то, что в момент землетрясения обе ее сестры оказались в «Панаминте». Услышав, что они выжили, она, возможно, почувствовала бы себя свободной и покинула бы эти руины.

Даже если бы они умерли, горькая правда могла освободить ее из этого чистилища, в которое она себя заточила. И хотя чувство вины наверняка бы усилилось, его победила бы надежда на встречу со своими близкими в последующем мире.

Обычная холодная расчетливость исчезла из глаз Датуры, но заменило ее не детское ожидание чуда, которым на короткое время светились ее глаза, когда мы спускались с двенадцатого этажа. В глазах появились жестокость и злость, и я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Такое со мной уже случилось, когда Датура подносила к моим губам стакан вина, который держала в измазанной кровью руке.

— Бродячие мертвые легкоранимы, — предупредил я Датуру. — Мы должны говорить им правду, только правду, но и оберегать их чувства, утешать, стараться, чтобы наши слова помогли им покинуть этот мир.

Еще произнося эти слова, я понимал, что убеждать Датуру проявить сострадание — напрасный труд.

— Твоя сестра Бонни жива. — Датура смотрела на призрака, которого не видела.

Надежда осветила лицо Мариан Моррис, я видел, она приготовилась к тому, чтобы услышать подробности счастливого спасения сестры.

— Ее позвоночник сломался, когда в бальном зале на нее упала полуторатонная люстра. Осколками ей выбило глаза, посекло…

— Зачем вы так? Не делайте этого, — взмолился я.

— Теперь Бонни парализована от шеи и ниже и слепа. Государство содержит ее в дешевом интернате для инвалидов, где она, скорее всего, умрет от гангрены, вызванной пролежнями.

Я был готов заткнуть ей рот, даже если бы для этого мне пришлось ее ударить, но, возможно, хотел, чтобы она замолчала, именно потому, чтобы у меня не было предлога ударить ее.

Словно почувствовав мои намерения, Андре и Роберт уставились на меня, готовые тут же вмешаться.

И хотя ради того, чтобы врезать ей от души, я даже согласился на те мучения, которым подвергли бы меня эти мордовороты, мне пришлось напомнить себе, что сюда я пришел ради Дэнни. Официантка коктейль-холла умерла, но у моего друга с хрупкими костями оставался шанс выжить. И мне следовало постоянно помнить, что главная моя цель — его выживание.

А Датура продолжала вводить призрака в курс дела: «У твоей второй сестры, Норы, обгорело восемьдесят процентов кожного покрова, но она тоже выжила. Три пальца на левой руке сгорели полностью. Так же как волосы и немалая часть лица, Мариан. Одно ухо. Губы. Нос. От него ничего не осталось.

Горе до такой степени перекосило лицо официантки, что я не мог заставить себя посмотреть на него, прежде всего потому, что в сложившейся ситуации не имел возможности утешить бедняжку.

Учащенно дыша, Датура и не думала останавливаться. Рвала Мариан в клочья. Слова были ее зубами, жестокость — когтями.

— Твоей Норе уже сделали тридцать шесть операций, и предстоят новые. Пересадка кожи, пластика лица. Операции болезненные, продолжительные. И все равно она — уродина.

— Вы это выдумываете, — вставил я.

— Черта с два. Она — уродина. Редко выходит из дома. А когда выходит, надевает шляпу и закрывает шарфом лицо, чтобы не пугать детей.

Такая агрессивная злоба в сочетании с желанием причинить как можно более сильную эмоциональную боль служила наглядным подтверждением того, что идеальное лицо Датуры не имело ничего общего с ее сущностью и фактически было всего лишь маской. Чем дольше атаковала она официантку коктейль-холла, тем более прозрачной становилась маска, а из-под нее все явственнее проступало нечто такое страшное, что, упади маска совсем, глазам стороннего наблюдателя открылось бы лицо, в сравнении с которым Лон Чейни, скажем, в «Призраке Оперы» выглядел бы милейшим добряком.

— Ты, Мариан, еще легко отделалась. У тебя больше ничего не болит. Ты можешь уйти отсюда в любое удобное тебе время. Но поскольку твои сестры остались живы, вернее, живо то, что от них осталось, они будут страдать годы и годы, до конца их несчастных жизней.

Той незаслуженной вины, которую Датура наваливала на плечи этого несчастного призрака, вполне хватило бы для того, чтобы Мариан оставалась среди этих руин еще десять, а то и сто лет. И проделывалось все это лишь с одной целью: заставить бедную душу проявить себя визуально.

— Я разозлила тебя, Мариан? Ты ненавидишь меня за то, что я рассказала тебе, какими стали твои сестры?

Ответил Датуре я:

— Это отвратительно, мерзко, а главное, не принесет результата. Все зазря.

— Я знаю, что делаю, беби. Я всегда точно знаю, что делаю.

— Она не такая, как вы, — гнул я свое. — Она не может ненавидеть, так что вам не удастся разъярить ее.

— Все ненавидят, — возразила она, и от ее убийственного взгляда у меня существенно понизилась температура крови. — Ненависть заставляет мир вертеться. Особенно для таких девушек, как Мариан. Из всех ненавистников они — самые лучшие.

— Да что вы знаете о таких девушках, как эта? — презрительно, сердито спросил я. Сам же и ответил: — Ничего. Вы ничего не знаете о них.

Андре шагнул но мне, оставив лампу Коулмана на месте, Роберт одарил злым взглядом.

А Датура не унималась, не зная жалости:

— Я видела твою фотографию в газетах, Мариан. Да, я порылась в архивах, прежде чем прийти сюда. Я знаю лица многих людей, которые умерли здесь, потому что, если я встречу их… когда я встречу их с помощью моего нового бойфренда, моего маленького странного бойфренда, я хочу, чтобы встречи эти стали запоминающимися.

Высокий широкоплечий мужчина с короткой стрижкой и глубоко посаженными злыми зелеными глазами наконец-то объявился, но меня так отвлекла непрекращающаяся атака Датуры на официантку коктейль-холла, что я упустил момент его прибытия и увидел, лишь когда он оказался в непосредственной близости от нас.

— Я видела твою фотографию, Мариан, — повторила Датура. — Ты была симпатичной девушкой, но не красавицей. Достаточно симпатичной, чтобы мужчины использовали тебя, но не столь симпатичной, чтобы ты могла использовать мужчин и получать от них то, что хотела.

Стоя в каких-то десяти футах от нас, восьмой призрак выглядел таким же злым, как и при нашей первой встрече несколькими часами раньше. Сцепленные зубы. Сжатые в кулаки пальцы.

— Мало быть достаточно симпатичной. — Датура все говорила. — Симпатичность хороша в молодости, а потом быстро увядает. Если бы ты осталась жива, тебя ждали бы годы работы официанткой коктейль-холла и разочарование.

Мужчина с короткой стрижкой уже стоял в каких-то трех футах за спиной опечаленной донельзя души Мариан Моррис.

— Придя на эту работу, ты питала радужные надежды, — добивала призрака Датура, — но работа эта оказалась тупиком, и скоро ты поняла, что потерпела неудачу. Женщины вроде тебя как-то живут, общаются с сестрами, подругами, но ты… ты подвела своих сестер, не так ли?

Одна из ламп Коулмана ярко вспыхнула, померкла, вновь ярко вспыхнула. Тени разбежались в разные стороны, надвинулись, разбежались вновь.

Андре и Роберт посмотрели на начавшую чудить лампу, переглянулись, в недоумении оглядели зал казино.

Глава 37

— Ты подвела своих сестер, — повторила Датура. — Своих парализованных, слепых, обезображенных сестер. И если это неправда, если ты думаешь, что я несу чушь, тогда покажись мне, Мариан. Покажись, возрази мне, дай посмотреть, что сделал с тобой огонь. Покажись, испугай меня.

Хотя я никогда не смог бы перевести эти души в некое квазиматериальное состояние, которое позволило бы Датуре увидеть их, я надеялся, что Короткая Стрижка с его высоким полтергейстовым потенциалом устроит спектакль, который так увлечет эту троицу, что они напрочь забудут про мое существование и мне удастся сбежать.

Трудность заключалась в том, что распирающую его злость следовало преобразовать в доведенную до белого каления ярость, которая и вызывала феномен, известный как полтергейст. Но теперь Датура, похоже, успешно решала эту проблему за меня.

— Ты была здесь не ради своих сестер, — била она наотмашь. — Ни до землетрясения, ни во время, ни после, никогда.

Хотя официантка закрыла лицо руками, страдая от этих незаслуженных обвинений, Короткая Стрижка сверлил Датуру сверкающим взглядом и очень быстро приближался к точке кипения.

Его и Мариан Моррис связывала не только безвременная смерть, но и невозможность перебраться в следующий мир, однако я не мог утверждать, что атаку на официантку коктейль-холла он воспринимал как личное оскорбление. Я не верю, что оставшиеся здесь души стремятся к общению. Они видят друг друга. Все так, но каждая живет сама по себе.

Куда более вероятно другое объяснение: источаемая Датурой злоба подействовала на Короткую Стрижку, сыграла роль катализатора, резко подняла тонус злости, которая переполняла его.

— Пятая душа прибыла, — возвестил я. — Теперь все условия соблюдены.

— Так сделай это, — резко бросила Датура. — Покори их прямо сейчас. Заставь показаться мне.

Прости меня, Господи, но я старался спасти себя и Дэнни.

— То, что вы делали, оказалось полезным. Ваши действия… ну, не знаю… разогрели их эмоционально или что-то в этом роде.

— Я же говорила тебе, что всегда точно знаю, что делаю. Никогда не сомневайся во мне, беби.

— Тогда продолжайте честить Мариан, и через несколько минут я смогу показать вам не только ее, но и всех остальных.

И она с новой силой набросилась на официантку, прибегнув уже к куда более грубым словам и выражениям. Теперь запульсировали обе лампы Коулмана, возможно, подстраиваясь под молнии, которые наверняка разрывали небо за пределами казино.

Короткая Стрижка заходил взад-вперед, замер на месте, вновь принялся ходить, окончательно выведенный из себя, ударил кулаком о кулак с такой силой, что разбил бы костяшки в кровь, будь он человеком, а так бесшумный этот удар остался не замеченным для всех, кроме меня.

Он мог бы ударить этими кулаками меня, но это ничего бы не дало. Ни один призрак не может непосредственно причинить вред живому существу. Этот мир принадлежит нам — не им.

Однако, если оставшуюся здесь душу унизить, если при жизни этого человека отличали злость, зависть, бунтарство, а характер его никак не мог улучшиться от долговременного пребывания между мирами, тогда он способен влить энергию своей демонической ярости в неодушевленные предметы.

Датура же, не зная жалости, продолжала терзать словами официантку коктейль-холла, которую не видела, да и не могла увидеть: «Знаешь, что я думаю, Мариан, на что готова поспорить? В этом дешевом интернате для инвалидов наверняка нашелся сотрудник-извращенец, который ночами пробирается в комнату твой сестры, Бонни, и насилует ее».

В ярости Короткая Стрижка отбросил назад голову и закричал, зарычал, но звуки эти остались где-то между этой и последующей реальностями.

— Она совершенно беспомощна, — яд буквально сочился из голоса Датуры, — и боится что-либо рассказать, потому что насильник никогда не говорит, она не знает его имени, она слепа, вот и думает, что ей никто не поверит.

Короткая Стрижка рвал воздух руками, словно старался прорваться сквозь мембрану, отделявшую его от мира живых.

— Вот Бонни и приходится терпеть все, что он с ней проделывает, но, терпя, она думает о тебе, думает, что из-за тебя она оказалась в бальном зале, когда землетрясение уничтожило ее жизнь, думает, что тебя, ее сестры, сейчас нет с ней и никогда не было.

Слушая себя, своего любимого исполнителя, Датура млела от собственной злобности. После каждой тирады она, казалось, раскрывала в себе все новые и новые уровни зла.

И вся эта злоба, которая ранее пряталась под маской красоты, наконец-то проступила сквозь нее. Ее раскрасневшееся и перекошенное лицо более не могло служить мечтой юношей в период полового созревания, с таким лицом отправляли в закрытые клиники для преступников, признанных безумцами.

Я напрягся, чувствуя, что ярость призрака вот-вот даст выход.

Заведенный Датурой, заряженный энергией, Короткая Стрижка дергался, будто его полосовали сотнями кнутов или постоянно били разрядами электрического тока. Он вытянул руки, растопырил пальцы, словно вошедший в раж проповедник какой-то секты, призывающий своих последователей к покаянию.

От его ладоней отделились и поплыли концентрические кольца энергии. Сами кольца видел только я, а вот их воздействие на неодушевленные предметы не укрылось ни от Датуры, ни от обоих ее коней.

Треск, скрежет, хруст, скрип донеслись из расплавленных игровых автоматов. Оба оставшихся целыми стола для «блэк-джека» заплясали на месте. Тут и там с пола казино начали подниматься вихри золы и пепла.

— Что происходит? — спросила Датура.

— Сейчас они появятся, — объяснил я, хотя все призраки, за исключением Короткой Стрижки, исчезли. — Они все. Наконец-то вы их увидите.

Полтергейст столь же неизбирателен, как ураган. Он не может нацелить себя на какой-то предмет, не может дозировать выделяемую энергию. Он слеп, крушит все подряд и может причинить вред людям, пусть не сам, а посредством предметов, которые приходят в движение под действием его энергии. Если летящий с огромной скоростью мусор разбивает тебе голову, результат будет тот же, что и от нацеленного удара дубинкой.

Куски лепнины поднялись со стола для игры в кости, на котором лежали со времени землетрясения, и понеслись к нам.

Я присел, Датура пригнулась, и неуправляемые снаряды пронеслись мимо нас, над нами, разбились о колонны и стену за нашими спинами.

С пальцев Короткой Стрижки продолжали срываться энергетические заряды, а когда он издал еще один молчаливый крик, концентрические энергетические кольца полетели и из открытого рта.

Серая зола, копоть, куски обгоревшего дерева все в большем количестве поднимались с пола, тогда как штукатурка сыпалась с потолка. Стол для «блэк-джека» пролетел через зал, унесенный ветром, которого никто из нас не чувствовал. За ним последовали выпачканное в саже колесо рулетки и два металлических костыля, возможно, отправившиеся на поиски игрока, который ими пользовался. Из темноты донесся жуткий скрежет, с каждой секундой набирающий силу.

В этом бушующем хаосе кусок лепнины весом никак не меньше пятнадцати фунтов ударил Роберта в грудь и сбил его с ног.

В тот самый момент, когда Роберт повалился на пол, из черных глубин казино появилась частично оплавленная, полноразмерная бронзовая статуя индейского вождя верхом на коне. Статуя вращалась, скрежеща основанием по бетонному полу (ковер-то почти везде выгорел), разбрасывая мусор, высекая снопы белых и оранжевых искр.

Роберт еще лежал на полу, Датура и Андре пятились от приближающейся, со скрежетом вращающейся бронзы, вот я и воспользовался благоприятным моментом. Шагнул к ближайшей лампе Коулмана, схватил ее и швырнул во вторую лампу.

Несмотря на то что я давно уже не играл в боулинг, бросок мне удался. Лампа врезалась в лампу, последовал удар, яркая вспышка, а потом зал казино погрузился в темноту, в которой светились только искры, высекаемые из пола вращающимися лошадью и всадником.

Глава 38

Если такой мощный полтергейст, как Короткая Стрижка, начинал высвобождать накопленную энергию, он уже не мог остановиться, пока эта энергия полностью не иссякала. В данном конкретном случае разгневанная душа могла дать мне еще минуту, максимум две или три.

В темноте, в скрежете и грохоте я старался держаться как можно ниже, чтобы разминуться с летящими кусками дерева, штукатурки, лепнины, которые вполне могли разбить мне голову, а то и вышибить из меня дух. И я постоянно щурился, чтобы какая-нибудь щепка не проткнула глаз, потому что на скорую помощь офтальмолога рассчитывать не приходилось.

Уж не знаю, насколько мне это удавалось, но в этой кромешной тьме я старался двигаться по прямой. Моей целью была торговая галерея, маленькие магазинчики, которые располагались на выходе из казино. Через эту галерею мы и прошли в зал после того, как спустились по северной лестнице.

Наталкиваясь на груды мусора, я обходил одни, перелезал через другие, не останавливаясь ни на секунду. Ощупывал путь руками, но осторожно, чтобы не пораниться об осколки и острые металлические края.

Я выплевывал золу, выплевывал пыль, вычищал что-то пушистое, забившее уши, чихал, не тревожась, что меня засекут: мои чихи бесследно растворялись в грохоте полтергейста.

Слишком скоро я начал опасаться, что сбился с курса, что невозможно сохранять избранное направление движения в кромешной тьме. И я уже убедил себя, что вот-вот уткнусь в темноте в роскошное женское тело, и обволакивающий, с легкой хрипотцой голос спросит: «Посмотрите, кто здесь? Мой новый бойфренд, мой маленький странный бойфренд». Это меня остановило.

Я сдернул фонарик с ремня. Но все-таки не решался воспользоваться им, даже на короткие мгновения, чтобы понять, где нахожусь.

Датура и ее парни с особыми потребностями, возможно, полагались не только на лампы Коулмана. Скорее всего, один фонарик у них был, может, даже три. А если не было, так Андре поджег бы свои волосы и превратился бы в ходячий факел.

Когда Короткая Стрижка иссякнет, когда эта троица, сейчас, несомненно, лежащая на полу, решится поднять головы, они, конечно, будут исходить из того, что я где-то неподалеку. Воспользуются фонариками, и им потребуется минута или две, чтобы понять, что в зале казино меня нет ни живого, ни мертвого.

Если бы я включил свой фонарик сейчас, они могли заметить вспышку, то есть им стало бы ясно, что я удираю. Я не хотел, чтобы они пришли к такому выводу столь быстро. Мне была дорога каждая выигранная у них минута.

Рука коснулась моего лица.

Я вскрикнул, как маленькая девочка, да только ни звука не сорвалось с губ, горло-то перехватило, вот я и избежал позора.

Пальцы мягко надавили мне на губы, словно пытаясь остановить крик, который и так не смог вырваться из меня. Нежная рука, женская.

В этот момент в казино находились только три женщины. Две из них умерли пятью годами раньше.

Живая, пусть и неуничтожимая, благодаря амулету, в котором она заточила тридцать чего-то там, пусть и рассчитывающая прожить тысячу лет, спасибо душе змеи, вплетенной в ребра, которой ежедневно, скармливала по два банана, не могла видеть в темноте, не обладала шестым чувством. То есть найти меня она могла лишь с помощью фонарика.

Рука с губ соскользнула на подбородок, щеку. Потом коснулась левого плеча, спустилась ниже, взяла за руку.

Возможно, я хочу, чтобы прикосновения мертвых казались мне теплыми, такими я их и ощущаю, и рука, которую сжимали мои пальцы, была несравненно чище ухоженной руки хозяйки службы «Секс по телефону». Чистая и честная, сильная, но ласковая. Мне хотелось верить, что принадлежит она Мариан Моррис, официантке коктейль-холла.

Доверившись ей, простояв во тьме не более десяти секунд, я направился следом за моим лоцманом.

Короткая Стрижка продолжал бушевать у меня за спиной, а мы двинулись вперед с куда большей скоростью, чем та, на которую мог бы решиться я, если бы шел один, обходя препятствия, вместо того чтобы карабкаться на них, нигде не задерживаясь, не боясь упасть. Призрак хорошо видит и при свете, и без него.

Менее чем через минуту, после нескольких поворотов, она остановилась. Отпустила мою левую руку и коснулась правой, в которой я держал фонарик.

Включив его, я увидел, что торговая галерея осталась позади и мы в конце коридора, у двери к северной лестнице. Моим проводником действительно была Мариан, все в том же наряде индейской принцессы.

Каждая секунда была на вес золота, но я не мог оставить ее, не попытавшись хотя бы частично снять боль, причиненную Датурой.

— Твои сестры стали жертвами природной катастрофы. Твоей вины тут нет. К тому моменту, когда они покинут этот мир, ты не хочешь встречать их там… на другой стороне?

Она встретилась со мной взглядом. У нее были прекрасные серые глаза.

— Иди домой, Мариан Моррис. Там тебя будет ждать любовь, если ты только протянешь руку.

Она посмотрела в ту сторону, откуда мы пришли, потом с тревогой на меня.

— Когда доберешься туда, попроси, чтобы тебя отвели к моей Сторми. Ты об этом не пожалеешь. Если Сторми права и следующий мир — служба, навстречу приключениям лучше идти рядом с ней. Более верной спутницы не найти.

Она попятилась от меня.

— Иди домой, — прошептал я. Она повернулась, двинулась прочь.

— Иди. Иди домой. Оставь жизнь… и живи.

Уходя, она обернулась, ее лицо осветила улыбка, и она исчезла из коридора.

И на этот раз, решил я, она прошла сквозь мембрану, разделяющую миры.

Я распахнул дверь на лестницу, метнулся к ней, начал подниматься чуть ли не бегом.

Глава 39

Свечи с ароматом Клио-Мей, призванным заставить меня любить и повиноваться молодой женщине неземной красоты, которая совокуплялась с призраком гестаповца, пятнали стены красным и желтым.

Тем не менее в номере 1203 хватало и теней. Легкий ветерок, которым тянуло от проглоченного грозой дня, ни на секунду не оставлял в покое фитильки свечей, поэтому световые пятна на стенах пребывали в постоянном движении, перемещались с места на место, уступая прежнее теням.

Ружье лежало на полу у окна, где Андре его и оставил. Оружие оказалось тяжелее, чем я ожидал. Подняв ружье с пола, я тут же едва его не выронил.

Это было не одно из тех длинноствольных ружей, какие используются при охоте на уток, антилоп гну или на кого там еще охотятся с длинноствольными ружьями. Это ружье с коротким стволом и пистолетной рукояткой более всего годилось для защиты дома или ограбления винного магазина.

Полиция также использует такое оружие. Двумя годами раньше Уайат Портер и я попали в сложную ситуацию, когда схватились с тремя сотрудниками подпольной лаборатории по производству синтетических наркотиков и их домашним крокодилом. Я бы точно остался без одной ноги, а может, и без яиц, если бы чиф не продемонстрировал мастерское владение таким вот помповиком двенадцатого калибра.

Хотя я никогда не стрелял из такого ружья (собственно, за всю свою жизнь я только один раз пустил в ход стрелковое оружие), я видел, как им пользовался чиф. Конечно, с тем же успехом можно сказать: достаточно посмотреть фильмы с Клинтом Иствудом в роли Грязного Гарри, чтобы стать отменным стрелком и прекрасно разбираться в полицейских процедурах.

Если бы я оставил ружье здесь, кони Датуры направили бы его на меня. А вот если бы они загнали меня в угол, а я так и не смог бы заставить себя выстрелить в них, я хотя бы совершил самоубийство, чтобы избежать лишних предсмертных мучений.

Короче, я вбежал в номер 1203, схватил с пола ружье, поморщился — больно тяжелое, — внимательно осмотрел под вспышками молний. Помповик, все так, подствольный магазин-трубка на три патрона. Еще один патрон в казеннике. И да, спусковой крючок.

Я чувствовал, что решусь использовать ружье в критический момент, хотя, должен признать, моя уверенность главным образом базировалась на том, что я совсем недавно внес очередной взнос по полису медицинского страхования.

Я оглядел пол, стол, подоконник, но не увидел валяющихся дополнительных патронов.

Со стола взял пульт дистанционного управления, осторожно, чтобы случайно не нажать на одну из кнопок.

Прикинув, что Короткая Стрижка уже завершает или завершил свое представление, я понимал, что через несколько минут Датура и ее мальчики (они же кони) покинут полтергейстовый хаос, царящий сейчас в казино, и примутся за свои игры.

Я потратил драгоценные секунды на то, чтобы заглянуть в ванную и посмотреть, сломала ли Датура спутниковый телефон Терри. Телефон не работал, но и не развалился на части, поэтому я сунул его в карман. Рядом с раковиной стояла коробка с патронами для ружья. Четыре я рассовал по карманам.

Выскочив в коридор, посмотрел в сторону северной лестницы, потом побежал к номеру 1242.

Возможно, Датура не желала Дэнни ни победы, ни денег, а потому не поставила в его номере ни единой свечи в желтом или красном подсвечнике. И теперь, когда черные облака плотно закрыли небо от горизонта до горизонта, комната превратилась в пахнущую сажей пещеру, которая подсвечивалась лишь зигзагами молний. Слышались и какие-то непонятные, повторяющиеся звуки, словно по полу носились крысы.

— Одд, — прошептал он, едва я переступил порог. — Слава богу, я уже не сомневался, что ты мертв.

Включив фонарик и передав его Дэнни, я спросил тоже шепотом:

— Почему ты не сказал мне, что она вдрызг сумасшедшая?

— А ты когда-нибудь меня слушаешь? Я сказал тебе, что она безумнее сифилитического самоубийцы-смертника, страдающего коровьим бешенством.

— Да. С тем же успехом ты мог сказать, что Гитлер — художник-неудачник, увлекшийся политикой.

С источником звуков разобраться труда не составило: дождь, попадающий в комнату через разбитую стеклянную панель, одну из трех, барабанил по груде мебели.

Я поставил ружье у стены, показал Дэнни пульт дистанционного управления, который тот сразу узнал.

— Она мертва? — спросил он.

— Я бы на это не рассчитывал.

— А как насчет Дума и Глума?

У меня не возникло необходимости спросить, о ком это он.

— Одного ударило куском лепнины, но не думаю, что он получил серьезную травму.

— Так они придут?

— В этом можешь не сомневаться.

— Мы должны удрать.

— Удерем, — заверил его я и почти нажал на белую кнопку на пульте.

Но в последний момент, с зависшим над кнопкой большим пальцем, я спросил себя, а кто сказал мне, что черная кнопка взорвет бомбу, а белая — обесточит взрыватель?

Датура.

Глава 40

Датура, которая водила дружбу с «Серыми свиньями» и наблюдала, как швею принесли в жертву и съели, сказала мне, что черная кнопка взорвет бомбу, тогда как белая разорвет электрическую цепь.

По ходу общения с ней я уже получил неопровержимые доказательства того, что ее нельзя считать надежным источником информации. Далеко не всегда она говорила правду и только правду.

Более того, эта всегда «готовая помочь» сумасшедшая сама предоставила мне эту информацию, стоило мне спросить, этим ли пультом дистанционного управления, что лежал на столе, контролируется бомба. И я до сих пор не мог понять, почему она это сделала.

Подождите. Поправка. В конце концов, одну причину я мог назвать, но больно жестокую, в духе Макиавелли.

Если благодаря невероятному стечению обстоятельств мне удалось бы завладеть пультом, она хотела запрограммировать меня так, чтобы я взорвал Дэнни, вместо того чтобы его спасти.

— Что такое? — спросил он.

— Дай мне фонарь.

Я обошел стул, присел на корточки, вновь осмотрел бомбу. За время, прошедшее с того момента, как я впервые увидел ее, мое подсознание осмысливало переплетение проводов и не смогло предложить дельного решения.

Нет нужды порицать мое подсознание. Одновременно оно занималось и другими важными проблемами, к примеру, составляло перечень болезней, которыми я мог заразиться из-за того, что Датура выплюнула вино мне в лицо.

Как и прежде, я попытался воспользоваться шестым чувством, проводя пальцем по отдельным проводкам. И по прошествии трех с тремя четвертями секунд понял, что это тактика отчаяния, которая может привести меня только к гибели.

— Одд?

— Все еще здесь. Эй, Дэнни, давай поиграем в словесные ассоциации.

— Сейчас?

— Позднее мы можем умереть, так что, если играть, то только сейчас. Рассмеши меня. Под смех лучше думается. Я что-то скажу, а ты отвечай первым же словом, которое придет в голову.

— Бред какой-то.

— Поехали. Черное и белое.

— Клавиши пианино.

— Попробуй еще раз. Черное и белое.

— Ночь и день.

— Черное и белое.

— Соль и перец.

— Черное и белое.

— Добро и зло.

— Добро.

— Спасибо.

— Нет. Теперь мне нужна ассоциация со словом «добро».

— Хорошо.

— Добро, — повторил я.

— Весело.

— Добро.

— Бог.

— Зло, — я назвал новое слово.

— Датура, — без запинки ответил он.

— Хорошо. — И повторил: — Датура.

— Лгунья, — тут же ответил он.

— Наши интуиции приводят нас к одному и тому же выводу, — сказал я ему.

— Какому выводу?

— Белая кнопка взрывает бомбу. — Я положил большой палец на черную кнопку.

Быть Оддом Томасом зачастую интересно, но далеко не так забавно, как быть Гарри Поттером. Будь на моем месте Гарри, он бы взял щепотку одного, добавил щепотку другого, пробормотал пару-тройку слов, сотворенное таким образом заклинание обезвредило бы бомбу, и все разрешилось бы наилучшим образом, после чего осталось бы только разрезать изоляционную ленту, которой привязали к стулу и Дэнни, и бомбу.

Вместо этого мне пришлось нажимать на черную кнопку, правда, результат получился тот же: все разрешилось наилучшим образом.

— Что случилось? — спросил Дэнни.

— Разве ты не слышал взрыва? Прислушайся… может, еще услышишь.

Я обхватил пальцами проводки, зажал в кулаке, дернул изо всей силы, вырвал.

Плотницкий уровень накренился, пузырек ушел в зону взрыва.

— Я не умер, — сообщил мне Дэнни.

— Я тоже.

Я подошел к груде мебели, вытащил рюкзак, который спрятал там часом раньше.

Из рюкзака достал нож, раскрыл и разрезал последние слои изоляционной ленты, которые привязывали Дэнни к спинке стула.

Килограмм пластита упал на пол. Шума было не больше, чем от килограмма пластилина. Пластит взрывается только от электрического разряда.

Как только Дэнни поднялся со стула, я сунул нож в рюкзак, выключил фонарик и зацепил его за пояс.

Освобожденное от необходимости разбираться с предназначением проводов, мое подсознание принялось подсчитывать секунды, прошедшие с того момента, как я покинул казино, и вывод из этих подсчетов получался однозначный: поторопись, поторопись, поторопись.

Глава 41

Между небом и землей словно началась война: молнии десятками врезались в пустыню, превращая песок в озерца стекла. Гром гремел так сильно, что у меня вибрировали зубы. Казалось, я попал на концерт рок-группы, практикующей хеви-метал. А через разбитое окно дождь продолжал лупить по груде мебели.

Поглядев на бурю за окном, Дэнни пробормотал:

— Срань Господня.

— Какой-то безответственный подонок убил черную змею и повесил ее на дереве, — ответил я.

— Черную змею?

Передав ему рюкзак и схватив ружье, я встал на пороге номера и оглядел коридор. Фурии еще не прибыли.

Дэнни подпирал меня сзади.

— Ноги у меня горят поле прогулки из Пико-Мундо, а в бедро словно воткнули миллион иголок. Не знаю, на сколько меня хватит.

— Далеко тебе идти не придется. Как только мы переберемся через веревочный мост и минуем зал тысячи копий, об остальном можно не беспокоиться. Просто иди как можешь быстро.

Но быстро идти он не мог. Правая нога, которую он и так всегда подтаскивал, подгибалась, при каждом шаге он шипел от боли.

Если бы я планировал вывести его из «Панаминта», мы бы не успели даже спуститься на первый этаж: гарпия и орки догнали бы нас, схватили и стащили бы вниз за ноги, чтобы затылками мы пересчитали все ступеньки.

И хотя мне не хотелось выпускать из рук ружье, хотя я сожалел, что у меня слишком мало времени и я не могу биологически вживить его в мою правую руку и подсоединить к центральной нервной системе, я прислонил помповик к стене.

Когда начал раздвигать двери лифта, за которыми находилась кабина, Дэнни прошептал:

— Ты собираешься сбросить меня в шахту, чтобы моя смерть выглядела несчастным случаем, и тогда ты сможешь присвоить себе мой вкладыш с марсианской сороконожкой, пожирающей мозги?

Раздвинув дверцы, я рискнул на короткое время включить фонарик, чтобы показать ему кабину.

— Ни света, ни тепла, ни водопровода с канализацией, но и без Датуры.

— Мы собираемся там спрятаться?

— Ты собираешься там спрятаться, — уточнил я. — Я собираюсь отвлечь их и увести в другую сторону.

— Они найдут меня за двенадцать секунд.

— Нет, они не успеют остановиться и подумать о том, что двери лифта можно открыть снаружи. И у них не возникнет мысль, что мы попытаемся спрятаться так близко от того места, где они держали тебя.

— Потому что это глупо.

— Совершенно верно.

— И они не ожидают от нас глупости.

— Точно!

— А почему мы не можем спрятаться здесь вдвоем?

— Потому что вот это было бы глупо.

— Оба яйца в одной корзине.

— Ты начинаешь правильно оценивать ситуацию, приятель.

В моем рюкзаке лежали еще три пол-литровые бутылки с водой. Одну я оставил себе, две передал Дэнни.

Прищурившись, он сумел и в густом сумраке коридора рассмотреть этикетку.

— «Эвиан».

— Если тебе хочется так думать.

Я отдал ему и оба шоколадных батончика.

— Этого хватит, чтобы ты смог продержаться два-три дня.

— Но ты вернешься раньше.

— Даже если меня не будет несколько часов, они подумают, что наш план — выиграть время, дать тебе возможность добраться до города. Они испугаются, что ты приведешь полицию, и взорвут отель.

Он взял у меня пакетики в упаковке из фольги.

— А это что?

— Влажные салфетки. Если я не вернусь, значит, меня убили. Подожди два дня на всякий случай. Потом открой двери и доберись до автострады.

Он вошел в кабину осторожно, опасаясь, что под его весом она рухнет вниз.

— А как насчет… куда мне писать?

— В пустые бутылки из-под воды.

— Ты думаешь обо всем.

— Да, но потом я не смогу снова их использовать. Сиди тихо, как мышка, Дэнни. Потому что, если не будешь сидеть тихо, ты умрешь.

— Ты спас мне жизнь, Одд.

— Еще нет.

Я отдал ему один из двух ручных фонариков и наказал не пользоваться им в кабине. Свет мог просочиться в зазор между дверьми. Фонарик мог понадобиться ему для спуска, если бы ему пришлось покидать отель в одиночку.

Когда я сдвигал двери, он сказал:

— Я решил, что все-таки не хочу быть таким, как ты.

— Я не знал, что тебе в голову приходила идея личностного обмена.

— Мне очень жаль, что все так вышло, — прошептал он в сужающуюся щель. — Мне чертовски жаль.

— Друзья навек, — повторил я фразу, которую мы произносили неоднократно в десять или одиннадцать лет. — Друзья навек.

Глава 42

Проходя мимо номера 1242, где осталась бомба, которая так и не взорвалась, поворачивая из основного коридора в боковой, с рюкзаком на спине и ружьем в руках, я думал о том, как выжить. Желание сделать все, чтобы Датура провела остаток своих дней в тюрьме, оказалось мощнейшим стимулом: пожалуй, впервые за прошедшие шесть месяцев мне хотелось жить.

Я ожидал, что они разделятся и вернутся на двенадцатый этаж и по северной, и по южной лестницам, чтобы не дать мне возможности вывести из отеля Дэнни. Если бы я успел спуститься на десятый или девятый этаж, то мог бы пропустить их, потом снова выйти на лестницу, спуститься вниз бегом, вырваться из отеля и вернуться через час или два уже с полицией.

Когда я впервые вошел в номер 1203 и заговорил с Датурой, которая стояла у окна, она, разумеется, сразу поняла, что я миновал лестницы, поднявшись по лифтовой шахте. Никаким другим путем попасть на двенадцатый этаж я не мог.

И пусть они знали, что Дэнни мне по лифтовой шахте вниз не спустить, поднимаясь, они наверняка прислушивались к тем звукам, что доносились из шахт. То есть повторно прибегнуть к этому трюку я не мог.

Добравшись до двери на южную лестницу, я увидел, что она приоткрыта. Прошел на площадку.

Ни одного звука не доносилось с нижних этажей. Я начал спускаться… на четыре ступеньки, пять… и остановился, прислушиваясь. Тишину никто, и ничто не нарушало.

Чужеродный запах, мускус-грибы-мясо, не усилился, пожалуй, даже ослабел, но все равно присутствовал и вызывал тревогу.

И волосы на затылке вдруг начали приподниматься. Некоторые люди говорят, что тем самым Бог предупреждает нас о приближении дьявола, но я заметил, что такое случается со мной и когда кто-нибудь кладет мне на тарелку брюссельскую капусту.

Какой бы ни была истинная причина запаха (должно быть, он шел от ядовитой похлебки, которую все грели и грели на медленном огне), в «Панаминте» я столкнулся с ним впервые в жизни. Это был особенный запах, который встречался далеко не везде. Конечно, любой ученый мог бы его проанализировать, назвать вещество или смесь веществ, которая его выделяла, и даже ознакомить меня с молекулярным составом.

Я никогда не сталкивался со сверхъестественным существом, которое возвещало бы о своем присутствии запахом. Люди пахнут, призраки — нет. Однако волосы на затылке никак не желали улечься на прежнее место, несмотря на отсутствие брюссельской капусты.

Не без труда убедив себя, что ничего угрожающего не затаилось впереди, я быстро спустился еще на ступеньку-другую, в полной темноте, не включая фонарика, который мог выдать меня, если Датура или один из ее коней находился на пару этажей ниже меня.

Я добрался до промежуточной лестничной площадки, спустился еще на пару ступенек и увидел бледный отсвет на стене площадки одиннадцатого этажа.

Кто-то поднимался мне навстречу. И находился на один, максимум на два этажа ниже меня, потому что свет распространяется не так уж далеко, если путь у него — не прямая линия, а ломаная, да еще с поворотами на сто восемьдесят градусов.

Я подумал о том, чтобы быстро спуститься еще на пролет, в надежде достигнуть одиннадцатого этажа первым и выскочить с лестницы до того, как тот, кто поднимался по лестнице, сделал бы очередной поворот и увидел меня. Но дверь могла заржаветь и не открыться. Или могла завизжать, как баньши, поворачиваясь на заржавевших петлях.

Отсвет становился все ярче. Кто-то очень быстро поднимался по лестнице. Я уже слышал шаги.

У меня было ружье. В таком узком пространстве, на лестнице между двух бетонных стен, даже такой никудышный стрелок, как я, не смог бы промахнуться.

Необходимость заставила меня взять в руки оружие, но мне совершенно не хотелось пускать его в ход. Ружье было моим последним шансом, а не первым из возможных вариантов.

А кроме того, выстрел однозначно показал бы им, что я не покинул отель. И они принялись бы охотиться за мной с удвоенной энергией.

Короче, я дал задний ход. На двенадцатом этаже попытался продолжить подъем, но уже через три ступеньки обнаружил, что лестница завалена мусором и обломками бетона.

Не уверенный в том, что ждет впереди, боясь споткнуться и упасть, я спустился на три ступеньки.

Свет снизу приближался, я уже видел световое пятно от фонаря, то есть нас разделяло максимум полтора пролета. И тому, кто поднимался, оставалось миновать лишь последний поворот, чтобы увидеть меня. Я метнулся через приоткрытую дверь на двенадцатый этаж. В сером свете увидел, что обе ближайшие двери, справа и слева по коридору, закрыты. Не решился тратить время на то, чтобы поворачивать ручки: они могли быть и заперты.

А вот вторая дверь по правую руку была открыта. Я поспешил к ней и нырнул в дверной проем.

Похоже, попал в люкс: с обеих сторон в комнату, где я очутился, через открытые двери вливался серый дневной свет.

Прямо передо мной сдвижная, с двумя стеклянными панелями, дверь вела на балкон. По стеклу струилась вода, сами половинки от ветра тихонько позвякивали в направляющих.

В коридоре тот, кто поднимался, Роберт или Андре, видимо, что есть силы пнул дверь на лестницу, потому что она полностью распахнулась, ударившись об упор.

Прижавшись спиной к стене, затаив дыхание, я услышал, как он прошел мимо люкса, в который я успел заскочить. А мгновением позже дверь на лестницу, отскочившая от упора, захлопнулась.

Он наверняка спешил в основной коридор и номер 1242, в надежде перехватить меня до того, как я нажму белую кнопку, чтобы освободить Дэнни, и вместо этого разорву нас обоих в клочья.

Я намеревался дать ему секунд десять-пятнадцать, за это время он бы точно успел покинуть боковой коридор, а потом предпринять вторую попытку спуска.

После того как он покинул лестницу, я мог не опасаться, что по ней поднимается кто-то еще. Мог воспользоваться фонарем, буквально сбежать вниз, перепрыгивая через ступеньки, и добраться до первого этажа, прежде чем он вернулся бы на лестницу и услышал меня.

Но уже через две секунды из основного коридора Датура пронзительно выкрикнула ругательство, от которого зарделись бы щеки вавилонской блудницы.

Должно быть, она поднялась по северной лестнице со вторым своим дружком. Прибыв в номер 1242, увидела, что Дэнни Джессап более не привязан к бомбе, а его ошметки не размазаны по стенам.

Глава 43

В казино, по ходу вербальной атаки на Мариан Моррис, Датура доказала, что ее обольстительный голосок мог превращаться в гарроту, которая душила не хуже настоящей.

Теперь же, спрятавшись за дверью в трехкомнатный люкс, я слушал, как Датура все громче и громче клянет меня на все лады, иногда используя слова, которые, по моему разумению, не могли применяться к мужчине, и уверенность в том, что у меня есть шанс на спасение, медленно, но верно сходила на нет.

Возможно, она болела и коровьим бешенством, и сифилисом, но наверняка я знал другое: Датура, нарциссизмом превосходящая самого Нарцисса, не просто безумна, но и куда опаснее любого другого торговца секс-услугами. Она казалась силой природы, не уступающей мощью земле, воде, ветру и огню.

Память услужливо подсказала нужное имя — Кали, индуистская богиня смерти, темная сторона богини-матери, единственная из многих богов, кому удалось покорить время. Четырехрукая, неистовая, ненасытная, Кали пожирает все живое, в храмах, построенных в ее честь, Кали обычно изображают с ожерельем из человеческих черепов, танцующей на трупе.

И, представив себе этот метафорический ментальный образ: черная дикая Кали в роскошном теле блондинки Датуры, я вдруг осознал, что так оно и есть, и мое чувство реальности стало углубляться, обостряться. Каждый элемент окружающего меня мира, и в темной комнате, и за балконными дверями, стал ярче и отчетливее, на мгновение я даже подумал, что могу видеть чуть ли не молекулярную структуру всего, что меня окружало.

И одновременно с этими ясностью и четкостью пришло осознание, что меня окружает загадочность, которой я никогда ранее не замечал, и великие открытия находятся на расстоянии вытянутой руки. По спине пробежал холодок, в котором было больше благоговейного трепета, чем ужаса, хотя без последнего и не обошлось.

Вы можете подумать, что я пытаюсь описать обостряющееся восприятие действительности, которым обычно сопровождается смертельная опасность. Но я достаточно часто подвергался смертельной опасности, чтобы знать это чувство, и на этот раз ощущения у меня были иными.

Но, как и во всех столкновениях с мистическим, когда кажется, что необъяснимое вот-вот станет ясным и понятным, момент этот прошел, такой же эфемерный, как сон. Однако он зарядил меня энергией, не той, конечно, что поступает из «тазера», нет, эта энергия стимулировала мозг, готовила его к признанию важной истины.

И заключалась эта истина в следующем: Датура, несмотря на безумие, невежество и эксцентрические, достойные осмеяния выходки, была куда более страшным противником, чем мне до сих пор представлялось. Когда вставал вопрос о совершении насилия, ее рукам, а по их числу она не уступала Кали, не терпелось его совершить, тогда как мои две действовали крайне неохотно.

Я наметил для себя два варианта. Первый — покинуть отель и привести подмогу. Второй, если с первым не выгорит, достаточно долго избегать встречи с этой женщиной и двумя ее мордоворотами, чтобы они решили, что я удрал и им тоже нужно уходить, прежде чем сюда прибудет присланная мною полиция. Но, конечно, это был не план действий, а план уклонения от оных.

Слушая крики Датуры, которые, судя по всему, раздавались рядом с пересечением коридоров (слишком уж близко), я осознал: если у большинства людей ярость туманила мозг, то у Датуры — подстегивала хитрость и сообразительность. Точно такое же воздействие оказывала на нее и ненависть.

Ее талант творить зло, не простое, а самое что ни на есть жестокое, был столь велик, что она, похоже, тоже обладала сверхъестественными способностями, которые могли составить достойную конкуренцию моим. Я бы, пожалуй, не удивился, услышав, что Датура может учуять кровь врага, когда она еще оставалась в его венах, и пойти на запах, чтобы пролить ее.

После ее прибытия я отказался от плана вновь вернуться на лестницу. Любое резкое телодвижение в непосредственной близости от нее было равносильно самоубийству.

И уклонение от действий, похоже, больше не представлялось возможным. Но при этом мне не хотелось приближать открытое столкновение.

В свете того, что мне открылось, я по-новому воспринимал эта страшную женщину, которая противостояла мне, и начал готовиться к тому, что могло потребовать от меня желание выжить.

Вспомнил еще один факт, связанный с четырехрукой индийской богиней, также указывающий на то, сколь опасно недооценивать Датуру. Тяга к ужасам Кали была столь велика, что однажды она отрубила себе голову, чтобы испить собственной крови, хлынувшей из шеи.

Поскольку богиней Датура была лишь в собственном воображении, отрубить себе голову она не могла. Но, вспоминая отвратительные истории о криках детей в подвале дома в Саванне и жертвоприношении швеи в Порт-о-Пренсе, которые столь восхищали Датуру, я не мог не сделать вывод, что жаждой крови она ничуть не уступает Кали.

Вот я и остался за дверью, где меня то и дело освещали молнии, слушая ее громкие проклятия, которые сыпались, будто из рога изобилия. Постепенно ее голос смягчался, затихал, и вскоре я уже не мог разобрать ни слова, слышал только некий гул, в котором, однако, не убавилось ни ярости, ни ненависти, ни желания убивать.

Если Андре и Роберт говорили (или пытались что-то сказать), их более грубые голоса я не слышал вовсе. Только ее. Такая степень подчиненности указывала на то, что я видел перед собой двух истинных последователей культа, готовых ради своего идола на все, даже на глоток отравленного «кул-эйда».

Когда она замолчала, мне вроде бы следовало почувствовать облегчение, но вместо этого мои волосы на затылке отреагировали, как на брюссельскую капусту. Резко и сильно.

А ружье, которое я держал обеими руками, вроде бы обычная железяка, внезапно ожило, как, собственно, случалось с любым оружием, которое попадало мне в руки. И вновь я заволновался из-за того, что не смогу контролировать оружие, когда наступит критический момент. Спасибо тебе, мама.

После того как Датура перестала говорить, я ожидал услышать какое-то движение, возможно, звуки открывающихся и захлопывающихся дверей, свидетельствующие о том, что троица начала методичный осмотр этажа. Но услышал только тишину.

Стук капель дождя, бомбардирующих балкон, да раскаты грома я воспринимал лишь как шумовой фон. Вслушивался в звуки, которые свидетельствовали бы об активности в коридоре, злясь на грозу, которая выступала союзником Датуры.

Я пытался прикинуть, как бы поступил, окажись на ее месте, но в голову приходил только один рациональный ответ: «Бежать отсюда». С учетом того, что Дэнни на свободе и найти нас сложно, если вообще возможно, ей следовало быстренько снять деньги со всех банковских счетов и на полной скорости мчаться к границе.

Обычный психопат так и поступает, если пахнет жареным, но не Кали, пожирательница мертвых.

Они наверняка припарковали один или два автомобиля рядом с отелем. Да, похитив Дэнни, сюда они добирались пешком, необычным маршрутом, с тем чтобы проверить в действии мой психический магнетизм, но им не было никакого смысла покидать отель на своих двоих, а не на автомобиле, раз уж поставленная цель достигнута.

Может, она волновалась из-за того, что мы с Дэнни, добравшись до первого этажа и покинув «Панаминт», сможем найти их автомобиль, завести двигатель без ключа зажигания, соединив соответствующие проводки, и умчаться. Если так, Андре или Роберт (может, и сама Датура) пошел бы вниз, чтобы временно вывести автомобиль из строя или охранять его.

Дождь. Беспрерывный шум дождя.

Легкий порыв ветра, чуть тряхнувший балконные двери.

Ни единого звука не долетало до меня из коридора. Вместо этого угроза проявила себя мускусным, грибным, мясным запахом.

Глава 44

Я поморщился, почувствовав этот уникальный запах, определенно не вызывающий аппетита. Потом человек, от которого он исходил, то ли сделал шаг, то ли переступил с ноги на ногу, потому что я услышал, как что-то хрустнуло у него под ногой.

Дверь, открытая на две трети, зажимала меня в узком пространстве между стеной и собой. Если бы тот, кто меня искал, сильнее распахнул дверь, она бы пошла назад, стукнувшись об меня, и я был бы обнаружен.

Зачастую между задним торцом двери и дверной коробкой имеется щель, которая позволяет стоящему за дверью увидеть того, кто появился на пороге. Здесь же наличник на дверной коробке со стороны комнаты и декоративная планка со стороны коридора щель эту блокировали.

Конечно, такая конструкция обладала и несомненным плюсом: если я не мог видеть его, то и он — меня.

Столкнувшись с этим запахом лишь несколько раз, на лестницах и во время второго посещения казино, я не связывал его с Андре и Робертом. Теперь же понял, что не смог уловить этот запах в номере 1203, где также наслаждался их компанией, потому что удушающий аромат Клио-Мей глушил все прочие запахи.

За большими стеклянными балконными дверями молния ударила в дерево, одновременно подожгла и ствол, и ветви. Тут же вспыхнуло второе, третье. Деревья горели рядком, как и росли.

Он стоял на пороге очень долго, и я начал подозревать, что ему известно не только о моем присутствии в люксе, он также точно знает, где я нахожусь, и сейчас просто играет со мной.

С каждой секундой мои нервы натягивались все сильнее, как резинка, какой закручивают пропеллер модели самолета из бальзового дерева. Я предупредил себя, что поспешность только навредит.

Он, в конце концов, мог и уйти. Мойры не всегда пребывают в дурном расположении духа. Иногда ураган, приближающийся к цветущему побережью, вдруг меняет направление движения и уходит от суши.

Но едва эта мысль промелькнула в моей голове, как он переступил порог и вошел в комнату. Шаги его я скорее чувствовал, чем слышал.

Из помповика с пистолетной рукояткой, по определению, не стреляют, приложив приклад к плечу. Ты выставляешь его вперед, чуть сбоку от себя.

Поначалу дверь скрывала меня от того, кто вошел в комнату. Но по мере его продвижения вперед мне, чтобы укрыться от его глаз, потребовалось бы стать невидимым. Увы, не будучи Гарри Поттером, я на такое рассчитывать не мог.

Когда чиф Поттер воспользовался помповиком и пристрелил крокодила, чтобы уберечь меня от потери ноги и кастрации, я обратил внимание на сильную отдачу. Стреляя, чиф стоял, раздвинув и чуть согнув ноги, чтобы амортизировать отдачу, и тем не менее ему с трудом удалось не сдвинуться с места.

Продвинувшись в комнату достаточно далеко, чтобы попасть в мое поле зрения, Роберт все еще не догадывался о моем присутствии. Я уже взял его на мушку, а он по-прежнему не видел меня.

Даже если бы он повернул голову, то не смог бы увидеть меня и периферийным зрением. Только инстинкт мог предупредить его, что я прячусь в глубоких тенях за дверью.

Собственно, в комнате было так темно, что я не мог разглядеть его лица и определил, что это Роберт, исключительно по силуэту. Он был парнем крупным, но в сравнении со мной, а не с Андре.

За окном продолжала бушевать гроза. Сверкали молнии, не переставая гремел гром.

Он пересекал комнату, не поворачивая головы ни вправо, ни влево.

Судя по поведению Роберта, он еще больше, чем раньше, напоминал сомнамбулу, его притягивал зов грозы. Он остановился перед стеклянной дверью на балкон.

«Если гроза еще с минуту не убавит своего буйства, отвлекая Роберта и заглушая шорох моих движений, — подумал я, — пожалуй, я успею выскочить из своего убежища, нырнуть в коридор, избежав конфронтации, попасть-таки на лестницу и покинуть отель».

И я уже шагнул вперед, чтобы выглянуть за дверь и убедиться, что Датура и Андре находятся далеко и коридор пуст, но очередной залп молний и громовая канонада привели к тому, что мои ноги прилипли к полу. Каждая вспышка освещала Роберта и отбрасывала его отражение на стеклянные половинки балконной двери. Лицо его было белым, как маска актера театра Кабуки, но глаза — еще белее — сверкали ярко-белыми пятнами, отражающими свет молний.

Я сразу же подумал о мужчине-змее, труп которого нашел в ливневом тоннеле, с закатившимися под веки глазами.

Новые вспышки вновь и вновь открывали мне отражения этих белых глаз, и я стоял, не в силах шевельнуться, парализованный пробившим меня до мозга костей ужасом, даже когда Роберт повернулся ко мне.

Глава 45

Повернулся медленно, без резкости, свидетельствующей о том, что за этим поворотом последует немедленная атака.

Теперь молнии не освещали его лицо, зато подсвечивали силуэт. Небо, огромный галеон со множеством черных парусов, сигналило и сигналило, словно пыталось вновь привлечь его внимание. Гремел гром.

Теперь, когда Роберт стоял ко вспышкам молний спиной, а не лицом, его глаза не сияли лунно-белым светом. Тем не менее, пусть тени полностью скрывали черты лица, глаза вроде бы фосфоресцировали, я различал эти молочные бельма, словно у человека, ослепленного катарактами.

И пусть разглядеть я ничего не мог, я чувствовал, что глаза его закатились под веки и зрачков не видно вовсе. Конечно, такую картину могло нарисовать мне мое воображение, потрясенное увиденным ранее, когда Роберт стоял лицом к балконной двери.

Приняв стойку а-ля чиф Портер, я направил ружье на Роберта, целя низко, потому что отдача могла вздернуть ствол.

Независимо от того, какими на самом деле были глаза Роберта, белыми, как сваренные вкрутую яйца, серо-синими с налитыми кровью белками (как в номере 1242), где я впервые его увидел, я не сомневался: он не просто знает о моем присутствии, но может меня видеть.

И однако, его поведение да и поза (плечи ссутулены, руки висят плетьми) говорили о том, что, увидев меня, он не превратился в машину убийств. Складывалось ощущение, что он вдруг перестал понимать, где находится и с какой целью.

Я даже начал думать, что он зашел в этот люкс не потому, что искал меня, но совсем по другой причине, а то и без всякой причины. И теперь, нечаянно столкнувшись со мной, стоял, обиженный тем, что нашу конфронтацию необходимо каким-то образом разрешить.

Этим дело не закончилось: я услышал долгий выдох усталости, я бы даже сказал, крайнего утомления.

И, насколько я мог вспомнить, то был первый звук, который сорвался с его губ: выдох, жалоба.

Его необъяснимое нездоровье и мое нежелание открывать огонь в отсутствие непосредственной угрозы собственной жизни создали странную тупиковую ситуацию. Двумя минутами раньше я и представить себе не мог, что такое возможно.

Меня прошиб пот. Не могли мы вот так стоять друг против друга до скончания веков. Кто-то должен был нарушить хрупкое равновесие.

Когда Роберт только отвернулся от окна, он мог бы сразу открыть огонь, одновременно упав и покатившись по полу, чтобы избежать попадания дроби при моем ответном выстреле. Я не сомневался, что он был опытным киллером, знающим, что и когда нужно делать. Его шансы убить меня были гораздо выше моих хотя бы ранить его.

Пистолет оттягивал его руку вниз, как якорь, когда он укоротил разделявшее нас расстояние на два шага, не угрожая, более того, вроде бы умоляя меня что-то сделать. То были шаги тяжеловоза, жеребца, который привык ходить под тяжеловооруженным рыцарем. Он словно оправдывал титул, полученный от Датуры, — Cheval. Меня тревожило, что Андре может зайти в люкс следом за Робертом, неудержимый, как локомотив, с которым я его ассоциировал.

Роберт мог стряхнуть нерешительность или те чары, что вызывали его бездеятельность. И тогда я бы попал под их перекрестный огонь.

Хотя он приближался, рассмотреть его лицо не удавалось. И тем не менее у меня сохранялось ощущение, что у него не глаза, а бельма.

Еще один звук исторгся из него, как мне поначалу показалось, какой-то вопрос. Повторился, уже напоминая кашель.

Наконец рука с пистолетом начала подниматься.

У меня сложилось впечатление, что оружие он поднимал не для того, чтобы убить, а подсознательно, словно забыв, что держит его. С учетом того, что я о нем знал (преданность Датуре, жажда крови, несомненное участие в жестоком убийстве доктора Джессапа), ждать дальше, пока его намерения окончательно прояснятся, я не мог.

Отдача едва не сшибла меня с ног. Первый заряд дроби впечатления на него не произвел, во всяком случае, пистолет он из руки не выпустил. Я перезарядил помповик, выстрелил вновь, и половинки стеклянной двери на балконе разлетелись вдребезги. Должно быть, основной заряд прошел выше и в стороне от Роберта. Я вновь перезарядил помповик и выстрелил в третий раз. После этого выстрела его отбросило на балкон через дыру, образовавшуюся на месте стеклянной двери.

Оружие он по-прежнему не бросал, но и не использовал его, так что я сомневаюсь, что четвертый выстрел был столь уж необходим. Поскольку из трех первых два попали точно в цель.

Но я поспешил за ним, торопясь покончить с Робертом, словно ружье контролировало меня и жаждало полной разрядки. Четвертый выстрел сбросил его с балкона.

Остановившись в дверях, среди осколков стекла, я увидел то, что ранее скрывали от меня дождь и сумрак. Внешняя часть балкона при землетрясении обвалилась, утащив с собой вниз и ограждение.

Если после трех точных попаданий из помповика в Роберте еще оставалась жизнь, падение с двенадцатого этажа точно отправило его в мир иной.

Глава 46

После убийства Роберта ноги у меня подогнулись, голова пошла кругом, но вот тошнота, как я ожидал, к горлу не подкатила. Он был, в конце концов, Cheval Роберт, а не хороший муж, добрый отец или добропорядочный гражданин.

Более того, мне показалось, он хотел, чтобы я это сделал. И смерть принял с радостью.

Пятясь от балкона и дождя, который хлынул в разбитую дверь, я услышал крики Датуры. Она находилась на двенадцатом этаже, но где-то далеко, однако крики набирали силу, словно приближающаяся сирена. Как я понял, она бежала на звуки выстрелов.

Если бы я попытался добраться до лестницы, меня бы, скорее всего, перехватили в коридоре. В том, что у нее и Андре есть оружие, сомневаться не приходилось. И у меня не было оснований верить, что они, как Роберт, не решатся пустить его в ход.

Гостиную люкса я предпочел спальне, которая находилась по правую руку от входной двери. В этой комнате было темнее: окна меньше, да их еще наполовину закрывали портьеры, палка, на которой они висели, не свалилась при землетрясении.

Я не собирался искать место для укрытия. Мне лишь требовалось время, чтобы перезарядить ружье.

Помня о выстрелах, которые привлекли их внимание, они входили бы в гостиную очень осторожно. Скорее всего, сначала постарались бы залить ее свинцом.

И мне хотелось подготовиться к встрече с ними до того, как первый из них шагнет в соседнюю комнату. Подготовиться, насколько возможно. Арсенала у меня при себе не было. Только четыре патрона.

Если удача была на моей стороне, они не знали, какой номер обыскивал Роберт и вообще искал ли он меня. Только по звуку выстрелов они не могли определить, из-за какой они донеслись двери.

А если бы они решили обыскать все номера короткого коридора, у меня, возможно, появился бы шанс покинуть двенадцатый этаж. Датура выкрикнула мое имя. Она находилась гораздо ближе, если не в люксе, где я прятался, то на пересечении коридоров. Она звала меня не для того, чтобы предложить стакан молочного коктейля или газировки, но по голосу чувствовалось, что она скорее взволнована, чем разозлена.

Казенник, ствольная коробка и ствол были теплыми после недавних выстрелов.

Я привалился к стене. Меня передернуло, когда я вспомнил, как Роберт падал с балкона. Выудив из кармана джинсов первый патрон, я неуклюже пытался вставить его в казенник.

— Ты меня слышишь, Одд Томас? — кричала Датура. — Ты меня слышишь, друг мой?

Казенник сопротивлялся, не желал впускать в себя патрон, руки у меня начали дрожать, отчего задача, которая стояла передо мной, только усложнилась.

— Что это было? — кричала она. — Это был полтергейст, дружище?

Стычка с Робертом привела к тому, что меня прошибло потом. От голоса Датуры пот превратился в лед.

— Это было так круто, такое действительно заводит! — заявила она, по-прежнему откуда-то из коридора.

Решив, что казенник я заряжу в последнюю очередь, я попытался вставить патрон через зарядный торец цилиндрического подствольного магазина.

Мои потные пальцы дрожали, вот патрон из них и выпал. Я почувствовал, как он ударился о мою правую кроссовку и отскочил.

— Ты заманил меня в ловушку, Одд Томас? Заставил давить на старушку Мариан, пока она не взорвалась?

Датура ничего не знала о Короткой Стрижке. Что ж, пусть думает, что на ней отыгралась душа просто симпатичной, а не достаточно симпатичной официантки коктейль-холла.

Присев в темноте на корточки, ощупывая пол вокруг, я боялся, что патрон куда-нибудь закатился и, чтобы найти его, придется включать фонарик. Мне требовались все четыре патрона. И когда я все-таки его нашел, то облегченно выдохнул.

— Я хочу повторного представления! — кричала она.

Сидя на корточках, поставив ружье между ног, я пытался вставить патрон в магазин, сначала одним концом, потом другим, но зарядный торец, если это был зарядный торец, не желал его принимать.

Задача-то казалась простой, очень простой, куда труднее разбить яйцо над сковородой, оставив целым желток, но, очевидно, она была не так-то проста для человека, который не привык заряжать оружие в темноте. Мне требовался свет.

— Давай еще раз разозлим эту тупую мертвую суку!

Подойдя к окну, я чуть отодвинул ветхую портьеру.

— Но на этот раз, друг мой, я буду держать тебя на поводке.

До темноты оставался час-другой, но гроза съела большую часть света. Однако оставшегося хватило, чтобы я разглядел ружье и его основные компоненты.

Я достал из кармана второй патрон. Попытался вставить в магазин. Напрасный труд.

Положив патрон на подоконник, достал третий. До сих пор не понимая, что происходит, попытал счастья с четвертым.

— Ты и Дэнни-Урод отсюда не выйдете. Слышишь меня? Выхода отсюда нет.

Патроны, которые я нашел в ванной, рядом с раковиной, предназначались для ружья другого калибра.

И теперь ружье, которое я держал в руках, могло послужить только дубинкой.

Я оказался посреди знаменитой реки не только без весла, но и без лодки.

Глава 47

Раньше я думал, что придет день, когда я оставлю кухню и займусь продажей автомобильных покрышек. Я даже провел какое-то время в магазине «Мир покрышек», расположенном неподалеку от торгового центра «Зеленая луна», и все тогда казалось ясным и понятным.

Когда продаешь автомобильные покрышки, по окончании рабочего дня нет необходимости задаваться вопросом, а сделал ли ты что-то значимое. К тебе приходили люди, на автомобилях которых истерлась резина. От тебя они уезжали на переобутых колесах.

Американцы обожают мобильность и чувствуют себя не в своей тарелке, если ее лишены. Продажа автомобильных покрышек — не только хороший бизнес, но и способ освободить человека хотя бы от одного повода для тревоги.

Хотя продажа автомобильных покрышек не подразумевает долгого и жаркого торга из-за цены, как происходит при сделках по купле-продаже недвижимости или партий оружия, я опасался, что торговля автомобильными покрышками будет отнимать слишком много эмоций. Если бы сверхъестественная часть моей жизни состояла лишь из ежедневного общения с Элвисом, переход на новую работу, в «Мир покрышек», имел бы смысл, но, как вы сами видите, Элвис — далеко не единственный призрак, с которым мне приходится иметь дело.

До похода в «Панаминт» я полагал, что со временем вернусь в ресторан Терри Стэмбау и вновь встану у гриля. Но если выяснится, что блюда быстрого приготовления действуют мне на нервы, тогда я всегда смогу реализовать мечту своей жизни, уйти в «Мир покрышек», не продавать их, а устанавливать на колеса.

Этот грозовой день в пустыне многое переменил во мне. У каждого из нас должны быть свои цели, свои грезы, и мы должны стремиться их реализовать. Мы, однако, не боги, нам не дано творить будущее по собственному желанию. И дорога, которую прокладывает нам мир, учит человечности, если, конечно, мы хотим учиться.

Стоя в пахнущей плесенью комнате заброшенного отеля, глядя на ставшее бесполезным ружье, слушая обуянную жаждой убийства сумасшедшую женщину, заявляющую, что мою судьбу решать будет она, отдав оба шоколадных батончика, я, конечно, чувствовал себя подавленным. Возможно, не таким подавленным, как Злой Койот, когда находит себя под тем самым валуном, которым хотел раздавить Бегающую Кукушку, но все-таки подавленным.

— Ты знаешь, почему тебе отсюда не выбраться, друг мой?! — кричала она.

Я не стал спрашивать, в полной уверенности, что она и так мне все скажет.

— Потому что я знаю о тебе все. Все-все. Я знаю, что это работает в обе стороны.

Смысла ее заявления я не понял, но загадочностью оно не превосходило многие другие, сделанные ею раньше, поэтому я не стал прилагать особых усилий, чтобы попытаться его истолковать.

Меня интересовал другой вопрос: когда она перестанет кричать и начнет меня искать. Может, Андре уже прокрался в люкс, и ее крики в коридоре служат только одной цели: заставить меня думать, что топор еще не занесен над моей шеей.

И тут, словно прочитав мои мысли, она добавила:

— Мне нет необходимости искать тебя, Одд Томас, будь уверен.

Положив ружье на пол, руками я стер с лица пот, потом вытер руки о джинсы. По ощущениям я не мылся уже шесть дней, и не было никакой надежды на воскресную баню.

Я всегда ожидал, что умру чистым. В моем сне, когда я открывал белую филенчатую дверь и мне протыкали шею, я был в чистой футболке, отглаженных джинсах, только что надетом нижнем белье.

— Искать тебя слишком рискованно. У меня нет никакого желания получить пулю в лоб! — крикнула Датура.

С учетом того, в какие истории я то и дело попадаю, совершенно непонятно, откуда это у меня, ожидание, что я умру чистым. Теперь, когда я задумался об этом, по всему выходило, что это какой-то удивительный, совершенно несвойственный мне самообман.

Фрейд наверняка отлично бы провел время, анализируя мой «должен-умереть-в-чистоте» комплекс. Но что Фрейд понимал в жизни?

— Психический магнетизм! — выкрикнула она, и вот тут, пожалуй, я прислушался. — Психический магнетизм работает в обе стороны, друг мой.

Настроение у меня и так было не лучшее, а после ее слов упало еще больше.

Когда я нацеливаюсь на какую-то цель, то просто кружу по городу, и мой психический магнетизм в большинстве случаев выводит меня на нужного мне человека, но иногда, если я много думаю о ком-то, пусть активно и не ищу его, срабатывает тот же механизм: этого человека тянет ко мне, пусть он об этом и не подозревает.

Когда психический магнетизм срабатывает с точностью до наоборот, без моего активного участия, я не контролирую процесс… и потому меня могут ждать самые неприятные сюрпризы. Из всего, что Дэнни мог рассказать Датуре, как раз вот этого ей знать и не следовало.

Ранее, если плохиш оказывался в непосредственной близости от меня благодаря обратному психическому магнетизму, для него это был такой же сюрприз, что и для меня. То есть хотя бы в этом мы оказывались на равных.

Вместо того чтобы бегать из номера в номер, с этажа на этаж, Датура намеревалась стоять на месте, естественно, настороже, чтобы не мешать моей ауре (или как там называется та моя часть, что генерирует этот психический магнетизм) притягивать меня к ней. Она и Андре могли прикрыть обе лестницы, изредка проверяя, нет ли шума в лифтовых шахтах, и ждать, пока она не окажется рядом со мной (или за спиной у меня), потому что, как поется в песне Уилли Нельсона, «она всегда в моих мыслях».

И пусть я сумел бы исхитриться и найти еще один выход из отеля, помимо лестниц и лифтовых шахт, избежать еще одной встречи с ней, прежде чем обрету свободу, скорее всего, не представлялось возможным. В сложившейся ситуации она становилась моей судьбой.

Если вы выпили лишнюю кружку пива и вам хочется поспорить, тогда вы можете сказать: «Не будь идиотом, Одд. Всего-то тебе нужно — не думать о ней!»

Представьте себе, как в солнечный летний день вы бежите босиком, беззаботный, как дитя, и тут ваша нога наступает на старую доску, и шестидюймовый гвоздь, торчащий из нее, протыкает вам стопу. Нет никакой необходимости менять планы на день и искать врача. Все у вас будет хорошо, если не думать о том, что большой, острый, ржавый гвоздь торчит из ноги.

Вы играете в гольф, вам нужно пройти все восемнадцать лунок, но после одного удара мяч улетает в густую траву. Вы пытаетесь его достать, и вас кусает гремучая змея. Нет никакой необходимости набирать «911» по мобильнику. Вы уверенно пройдете оставшиеся лунки, если сможете сконцентрироваться на игре и забыть про змеиный укус.

Независимо от того, сколько пива вы выпили, полагаю, вам уже понятно, о чем я. Датура стала гвоздем, проткнувшим мне стопу, змеей, ядовитые зубы которой впились мне в руку. При сложившихся обстоятельствах я мог не думать об этой женщине с тем же успехом, как, находясь в одной комнате с разозленным, голым борцом сумо, не замечать его присутствия.

Но по крайней мере она рассказала мне о своих намерениях. Теперь я знал, что ей известно об обратном психическом магнетизме. Она могла напасть на меня, застав врасплох, но, умирая, я бы точно знал, благодаря чему ей удалось отрубить мне голову и напиться моей крови.

Она перестала кричать.

Я ждал, вслушиваясь в нервирующую меня тишину.

Под ее крики не думать о ней было гораздо проще, чем теперь, когда она замолчала.

Барабанная дробь дождя. Гром. Надгробная песнь ветра.

Оззи Буну, моему наставнику и писателю, понравилась бы такое сочетание слов. Надгробная песнь ветра.

Пока я играл в прятки с безумной женщиной в наполовину сожженном отеле, Оззи, скорее всего, сидел в своем уютном кабинете, пил густой горячий шоколад, ел ореховые пирожные и, возможно, уже писал первый роман детективной серии, главным героем которой стал человек, понимающий язык животных. Возможно, роман этот назывался «Надгробная песнь по хомячку».

Но сейчас, разумеется, ветер исполнял надгробную песнь по Роберту, который, нашпигованный свинцом и с переломанными костями, лежал двенадцатью этажами ниже.

Мне совершенно не хотелось возвращаться в коридор. Но, с другой стороны, совершенно не хотелось и оставаться в гостиной люкса, где я в тот момент находился.

Помимо бумажных салфеток, бутылки воды, нескольких других предметов, которые не представляли никакой ценности для человека, оказавшегося в такой ситуации, как я, у меня в рюкзаке лежал складной рыбный нож. Самое острое лезвие не чета ружью, при условии, что оно было у Датуры, но все лучше, чем бросаться на нее с пачкой бумажных салфеток.

Я никого не смог бы ударить ножом, даже Датуру. Использование стрелкового оружия для меня уже мука, а ведь оно позволяет убивать на расстоянии. Выстрел убивает опосредствованно, убийство ножом — дело почти интимное. Убить Датуру ножом, перепачкаться в ее крови, которая хлынет на рукоятку, на руку… для этого требовался другой Одд Томас, из параллельной реальности, более жестокий, чем я, и менее озабоченный чистотой.

Вооруженный только голыми руками и решимостью, я вернулся в среднюю комнату люкса.

Ни Датуры, ни Андре.

Никого не обнаружил и в коридоре, где она только что кричала.

Выстрелы заставили ее прибежать с северного конца коридора. Вполне возможно, что и раньше она охраняла северную лестницу, а теперь вернулась на нее.

Я посмотрел на южную лестницу, но если Андре где-то и поджидал меня, то именно там. У меня была решимость, у Андре — мышцы, и, если бы нам пришлось вступить в кулачный бой, он превратил бы меня в кашу-размазню.

Датура не знала, где я нахожусь, когда кричала, стоя в этом самом коридоре. Не знала наверняка, что я ее слышу. Но насчет своих планов она сказала правду: никаких поисков, одно лишь терпение, расчет на обратный психологический магнетизм.

Глава 48

Лестницы и лифтовые шахты ничем мне помочь не могли, оставалось только понять, какие возможности может предложить двенадцатый этаж.

Я подумал о килограмме гелигнита, или как он там назывался в наши дни. Такого количества взрывчатки вполне хватило бы для того, чтобы превратить в груду развалин большой дом, и, уж конечно, оно могло сослужить хоть какую-то службу молодому человеку, оказавшемуся в столь отчаянном положении, как я.

Хотя меня не обучали обращению со взрывчатыми веществами, я обладаю сверхъестественными способностями. Да, благодаря моему дару я попал в эту передрягу, но он же мог вытащить меня из нее, при условии, что не погубит.

У меня также была американская душа, для которой не существовало непреодолимых препятствий, и этот фактор не следовало недооценивать.

Согласно историческим фактам, почерпнутым мною из кинофильмов, Александр Грэм Белл, повозившись с банками и проволокой, изобрел телефон с помощью своего помощника Ватсона, который также помогал раскрывать преступления Шерлоку Холмсу, и достиг большого успеха, несмотря на то что девяносто минут куда менее талантливые люди шпыняли его и говорили «нет».

Точно такие же неталантливые люди шпыняли и говорили «нет» Томасу Эдисону, еще одному великому американцу, который изобрел лампу накаливания, фонограф, первую кинокамеру для звукового кино, алкалиновую батарейку и много еще чего все за те же девяносто минут и при этом выглядел, как Спенсер Трейси.

В моем возрасте, тогда Эдисон выглядел, как Микки Руни, он уже изобретал полезные вещи и научился игнорировать негативизм тех, кто говорил ему «нет». Эдисон, Микки Руни и я были американцами, отсюда следовал вывод: повозившись с компонентами развалившейся бомбы, я мог собрать более-менее полезное оружие.

А кроме того, другого выхода я не видел.

Осторожно пройдя основным коридором и нырнув в номер 1242, где держали Дэнни, я включил фонарик, чтобы обнаружить, что Датура забрала взрывчатку. Может, не хотела, чтобы она попала мне в руки, может, собиралась как-то использовать, может, из сентиментальных побуждений, дабы сохранить как сувенир.

Я не видел особого смысла в том, чтобы размышлять над причиной, заставившей Датуру забрать взрывчатку, поэтому выключил фонарик и переместился к окну. При слабом свете уходящего дня занялся спутниковым телефоном Терри, который Датура дважды хряпнула о каменную панель вокруг раковины.

Когда откинул крышку, экран осветился. Я бы обрадовался, если бы увидел логотип оператора, узнаваемую картинку, какую-нибудь информацию. Вместо этого видел синевато-желтый прямоугольник.

Набрал семь цифр, номер мобильника чифа Портера, но они не высветились на экране. Я все равно нажал на кнопку «SEND» и прижал телефон к уху. Ничего не услышал.

Если бы я жил на столетие раньше, то принялся бы возиться с детальками и проводочками в надежде получить на выходе что-нибудь работоспособное, но в наши дни коммуникационная техника слишком уж сложная.

Разочаровавшись в номере 1242, я вышел в коридор. Через открытые двери номеров в него теперь попадало куда меньше света, чем даже полчаса тому назад. В коридоре, похоже, стемнело бы за час до того, как сумерки наступили за пределами отеля.

Меня не оставляло пренеприятное ощущение, что за мной постоянно наблюдают, а потому, пусть я ничего не мог разглядеть на расстоянии пары шагов, в коридоре фонарик я не зажигал. У Андре и Датуры было оружие. Свет фонаря превратил бы меня в мишень.

А вот в каждом номере, закрыв за собой дверь, я полагал, что включенный фонарик опасности не представляет. Некоторые из номеров я осмотрел раньше, когда искал место, где смог бы спрятать Дэнни. Тогда не нашел в них то, что искал, и теперь эти номера тоже ничем меня не порадовали.

Где-то в глубине сердца (в уголке, в котором до сих пор жила вера в чудеса) я надеялся найти чемодан давно умершего гостя, который привез с собой заряженный пистолет. Хотя я согласился бы и на оружие, но более предпочтительным был другой вариант: грузовой лифт, расположенный в отдалении от пассажирских лифтов, или достаточно просторный кухонный лифт, при помощи которого блюда с кухни поступали на любой этаж.

В результате я нашел служебный чулан глубиной десять футов и шириной четырнадцать. Полки наполняли чистящие средства, кусочки мыла для постояльцев, туалетная бумага, запасные лампочки. На полу стояли пылесосы, ведра, швабры.

Автоматическая система пожаротушения, которая не сработала во многих местах, здесь все залила водой, а может, просто прорвало трубу. Часть потолка, напитавшись водой, рухнула.

Я быстренько осмотрел содержимое полок. Отбеливатель, аммиак, другие распространенные бытовые средства, смешанные в определенных пропорциях, могли превращаться во взрывчатку, дымовые бомбы, отравляющие газы. К сожалению, я нужных формул не знал.

Учитывая, как часто я попадаю в опасные ситуации и тот факт, что по характеру я — далеко не ходячая машина смерти, мне следовало более настойчиво осваивать науку уничтожения и убийства. Интернет предоставляет такую информацию любому, у кого возникает желание с ней ознакомиться. И в наши дни серьезные университеты предлагают курсы, а то и целые программы по философии анархизма и ее практическому применению.

Однако, когда дело доходит до самообучения, я, должен признать, становлюсь крайне разборчивым. С удовольствием буду экспериментировать с тестом для оладий, но точно не стану тратить время на заучивание шестнадцати способов получения нервнопаралитического газа. Лучше прочитаю очередной роман Оззи Буна, чем стану осваивать удар ножом в сердце. Но я ведь никогда и не говорил, что у меня нет недостатков.

Мое внимание привлекла крышка люка в той части потолка, которая не обвалилась. Когда я дернул за свисающую вниз веревку, крышка застонала, заскрипела, но открылась, и с ее обратной стороны к полу спустилась складная лестница.

Поднявшись наверх, в свете фонаря я увидел, что попал в технологический короб шириной в четыре и высотой в пять футов, проходящий между двенадцатым и тринадцатым этажом. Вдоль него тянулось множество медных и пластиковых труб, проводов, воздуховодов, тут же стояло оборудование систем подогрева, вентиляции, кондиционирования воздуха.

Я мог исследовать эту ранее неведомую мне территорию или вернуться вниз и выпить аммиачно-отбеливающий коктейль.

Поскольку ломтиков только что нарезанного лайма при мне не было, я залез в короб, поднял лестницу и закрыл за собой крышку люка.

Глава 49

Согласно легенде, все африканские слоны, когда они понимают, что скоро умрут, идут на некое кладбище, до сих пор не найденное человеком, находящееся глубоко в джунглях, где и высится гора костей и бивней.

Между двенадцатым и тринадцатым этажом развлекательного комплекса «Панаминт» я и обнаружил такое кладбище, только не слонов, а крыс. Ни одной живой не встретил, зато нашел сотни покинувших этот мир и перебравшихся в другой, где их ждал вечный сыр.

Они умирали группами по три-четыре, хотя в одном месте я увидел чуть ли не двадцать трупиков. Предположил, что все они задохнулись в дыму в ночь катастрофы. По прошествии пяти лет от них остались только черепа, кости, обрывки шерстки да иногда хвост.

До этого открытия я и представить себе не мог, что крысиные трупы вызовут у меня приступ меланхолии. Столь внезапная смерть этих шустрых зверьков навеяла грусть. Разом оборвались мечты об остатках пищи, которые они могли найти в номерах. Была поставлена точка на жарких ночах неистового совокупления. Крысиное кладбище, так же как и ненайденное слоновье, говорило о бренности этого мира.

Нет, я не оплакивал их судьбу. К горлу даже не подкатил комок. Однако всю жизнь я был верным поклонником Микки Мауса, вот на меня и подействовал этот крысиный апокалипсис.

Копоть покрывала многие поверхности, но ничего сгоревшего я не видел. Огонь бушевал в других местах, а этот технологический короб пощадил, как и двенадцатый этаж.

Высота короба составляла почти пять футов, поэтому мне не пришлось ползти, и в путешествие по нему я отправился, пригнувшись. Поначалу я не знал, что надеюсь найти, но потом сообразил, что вертикальные желоба, по которым распространялся огонь, могли также обеспечить мне спуск.

Количество оборудования меня потрясло. Поскольку термостат в каждом номере настраивался индивидуально, воздух поступал в него через отдельный блок-кондиционер. Эти блоки-кондиционеры соединялись с четырьмя магистралями, по которым циркулировала очень холодная и очень горячая вода. Все эти блоки-кондиционеры обслуживались специальными насосами, увлажнителями, бачками отбора излишней воды, образуя некий лабиринт, который напоминал мне уставленную всякой и разной техникой поверхность одного из массивных космических кораблей в «Звездных войнах», в металлических каньонах которого звездные воины сражались друг с другом.

Здесь же вместо звездных воинов я видел пауков и сотканные ими огромные паутинные поля, сложностью рисунка не уступающие галактическим спиралям, банки из-под газировки, брошенные кем-то из ремонтников, пластиковые контейнеры из-под ленча, купленного в одном из кафе быстрого обслуживания, и все тех же дохлых крыс. А потом обнаружил желоб, который мог помочь мне выйти из «Панаминта».

Квадратная шахта размерами пять на пять футов, со стенами из гофрированного металла поднималась вверх на четыре этажа и уходила вниз, в темноту, которую не мог пробить луч моего фонаря.

Трубы и воздуховоды полностью занимали три стены и половину четвертой. Оставшуюся половинку отвели под лестницу, по которой могли спускаться и подниматься ремонтные рабочие.

Желоб находился далеко от лифтовых шахт. Если Датура и Андре старались держать шахты под контролем, по этому желобу я мог спускаться совершенно спокойно: они бы меня не услышали.

На трех других стенах также имелись опоры для ног и кольца, за которые ремонтник мог зацепить страховочную цепочку.

А по центру желоба, закрепленная на самом верху, вниз уходила нейлоновая веревка толщиной в полдюйма, такая же, какими пользуются альпинисты. Массивные узлы, расположенные с интервалом в один фут, могли служить опорами для рук. Эту веревку, похоже, заменили после пожара, возможно, сотрудники службы спасения.

Я предположил, что веревка служила дополнительной страховкой. Если человек все-таки срывался с лестницы или опоры для ног и страховочная цепочка не помогали, за нейлоновую веревку он мог ухватиться уже в свободном полете.

Хотя у меня меньше обезьяньих генов, чем требовалось для успешного спуска по технологическому желобу, альтернативы я не видел. Иначе мне пришлось бы ждать материнского корабля, который по лучу поднял бы меня на борт… и в результате в отдаленном будущем меня нашли бы здесь. Не то чтобы меня, но мои кости и джинсы, на крысином кладбище.

Луч моего фонарика потускнел. Я заменил батарейки, достав запасные из рюкзака.

С помощью держалки-липучки закрепил фонарик на левом предплечье.

Сунул нож в один из карманов.

Выпил полбутылки воды, которую не оставил Дэнни, и задался вопросом, как он там. Выстрелы из ружья, должно быть, напугали его. Он, вероятно, подумал, что я мертв.

Может, я действительно умер, только еще не знаю об этом.

Я спросил себя, а не нужно ли отлить. Вроде бы такого желания пока не возникало.

Не найдя других доводов для задержки, оставив рюкзак на крысином кладбище, я начал спуск по вертикальному желобу.

Глава 50

На кабельном канале с очень большим номером, который, кажется, назывался «Дерьмо, которое по TV больше никто не показывает», однажды я видел древний сериал об искателях приключений, которые спустились к центру Земли и открыли там подземную цивилизацию. Естественно, империю зла.

Император напоминает Мина Безжалостного и собирается устроить войну с поверхностным миром и захватить его, как только будут разработаны лучи смерти. Или когда его огромные ногти удлинятся еще больше и будут соответствовать статусу правителя всей планеты. Выполнение любого из этих условий будет означать начало войны.

Подземный мир населен обычными ворами и бандитами, но есть еще два или три вида мутантов, женщины ходят в рогатых шляпах, и, само собой, там обитают динозавры. Фильм снимали за десятилетия до изобретения компьютерной анимации, так что роль динозавров выполняли даже не пластилиновые модели, а игуаны. На них что-то наклеивали, чтобы они выглядели даже более страшными, чем динозавры, но с первого взгляда становилось ясно, что это несчастные, затравленные игуаны.

Спускаясь по лестнице, переступая с перекладины на перекладину, я прокручивал в памяти сценарий сериала, пытаясь сосредоточиться на абсурдных усах императора, на одной ну очень забавной расе мутантов, похожих на карликов в кожаных штанах, вспоминал обрывки диалогов главных героев, их крайне неудачные попытки шутить, динозавров-игуан.

Но мои мысли продолжали возвращаться к Датуре, этому ржавому гвоздю в ноге, к Датуре, к обратному психическому магнетизму, к тому моменту, когда она вспорет мне живот и вытащит из желудка амулет. Не радовала, ой, не радовала меня такая перспектива.

И воздух в желобе оказался похуже, чем, скажем, на двенадцатом этаже, который хоть чуть-чуть, но продувался через разбитые окна. Здесь пахло теми же гарью, расплавленным пластиком, обожженным металлом, плесенью, серой, но запахи эти настолько настоялись за прошедшие годы, что воздух, казалось, становился все гуще. Еще немного, и его можно будет пить.

Время от времени к желобу подходили широкие горизонтальные трубы, иногда из них тянуло легким ветерком. Этот воздух пах иначе, чем в желобе, но не лучше.

Дважды тошнота подкатывала к горлу. И мне приходилось прерывать спуск, чтобы справиться с рвотным рефлексом.

Вонь, клаустрофобический эффект печной трубы, запахи химикалий и плесени привели к тому, что голова у меня пошла кругом, когда я спустился всего на четыре этажа.

И даже зная, что все это — плоды моего разыгравшегося воображения, я не мог не задаться вопросом, а не лежит ли на дне желоба пара трупов (человеческих — не крысиных), которых не нашли ни пожарные, ни спасатели. И не вдыхаю ли я запахи еще не до конца разложившихся тел.

Чем ниже я спускался, тем ощутимее крепла во мне решимость не светить фонарем вниз. Я боялся, что на дне желоба увижу не только два трупа, но стоящую на них улыбающуюся женщину.

Кали всегда изображают обнаженной, бесстыдной. Частенько костлявой и высокой. Из открытого рта торчит длинный язык, видны два клыка. Ее красота — красота ужаса, которая тем не менее привлекательна.

Каждые два этажа в желоб вливались горизонтальные короба. В местах пересечений мне приходилось перебираться с одной лестницы на другую. Для перехода я использовал нейлоновую веревку. Массивные узлы служили достаточно надежной опорой для ног.

Во всяком случае, мне удавалось перебираться с лестницы на веревку и обратно, несмотря на головокружение и подкатывающую тошноту.

Я подумал, что услышал внизу какое-то движение. Замер, потом сказал себе, что шум этот — эхо моего дыхания, и продолжил спуск.

Нарисованные краской на стене номера показывали, мимо какого этажа я спускаюсь, даже если к желобу не подходил горизонтальный короб. Когда я добрался до второго этажа, моя нога попала во что-то мокрое и холодное.

Вот тут я решился направить луч фонаря вниз и увидел, что нижняя часть желоба заполнена черной водой, на поверхности которой плавает мусор. По этому желобу спуск для меня закончился.

Я поднялся к коробу между вторым и третьим этажом и покинул вертикальную шахту.

Если крысы существовали на этом уровне, то они погибли не потому, что задохнулись, а в яростных языках пламени, которые не оставили после себя даже костей. Здесь пожар бушевал с такой силой, что все поверхности покрывала абсолютно черная сажа, которая поглощала идущий от фонаря свет и ничего не отражала.

То, что когда-то было оборудованием, обеспечивающим подачу воды и воздуха нужной температуры, превратилось в оплавленные глыбы металла. И, как я указал выше, все покрывала сажа, толщина слоя которой кое-где доходила до дюйма, не порошкообразная, не сухая, а вязкая, жирная на ощупь.

Передвижение по этому лабиринту оказалось крайне опасным. Кое-где пол наклонялся: жар был столь силен, что плавился и выгорал бетон.

Воздух здесь пах еще хуже, чем в вертикальном желобе, чем-то мерзким, горьким, и еще казалось, что он разреженный, как на большой высоте. Жирность сажи намекала на исходный продукт, после сгорания которого она образовалась, и, чтобы не думать об этом, я пытался представить себе игуанозавров, но перед мысленным взором появлялась Датура, Датура с ожерельем из человеческих черепов на шее.

Я передвигался где согнувшись, где на четвереньках, иногда ползком, следуя проходам в лабиринте сожженного металла, и думал об Орфее в аду.

Согласно греческому мифу, Орфей спускается в ад, чтобы найти Эвридику, свою жену, которая ушла туда после смерти. Он очаровывает Аида и получает разрешение забрать ее.

Я, однако, не мог стать Орфеем, потому что Сторми Ллевеллин, моя Эвридика, отправилась не в ад, а в куда лучшее место, которое заслужила. Если здесь был ад и я пришел сюда со спасательной миссией, тогда спасти я пытался не чью-то еще, а собственную душу.

Я уже начал приходить к печальному выводу, что люк между коробом и вторым этажом отеля залило расплавленным металлом, когда едва не провалился в дыру в полу. Направил в дыру луч фонаря и увидел остовы полок, вероятно, находившихся в таком же чулане, как и на двенадцатом этаже.

Крышка и лестница превратились в золу. Облегченно выдохнув, я прыгнул вниз, приземлился на ноги, пошатнулся, но устоял.

Вышел в коридор. От стены, кстати, осталась лишь согнутая арматура. Находясь на втором этаже, я мог покинуть отель и без лестниц, которые, безусловно, охраняли Датура и Андре, скажем, выпрыгнув в окно.

Прежде всего луч моего фонаря упал на следы, вроде бы ничем не отличающиеся от тех, что я увидел, когда вошел в «Панаминт». Те самые, что заставили меня подумать о саблезубом тигре.

Потом луч высветил человеческие следы, а вот они привели к Датуре, которая включила свой фонарик в тот самый момент, когда мой нашел ее.

Глава 51

«Какая сука», — подумал я, вне себя от злости.

— Привет, друг мой, — улыбнулась Датура. Фонарь она держала в одной руке, пистолет — в другой.

— Я стояла у северной лестницы, выпила немного вина, расслабилась в ожидании, когда же почувствую твою силу, ты понимаешь, твою силу, притягивающую меня, как и рассказывал Дэнни-Урод.

— Не надо ничего говорить, — взмолился я. — Просто пристрелите меня.

Датура продолжила, пропустив мои слова мимо ушей:

— Я заскучала. Такое со мной случается очень часто. Ранее заметила большие кошачьи следы на золе и пыли у подножия лестницы. Были они и на ступенях. Вот я и решила пойти по ним.

В этой части отеля огонь бушевал с особой яростью. Большинство стен между коридором и номерами выгорело, оставив широкие пространства. Потолок поддерживался стальными опорами, ранее скрытыми бетоном. Годами пыль оседала и оседала на полу, покрывая его ровным ковром, по которому недавно и прошелся мой саблезубый тигр.

— Зверь тут бродил долго. Я так увлеклась кругами, которые он описывал, что совершенно забыла про тебя. Совершенно забыла. И только когда услышала, как ты шебуршишься где-то неподалеку, выключила свой фонарь. Это круто, друг мой. Я думала, что иду за кошкой, а меня потянуло к тебе, хотя я этого совершенно не ожидала. Ты — очень странный тип, знаешь ли.

— Знаю, — признал я.

— Это действительно кошка или следы оставил фантом, которого ты использовал, чтобы привести меня сюда?

— Это действительно кошка, — заверил ее я.

Я страшно устал. И перепачкался, как трубочист. Мне хотелось с этим покончить, вернуться домой, принять ванну.

Нас разделяли двенадцать футов. Будь расстояние на несколько футов меньше, я бы попытался прыгнуть на нее, сбить с ног, отобрать пистолет.

Если бы я мог сделать так, чтобы она продолжала говорить, как знать, может, и представилась бы возможность поменяться ролями. С другой стороны, для того, чтобы она говорила и говорила, от меня ничего и не требовалось.

— Я знаю одного принца из Нигерии, который заявлял, что он — исангома и может после полуночи превращаться в пантеру.

— Почему не после десяти вечера?

— Не думаю, что он вообще мог превращаться. Скорее он лгал, потому что хотел со мной трахнуться.

— Насчет меня можете не волноваться. Я не захочу.

— Должно быть, это была фантомная кошка. С чего настоящей заходить в эту вонючую помойку?

— У западной вершины Килиманджаро, на высоте примерно девятнадцати тысяч футов, лежит иссохший, мерзлый труп леопарда.

— Гора в Африке?

— «Что понадобилось леопарду на такой высоте, никто объяснить не может», — процитировал я.

Она нахмурилась.

— Не понимаю. В чем тайна? Злобный, тупой леопард, он может пойти куда угодно.

— Это строчка из «Снегов Килиманджаро».

Рука с пистолетом дернулась, выражая нетерпение Датуры.

— Рассказ Эрнеста Хемингуэя, — объяснил я.

— Парня, который продает мебель? Какое отношение имеет Хемингуэй ко всему этому?

Я пожал плечами.

— У меня есть друг, которому очень нравятся мои литературные аллюзии. Он думает, что я мог бы стать писателем.

— Вы — геи или как? — спросила Датура.

— Нет. Он невероятно толстый, а у меня сверхъестественные способности, вот и все.

— Дорогой мой, иногда в твоих словах так мало смысла. Ты убил Роберта?

За исключением двух мечей света, которыми мы светили друг мимо друга, второй этаж прятался в темноте. Пока я спускался по вертикальному желобу, а потом пробирался по горизонтальному коробу, дождь вымыл последние остатки света зимнего дня.

Смерти я не боялся, но очень уж не хотелось умереть в этой огромной, закопченной пещере.

— Ты убил Роберта? — повторила она.

— Он упал с балкона.

— Да, после того, как ты его застрелил. — По голосу не чувствовалось, что она расстроена. Собственно, она разглядывала меня с расчетливостью паучихи «черная вдова», прикидывающей, гожусь ли я ей в пару. — Ты очень ловко все скрываешь, но ведь ты, как ни крути, мундунугу.

— С Робертом было что-то не так.

Она нахмурилась.

— Я не знаю, о чем ты. Мои парни не всегда остаются со мной так долго, как мне хотелось бы.

— Не всегда?

— За исключением Андре. Он — настоящий бык, мой Андре.

— Я думал, он конь. Cheval Андре.

— Жеребец до мозга костей, — подтвердила она. — А где Дэнни-Урод? Верни мне его. Такая забавная маленькая обезьянка.

— Я перерезал ему горло и сбросил в лифтовую шахту.

Мои слова возбудили ее. Ноздри раздулись, на грациозной шее запульсировала жилка.

— Почему ты это сделал?

— Он предал меня. Рассказал тебе мои секреты.

Датура облизала губы, словно только что покончила со вкусным десертом.

— Ты такой же многослойный, как лук, дорогой мой.

Я уже решил сыграть с ней в игру мы-одного-поля-ягоды-так-чего-нам-не-объединить-усилия, когда возникла другая возможность.

— Тот нигерийский принц — кусок дерьма, но я уверена, что ты смог бы стать пантерой после полуночи.

— Не пантерой, — ответил я.

— Нет? Тогда кем же ты можешь стать?

— Во всяком случае, не саблезубым тигром.

— Ты можешь стать леопардом, как на Килиманджаро? — спросила она.

— Горным львом.

Калифорнийский горный лев, один из самых опасных хищников на Земле, предпочитает жить в горах и лесах, но хорошо адаптируется и в холмистой местности, где самая высокая растительность — кусты.

Вот и на холмах и каньонах в окрестностях Пико-Мундо, которые чуть ли не сплошь заросли кустами, горные львы прекрасно себя чувствуют и иногда даже решаются заходить на соседние территории, по существу, в настоящую пустыню. Самец горного льва может объявить своими охотничьими угодьями участок в сотню квадратных миль, и ему не нравится сидеть на одном месте.

В горах он кормится оленями и большерогими козлами. На такой пустынной территории, как Мохаве, гоняется за койотами, лисами, енотами, зайцами, грызунами, и такое меню вполне его устраивает.

— Мужские особи весят от ста тридцати до ста пятидесяти фунтов, — сказал я ей. — Они предпочитают охотиться под покровом ночи.

На ее лице отразилось детское ожидание чуда (мне уже довелось это видеть, когда мы собирались спуститься в казино с Думом и Глумом, и, пожалуй, только таким мне лицо Датуры и нравилось).

— Ты собираешься мне показать это?

— Даже днем, если горный лев по каким-то причинам идет, а не отдыхает, люди крайне редко видят его, так бесшумно он передвигается. Может пройти совсем рядом, а его не заметят.

Такой же возбужденной она, похоже, была и на человеческом жертвоприношении.

— Эти следы от лап — они твои, не так ли?

— Горные львы любят уединение и тишину.

— Они любят уединение и тишину, но ты собираешься показать мне само превращение. — Она и раньше требовала чудес, волшебного и невозможного, ледяных пальцев, пробегающих вверх-вниз по позвоночнику. И теперь думала, что этот час настал. — Меня привели сюда не следы фантома. Ты трансформировался… и оставил эти следы сам.

Если бы я был на месте Датуры, а она — на моем, то я бы стоял спиной к горному льву и, естественно, не видел бы, как он крадучись приближается ко мне.

Глава 52

Огромный, с мощными лапами, острыми когтями… Двигался он так медленно, лапы на ковер пыли ставил так осторожно, что пыль, мелкодисперсная, словно тальк, даже не поднималась вокруг них…

Красавец. Коричневато-желтый, с темно-коричневым концом длинного хвоста. С темно-коричневыми ушами и боковинами носа.

Если бы мы с Датурой поменялись местами, она бы, как зачарованная, наблюдала за приближением горного льва.

Хотя я пытался не отрывать глаз от Датуры, горный лев буквально притягивал мой взгляд, и во мне нарастало чувство ужаса.

Моя жизнь была у нее в руках, и все мое будущее состояло из доли секунды, необходимой для того, чтобы пуля покрыла расстояние от дула пистолета до меня, но одновременно я держал в руках ее жизнь. И не мог в полной мере оправдать свое молчание, нежелание предупредить ее о нависшей над ней смертельной угрозе тем, что она целилась в меня.

Если мы полагаемся на дао, с которым рождены, то всегда знаем, как правильно поступить в той или иной ситуации, сделать так, чтобы наше деяние пошло на благо не банковскому счету, а душе. Отойти от дао нас искушают эгоизм, эмоции, страсти.

Я не кривлю душой и абсолютно в этом уверен, говоря, что не испытывал ненависти к Датуре, хотя на то и были причины, но, конечно же, презирал ее. Находил ее отталкивающей, потому что она являла собой классический пример сознательного невежества и нарциссизма, которые характеризуют наше тревожное время.

Она заслуживала тюремного срока. По моему мнению, она заслуживала казни; и в минуту крайней опасности, чтобы спасти себя и Дэнни, я считал себя вправе (считал своей обязанностью) убить ее.

Однако, возможно, никто не заслуживает такой ужасной смерти, какая грозила сейчас Датуре: стать добычей дикого зверя, который намеревался сожрать свою жертву живьем.

Несмотря на обстоятельства, даже под угрозой смерти, наверное, не следовало обрекать Датуру на такую судьбу, благо в руке у нее был пистолет, и с его помощью она, конечно, могла бы спастись.

Каждый день мы идем по лесу морали. Тропинок там много, все они разветвляются, и так часто вдруг выясняется, что мы заблудились, потеряли свой путь.

А когда переплетение тропинок столь сложное, что мы не можем решить, какую выбрать, мы надеемся на знак свыше, который направит нас. Но расчет исключительно на знаки может привести к отказу от всех моральных обязательств, а это ужасный выбор.

Если леопард, замерзший в снегах Килиманджаро, так высоко, что природа отказывается взять его к себе, понимается всеми как знак, тогда и своевременное появление голодного горного льва в сожженном отеле-казино — знак еще более убедительный, просто святой голос, звучащий из неопалимой купины.

Наш мир таинственный. Иногда мы постигаем тайну и отступаем в сомнении, в страхе. Иногда принимаем как должное.

Я вот принял.

Ожидая увидеть мою трансформацию в горного льва, за мгновение до того, как узнать, что она все-таки такая же смертная, как и любой другой человек, Датура почувствовала: что-то за ее спиной привлекает мое внимание. Повернулась, чтобы посмотреть, что именно.

Поворачиваясь, она спровоцировала атаку, встречу с зубами, которые кусают, когтями, которые рвут.

Она закричала, и горный лев прыгнул на нее. От удара пистолет вышибло у нее из руки до того, как Датура успела прицелиться и нажать на спусковой крючок.

И меня уже не удивило, что, покинув руку Датуры, пистолет по широкой дуге полетел в мою сторону, так что мне оставалось лишь протянуть руки, чтобы поймать его в воздухе.

Возможно, горный лев уже нанес ей смертельные раны, но выяснять это я не стал. Едва пистолет оказался у меня в руках, я повернулся и побежал к северной стене здания, к лестнице.

И пусть я не увидел крови Датуры, пущенной львом, ее крики навсегда останутся в моей памяти.

Возможно, швея точно так же кричала под ножами «Серых свиней», возможно, ее крики ничем не отличались от криков детей, убитых в том доме в Саванне.

Обернувшись, я увидел включенный фонарь Датуры, который катался по полу, ударяясь то о горного льва, то о его добычу.

Вдалеке, у южного конца коридора, за чернотой, которая могла являть собой ворота в ад, появилось световое пятно, быстро движущееся в нашу сторону. Андре.

Вопли Датуры прекратились.

Луч фонаря Андре осветил ее и нашел льва. Если у Андре было оружие, в ход он его не пустил.

Обойдя по широкой дуге зверя и его добычу, Андре продолжил движение. Подозреваю, он и не останавливался. Несущиеся под откос локомотивы просто не могут остановиться.

Свет моего фонаря наводил на меня гиганта с куда большей точностью, чем психический магнетизм, но если бы я его выключил, то сразу бы ослеп.

Хотя он еще находился достаточно далеко, а я не мог похвастаться меткостью стрельбы, я выстрелил, раз, другой, третий.

У него тоже был пистолет. И он открыл ответный огонь.

И, конечно же, стрелял куда точнее меня. Одна пуля отрикошетила от колонны слева от меня, вторая просвистела у самого уха.

Я уже понял, что тягаться с ним в стрельбе бессмысленно, повернулся и побежал зигзагом, низко согнувшись.

Двери на лестницу не было, я проскочил дверной проем, помчался вниз.

Миновав лестничную площадку на втором пролете, понял, если я, как он ожидает, побегу на первый этаж, который знаком ему гораздо лучше, чем мне, он меня наверняка поймает, потому что силой и скоростью превосходит меня и далеко не глуп, хотя таковым и выглядит.

Услышав, что он уже на лестнице, понимая, что расстояние между нами сокращается, я пнул ногой дверь первого этажа, но не вбежал в дверной проем.

Вместо этого направил луч вниз, чтобы убедиться, что следующий лестничный пролет ничем не завален, потом выключил фонарь и продолжил спуск.

Дверь, которую я пнул, с треском захлопнулась. Добравшись до лестничной площадки, я, одной рукой держась за перила, направился туда, где еще ни разу не был. Услышал, как Андре распахнул дверь, проскочил на первый этаж.

Я двинулся дальше. Понимал, что выиграл какое-то время, но достаточно скоро он сообразит, что к чему.

Глава 53

Добравшись до подвала, я включил фонарь, увидел, что лестница уходит вниз, не рискнул спускаться дальше. Второй подвальный этаж мог закончиться тупиком.

По моему телу пробежала дрожь, когда я вспомнил ее историю о Гесселе, гестаповском палаче из парижского подвала. В ушах зазвучал обволакивающий голос Датуры: «Я почувствовала руки Гесселя… Он вошел в меня».

Выбрав подвал, я рассчитывал найти гараж или разгрузочные платформы, на которые доставлялось все необходимое для нормальной работы развлекательного комплекса. В любом случае надеялся увидеть ворота, ведущие на волю.

«Панаминтом» я наелся досыта. И предпочитал схлестнуться с Андре на свежем воздухе. Под дождем.

Длинный коридор устилали виниловые плиты. Дверей хватало в каждой из двух бетонных стен. Ни дым, ни огонь до подвала не добрались.

Поскольку двери были белыми, но не филенчатыми, проходя мимо, я проверил несколько комнат. Увидел, что все они пусты. Раньше они использовались как кабинеты или там что-то складировалось. От пожара комнаты не пострадали, и все, что в них было, само собой, вывезли.

Не проникала сюда и едкая вонь, свойственная пожарищам. Я дышал ею столько часов, что теперь чистый воздух буквально резал горло.

Пересечение коридоров предложило мне на выбор три варианта. После короткого колебания я повернул направо, надеясь, что дверь в конце коридора выведет меня в подземный гараж.

И в тот самый момент, когда я добрался до нее, услышал, как Андре с грохотом распахнул дверь на первом этаже, вернувшись на лестницу.

Я тут же выключил фонарь. Открыл дверь, переступил порог, закрыл дверь за собой, оказавшись незнамо где.

Включив фонарик, увидел обтянутые резиной ступени, которые вели вниз.

Замка на двери не было.

Андре мог тщательно обыскать весь подвал. А мог прислушаться к интуиции и двинуться прямо сюда.

Я мог подождать его здесь, в надежде пристрелить раньше, чем он пристрелит меня, когда он распахнет дверь. Или мог спуститься вниз.

Радуясь тому, что сумел поймать пистолет в воздухе, но не решаясь полагать его знаком того, что мне суждено выжить, я поспешил на второй этаж подвала, хотя ранее старался этого избежать.

Две лестничные площадки и три пролета развернули меня на триста шестьдесят градусов и привели в небольшое помещение и к двери внушительного вида. Ее украшали несколько угрожающих надписей, в том числе «ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ». Особо предупреждалось, что посторонним вход воспрещен.

Я принял решение, что не отношусь к категории посторонних, открыл дверь и посветил фонарем. Восемь бетонных ступенек спускались еще на пять футов, в помещение с толстыми бетонными стенами, размером пятнадцать на двадцать футов.

По центру, на платформе, стояло что-то техническое. Возможно, трансформатор, возможно, машина времени. Лично я разницы уловить не мог.

В дальнем конце помещения, на уровне пола, в стену уходил тоннель диаметром в три фута. Вероятно, этот подземный бункер служил для установки взрывоопасного оборудования (трансформаторы-то иной раз взрывались). Но в случае прорыва водопровода тоннель мог пропустить через себя большой объем воды и уберечь от порчи установленное на платформе оборудование.

Не спустившись на второй этаж подвала по главной лестнице, я выбрал ту, что вела исключительно в бункер. И таки оказался в тупике, которого так боялся.

С того момента, как горный лев бросился на Датуру, я рассматривал варианты возможных действий, прикидывал, что пойдет в плюс, что в минус. Но в панике не прислушивался к тихому, ровному голосу моего шестого чувства.

Нет ничего более опасного для меня, чем забыть, что, помимо пяти обычных чувств, у меня есть и шестое. Если я руководствуюсь только первыми пятью или только шестым, то использую лишь половину своего потенциала.

Тупик.

Тем не менее я переступил порог бункера и тихонько закрыл за собой дверь. Проверил наличие замка, сомневаясь, что найду его, и мои сомнения полностью оправдались.

Сбежал по бетонным ступеням, поспешил к тоннелю, вокруг платформы с чем-то техническим. Увидел, что тоннель сворачивает влево и исчезает из виду. Стены были сухими и чистыми. Следов на них я оставить не мог.

Если бы Андре вошел в бункер, он, конечно, заглянул бы в тоннель. Но если бы мне удалось скрыться за поворотом, он едва ли полез бы в глубину. Скорее решил бы, что я сумел опять провести его.

Диаметр в три фута не позволял мне передвигаться согнувшись. Я мог только ползти, пусть и не на животе, но на руках и коленях.

Я сунул пистолет Датуры за ремень, у поясницы, и пополз. От поворота меня отделяли двадцать футов. Фонарь мне не требовался, я его выключил, прицепил к держалке на левой руке и полез в тоннель.

Полминуты спустя, у самого поворота, я вытянулся в полный рост и улегся на бок. Направил луч фонаря назад, изучая пол.

Несколько пятен сажи на бетоне отметили мое продвижение, но только по этим пятнам не было никакой возможности определить, что я заполз в этот тоннель. Следы эти могли появиться на бетоне и пять лет тому назад. Пятнали бетон и следы от воды, и они помогали маскировать сажу.

Вновь в темноте, на руках и коленках, я прополз поворот, а потом еще десять, нет, скорее пятнадцать футов, и остановился в полной уверенности, что от входа в тоннель меня не видно.

Сел поперек тоннеля, привалившись спиной к круглой стене, и принялся ждать.

Где-то через минуту вспомнил старый сериал о тайной цивилизации под поверхностью Земли. Может, этот самый тоннель и вел к подземному городу с женщинами в рогатых шляпах, злому императору и мутантам. Прекрасно. Наверняка там будет лучше, чем в «Панаминте».

Внезапно в моих воспоминаниях о фильме возникла Кали, которой в сценарии точно не было. Кали, с красными от крови губами, с вываленным языком. В руках у нее не было ни удавки, ни топора, ни меча, ни отрубленной головы. Нет, она пришла с пустыми руками, чтобы ей было проще гладить меня, ласкать, подтягивать мою голову к своей для поцелуя.

Один, без костра летнего лагеря и попкорна, я рассказывал себе страшные истории. Вы можете подумать, что моя жизнь позволяет мне не бояться историй с призраками, но вы ошибаетесь.

Каждый день получая доказательства того, что жизнь после жизни реальна, я просто не могу сказать: «А в действительности призраки не существуют». Конечно, мне неизвестно, что нас ждет после этого мира, но ведь я точно знаю: что-то ждет, вот мое воображение и рисует жуткие картины, которые ваше и представить себе не может.

Поймите меня правильно. Я уверен: воображение у вас мрачное, извращенное, даже, возможно, больное. Я не пытаюсь недооценить болезнь вашего воображения, и вы имеете полное право им гордиться.

Сидя в тоннеле, пугая себя, я изгнал Кали не только из роли, которую она вдруг решила сыграть в сериале, но и из головы. Сосредоточился на игуанах, которых пытались выдать за динозавров, и на карликах в кожаных штанах.

Но не прошло и нескольких секунд, как вместо Кали в мои мысли влезла Датура, разодранная горным львом, но тем не менее находящаяся в игривом настроении. Прямо сейчас она ползла ко мне по тоннелю.

Я не мог слышать ее дыхания, потому что мертвые, само собой, не дышат.

Она хотела посидеть у меня на коленях, поерзать по ним задом и разделить со мной свою кровь.

Мертвые не говорят. Но так легко верилось, что Датура может стать единственным исключением из правила. Конечно, даже смерть не могла заставить замолчать эту говорливую богиню. Она бы добралась до меня, уселась на колени, поерзала задом, прижала окровавленную руку к моим губам и спросила бы: «Хочешь попробовать меня, дорогой?»

Этого короткого эпизода, который прокрутился у меня в голове, вполне хватило, чтобы возникло неодолимое желание включить фонарик.

Если Андре собирался проверить бункер с трансформатором или машиной времени, он бы это уже сделал. А потом отправился бы куда-то еще. Поскольку и Датура, и Роберт погибли, гиганту не оставалось ничего другого, как уехать на автомобиле, который они наверняка спрятали на территории развлекательного комплекса.

А через несколько часов я решился бы выбраться из тоннеля, покинуть отель и по дороге добраться до автострады.

Я уже приложил палец к кнопке, включающей фонарь, но, прежде чем нажал на нее, за поворотом вспыхнул свет, и я понял, что Андре стоит у входа в тоннель.

Глава 54

У обратного психического магнетизма есть один плюс: я не могу потеряться. Оставьте меня посреди джунглей, без карты и компаса, и я притяну к себе спасателей. Вы никогда не найдете мою фотографию на пакете с молоком: «Вы не видели этого мальчика?» Если я проживу достаточно долго, чтобы у меня развилась болезнь Альцгеймера, и уйду из интерната, в который меня определят, очень скоро все медсестры и пациенты пойдут за мной следом, не в силах устоять перед моим обратным психическим магнетизмом.

Наблюдая за светом в начальной части тоннеля, за поворотом, я говорил себе, что выдумываю еще одну историю про призраков, пугаю себя безо всякой на то причины. У меня же не было оснований предполагать, что Андре знает, где меня искать.

А потому, если я буду сидеть тихо, он решит, что вокруг полным-полно других мест, где я мог бы спрятаться, и отправится обыскивать их. Он же не полез в тоннель. Если б полез, от такого здоровяка в столь узком тоннеле было бы очень много шума.

И тут он меня удивил, выстрелив в тоннель.

Грохота в ограниченном пространстве вполне хватило для того, чтобы закровоточили мои барабанные перепонки. В тоннеле словно ударил огромный колокол, и у меня аж завибрировали кости. Не просто ударил, а бил и бил, потому что эхо раз за разом отражалось от стен, почти не теряя в громкости.

Шум настолько дезориентировал меня, что поначалу я не понял, откуда взялись крошечные кусочки бетона, которые впились мне в щеку и шею. Потом дошло: рикошет.

Я упал на дно лицом вниз, чтобы свести до минимума возможность попадания, и лихорадочно пополз вглубь тоннеля, сгибая ноги, как ящерица, и руками подтягивая свое тело вперед, потому что, если бы я передвигался на руках и коленях, то мог бы получить пулю в ягодицу или затылок.

Я мог бы жить и с одной ягодицей (подумаешь, до конца жизни сидел бы с наклоном), но точно не смог бы с вышибленными мозгами. Оззи частенько говорит, что я крайне плохо использую мой мозг, поэтому, возможно, я бы прожил и без него, но экспериментировать как-то не хочется. Андре выстрелил вновь.

В голове у меня еще звенело от первого выстрела, поэтому второй не показался таким уж громким, но уши, конечно, заболели, словно звук имел субстанцию и, протискиваясь сквозь них, сильно растягивал ушные раковины.

А через мгновение после того, как грохот выстрела сменился эхом, пуля, отрикошетив от стены, пролетела надо мной, показывая тем самым, что удача не отвернулась от меня. Если бы пуля достигла цели, боль подействовала бы куда сильнее, чем шум.

Уползая, как саламандра, подальше от света, я знал, что темнота не обеспечивает защиты. Андре не мог видеть цель, и если и надеялся ранить, то случайно. В сложившейся ситуации бетонные стены обеспечивали многочисленные рикошеты каждой пуле, и шансы попасть в меня были, пожалуй, выше, чем, скажем, на выигрыш в казино.

Он в третий раз нажал на спусковой крючок. И от жалости, которую я однажды испытал к нему (думал, что он ее хоть немного, но заслуживает), не осталось и следа.

Я не мог сказать, сколь часто пуля должна отлететь от стены, чтобы ее поражающая сила сошла на нет. Передвижение в стиле саламандры оказалось очень уж выматывающим, и у меня не было уверенности, что я успею отползти на безопасное расстояние до того, как леди удача перестанет мне благоволить.

Неожиданно слева из темноты на меня подул ветерок, и, естественно, я инстинктивно рванулся к нему. Еще один сливной тоннель, примерно три фута в диаметре, чуть поднимающийся.

Четвертый выстрел прогремел в тоннеле, который я успел покинуть. Теперь, когда рикошет мне уже не грозил, я имел полное право продвигаться вперед на руках и коленях.

Скоро угол подъема увеличился, снова увеличился, так что продвигаться вперед с каждой минутой становилось все труднее. Я злился из-за того, что скорость упала, но и помнил о том, что перенапрягаться тоже нельзя. Все-таки мне уже не двадцать.

Выстрелы продолжали греметь, но теперь, когда моим ягодицам более ничего не угрожало, я перестал их считать. А потом до меня дошло, что Андре перестал стрелять.

На вершине подъема тоннель, по которому я полз, вывел меня в помещение площадью в двенадцать квадратных футов. Осветив его фонарем, я понял, что это один из колодцев сбора ливневых вод.

Вода лилась из трех тоннелей меньшего диаметра, расположенных на потолке. Мусор, который поступал вместе с водой, падал на пол, откуда время от времени его убирали сотрудники, обслуживающие ливневые тоннели.

Три отводных тоннеля, в том числе и тот, по которому я приполз, находились на разной высоте, все значительно выше пола, где собирался мусор. Вода уже вытекала через самый нижний.

Гроза продолжалась, а потому уровень воды медленно, но верно приближался к моему наблюдательному пункту, у входного отверстия второго из трех отводных тоннелей. Мне следовало перебраться к самому высокому и продолжить путешествие уже по нему.

Тянущиеся вдоль всех стен уступы позволяли перебраться на другую сторону камеры, не замочив ног. Следовало лишь не торопиться и соблюдать осторожность.

Тоннели, по которым я прополз, вызывали клаустрофобию даже у человека моих габаритов. А такой здоровяк, как Андре, просто не полез бы в них. Положился бы на то, что одна из пуль, отрикошетив от стены, убила или ранила меня. Нет, преследовать меня по тоннелям он бы не стал.

Я вылез на уступ. А посмотрев в жерло тоннеля, из которого вылез, увидел световое пятно. Андре хрипел, упрямо поднимаясь вверх.

Глава 55

Мне захотелось вытащить пистолет Датуры из-за пояса и выстрелить в Андре, ползущего ко мне вверх по тоннелю. Расплатиться с ним той же монетой.

Правда, я бы предпочел выстрелить из помповика, а может, даже из огнемета, каким Сигурни Уивер сжигала жуков в фильме «Чужой». Не помешал бы и котел кипящего масла, побольше того, который Чарльз Лафтон в роли горбуна вылил с верхотуры Нотр-Дам.

Датура и ее приспешники отбили у меня желание подставлять вторую щеку. Снизили порог злобы и повысили мою терпимость к насилию.

Вот вам и наглядная иллюстрация к тезису, что человек должен с большой осторожностью подходить к выбору круга общения.

Стоя на уступе шириной в шесть дюймов, спиной к мутной воде, одной рукой держась за кромку тоннеля, я не мог вкусить сладкого плода мести, не подвергнув себя серьезной опасности. Если бы я выстрелил из пистолета Датуры в Андре, отдача нарушила бы мое и без того неустойчивое равновесие и сбросила в воду.

Я не знал, какова глубина воды, а главное, не знал, что находится под ее поверхностью. Поскольку с удачей отношения у меня в последнее время были сложные, я мог упасть на сломанный черенок лопаты, достаточно острый, чтобы оборвать жизнь Дракулы, или на ржавые вилы, или на заостренный стержень, вырванный из забора, или на коллекцию мечей японских самураев.

Если же моя первая пуля не попадет в Андре, он вылезет из тоннеля, увидит меня в мутной воде, насаженного на что-то острое, и, конечно же, посмеется. А когда я буду умирать, голосом Датуры произнесет свое первое слово: «Неудачник».

Поэтому я оставил пистолет на спине, за ремнем, и по уступу двинулся вдоль стены к жерлу самого высокого из трех тоннелей. Располагался он на дюйм или два выше моей головы, на четыре фута выше того тоннеля, из которого я вылез.

Грязная вода, льющаяся с потолка, попадая в бассейн, поднимала кучу брызг, которые быстро вымочили мне штанины. Но я уже не мог стать более грязным, чем был, или более несчастным.

Как только эта мысль пришла мне в голову, я погнал ее прочь, потому что она противоречила действительности. В ближайшие десять минут я мог стать куда более грязным и несчастным, чем в настоящий момент. Если бы за этот период времени Андре успел добраться до меня.

Я поднял руки, ухватился за кромку верхнего тоннеля, подтянулся, перебирая мысками кроссовок по стене, и забрался в верхний тоннель.

Угнездившись на новом месте, подумал о том, чтобы дождаться появления Андре из среднего тоннеля и расстрелять его, воспользовавшись удобством позиции. Для человека, который еще несколькими часами раньше и думать не хотел о том, чтобы пустить в ход оружие, у меня возникло неестественно сильное желание устроить моему врагу свинцовый душ.

Но я тук же обнаружил недостаток моего плана. У Андре тоже был пистолет. Из тоннеля он будет вылезать осторожно и, как только я выстрелю в него, выстрелит в ответ.

А с этими бетонными стенами, рикошетами, разрывающим барабанные перепонки грохотом…

Мне бы не хватило патронов, чтобы удержать его во втором по высоте тоннеле до того момента, как вода поднимется достаточно высоко и потечет в этот тоннель, заставив его дать задний ход. Вот я и решил, что лучший для меня вариант — продолжить отступление.

Я находился в самом высоком тоннеле из трех. При обычной грозе он бы остался сухим, но не при таком потопе. Уровень воды подо мной поднимался с каждой минутой.

К счастью, верхний тоннель был большего диаметра, порядка четырех футов. По нему я мог не ползти, а идти, чуть согнувшись.

Я не знал, куда он меня выведет, но не возражал против того, чтобы увидеть новые места.

И когда я уже начал подниматься, за спиной у меня раздался пронзительный писк. Андре, понятное дело, так пищать не мог, и я сразу понял, кто издает такие крики: летучие мыши.

Глава 56

Град в пустыне — редкость, но, если такое случается в Мохаве, он может покрыть землю ледяной коркой.

Если бы наверху выпал град, тогда, почувствовав, как на шее и лице образуются нарывы, я бы уже не сомневался, что бог решил позабавиться, наслав на меня те беды, которые в свое время достались Египту.

Не думаю, что про летучих мышей написано в Библии, хотя и следовало бы их упомянуть. Если память мне не изменяет, Египет заполонили полчища жаб — не летучих мышей.

Но любые полчища злобных жаб не заставят кровь бежать так быстро, как одна стая этих мерзких крылатых грызунов. Эта простая истина заставляет усомниться в драматургических способностях нашего божества.

Когда жабы умерли, они послужили кормом для вшей, которые стали для Египта третьей чумой. Вши заполонили Египет по воле того же Создателя, который разрисовал небо над Содомом и Гоморрой кроваво-красным, наслал огонь и серу на оба города, разрушил все убежища, в которых пытались укрыться люди, разбил, словно яйца, все камни, которые использовались для строительства.

Обходя колодец по уступу и залезая в верхний тоннель, я не направлял луч фонаря прямо над собой. Вероятно, множество тварей с кожистыми крыльями спокойно там спали, зацепившись за потолок.

Я не знаю, что их потревожило, да и потревожило ли. Ночь наступила не так уж и давно. Возможно, в это время они всегда просыпались, расправляли крылья и улетали, чтобы запутаться в волосах маленьких девочек.

Все они пронзительно запищали, синхронно. А я в этот самый момент, только-только успев подняться в верхний тоннель, распластался на полу, закрыв голову руками.

Они покинули созданную руками человека пещеру через самый верхний из отводных тоннелей. Вероятно, полностью он никогда не наполнялся водой, то есть всегда обеспечивал летучим мышам выход.

Если бы меня спросили, сколько их было в тот момент, когда они пролетали надо мной, я бы ответил: «Тысячи». Часом позже на тот же вопрос дал бы другой ответ: «Сотни». А по правде говоря, их было меньше ста, может, только пятьдесят или шестьдесят.

Отражаясь от цилиндрических бетонных стен, шорох их крыльев напоминал треск мнущегося целлофана. Обычно такие звуки накладываются мастерами озвучивания на кадры пожара. Летучие мыши не подняли ветра, но принесли с собой, а потом и унесли запах аммиака.

Несколько их коснулись крыльями моих рук, которыми я закрывал голову, коснулись легко, я мог бы представить себе, что это птицы, но вместо этого в голову полезли другие ассоциации: тараканы, саранча. Так что летучие мыши осаждали меня в реальности, а насекомые — в воображении. Саранчу, кстати, господь также насылал на Египет.

Бешенство!

Я где-то прочитал, что в любой колонии летучих мышей четверть животных инфицирована этим вирусом, и теперь ждал яростного укуса, второго, третьего. Но ни одна летучая мышь не сочла необходимым разевать ради меня пасть.

Однако, хотя никто меня не укусил, две-три на меня нагадили, выразив свое отношение к незваному гостю. В общем, я стал грязнее и несчастнее, чем был десятью минутами раньше.

Я поднялся и, согнувшись, зашагал прочь от сборного колодца. Где-то впереди, возможно, не очень далеко, надеялся найти выход из системы сливных тоннелей. Через двести ярдов, успокаивал я себя, максимум через триста.

Конечно, по пути мне предстояла встреча с Минотавром. Минотавр питался человечиной. «Да, — пробормотал я, — но ел он только девственниц». И тут же вспомнил, что я — девственник.

В луче фонаря я увидел Y-образную развилку. Уходящий влево тоннель продолжал спускаться. Тот, что находился по мою правую руку, вливался в мой тоннель. Он как раз поднимался, и я решил, что он быстрее приведет меня к выходу на поверхность.

Прошел по нему двадцать или тридцать ярдов, когда услышал (а разве могло быть иначе), что летучие мыши возвращаются. Они вылетели в ночь, увидели, что бушует гроза, и тут же полетели обратно, в уютный подземный рай.

Сильно сомневаясь, что и вторая наша встреча обойдется без укусов, в панике я поменял направление движения и побежал, сгорбившись, словно тролль. Вернувшись в уходящий вниз тоннель, свернул вправо, подальше от сборного колодца, в надежде, что летучие мыши помнят свой домашний адрес.

Когда шум их крыльев достиг максимума, а потом начал стихать, я остановился, тяжело дыша, привалившись спиной к стене.

Может, в момент возвращения летучих мышей Андре находился на уступе, перебираясь от среднего отводного тоннеля к верхнему. Может, они напугали его, он свалился в колодец, и его проткнули торчащие со дна самурайские мечи.

Эта фантазия зажгла огонек надежды в моем сердце, но лишь на короткое время: не мог я поверить, что Андре испугается летучих мышей. Или вообще способен испугаться.

До меня донесся зловещий звук, которого я не слышал раньше: что-то загромыхало, словно огромную гранитную плиту тащили по другой такой же плите. И источник звука находился между тем местом, где я находился, и сборным колодцем.

Обычно звук этот означал, что где-то в стене открывается потайная дверь, чтобы позволить войти злобному императору в высоких сапогах и плаще.

Осторожно я двинулся к развилке, склонив голову набок, пытаясь понять, что вызвало этот звук.

Громыхание усилилось. Теперь я бы сказал, что по камню тащили не камень, а что-то металлическое.

Я приложил руку к стене и почувствовал вибрацию, передающуюся по бетону.

О землетрясении речь идти не могла, толчков не было, стену словно трясло.

Громыхание оборвалось.

И вибрация под рукой исчезла.

Зато что-то зашуршало. Вдруг появился ветерок, взъерошивший мне волосы. Дул он из тоннеля, который чуть поднимался.

Где-то открылись ворота шлюза.

Воздух сменился водяным валом. Вода накатила на меня, сшибла с ног, потащила в недра системы ливневых тоннелей.

Глава 57

Меня мотало, поворачивало, крутило, словно пулю в нарезном стволе карабина.

Поначалу фонарик, закрепленный на левой руке, показывал серую воду, подсвечивал грязную пену. Но потом застежка-липучка подвела, держалку спелеолога сорвало с моей руки, а вместе с ней исчез и фонарик.

Летя сквозь темноту, я обнял себя руками, старался держать ноги вместе. Если бы конечности болтались из стороны в сторону, возрастал бы риск сломать запястье, локоть, лодыжку, ударившись о стену.

Я пытался оставаться на спине, очень уж напоминая олимпийский боб, несущийся по бесконечному желобу, но поток то и дело переворачивал меня, тыкая лицом в воду. Я, конечно, боролся с потоком, переворачивался на спину, жадно хватал ртом воздух, когда лицо поднималось над водой.

Случалось, что наглатывался воды, оказавшись лицом вниз, тогда начинал бултыхаться, лихорадочно рвался к поверхности, а подняв голову над водой, чихал и кашлял. Учитывая мою беспомощность, этот не такой уж сильный поток мог быть Ниагарским водопадом, влекущим меня на камни.

Не могу сказать, сколько продолжалась эта водная пытка, но я здорово устал и до того, как попал в этот поток, а тут начал слабеть. Сильно слабеть. Конечности стали тяжелыми, шея затекла от необходимости высоко поднимать голову. Болела спина, левое плечо я вроде бы вывернул, последние запасы сил подходили к концу.

Свет.

Поток выплюнул меня из узкого, диаметром в четыре фута тоннеля, в широкий, огромный, один из тех, что, по моим предположениям, могли служить для подземной транспортировки ядерных межконтинентальных баллистических ракет из Форт-Кракена в другие части долины Маравилья.

Я задался вопросом: неужто тоннель оставался освещенным с того самого момента, как я повернул выключатель, спустившись вниз через служебную будку рядом с кафе «Синяя луна»? Мне казалось, что после этого момента прошли дни, не какие-то часы.

Здесь скорость потока заметно уменьшилась в сравнении с куда более узким и крутым подводящим тоннелем, по которому меня вынесло к свету. Вода не переворачивала меня, не накрывала с головой. Я спокойно выплыл на середину тоннеля и позволил воде нести меня дальше.

Опытная проверка, правда, быстро показала, что поперек потока плыть не получается и я не смогу добраться до пешеходной дорожки, по которой шел на восток, следом за Дэнни и его похитителями.

Потом до меня дошло, что дорожка исчезла под слоем воды, и если бы я, приложив героические усилия, сумел бы добраться до стены тоннеля, то все равно остался бы в воде.

Если все тоннели сливали избыток воды в некое подземное озеро, меня, похоже, несло к его берегам. Оставалось лишь готовиться к роли Робинзона Крузо, правда, без солнечного света и кокосовых орехов.

Но берегов у такого озера могло и не быть. Его могла окружать бетонная стена, высокая и гладкая, забраться на которую не было никакой возможности.

А если берег и существовал, едва ли он был гостеприимным. Без источника света я превратился бы в слепца в пустынном аду и мог бы избежать смерти от голода, лишь свалившись в пропасть и при падении сломав себе шею.

В этот момент я подумал, что, наверное, умру под землей. И, не прошло и часа, как я действительно умер.

Я так устал, что с трудом держал голову над водой даже в этом, относительно тихом потоке. У меня не было уверенности, что я смогу проплыть те мили, что отделяли меня от озера. Впрочем, утонув, я смог бы спастись от голодной смерти.

Слабая надежда неожиданно возникла в виде мерного столба, который высился посреди тоннеля. Меня несло прямо на этот белый с черными маркировочными линиями, квадратный, шесть на шесть дюймов, столб, поднимающийся к самому потолку.

Когда поток начал проносить меня мимо, я уцепился за столб рукой. Потом ногой. Наконец, прижался к нему грудью, расположившись спиной к потоку, чтобы последний прижимал меня к столбу, удерживая на месте.

Несколькими часами раньше, когда я оттаскивал труп то ли от этого, то ли от такого же столба к пешеходной дорожке, уровень воды не достигал отметки в два фута. Теперь же под водой скрылась пятифутовая полоса.

Обретя надежный якорь, я прислонился лбом к столбу, застыл, чтобы хоть немного отдышаться. Прислушался к биению сердца и удивился, что еще жив.

Несколько минут спустя, когда я закрыл глаза, вдруг наступило расслабление, меня потянуло в сон, я испугался, раскрыл глаза. Заснув, я бы ослабил хватку, и меня понесло бы дальше.

Я уже понимал, что на столбе мне придется просидеть не час и не два. Пока пешеходная дорожка оставалась под водой, никакие ремонтники в тоннели бы не спустились. Никто не увидел бы меня и не пришел на помощь.

Однако, если бы я продержался на столбе достаточно долго, гроза бы закончилась и уровень воды начал спадать. Со временем показалась бы и пешеходная дорожка. Поток стал бы таким же мелким, как и прежде.

Выживание.

Чтобы чем-то себя занять, я принялся составлять перечень мусора, который вода проносила мимо. Пальмовый лист. Синий теннисный мяч. Велосипедная шина.

Какое-то время подумал о работе в магазине «Мир покрышек», о том, чтобы покрышки стали частью моей жизни, о приятном запахе резины, и настроение у меня заметно улучшилось.

Желтая ножка пластмассового стула. Зеленая крышка сумки-холодильника. Кусок доски с гвоздем. Мертвая гремучая змея.

Мертвая змея навела на мысль о том, что в потоке может оказаться змея живая. Или большое бревно, которое могло угодить мне в спину и перебить позвоночник.

Время от времени я начал оглядываться, смотреть, что на меня несется. Может, змея будет держать в пасти табличку: «Осторожно, яд!» Благодаря этой бдительности я заметил Андре до того, как он наплыл на меня.

Глава 58

Зло никогда не умирает. Оно просто меняет лицо.

Но это лицо я уже видел, видел чаще, чем мне хотелось, и, когда заметил гиганта, на мгновение подумал (с тщетной надеждой), что меня преследует труп.

Но он был жив, будьте уверены, и сил у него оставалось гораздо больше, чем у меня. Поток слишком медленно нес его к мерному столбу, вот он и заработал руками и ногами, поплыл.

Мне оставался только один путь — вверх.

Ноги болели. Спина ныла. Мокрые руки не могли не соскользнуть с мокрого столба.

Но, на мое счастье, футовые и дюймовые линии не просто наносились черным по белой краске. В дереве прорезались канавки. За них цеплялись пальцы, в них упирались кроссовки. Конечно, они были неглубокими, но хоть какая-то да опора.

Я сжимал столб коленями, упирался мысками, подтягивался выше на руках. Если вдруг руки соскальзывали, не сдавался, держался на коленях и мысках, предпринимал новую попытку, поднимался на дюйм, на два, отчаянно борясь за каждый из них.

Когда Андре столкнулся со столбом, я почувствовал удар и посмотрел вниз. Увидел широкое и тупое, как дубинка, лицо. Зато глаза горели убийственной яростью.

Одной рукой он потянулся ко мне. Руки у него были длинными. Пальцы скользнули по подошве правой кроссовки.

Я подтянул ноги. Опасаясь соскользнуть ему в руки, я продолжил подъем, пока не уперся головой в потолок.

Посмотрев вниз, увидел, что даже с подтянутыми ногами меня отделяют от его рук каких-то десять дюймов.

Его толстые пальцы не влезали в канавки, отмеряющие футы и дюймы. Но он все равно пытался выбраться из воды.

Мерный столб заканчивался флероном, совсем как столбик перил. Левой рукой я ухватился за него и держался, как бедный Кинг-Конг, ухватившийся за мачту на вершине Эмпайр-стейт-билдинг.

Аналогию я, пожалуй, привел неудачную, потому что Кинг-Конг находился подо мной. Может, мне следовало сравнить себя с Фэй Рэй. Большая обезьяна, похоже, воспылала ко мне неестественной страстью.

Мои ноги соскользнули. Я почувствовал, как Андре ухватил мою кроссовку. Яростно пнул его руку, еще пнул, подтянул ноги.

Вспомнил про пистолет Датуры на спине за поясом, полез за ним правой рукой. Конечно же, потерял его по пути к столбу.

Пока пытался найти пистолет, мордоворот ухватил меня за левую лодыжку.

Я пинался, пытался вырваться, но он держал крепко. Более того, он пошел на риск, отпустил столб, схватился на мою лодыжку обеими руками.

Его огромный вес с такой силой тянул вниз, что я подумал: еще миг, и у меня вывернется бедро. Услышал крик ярости и боли, еще один, но только после второго понял, что кричал я сам.

Флерон не был составной частью столба. Его к столбу всего лишь приклеили.

Вот он и отвалился, оставшись у меня в руке. Вместе с Андре мы упали в поток воды.

Глава 59

Во время падения я вырвался из его рук. Упав с большой высоты, ушел под воду, на самое дно. Поток крутил и вертел меня, но я все-таки вынырнул на поверхность, кашляя и отплевываясь.

Cheval Андре, бык, жеребец, плыл в пятнадцати футах впереди, лицом ко мне.

Пылающая ярость, сжигающая ненависть, жажда насилия заставляли Андре забыть обо всем. Он стремился только к одному — отомстить, и его не волновало, что он может утонуть, при условии, что сначала утопит меня.

Если не считать внешности, я не мог найти в Датуре ничего такого, что могло вызвать абсолютную преданность мужчины, его тела, разума и сердца, особенно мужчины, вроде бы не склонного к сентиментальности. Неужели этот громила так любил красоту, что мог бы умереть ради нее, даже если красота эта была лишь внешней и продажной, а сама женщина была безумна, любила только себя и в людях видела лишь инструменты выполнения своих желаний?

Поток делал с нами что хотел: кружил, поднимал, притапливал, нес со скоростью тридцать миль в час, может, быстрее. Иногда сближал до расстояния в шесть футов. Но не разносил больше чем на двадцать.

Мы миновали место, где я вошел в тоннель в первой половине этого дня, и нас понесло дальше.

Я начал волноваться, что нас может унести из освещенной части тоннеля в темноту, и уж не знаю, чего боялся больше: плюхнуться в темноте в подземное озеро или упустить из виду Андре. Если мне суждено утонуть, думал я, пусть это сделает поток. Но я не хотел умирать от его рук.

Впереди, перегораживая тоннель, стальные ворота формировали круг. Горизонтальными и вертикальными металлическими прутьями они напоминали опускную решетку крепостных ворот.

Прутья образовывали квадратные ячейки со стороной в четыре дюйма. Ворота служили фильтром для крупногабаритного мусора.

Явное ускорение потока говорило о том, что водопад находится неподалеку, а озеро, несомненно, лежит у его подножия. Царящая за воротами тьма обещала пропасть.

Первым поток принес к воротам Андре, а меня прибило к решетке двумя секундами позже, в шести футах правее.

Он быстренько вскарабкался на кучу мусора, которая скопилась у основания ворот.

Я последовал его примеру, зная, что он не оставит меня в покое. На секунду-другую мы застыли, прижавшись к решетке, словно паук и его жертва, попавшая в паутину.

А потом он двинулся на меня. И дышал совсем не так тяжело, как я.

Я предпочел отступить, но продвинулся лишь на два или три фута, прежде чем уперся в стену.

Поставив обе ноги на горизонтальный прут, держась за ворота одной рукой, второй я достал из кармана джинсов нож. С третьей попытки, когда Андре уже находился на расстоянии вытянутой руки, раскрыл нож, вытащив лезвие из рукоятки.

Пришел страшный час. Он или я. Убей рыбу или перережь леску.

Не обращая внимания на нож, он приблизился, потянулся ко мне.

Я полоснул его по руке.

Он не вскрикнул, не дернулся, а зажал нож в окровавленном кулаке.

Я вырвал нож, еще сильнее распоров ему руку.

Раненой рукой он схватил меня за волосы и попытался оторвать от ворот.

Это было грязно, ужасно, но необходимо. Я всадил нож ему в живот и без колебания вспорол его до самого низа.

Отпустив мои волосы, он схватил меня за запястье руки, которая держала нож. Отцепился от ворот, упал в воду, потянул меня за собой.

Мы скатились с кучи мусора, которая скопилась у основания ворот, ушли под воду, вынырнули на поверхность, лицом к лицу, моя рука в его, в борьбе за нож. Свободной рукой он ударил меня по плечу, по голове, потом вновь потянул за собой в мутную воду, мы вынырнули, кашляя, отплевываясь, у меня перед глазами все плыло, каким-то образом он сумел отобрать у меня нож, и острием, которое показалось мне совсем не острым, а горячим, по диагонали полоснул меня по груди.

Я не помню, что произошло непосредственно после этого удара ножом. Потому что в следующий момент, который зафиксировала память, я лежал на куче мусора у основания ворот, обеими руками вцепившись в горизонтальный прут, боясь, что соскользну обратно в воду, и не в силах подняться выше.

Вымотанный донельзя, без сил, я понял, что на какое-то время потерял сознание и вот-вот потеряю снова. Каким-то чудом мне удалось подтянуться выше, схватиться руками за вертикальные прутья, вставив локти в два «окошка», чтобы удержаться на них над водой, даже если пальцы соскользнут.

Слева от меня поток прижимал к решетчатым воротам Андре. Плавал он лицом вверх, мертвый. Глаза закатились, гладкие и белые, как яйца, белые и слепые, как кость, слепые и ужасные, как Природа в своем безразличии.

Я отключился.

Глава 60

Ночной дождь, стучащий в окна… дразнящие ароматы, доносящиеся из кухни. Мясо, тушащееся в духовке…

В гостиной Маленький Оззи сидит в огромном кресле, полностью заполняя его своим не менее огромным телом.

На столике рядом с креслом бутылка отменного «Каберне», тарелка с ломтиками сыра, вазочка с поджаренными грецкими орехами. Он определенно не собирается менять образ жизни, заботиться о собственном здоровье.

Я сижу на диване и какое-то время наблюдаю, как он с удовольствием читает книгу, потом говорю:

— Вы всегда читаете Сола Беллоу, Хемингуэя и Джозефа Конрада.

Он не может прерваться посередине абзаца.

— Готов спорить, вы всегда хотели написать что-нибудь более значительное, чем истории о детективе-обжоре.

Оззи вздыхает, берет кусочек сыра, не отрывая глаз от страницы.

— Вы такой талантливый, я уверен, вы могли бы написать все, что захотите. Удивительно, почему вы ни разу не попытались.

Оззи откладывает книгу, берет стакан с вином.

— Да, — киваю я, — кажется, я вас понимаю.

Оззи пригубливает вино, смотрит в никуда, не на что-то в комнате.

— Сэр, я бы очень хотел, чтобы вы меня слышали. Вы мой самый близкий друг. Я так рад, что вы заставили меня написать историю обо мне и Сторми, о том, что с ней случилось.

После еще одного глотка вина Оззи раскрывает книгу, продолжает чтение.

Ужасный Честер, великолепный, как всегда, появляется из кухни и замирает, глядя на меня.

— Если бы все образовалось, я бы написал о том, что случилось с Дэнни, и отдал бы вам вторую рукопись. Вам она понравилась бы меньше первой, но, думаю, все-таки понравилась бы.

Честер подходит прямо ко мне, чего ранее не бывало, садится у моих ног.

— Сэр, когда они придут к вам, чтобы рассказать обо мне, пожалуйста, не съедайте весь окорок и полголовки сыра.

Я наклоняюсь, чтобы погладить Ужасного Честера, и ему это, похоже, нравится.

— Что вы можете сделать для меня, сэр, так это написать историю, которую вы больше всего хотели бы написать. Если вы это сделаете для меня, я верну вам подарок, который вы дали мне, и буду счастлив.

Я поднимаюсь с дивана.

— Сэр, вы милый, толстый, мудрый, толстый, честный, заботливый, удивительно толстый человек, и я не хочу, чтобы вы стали каким-то другим.

* * *

Терри Стэмбау сидит в своей квартире над рестораном «Пико-Мундо гриль», пьет крепкий кофе и листает альбом с фотографиями.

Заглянув через ее плечо, я вижу, что на фотографиях — она с Кейси, ее мужем, который умер от рака.

Конечно же, звучит музыка Пресли. Он поет «Я забыл все, что нужно забыть».

Я кладу руки ей на плечи. Разумеется, она не реагирует.

Она дала мне так много (поддержку, работу в шестнадцать лет, сделала из меня первоклассного повара блюд быстрого приготовления, всегда помогала дельным советом), а я дал ей взамен всего лишь свою дружбу, и этого так мало.

Мне так хочется устроить ей какое-нибудь сверхъестественное представление. Заставить ходить настенные часы Пресли. Или сделать так, чтобы керамический Пресли пустился в пляс на столике у стены.

Потом, когда они придут, чтобы сказать ей, она поймет, что это я заглядывал к ней, прощался. И тогда она будет знать, что у меня все хорошо, а зная, что у меня все хорошо, она тоже будет в порядке.

Но во мне нет злости, которая необходима для полтергейста. Совершенно нет злости, и не в моих силах сделать так, чтобы на конденсате, который образовался на стеклах кухонного окна, появилось лицо Элвиса.

* * *

Чиф Уайат Портер и его жена Карла обедают на кухне.

Она хорошо готовит, а он любит поесть. Он заявляет, что лишь благодаря этому у них счастливая семья.

Карла видит причину в другом: говорит, что слишком жалеет его, чтобы подавать на развод.

На самом деле их счастливая семейная жизнь зиждется на безграничном уважении друг к другу, чувстве юмора и уверенности, что их свели вместе высшие силы, а такая чистая любовь священна.

Вот и мне хочется верить, у нас со Сторми все было бы точно так же, если бы мы поженились и прожили вместе так же долго, как чиф и Карла. Они так же идеально подходят друг к другу, как овощной салат и спагетти на кухне в дождливый вечер, где они сидят вдвоем и чувствуют себя более счастливыми, чем на обеде в лучшем ресторане Парижа.

Я сижу за столом вместе с ними, без приглашения. Смущаюсь, подслушивая их разговор ни о чем, но это будет первый и последний раз. Я не собираюсь здесь задерживаться. Я двинусь дальше.

Какое-то время спустя звонит мобильник чифа.

— Надеюсь, это Одд, — говорит он.

Карла кладет вилку, вытирает руки о передник.

— Если с Одди что-то случилось, я хочу поехать.

— Алле, — говорит чиф в трубку. — Билл Буртон?

Билл Буртон — владелец кафе «Синяя луна». Чиф хмурится.

— Да, Билл. Конечно. Одд Томас? И что с ним?

Карла отодвигает стул от стола, встает.

— Мы сейчас подъедем, — говорит чиф.

Поднимаясь из-за стола вместе с Портером, я делюсь с ним своим открытием:

— Сэр, мертвые все-таки говорят. Но живые не слышат.

Глава 61

А вот и главная загадка: как я добрался от ворот с опускной решеткой в ливневом тоннеле к двери на кухню кафе «Синяя луна»? Об этом путешествии у меня не сохранилось никаких воспоминаний.

Я уверен, что умер. Визиты к Оззи, Тэрри, Портерам на их кухню — не фрагменты сна.

Позже, когда я поделился с ними своей историей и рассказал, что они делали в тот самый момент, когда я заглядывал к ним, все они подтвердили, что так оно и было.

Билл Буртон говорит, что я появился у черного хода его кафе, едва держась на ногах, и попросил позвонить чифу Портеру. К тому времени дождь уже прекратился, а я был такой грязный, что он поставил мне стул на улице и принес бутылку пива, без которой, по его разумению, я обойтись не мог.

Я этого тоже не помню. Мои воспоминания начинаются со следующего: я сижу на стуле, пью «Хайнекен», а Билл осматривает рану у меня на груди.

— Неглубокая, — сказал он. — Практически царапина. Кровотечение прекратилось само по себе.

— Он умирал, когда ударил меня, — ответил я. — Сил для удара у него уже не оставалось.

Может, то была правда. А может, мне самому требовалось именно такое объяснение.

Вскоре в переулок въехала патрульная машина полицейского участка Пико-Мундо с выключенными сиреной и мигалками, припарковалась у кафе.

Чиф Портер и Карла вышли из кабины, поспешили ко мне.

— Извините, что помешал вам доесть спагетти, — сказал я.

Они удивленно переглянулись.

— Одди, — сказала Карла, — у тебя надорвано ухо. И футболка залита кровью. Уайат, ему нужна «Скорая».

— Я в порядке, — заверил я ее. — Я умер, но кто-то не захотел этого, вот я и вернулся.

— Сколько бутылок пива он уже выпил? — спросил Уайат Билла Буртона.

— Это первая, — ответил тот.

— Уайат, ему нужна «Скорая», — повторила Карла.

— Мне — нет, — покачал я головой. — Но Дэнни в плохой форме, и нам понадобится пара санитаров, чтобы снести его вниз по всем этим ступеням.

Пока Карла принесла из кафе второй стул, поставила рядом с моим, села, начала охать и ахать, Уайат воспользовался установленной в машине рацией и вызвал «Скорую».

Когда он вернулся, я спросил:

— Сэр, вы знаете, что не так с человечеством?

— Много чего, — ответил он.

— Величайший дар, который нам дали, — свободная воля, а мы так неправильно его используем.

— Не стоит тебе сейчас об этом волноваться, — заметила Карла.

— Вы знаете, что не так с природой, — спросил я ее, — все эти ядовитые растения, хищные животные, землетрясения, потопы?

— Ну что ты так расстраиваешься, дорогой.

— Когда мы завидуем, когда мы убиваем за то, чему завидуем, мы падаем. А когда мы падаем, мы ломаем все сооружение, природу.

Подошел кухонный рабочий, которого я знал, он подрабатывал и в «Гриле», Мануэль Нунес. Принес бутылку пива.

Беря бутылку, я спросил:

— Мануэль, как поживаешь?

— Похоже, лучше, чем ты.

— Я какое-то время был мертвым, вот и все. Мануэль, ты знаешь, что не так с космическим временем, которое, как нам всем известно, крадет у нас все?

— Ты про «весной вперед, осенью назад»? — переспросил Мануэль, думая, что я говорю о переводе часов.

— Когда мы падаем и разбиваемся, мы разбиваем и природу, — ответил я, — а когда мы разбиваем природу, мы разбиваем время.

— Это из «Стар трека»? — спросил Мануэль.

— Вероятно. Но это правда.

— Мне нравился этот сериал. Помогал мне учить английский.

— Ты хорошо говоришь, — заверил я его.

— Одно время я даже говорил с шотландским акцентом, потому что представлял себя Скотти, — признался Мануэль.

— Когда-то не было ни хищников, ни дичи. Только гармония. Не было землетрясений, гроз, все находилось в равновесии. В самом начале время было одно… ни прошлого, ни настоящего, ни будущего, ни смерти. Мы все сломали.

Чиф Портер попытался взять у меня бутылку пива.

Я сам протянул ее ему.

— Сэр, вы знаете, что больше всего ужасает?

— Налоги, — вставил Билл Буртон.

— Есть кое-что и похуже, — возразил я ему.

— Бензин стоит слишком дорого, и низких процентов по закладной уже нет, — вздохнул Мануэль.

— Что ужасает больше всего… этот мир нам подарили, а мы его сломали, и часть договора такова: если мы хотим, чтобы все было хорошо, мы должны все исправить сами. Мы стараемся, но не можем.

Я заплакал. Слезы удивили меня. Я-то думал, что еще долго не смогу плакать.

Мануэль положил руку мне на плечо.

— Может, мы сумеем все исправить, Одд. Понимаешь? Может, и сумеем.

Я покачал головой.

— Нет. Мы сами сломаны. А сломанная вещь не может исправить себя.

— Как знать, вдруг и может, — Карла положила руку на второе мое плечо.

Я сидел, превратившись в кран. Сплошные сопли и слезы. Мне было стыдно, но я никак не мог взять себя в руки.

— Сынок, — подал голос чиф Портер, — ты это должен делать не один, знаешь ли.

— Знаю.

— Так что сломанный мир лежит не на одних твоих плечах.

— К счастью для мира.

Чиф присел рядом со мной на корточки.

— Я такого сказать не могу. Совершенно не могу.

— Я тоже, — поддержала мужа Карла.

— Я совершенно расклеился, — извинился я.

— Я тоже, — призналась Карла.

— Я бы выпил пива, — сказал Мануэль.

— Ты на работе, — напомнил ему Билл Буртон. И тут же добавил: — Принеси бутылку и мне.

Я посмотрел на чифа.

— В «Панаминте» двое мертвых. Еще двое — в ливневом тоннеле.

— Ты только расскажи мне, что к чему, а мы все сделаем сами.

— Что нужно сделать… все плохо. Очень плохо. Но самое ужасное…

Карла протянула мне несколько бумажных салфеток.

— Самое ужасное в том, что я тоже умер, но кто-то не захотел этого, вот я и вернулся.

— Да. Ты это уже говорил.

У меня сдавило грудь. Перехватило горло. Я едва мог дышать.

— Чиф, я был так близко к Сторми, так близко к службе.

Он взял мое мокрое лицо в свои руки, повернул так, чтобы наши взгляды встретились.

— Раньше положенного срока ничего не бывает, сынок. Всему свое время, все расписано.

— Похоже на то.

— Ты знаешь, что это так.

— Это был очень тяжелый день, сэр. Мне пришлось сделать… ужасное. После такого никто не должен жить.

— Господи, Одди, — прошептала Карла. — Милый мой, не надо. — А потом добавила, уже строже, обращаясь к мужу: — Уайат?

— Сынок, нельзя починить сломанную вещь, сломав еще одну ее часть. Ты меня понимаешь?

Я кивнул. Я понимал. Но понимание помогает далеко не всегда.

— Сдаться — все равно что сломать часть себя.

— Выживание, — пробормотал я.

— Совершенно верно.

В конце квартала, с включенной мигалкой, но без сирены, в переулок въехала «Скорая».

— Я думаю, Дэнни сломал несколько костей, но не хотел, чтобы я это знал, — сказал я чифу.

— Мы его найдем. Будем нести его на руках, как стеклянного, сынок.

— Он не знает о смерти отца.

— Понятно.

— Это будет трудно. Сказать ему. Очень трудно.

— Я скажу, сынок. Предоставь это мне.

— Нет, сэр. Я буду вам признателен, если вы постоите рядом, но сказать ему я должен сам. Он подумает, что это его вина. Он будет в отчаянии. Ему нужно будет на кого-то опереться.

— Он сможет опереться на тебя.

— Я надеюсь, сэр.

— Он сможет опереться на тебя, сынок. И более прочной опоры ему не найти.

И мы поехали в «Панаминт», куда заглянула поиграть Смерть и, как всегда, выиграла.

Глава 62

Я вернулся в «Панаминт» с четырьмя патрульными машинами, одной «Скорой помощью», тремя техническими экспертами, двумя санитарами, шестью копами, одним чифом и одной Карлой.

Я, конечно, едва держался на ногах, но не чувствовал такой усталости, как прежде. Побыв какое-то время мертвым, чуть поднабрался сил.

Когда мы открыли двери лифта на двенадцатом этаже, Дэнни обрадовался, увидев нас. Шоколадные батончики он не съел и настоял на том, чтобы вернуть их мне.

Воду выпил, но не от жажды. «После стрельбы из ружья мне требовалось облегчиться», — объяснил он.

Карла на «Скорой» поехала с Дэнни в больницу. Позднее, в палате, куда его определили, она, а не чиф, была со мной, когда я рассказывал Дэнни о смерти его отца. Жены спартанцев — секретные опоры нашего мира.

На черном от сажи, засыпанном золой втором этаже мы нашли останки Датуры. Горный лев отбыл.

Как я и ожидал, ее злобная душа не задержалась в этом мире. Воля Датуры более не имела значения, свою свободу она отдала собирателю заблудших душ.

В средней комнате люкса на двенадцатом этаже мы увидели пятна крови и дробь, доказывающие, что я ранил Роберта. На балконе лежал один ботинок, который зацепился за металлическую раму двери, когда Роберт пятился, и соскочил с ноги.

Под балконом, на автостоянке, мы нашли его пистолет и второй ботинок, как будто он более не нуждался в первом и сам снял второй, чтобы не хромать при ходьбе.

После падения с такой большой высоты и удара о твердую поверхность он должен был лежать в луже крови. Но сильный дождь кровь смыл.

А тело, по всеобщему мнению, Датура и Андре перенесли куда-то в сухое место.

Я этого мнения не разделял. Датура и Андре охраняли лестницы. У них не было ни времени, ни желания позаботиться о своих мертвых.

Я оторвал глаза от ботинка, оглядел ночную пустыню Мохаве, которая окружала развлекательный комплекс, гадая, что же заставило Роберта уйти.

Может, придет день, когда какой-нибудь турист найдет мумифицированные останки мужчины, одетого в черное и босого, свернувшегося в клубок, забившегося в щель между двух скал, мужчины, который хотел покоиться с миром, подальше от его требовательной богини.

Исчезновение Роберта подготовило меня к тому, что нам не удастся найти тела Андре и человека-змеи.

Ворота с опускной решеткой в конце тоннеля мы нашли, но раскрытыми, со смятыми, изогнутыми металлическими прутьями. За воротами вода сбрасывалась в подземное озеро, первое из многих. Череду озер практически никто не исследовал, и вести в них поиск тел признали занятием слишком опасным.

По общему мнению, мусора накопилось слишком много, вот и вода, которая ранее свободно протекала через многочисленные ячейки, выдавливала ворота, разводя половинки в стороны, пока не сломался замок.

Хотя такая версия меня не устроила, желания проводить независимое расследование у меня не было.

Исключительно ради самообразования (Оззи Бун горячо одобрил бы мое стремление к знаниям) я разобрался со значением слов, с которыми ранее не сталкивался.

Мундунугу встречается в языках, на которых говорят многие племена Восточной Африки. Мундунугу — колдун.

Вудуисты верят, что человеческая душа состоит из двух частей.

Первая — gros bon ange, «большой добрый ангел», жизненная сила, которую разделяют все живые существа, которая оживляет их. Gros bon ange входит в тело при зачатии и после смерти тут же возвращается к богу, от которого и приходил.

Вторая часть — ti bon ange, «маленький добрый ангел». Это сущность человека, его индивидуальный портрет, совокупность его решений, действий, убеждений.

В смерти, поскольку иногда ti bon ange может заблудиться и сбиться с прямого пути к своему вечному дому, он может быть уязвим для бокора (а это вудуист, который практикует черную, а не белую магию). Последний может захватить ti bon ange, посадить в бутылку, а потом использовать по своему усмотрению.

Говорят, что опытному бокору с помощью особых заклинаний под силу украсть ti bon ange у живого человека.

Украсть же ti bon ange у другого бокора или у мундунугу в этой компании пораженных коровьим бешенством считается выдающимся достижением.

Cheval на французском означает «конь».

Для вудуиста cheval — свежий труп, добытый из морга или другим путем, в которого он может «вживить» ti bon ange.

Бывший труп оживает благодаря ti bon ange, который, возможно, стремится в рай (или в ад), но находится под железным контролем бокора.

Я не делаю никаких выводов из значения этих экзотических слов и выражений. Привожу их здесь только для расширения вашего кругозора.

Как я и указывал раньше, я — человек логики, пусть и обладаю сверхъестественными способностями. Изо дня в день я хожу по натянутой проволоке. Выживаю, находя тонкую грань между реальным и нереальным, рациональным и иррациональным.

Уход в иррациональное — это просто безумие. Но следование только рациональному, отрицание загадочности жизни и ее значения — тоже безумие. И чтобы не задаваться всеми этими вопросами, необходима каждодневная работа, которая не дает поднять голову, будь то блюда быстрого приготовления или установка на колеса новых покрышек.

Глава 63

Дядя Сторми, Син Ллевеллин, — приходской священник церкви Святого Бартоломео в Пико-Мундо. В семь с половиной лет, после смерти матери и отца, Сторми отдали в семью, которая жила в Беверли-Хиллз. Приемный отец растлил девочку.

Одинокая, ничего не понимающая, сгорающая от стыда, она все-таки набралась храбрости и рассказала обо всем социальному работнику.

С тех пор, выбрав достоинство, а не жертвенность, мужество, а не отчаяние, она жила в приюте Святого Бартоломео, пока не закончила среднюю школу.

У отца Ллевеллина нежная душа, пусть и суровая внешность, он абсолютно тверд в своих убеждениях. Выглядит он, как Томас Эдисон, сыгранный Спенсером Трейси, только коротко стрижет волосы. Без одежды священника его можно принять за вышедшего в отставку морского пехотинца.

Через два месяца после событий в «Панаминте» чиф Портер и я пришли к отцу Ллевеллину за советом. Встретились мы в гостиной его дома при церкви.

Как на исповеди, с тем чтобы завоевать доверие священника, мы рассказали ему о моем даре. Чиф подтвердил, что с моей помощью он раскрыл несколько преступлений, поручился за то, что я в здравом уме и говорю правду.

Я пришел к отцу Ллевеллину с одним вопросом: знает ли он монастырь, где предоставят кров и стол молодому человеку, который все это отработает, не стремясь при этом стать монахом?

— Ты хочешь пожить мирянином в церковной обители, — уточнил отец Ллевеллин, и по его тону я понял, что мой случай — не первый, пусть не такой уж и частый.

— Да, сэр, — кивнул я. — Именно так.

С медвежьим обаянием сержанта морской пехоты, просвещающего новобранца, священник сказал: «Одд, за последний год тебе сильно досталось. Твоя потеря… и моя тоже… сжиться с этим невероятно трудно, потому что она… она была такая добрая душа».

— Да. Была. Есть.

— Горе — здоровая эмоция, отдаться ему — это нормально. Приняв потерю, мы определяемся с нашими ценностями и значением наших жизней.

— Я не убегаю от горя, сэр, — заверил я его.

— Может, уходишь в него с головой?

— Этого тоже нет, сэр.

— Именно это меня тревожит, — сказал чиф Портер отцу Ллевеллину. — Вот почему я этого не одобряю.

— Я же не хочу уйти в монастырь навсегда, — напомнил я. — Может, на год, а там посмотрим. Мне нужно максимально упростить жизнь.

— А как насчет возвращения в «Гриль»? — спросил священник.

— Нет. В «Гриле» очень много суеты, да и в «Мире покрышек» тоже. Мне нужна полезная работа, которая будет занимать мой разум, но я хочу работать там, где… спокойнее.

— Даже будучи мирянином и не готовясь принять обеты, тебе придется следовать канонам духовной жизни того монастыря, где тебе найдется место.

— Безусловно, сэр. Я буду следовать.

— И какой работой ты хотел бы заниматься?

— Уход за садом-огородом. Что-то покрасить. Мелкий ремонт. Мытье пола, окон, общая уборка. Если потребуется, я мог бы даже готовить.

— И давно ты об этом думаешь, Одд?

— Два месяца.

Священник повернулся к чифу Портеру.

— Он так давно говорит вам об этом своем желании?

— Примерно, — признал чиф.

— Значит, это не спонтанное решение.

Чиф покачал головой.

— Одд не принимает спонтанных решений.

— Я не верю, что он бежит от своего горя, — добавил отец Ллевеллин. — Или к нему.

— Мне просто нужно до предела упростить жизнь, — пояснил я. — Упростить жизнь и найти спокойное место, чтобы подумать.

Отец Ллевеллин вновь обратился к чифу:

— Как друг Одда, который знает его лучше, чем я, и как мужчина, которого он, несомненно, уважает, можете вы назвать другую причину, по которой Одд хочет уйти в монастырь?

Чиф Портер ответил после короткой паузы:

— Не знаю, что мы будем без него делать.

— Какую бы помощь ни оказывал вам Одд, чиф, преступления все равно будут совершаться.

— Я не про это, — покачал головой Уайат Портер. — Я хочу сказать… просто не знаю, что мы будем без тебя делать, сынок.

* * *

После смерти Сторми я жил в ее квартире. Сами комнаты значили для меня меньше, чем мебель, предметы украшения интерьера, ее личные вещи. Я не хотел избавляться от ее вещей.

С помощью Терри и Карлы я запаковал вещи Сторми, а Оззи предложил сложить все в пустующей комнате его дома.

В мою предпоследнюю ночь в этой квартире я сидел с Элвисом при свете старого торшера, слушал песни, которые он исполнял в первые пять лет своей карьеры.

Он любил мать больше всего на свете. И в смерти ему больше всего хочется увидеться с ней.

За месяцы до смерти (вы можете прочитать об этом во многих биографиях Элвиса) она волновалась о том, что слава кружит ему голову, что он теряет свой путь.

Потом она умерла, молодой, до того, как он достиг пика своих успехов, и после этого он изменился. Продолжал горевать, но тем не менее забыл совет матери и год за годом только губил свою жизнь, не реализовав и половины заложенного в него таланта.

И к своим сорока годам (биографы это подтвердят) Элвис мучился от того, что недостаточно чтил память матери и ей теперь стыдно за его пристрастие к наркотикам и потакание собственным желаниям.

После смерти в сорок два года он остается в этом мире, потому что боится того самого, чего страстно желает: встречи с Глейдис Пресли. Не любовь этого мира, как мне когда-то казалось, пусть ее и предостаточно, держит его здесь. Он знает, что мать любит его и раскроет ему свои объятья, даже не пожурив, но он сгорает от стыда, потому что сумел стать величайшей звездой этого мира… но не тем человеком, каким она надеялась его увидеть.

В следующем мире она встретит его с радостью, но он чувствует, что недостоин ее компании, поскольку верит: она находится среди святых.

Я изложил ему эту свою версию в предпоследнюю ночь пребывания в квартире Сторми.

Когда закончил, его глаза затуманили слезы, и он надолго закрыл их. Наконец открыл, потянулся ко мне, взял одну мою руку в свои.

Действительно, именно в этом причина его задержки в нашем мире. Моего анализа, однако, недостаточно для того, чтобы убедить Элвиса в беспочвенности его страхов. Иногда он бывает крайне упрямым.

Мое решение покинуть Пико-Мундо, хотя бы на время, привело к ответу еще на один вопрос, связанный с Элвисом. Он обитает в нашем городе не потому, что город чем-то ему дорог, а совсем по другой причине: здесь живу я. Он верит, что со временем я стану тем мостиком, который приведет его домой, к матери.

Следовательно, он хочет сопровождать меня на следующем этапе моего путешествия. Сомневаюсь, что я могу как-то помешать ему в этом, и у меня нет оснований для того, что отвергнуть такого попутчика.

Меня забавляет мысль о том, что Король рок-н-ролла на какое-то время поселится в монастыре. Общество монахов ему, возможно, понравится, и я уверен, что мне такая компания пойдет только на пользу.

Этот вечер, когда я заканчиваю рукопись, будет моим последним вечером в Пико-Мундо, и я проведу его, собрав друзей.

Мне трудно покидать город, в котором я спал все ночи моей жизни. Мне будет недоставать его улиц, звуков, запахов, и я всегда буду помнить загадочную игру света и тени в пустыне.

Но еще труднее оставить здесь друзей. В жизни у меня есть только они. И надежда.

Я не знаю, что еще уготовлено мне в этом мире, но я точно знаю: Сторми ждет меня в следующем, и от этого знания мир этот становится не таким темным, каким бы был без оного.

Несмотря ни на что, я выбрал жизнь. И теперь должен жить.

Авторское послесловие

Индейцы-панаминты из группы шошоноко-манчийских племен никогда не управляли казино в Калифорнии. Если бы им принадлежал развлекательный комплекс «Панаминт», никакая катастрофа с ним не случилась бы и я не написал бы эту историю.

Дин Кунц

Content

Кунц Дин Казино смерти

Дин Кунц «Казино смерти»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Авторское послесловие