Полина Поплавская

Зной

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Два года назад, во время деловой поездки в Лондон, мне случилось побывать на балу, который давала известная благотворительная организация в пользу африканских детей, страдающих заболеваниями крови.

Эти ежегодные благотворительные балы собирают весь цвет британской столицы. На них присутствуют известные писатели и художники, звезды театральной сцены и модельных подиумов, банкиры и члены королевской фамилии. Пока присутствующие наслаждались изысками «высокой гастрономии», – понятие, почти не известное у нас, в России, но столь же знакомое европейцам, как «высокая мода», – перед ними выступали певцы и музыканты. В программу концерта были включены два балетных номера, поставленных известным российским балетмейстером, у которого я работала тогда переводчицей.

Номера прошли с успехом. После ужина мы бродили по старинным залам дворца, на каждом шагу встречая блиставших туалетами знаменитостей. Мне никогда не доводилось прежде бывать на столь пышных мероприятиях, но даже мой спутник, человек светский и успевший поработать в лучших театрах мира, был поражен здешним великолепием.

Прежде чем объявить танцы, распорядитель бала пригласил присутствующих в один из залов, в центре которого был установлен высокий подиум. В переводе с английского предстоявшее нам зрелище называлось «Сокровища старого сундука». Пока приглашенные рассаживались, оркестр негромко наигрывал джазовые мелодии двадцатых годов. В программе показа сообщалось, что демонстрировать «Сокровища старого сундука» будут не профессиональные модели, а женщины, выходящие на подиум впервые. Имена их держались в тайне, и гости оживленно переговаривались, строя всевозможные предположения. Репортеры с камерами и журналисты с блокнотами стояли наготове.

И вот оркестр заиграл громче, теплый оранжевый свет залил подиум… Появление первой модели было встречено бурными аплодисментами – ею оказалась знаменитая скрипачка китайского происхождения. Наряд девушки напоминал театральные костюмы Александры Эстер: геометрические линии, черный, белый и красный цвета. Но… через минуту в зале раздался смех.

Каблук-«рюмочка» на левой туфле скрипачки еле-еле держался, а красное перо, украшавшее ее маленькую черную шляпку, выглядело весьма потрепанным. Боясь ступать на левый каблук, девушка проковыляла к краю подиума, а на нем уже появилась вторая модель – известная теннисистка афро-американского происхождения. На ней было черное мужское пальто, украшенное полупрозрачным шарфом с многочисленными дырками. Спортсменка весело взмахнула длинными полами пальто, окутав себя облаком пыли, и повернулась спиной, продемонстрировав расползающийся шов, из которого торчала клетчатая подкладка. Кто-то из гостей, сидевших у самого подиума, громко чихнул. И тогда ведущий показа, одетый в белый, но пожелтевший от времени пиджак с полуоторванным рукавом, взял в руки микрофон и начал комментировать происходящее.

Приглашение открыть старые семейные сундуки и показать их содержимое всему Лондону было отправлено многим, но не многие на него откликнулись. Надо было обладать определенным чувством юмора, чтобы выполнить условие организаторов: одежда должна демонстрироваться в том виде, в котором она лежала в сундуках. Починка, стирка и глажка запрещались. После показа одежду предполагалось продать с благотворительного аукциона.

А модели сменяли одна другую. Известная телеведущая вышла на подиум в полосатом трикотажном купальнике, придерживая рукой лопнувший боковой шов. Восходящая кинозвезда просеменила в форме сестры милосердия времен Первой мировой войны, при этом девушка была обута в мужские сапоги огромного размера.

Чего мы только не увидели в тот вечер! Облезший мех шикарных когда-то накидок, оборванные бретели вечерних платьев, болтавшиеся на одной нитке пуговицы… Если бы мне раньше сказали, что англичане хранят в своих домах столько хлама, я бы ни за что не поверила!

Последней на подиум на допотопном велосипеде выкатила красивая молодая женщина. Присутствующие затаили дыхание. Казалось, вот-вот велосипед развалится на части, а падать с подиума было высоко. Угрожающе скрипели колеса ржавого монстра, затянутые полуистлевшей тканью с цветными разводами – как я поняла, для того, чтобы подол крепдешинового платья велосипедистки не попал между спицами. Вдруг из закрепленного под потолком шланга на подиум тонкими струйками полилась вода. Удерживая руль одной рукой, другой велосипедистка раскрыла над головой дырявый зонтик, украшенный множеством оборок. Все это напоминало цирк, и мне стало по-настоящему страшно за отважную исполнительницу. Но старый конь ее не подвел – она блестяще завершила номер, спрыгнув с велосипеда и продемонстрировав при этом панталоны с такими же оборками, как на зонтике. Ведущий показа подхватил железяку, а пепельноволосая красавица, поклонившись аплодирующей публике, убежала.

«Как это на нее похоже!» – недовольно проговорила дама, сидевшая за мной. Скрипучий велосипед укрощала модная писательница, один из нашумевших романов которой я недавно прочла. Герои этого романа жили странной жизнью – экстравагантной и такой же ненастоящей, как и показ одежды, в котором блистала их создательница.

«Говорят, после замужества она очень изменилась, – отозвался за моей спиной мужской голос. – Съездив в Африку, она всерьез увлеклась фольклором и больше не пишет романов». – «Разве у таких, как она, что-нибудь бывает всерьез?» – возразила дама.

* * *

После демонстрации «Сокровищ старого сундука» мы с моим спутником покинули бал – было уже за полночь, а с утра нас ждала работа. На улице шел настоящий, а не искусственный дождь, но и зонтик балетмейстера, к счастью, не был дырявым. Улица перед дворцом была плотно заставлена дорогими автомобилями, ожидавшими участников бала, а мы, стоя на краю тротуара, тщетно пытались остановить хоть какой-нибудь транспорт. Через несколько минут рядом с нами появилась высокая девушка в джинсах и широком свитере. Всматриваясь в конец улицы, она зябко передернула плечами. По этому жесту мы узнали укротительницу старого велосипеда, и, когда она оглянулась, мой спутник пригласил ее укрыться от усилившегося дождя под нашим зонтом.

Вскоре возле нас затормозила машина. За рулем сидел молодой мужчина, как потом выяснилось – муж писательницы. Видимо, желая ответить любезностью на любезность, супруги предложили довезти нас до отеля.

В машине они весело делились друг с другом впечатлениями вечера. Он с юмором рассказывал о какой-то научной конференции, в которой участвовал, она – о том, что велосипед прабабушки, привезенный из Труро,[1] уже продан за две тысячи фунтов стерлингов.

– Наверное, его купил кто-то из твоих поклонников, – сказал мужчина. – А какова судьба зонтика?

– Не знаю, – вздохнула она. – Благотворительный аукцион еще не начинался.

– Но почему ты так рано собралась домой? – удивился он.

Она смущенно проговорила, что, проведя без него целый день, соскучилась. Он ответил благодарным взглядом.

Потом беседа в машине стала общей. Узнав, что мы приехали из России, писательница воскликнула:

– Я впервые в жизни разговариваю с русскими!

Последовали расспросы. Имя балетмейстера было ей знакомо. А когда я призналась, что в свободное от работы время тоже пишу романы и два из них уже опубликованы в России, она захотела немедленно их прочесть.

– К сожалению, они не переведены на английский…

– Тогда скажите хотя бы, о чем они?

Я ответила, что пишу о том, что знаю лучше всего – о людях, посвятивших свою жизнь балету. О тяжелом ежедневном труде, без которого невозможен успех. О сценических победах и личных разочарованиях. Да мало ли о чем?..

– Но если вы так любите балет, почему не танцуете сами?

Вопрос был не из самых деликатных. Я не люблю вспоминать о травме, из-за которой мне пришлось расстаться со сценой. Зная об этом, мой спутник пришел на помощь, переведя разговор на безотказную тему – о погоде. Англичане обсуждают погоду даже чаще, чем мы, русские…

Прощаясь, писательница протянула мне свою визитную карточку.

Я позвонила по указанному в ней телефону через месяц, когда мой московский знакомый искал связи в издательствах Лондона. Мне очень хотелось помочь ему, хоть я и не была уверена, что писательница меня вспомнит.

Но она вспомнила. И тут же пригласила приехать к ней домой, в большую квартиру, которую они с мужем снимали в Челси.[2] За традиционным английским чаем мы разговорились. Слово за слово хозяйка рассказала мне необычную историю своей жизни.

События, случившиеся с нею и ее будущим мужем в Африке, показались мне настолько странными, что я до сих пор не знаю, верить в них или нет.

Полина Поплавская,

Лондон – Санкт-Петербург,

2003

ЧАСТЬ I

Глава 1

Облака, висевшие высоко под солнцем, напоминали высушенную тарань. Арабелла оторвала длинную бумажную полоску от страницы журнала, раскрытого у нее на коленях, и, записав придуманное, стала медленно сворачивать полоску в трубочку. Затем она наклонилась вперед и опустила трубочку в льняную панаму, лежавшую прямо на песке у ее босых ног. В панаме уже было с десяток таких трубочек и квадратиков, и даже один кораблик из мелко исписанной шоколадной обертки: этим утром Арабелла задумывала свою новую вещь.

Ей не так давно исполнилось двадцать пять, и жизнь щедро одаривала ее – а она, жизнелюбивая по натуре, радостно откликалась на любую возможность быть счастливой. Впрочем, Арабелла была совершенно искренней, когда признавалась себе в том, что самой большой привязанностью для нее было творчество: в своих книгах она была и мудрее и глубже, чем в жизни. Во всяком случае – до сих пор…

«Это, наверное, будет повесть. Или роман? Но уж точно – не меньше, чем повесть… И, конечно, о любви».

Она медленно перевела взгляд от своих ступней к синевшим вдалеке скалам. Но в силки ее наблюдательных глаз попались лишь дремлющие няньки и дети, резвящиеся в белесом от жары море.

«Пожалуй, пора».

Положив панаму себе на колени, она зажмурилась и принялась шарить в ней рукой. Это было так соблазнительно: в очередной раз довериться случаю и на ощупь извлечь на свет начало своей будущей судьбы! А ведь эта книга и станет ее судьбой на несколько месяцев, может быть, даже на год…

Каждый раз, приступая к осуществлению зреющего в воображении замысла, она писала несколько фраз, годных для начала, на обрывках бумаги, а потом выбирала из них тот, что попадется под руку. Когда-то это было забавой, а теперь, когда Арабелла стала модной писательницей, – любимым профессиональным приемом.

Пальцы остановились на одной из глянцевых трубочек, но в этот момент локтя ее свободной руки кто-то коснулся, а за лиф золотистого купальника проскользнула прохлада. Мгновенно открыв глаза, Арабелла увидела крепкую спину незнакомца, спокойно удалявшегося от нее в сторону моря. А прямо перед ее носом торчала подсунутая под лиф трубочка от коктейля, на которую была нанизана записка, черкнутая на свободной стороне свернутого Арабеллой кораблика. Видимо, незнакомец некоторое время наблюдал за ней, а когда Арабелла закрыла глаза, незаметно подошел сзади, вытащил из панамы свернутый фантик и, написав на нем пару слов, экстравагантно украсил ее купальный костюм, после чего удалился.

«Опасная игра», – подумала Арабелла и, еще до того как прочитала, решила впервые изменить своим правилам и сделать первой фразой будущего творения ту, что была написана на фантике-кораблике. Прищурившись, она стала разглядывать спину атлетического сложения мужчины, уже вошедшего в воду.

«А ведь это он… Тот самый смуглый брюнет, что так смотрел на меня вчера вечером в баре. Которого я вспоминала сегодня с утра, а потом описала его – парой фраз! – на полях «Аннабел»[3]…Нет, не на полях журнала, а на хрустящем фантике… И он выбрал именно его. Не может быть…»

Арабелла вертела в руках пахнущий шоколадом и мятой фантик «Афтер эйт»[4] и не верила глазам. На чистой стороне ее рукой было мелко написано: «Он был одним из тех черноволосых и смуглых людей с тонкими чертами лица и темными глазами, которых в Соединенном Королевстве можно встретить только здесь, в Корнуолле. Они так нравятся мне, но он был лучше всех!» Это, честно говоря, вовсе не годилось для начала, поэтому-то она и свернула кораблик – чтобы потом не перепутать. А на лицевой стороне фантика, после названия конфеты, было приписано: «жду вас там же», – так что в целом получилось: «После восьми жду вас там же».

Увидев вчера незнакомца в баре, Арабелла перебралась за другой столик, чтобы получше рассмотреть его, и принялась привычно превращать свои наблюдения в слова. И так как под рукой не оказалось даже плотной салфетки, записывать пришлось прямо на фантике. А потом, чуть потянув свою короткую тонкую юбку вверх, она незаметно спрятала фантик, хранивший теперь ее маленькую тайну, под кружевную резинку чулка и сладко зажмурилась, представив, что это смуглая рука незнакомца коснулась ее прохладного бедра.

«Неужели он вчера все видел? Наверное, я слишком откровенно разглядывала его. И поэтому он сегодня достал из панамы именно фантик?.. А вдруг он прочел и узнал в этом описании себя?!»

Арабелла вздохнула, чуть расширив свои похожие на спелые вишни глаза, так удивлявшие всех, кто не знал, что ее бабушка родом из Лоэ,[5] а сама она родилась и выросла в Труро. «Ну вот, мне назначили свидание, а я думаю совсем о другом – я готова бежать в номер, чтобы снова уткнуться в экран компьютера и работать, работать – до внутреннего изнеможения, до шума в голове. Неужели так будет всегда?» Она потянулась, как кошка, пригладила гладко стянутые на затылке каштановые волосы и принялась натирать тело солнцезащитным кремом.

Поглаживая кожу на матовом, еще не успевшем покрыться загаром плече, Арабелла вгляделась в сверкающую гладь океана, которую бороздили одинокие пловцы, но не узнала среди них дерзкого незнакомца, которому – как она почувствовала – суждено стать героем ее будущего романа.

Чтобы не расплескать ощущения, она встала и, закинув на плечо яркое желтое полотенце, пошла в сторону отеля, неся перед собой панаму.

* * *

Арабелла слизнула с ложки прозрачный лепесток и, отставив вазочку с жасминовым вареньем, перевернулась на спину. Распластавшись поверх полупрозрачного скользкого покрывала, она приложила ладонь к овалу живота и закрыла глаза. Приятное тепло пульсирующими волнами наполнило ее тело, расходясь от ладони, словно круги от камня, брошенного в глубину. Ей казалось, что сладкие мысли собираются на кончике ее языка, а потом превращаются в ощущения и спускаются в низ живота.

Она и думала о предстоящем свидании, и не думала. Сквозь щели жалюзи она видела очертания кабинок, пестрых тентов и пустующих шезлонгов, брошенных спасающимися от зноя людьми – все это таяло в жарком мареве, теряя очертания и словно пытаясь оторваться от раскаленной земли. А по эту сторону стекла уютно жужжал кондиционер, наполняя просторную комнату ласковой прохладой.

Душа Арабеллы была прохладна, а тело блаженно изнывало – и это было приятно… Но все-таки надо работать.

Она встала, как тень проскользнула в ванную и подошла к прохладно голубевшему футляру душа. Освежившись, капнула на тело несколько капель гелиотропа, потом не глядя протянула руку к вешалке, надела широкую майку и вернулась в спальню.

На серебристом экране портативного компьютера, раскрытого прямо у изголовья широкой кровати, металась четырехцветная рыбка Microsoft. Арабелла взбила подушки, уселась поудобней, взяла ноутбук на колени, и ее пальцы, будто выпущенные на волю рыбки, ожили в родной стихии и пустились в пляс.

Пора фантиков и бумажных трубочек осталась позади – теперь лишь тихий шелест клавиш, жар воображения и сама жизнь будут сопутствовать рождению новой книги, которая уже успела овладеть всей натурой Арабеллы.

Она сдержала данное себе слово и первым делом перепечатала текст, записанный на фантике. А потом добавила несколько деталей к портрету героя и принялась описывать свое утреннее приключение, возвращение в номер – всю подноготную собственных ощущений, вплоть до того, как в ванной она поняла, что в очередной раз будет писать о себе. А для этого, она знала, нужно действовать: оставаясь собой, жить как бы внутри своего романа, превращая жизнь в занимательную историю, полную головокружительных ощущений.

«Если будет не скучно мне, то не будет скучно и моим читателям» – не раз говорила она самой себе. И пока ей, Арабелле Пенлайон, двадцатипятилетней фее английской литературы, это вполне удавалось. Жизнь завораживала ее, успех украшал существование – и все шло как по маслу.

Ей, молодой, привлекательной, не обремененной заботами женщине, нравилось путешествовать. Смена обстановки, случайные встречи, мимолетные легкие связи, не оставлявшие в душе никакого осадка, но будившие воображение – вот из чего лепила Арабелла свои романы, а их было уже три, и последний, вслед за вторым, тоже обещал стать бестселлером.

Поработав пару часов, она снова зашла в душ и, постояв несколько минут под тугими струями, оделась и вышла на набережную – чтобы прохладный вечерний ветер стер с ее лица легкую бледность. Сегодня вечером Арабеллу ждали новые приключения, и она хотела быть во всеоружии.

Бини,[6] натянутая на прическу, держала волосы Арабеллы, но ее платье трепетало – открывая ноги, кружево белья, загорелый живот. Ветер, смешиваясь с легкими брызгами, полоскал ее наряд, который она четверть часа назад тщательно расправляла перед зеркалом, подсознательно рассчитывая на успех.

Ветреный вечер, освеживший отдыхающих, оживил набережную. Блаженные лица прогуливающихся дышали прохладой: они наслаждались ею, словно дорогой покупкой в «Aspreys».[7] Необычный для Англии зной, замучивший всех, заставил отдыхающих поменять местами ночь и день.

Арабелла присела было на скамейку, чтобы понаблюдать за любопытной парой немолодых любовников, выясняющих отношения в тени беседки, но тут же вспомнила, куда шла, и взглянула на часы: было без четверти восемь.

«Наверное, он уже ждет меня. А мой роман ждет его. Но хватит ли незнакомцу воображения, чтобы придумать для нас что-нибудь интересное?..»

Входя в бар отеля, где звучала приглушенная музыка и танцевали несколько пар, Арабелла чувствовала себя так, словно она – большой писатель, который в тишине кабинета переставляет в воображении фигурки персонажей, то соединяя, то разлучая их. «Какое удачное совпадение: только я приехала сюда и взялась за работу, как подвернулась эта история. Надеюсь, она не станет помехой и не отнимет у меня слишком много времени. Договор с «А&С Black»,[8] как ни верти, выгодный, но не резиновый: рано или поздно речь зайдет о сроках…»

И тут она увидела незнакомца, который решительно шел ей навстречу, словно не замечая танцующих… Как показалось Арабелле, он шел слишком уж решительно: «Нет, мой герой не должен так себя вести. Придется придумать начало первого свидания самой, – подавив в себе внезапное желание одернуть незнакомца, она встряхнула головой. – Попробуем начать иначе». Она тронула за плечо проходившего мимо официанта, протянула ему свою сумочку и пошла навстречу незнакомцу.

Возбужденная дневной работой и собственной фантазией, Арабелла остановилась перед мужчиной и, ни слова не говоря, протянула руки и положила ему на плечи. Потом она вытянулась, привстав на цыпочки, заставив его подхватить себя за талию, и, поймав ритм танца, легко повела изумленного незнакомца к центру зала.

В серебристо-розовом платье, плотно облегающем ее грудь и талию, чтобы потом взорваться у бедер немыслимым фейерверком пастельного кружева, с полуоткрытыми губами, будто замершими на полуслове, и томно опущенными веками, она походила на Синди Кроуфорд. Именно это сходство, хорошо известное ей, когда-то удержало Арабеллу от карьеры модели: она всегда хотела быть единственной и никого не напоминать. Но время от времени она все-таки пользовалась своей внешностью – туманила взгляд, показывала белоснежные зубы, чуть отводила плечи назад, будто грудь ее сама тянулась к стоящему рядом мужчине, – и этот образ обычно действовал. Вот, кажется, и сейчас…

– Вы всегда начинаете знакомство так? – спросил незнакомец.

– Нет, – как ни в чем не бывало ответила она, и в этот момент музыка закончилась.

Мужчина на мгновение прижал Арабеллу к себе и, не отпуская ее руки, повел к столику. Она, чуть упираясь, двигалась следом за ним в полутьму просторного бара, и тяжелые пряди распущенных волос набегали на ее порозовевшее лицо.

Будущий герой был одет в короткий шелковый пиджак со стальным отливом и такие же брюки. Сначала ей казалось, что на нем больше ничего и нет, но во время танца она разглядела прозрачную майку, чуть морщившуюся на животе. «Майка словно стеклянная. Как и его взгляд», – подумала она и почувствовала желание ненадолго прервать сцену знакомства, чтобы кое-что записать.

…Кто этот человек? Как его зовут? А как он смотрит на нее – чуть исподлобья, прищурившись, будто следит за каждым ее движением, жестом. «Будто бы это не я, а он наблюдает за мной, запоминая. Может быть, сделать его писателем? Известный писатель приехал на Английскую ривьеру,[9] чтобы сменить обстановку – поработать и отдохнуть. В первый же вечер он знакомится с девушкой, которая становится героиней его будущего романа».

– …Неужели вам нравится здесь? – прервала Арабелла саму себя и остановилась у столика, к которому привел ее незнакомец.

Это был ничем не примечательный, безупречно сервированный стол, накрытый клетчатой скатертью с такими же салфетками, которые стояли на нем аккуратными пирамидками. Чинно и респектабельно, как в скучном семейном ресторане в Челси, на Чейни-Уок,[10] где Арабелла жила и где часто ужинала. Но здесь, в Фолмуте, ей хотелось чего-нибудь поинтереснее!

– Может быть, пойдем на берег? – добавила она, глядя, как рука ее спутника, собравшегося уже было разлить по крошечным рюмочкам стоявшую на столе «Ангостуру»,[11] замерла на полпути. – Здесь все еще душно, а это, – она кивнула на аперитив, – мы захватим с собой.

Не дожидаясь ответа, она невозмутимо присела на стул и достала из сумочки кожаный футляр, в котором была небольшая серебряная фляга.

Арабелла понимала, что делает сейчас нечто не вполне приличное, но именно так ей и хотелось поступить. Не обращая внимания на удивленный взгляд официанта, она аккуратно вылила во флягу содержимое завернутой в салфетку маленькой бутылочки, а оставшееся плеснула в серебряный «наперсток» и, сделав глоток сама, протянула его незнакомцу. Затем жестом подозвала официанта, который все еще держал на плече ее сумку, быстро рассчиталась с ним и, догадавшись, что тот узнал ее – а своих читателей она отличала безошибочно – извлекла из сумочки блестящий томик и байро.[12]

– Это вам, – сказала она официанту и, небрежно расписавшись на обороте обложки, протянула ему книгу. – Эта вещь еще не продается, вы будете одним из первых читателей.

На них уже смотрели, и Арабелла, довольная произведенным эффектом, поднялась со стула, взяла под руку будущего героя своего романа и повела в сторону выхода.

Глава 2

Проснувшись на следующий день после полудня и вспомнив вчерашний вечер – с серфингом на длинных океанских волнах, с глоточками «Ангостуры»… и то, как они лежали вместе у кромки прибоя, а потом танцевали прямо на песке, босиком, касаясь друг друга разгоряченными бедрами, и песок осыпался с их высыхающих тел, – Арабелла не думала, что она не знает даже имени мужчины, с которым рассталась сегодня под утро. Не вставая с постели, она взбила подушки, поставила на живот ноутбук и принялась быстро стучать враз проснувшимися пальцами по послушным клавишам.

Временами она закрывала глаза и погружалась в воспоминания. Наверное, это выглядело странно, но Арабеллу, всегда работавшую в одиночестве, это нисколько не заботило. Надо сказать, она и вообще имела множество странных привычек, которые позволяли ей делать страницы своих романов огненно-страстными и точными в описаниях.

Соединяя в воображении запахи, звуки и цвет, она вспоминала то, что случилось с ней, и представляла то, чего не было. Временами она откидывалась на подушки, касалась губами своей кожи и ласкала себя, представляя, что ее руки – это красивые и сильные руки незнакомца, продержавшего ее в напряжении всю ночь. И ей хотелось рассказать о них словами такими же красивыми и сильными.

Время бежало незаметно. Роман медленно расцветал в воображении Арабеллы, как бутон капризного цветка, и она, как заботливый садовник, стараясь не повредить тайне, скрытой в бутоне, становилась порой немногословной, полагаясь на чуткость будущего читателя.

Влюбленный писатель, герой ее романа, пылко ухаживал за темноокой незнакомкой, забыв о том, что собирался посвятить лето уединенному творчеству… А сама Арабелла весь этот день почти не вставала с постели – даже затем, чтобы прикрыть жалюзи.

…Наконец она захлопнула крышку компьютера и огляделась. Судя по длинной тени, лиловой на розовом, которая тянулась от ее согнутых ног по смятому покрывалу и ломалась, дойдя до стены, уже вечерело. После того, как тихое компьютерное жужжание смолкло, тишина в номере стала почти нестерпимой. Арабелла забыла включить кондиционер, и за день воздух в комнате раскалился. Но она почувствовала это только сейчас.

Она порывисто встала и быстро пошла в ванную, где было огромное окно с витражом. Она скинула на пол сорочку, и ее тело покрылось разноцветными отсветами. Глядя на себя в зеркало, Арабелла стала медленно покачиваться, и по телу побежали разноцветные тени.

Зеленые, лиловые, золотистые губы, пурпурная грудь – и вот уже голубая, – эта игра понравилась ей. Живот цвета индиго, а ниже – оранжевый цветок календулы. С трудом оторвавшись от собственного отражения, она села на край овальной ванны, открыла холодную воду и, наблюдая, как плещутся в ней разноцветные блики, задумалась.

Ее воспоминания о прошлой ночи были такими же яркими, как отблески витража на воде, но и такими же неуловимыми. Она помнила все – каждое слово, взгляд, прикосновение. Этот немногословный человек так взволновал ее, что лежа с ним рядом на еще теплом песке, она просто изнывала от желания отдаться ему – он легко добился того, о чем другие не могли и мечтать. Но, словно не замечая ее возбуждения, он за всю ночь не позволил себе ничего, кроме нескольких поцелуев, от которых у нее до сих пор кружилась голова. А под утро, после всех жарких танцев и дурманящих голову напитков, он, поцеловав ее в лоб, словно ребенка, попрощался с нею – и Арабелла в одиночестве вернулась в номер, смотреть сны, полные телесной жажды и неукротимых фантазий. Но ее желание было настолько сильным, что вскоре она проснулась и стала ласкать собственное тело, пытая его в поисках наслаждения, и заснула лишь тогда, когда мучительная дрожь испепелила ее нутро.

Хотелось ли ей снова увидеть его? И да, и нет. Ее рассудок был против, но тело… Оно властно требовало новой встречи.

Полная ванна холодной воды, в которую Арабелла погрузилась с головой, вернула ее к жизни – когда она вынырнула, тело вновь было свежим. Она вылезла из ванны, встряхнула головой и пошла одеваться, оставляя на полу мокрые следы.

Казалось, все было хорошо: она познакомилась с потрясающим мужчиной и, конечно, произвела на него впечатление. Но что же так тревожило ее, не отпуская?

Обычно ее любовные истории напоминали путевые записки: случайные встречи, мимолетные впечатления – и вот она движется дальше, в поисках новых впечатлений. То, что прошло, не оставалось в душе, а выплескивалось на страницы книг.

Яркая внешность и безусловная литературная одаренность Арабеллы не спорили в ней, а отлично дополняли друг друга. Мужчины, с которыми она сближалась, покоренные ее богатым воображением, с удовольствием играли отведенную им роль и воодушевленно импровизировали, принимая то, что она им предлагала. Она сама решала, где они будут встречаться, как проводить время и когда расстанутся, чтобы больше уже не увидеться. Вряд ли кто-то из них понимал, какую игру ведет эта хрупкая на вид женщина. А она оттачивала перо, и творчество занимало ее больше, чем собственная жизнь.

Но вчерашний незнакомец вел себя так, словно что-то знал о ней… Причем не просто знал, кто она, – такую возможность Арабелла вполне допускала, – но будто бы понимал в ней что-то, чего не понимала или не хотела понимать она сама.

Мужская проницательность всегда пугала Арабеллу, утяжеляла ее чувства, делала ее внутренне неуклюжей. Поэтому она выбирала мужчин ярких, но легкомысленных: ей нравилось придумывать самой – и добиваться воплощения желаемого в отношениях именно с этим человеком. На сексе это не сказывалось: в постели она любила быть мягкой, послушной, женственной. А сильные чувства, которых она никогда не искала в жизни, она добавляла потом, на страницах романов – их достоверность уже оценили и читатели, и критики.

Но этой ночью она внезапно почувствовала себя беззащитной под пристальным взглядом смуглого мужчины, и в ее сердце закралась незнакомая неуверенность в себе. Недоступность Арабеллы была впервые уязвлена. Этот человек взволновал ее гораздо сильнее, чем это бывало обычно. Арабелла никогда не лгала себе и поэтому понимала, что думает о сегодняшней ночи больше, нежели нужно для того, чтобы просто хорошо писать.

Между ними еще почти ничего не произошло, но она чувствовала себя совершенно опустошенной. Прежде она испытывала такое, лишь дописывая роман и расставаясь с героями, ставшими частью ее самой.

…Посмотрев в окно, она решила, что надо все-таки выйти на воздух.

Немного подумав, Арабелла оделась так, словно собралась рекламировать Loriblu: синие туфли, чуть светлее – туника, голубая косынка на волосы. И даже запах духов «Tocadilly» был синеватым.

Перламутровый макияж, зеркальные очки – на нее взглянула девушка строгих правил, но себе на уме. «Теперь его очередь ломать голову. Играющая на ветру туника, полупрозрачное голубое белье и легкое охлаждение с моей стороны – коктейль на сегодняшний вечер готов!» Глотнув напоследок немного виски, она вышла из номера.

Спустившись вниз на лифте, в котором у нее мгновенно заложило уши, Арабелла прошла по коридору и оказалась в боковом вестибюле, который был интимней и спокойней главного холла с верандой и широким выходом на набережную. А здесь, в прохладной полутьме, тускло светились тяжелые пепельницы на низких чиппендейловских столах;[13] рядом стояли такие же основательные и одновременно воздушные стулья и settee,[14] круглые спинки которых, вырезанные из черного дерева, делали интерьер удивительно элегантным.

У расставленных по углам секретеров была какая-то волнистая, беспокойная форма: их углы и ножки были скошены и изогнуты, ажурные украшения и резные дверцы, казалось, с трудом придерживались симметрии…

В этот час здесь никого не было: вечерняя прохлада выманила большинство обитателей отеля на набережную, остальные же развлекались в холле и на веранде, играя в бинго[15] и в beggar-my-neigh-bour.[16] Воспользовавшись одиночеством, Арабелла обнаружила в полутьме обитый шелковым гобеленом небольшой диванчик и прилегла на него.

На столе лежали несколько номеров «Чойса».[17] Арабелла взяла наугад один, полистала. Но это занятие ей вскоре наскучило и, медленно поднявшись, она подошла к одному из секретеров и приоткрыла стеклянную дверцу.

На полке стояло несколько томиков с рассказами Дафны дю Морье. Арабелла знала это собрание: точно такое же стояло у ее мамы в спальне, на этажерке у изголовья – мама любила читать перед сном. И Арабелла обожала, вернувшись в субботу из пансиона, читать эти рассказы, в которых переплеталось обычное и странное, размеренная семейная жизнь и печальные мелодрамы.

Сейчас она уверенно сняла с полки один из томов и, раскрыв его на нужной странице, присела было на стул, но потом передумала и вышла из гостиной – в ту дверь, которая вела в небольшой сад, заботливо укрытый стенами отеля от морских ветров.

Это было именно то, что нужно: старый садовник, увлеченный своим делом молчун, о котором здесь, в Фолмуте, ходили легенды, сделал свой сад похожим на знаменитый Белый сад в Сиссингхерсте. Тут тоже цвели только белые цветы: белые лилии, белые анемоны, белые примулы окружили Арабеллу и опьянили ее своим ароматом. Аккуратно переступив через декоративный ручей, струящийся из темного грота, она опустилась прямо на шелковистую траву, которой порос правильной формы холм, и снова раскрыла книгу.

Изящные образы, обворожительная интонация, которая так захватывала ее, девочку-подростка, когда она тайком от взрослых читала рассказы о любви и неутолимой страсти, замирая на страницах, посвящавших ее в тайны взрослых, вновь нахлынули на Арабеллу. Но теперь она еще и завидовала тому, как легко умела Дафна писать о сложных чувствах и ощущениях – будто подслушивая слова у самой природы.

«На руку маркизы уселась стрекоза, – читала Арабелла. – Тельце насекомого изогнулось, словно в ожидании, крылышки ярко блестели. Чего она ждет? Маркиза дунула, и стрекоза улетела, но тут же вернулась опять, настойчиво кружась над лицом…

– Почему вы меня не поцелуете? – спросила она, и вдруг сама испугалась своих слов, будто они разбудили в ней какое-то страшное предчувствие.

Он не ответил. Он не шевельнулся. Он продолжал на нее смотреть. Она закрыла глаза, и стрекоза улетела с ее руки.

Когда фотограф наконец склонился над ней, это было совсем не то, чего она ожидала. Она думала, что он схватит ее и начнет душить в своих объятиях, но ничего подобного не случилось. Было такое впечатление, что снова вернулась стрекоза и гладит, щекочет своими крылышками ее нежную кожу».

Это был один из любимых рассказов Арабеллы. «Интересно, что чувствовала Дафна, когда писала его? И приходилось ли ей самой испытывать то, о чем она писала? А может быть – так вообще не бывает? Порой мне кажется, что я живу по-настоящему только тогда, когда пишу мои книги…»

Задумавшись, Арабелла улеглась на траву, закинув руки за голову, и стала смотреть на цветы через синие стекла очков. Она держала их в руке и наводила на клумбы, фонтан, белые скамейки, уютно устроившиеся в тени беседок. «Синий сад, синий вечер, синяя грусть… Неужели мой незнакомец равнодушен ко мне?» Стрекоза, словно выпорхнувшая из рассказа Дафны дю Морье, пролетела мимо, и Арабелла, вспомнив о книге, перевернула страницу.

Зачитавшись, она забыла о времени, и когда чьи-то руки легли ей сзади на плечи, сначала она подумала, что это влюбленный в капризную маркизу герой пришел на свидание на заросшую папоротником поляну…

Но потом руки мужчины – а это были руки вчерашнего незнакомца, уже описанные ею в новом романе! – уверенно скользнули вниз и сильно сжали ее грудь. А еще через мгновение он навалился на Арабеллу всем телом и, прижатая животом к теплой земле, поросшей ласкающей травой, она не почувствовала ничего, кроме неприятного жжения и досады.

– По-моему, вы изнасиловали меня, – сказала она минуту спустя, повернув голову и глядя на мужчину, имени которого не знала. Он застегнул молнию своих тонких обтягивающих брюк и сел на траву.

– Я сделал то, чего вы хотели всю прошлую ночь.

Арабелла поднялась и, присев на колени, наконец взглянула на него прямо. Отвращение, которое она испытала только что, вдруг странно увязалось с ее прежним восхищением этим человеком, которое неожиданно всколыхнулось в ней, подавив все неприятные ощущения.

– И вам понравилось? – Она надела очки и захлопнула книгу.

– А вам?

– Пойдемте отсюда.

Как это было не похоже на ту жизнь, которую Арабелла, тщательно выверяя каждое слово, жест, поступок, воссоздавала на своих страницах!..

Она шла по дорожке, посыпанной белым песком, и то и дело одергивала свою тунику. Незнакомец шел сзади и как ни в чем не бывало насвистывал что-то себе под нос. Они вошли в темный вестибюль. Арабелла, не оглядываясь и не задерживаясь, пошла к выходу в коридор отеля, но незнакомец удержал ее за руку.

– Теперь ты понимаешь, как я чувствовал себя вчера? – спросил он, поворачивая ее к себе. – Ты изнасиловала меня еще там, в баре! Ты водила меня за собой, как щенка, и мне все время хотелось уйти, а ты тянула меня за собой, не отпуская… Сегодня я просто объяснил тебе свои ощущения – иначе бы ты не поняла. А ведь мы оба дорожим ими, наблюдаем, прислушиваемся… Разница только в том, что ты, Арабелла Пенлайон, делаешь это с оглядкой на свои романы, а я… Впрочем, тебе это не интересно, ты ведь даже не знаешь моего имени! Для тебя я – безымянный персонаж, прототип одного из дружков твоей будущей героини. Скажи, тебя перетрахали все твои персонажи? И они всегда делали это так, как хотела ты?

Говоря это, незнакомец медленно надвигался, заставляя Арабеллу пятиться назад. Одной рукой он держал ее выше локтя, а другая тем временем незаметно проскользнула под тонкую тунику и уверенно двигалась по ее ошеломленному телу, заставляя его выгибаться. Ей казалось, что сейчас оно само рванется в объятия к незнакомцу, желание уже было сильнее рассудка…

Но медленно пятясь к дивану, на котором она еще недавно полулежала в одиночестве, Арабелла поняла, что пока одна его рука ласкает ее, вторая делает все для того, чтобы держать ее на расстоянии от его тела, не подпустить слишком близко… И осознание этого мгновенно распалило ее больше, чем любые, самые горячие ласки.

А когда она почти упала на диван, незнакомец, не сводя с нее своих темных глаз, выражения которых она не понимала, присел прямо на стол, сказал еще несколько слов и замолчал.

И только услышав полную тишину, Арабелла поняла, что уже давно не слышала его, поглощенная собственными ощущениями. Она безумно хотела его. Но он по-прежнему только смотрел на нее, и тогда ей показалось, что душа ее затрепетала и выбрызнулась наружу слезами.

До этого Арабелла никогда не плакала в присутствии мужчин. Упоенная своим новым состоянием, она даже не обратила внимания, что незнакомец, изменившись в лице, опустился на колени рядом с диваном и прикладывает свой пряно пахнущий платок к ее лицу. Она очнулась, лишь когда сквозь собственные рыдания услышала его голос – теперь он звучал нежно, проникновенно:

– Прости, малышка. Оказывается, ты – живая, а я думал – самоуверенная кукла… Перестань, успокойся, иди ко мне…

В его ласковых увещеваниях прозвучала жалость к ней, Арабелле Перлайон, и это моментально отрезвило ее – вот уж в его жалости она нисколько не нуждалась! «Когда он молчал, было гораздо лучше… Эти слова! Господи, почему они так действуют на меня?..» Ее слезы высохли сами собой, а незнакомец, имени которого теперь она уже и не хотела знать, все еще продолжал успокаивать ее, упиваясь своей мнимой властью и не заметив, что она рассеялась раньше, чем он успел отнять от лица Арабеллы надушенный платок.

И тогда она, легко коснувшись рукой его модно недобритой щеки, улыбнулась, поднялась с дивана и медленно пошла к выходу. У самой двери она обернулась и, в последний раз взглянув на все еще стоявшего на коленях мужчину, спокойно вышла в коридор отеля.

У себя в номере она задумалась: что же, собственно, с ней произошло за эти последние два дня? С ней явно что-то было не так. «Подумаешь, неудачный курортный роман, – успокаивала она себя. – Да и какой это роман – ничего и не было, если не считать этой мерзости на газоне! Правда, я так хотела его – вчера вечером, и ночью, и сегодня утром… Но, может быть, его хотела не я, а мое воображение романистки?..»

Пожалуй, Арабелла впервые задавалась таким вопросом. Она закурила и села прямо на ковер у кровати. «Но ведь пока этот идиот не взялся жалеть меня, я действительно была в его власти.

Раньше со мной такого не бывало». Она поискала, куда бы стряхнуть пепел, и, увидев на прикроватном столике фантик, обернула его вокруг пальца, чтобы сделать кулечек, но вдруг поняла, что это та самая записка и описание, с которых все началось. «Сейчас меня посетит какой-нибудь замечательный образ… Допустим, так: она сжигала свою жизнь, а пепел заворачивала в красивые фантики воображения… Нет, лучше – в красивые фантики творчества. Или – литературы? И это действительно так… Больше ничего не надо – только литература, слава, успех!.. Да, но при этом каждый смазливый подонок будет тыкать тебя носом в твои тексты! И наблюдать за тобой, как плешивый орнитолог за зазевавшейся птахой!»

Арабелла вскочила и бросилась на кровать, но чуть было не обожглась зажатой в кулаке тонкой сигаретой. Забежав в ванную, она бросила ее в унитаз и, брезгливо стянув с себя одежду, встала под душ. Ей захотелось немедленно смыть с себя запах незнакомца, который сейчас казался ей грязью жизни – той самой жизни, что до сих пор была такой радостной и блестящей.

Глава 3

Кризис, так внезапно ворвавшийся в жизнь Арабеллы, изменил ее за одну ночь. Заснув только под утро, она вскоре проснулась, быстро собралась и, переплатив за срочный заказ авиабилетов, после полудня уже прилетела в Лондон.

Получив багаж, она отправила его по своему адресу, попросив водителя оставить вещи консьержу, а сама купила в ближайшем маркете первый приглянувшийся велосипед с высоким рулем и неспешно покатила в сторону Smoke.[18]

На ней был ее любимый Sloppy Joe[19] цвета весенней пашни, который она надела еще в аэропорту: после знойного Фолмута вечерний Лондон казался сыроватым. Размеренно крутя педали, Арабелла привычно формулировала: «Кроссовки, никербокеры,[20] повязка на волосах – можно подумать, что она никуда и не уезжала. Просто это освежающая велосипедная прогулка после утомительного дня за компьютером». Слова послушно складывались во фразы, но все-таки это не успокаивало – щемящее чувство неудовлетворенности засело где-то совсем глубоко и не желало покидать ее даже здесь, в Лондоне, который раньше устранял любой внутренний кавардак в ее душе – но не сейчас.

Арабелла еще не осознала того, что вернулась домой – ее поездки обычно были продолжительными, и еще совсем недавно ей казалось, что никто и ничто не способно отобрать у нее эйфорию творчества, в которой она купалась каждый раз, когда работала над книгами.

В самолете, оторвавшись на минуту от созерцания облаков, Арабелла записала: «В сад, в котором он так любил гулять, пришла зима – и только тогда он понял, что сад был воображаемым». Это по-прежнему относилось к ее новому герою, писателю, и она еще не знала, что будет делать с ним дальше – оставит на знойном побережье или возьмет с собой в Лондон. Но то, что и с ним вскоре случится что-нибудь странное, она знала наверняка.

Она уже поняла, что отъезд из любимого Фолмута многое меняет не только в ее жизни, но и в новом романе, начало которого было написано после первой встречи с незнакомцем.

Она чувствовала, что этот роман будет отличаться от всех предыдущих: хотя бы тем, что главным героем любовного романа для женщин – а до сих пор Арабелла писала именно для них – стал мужчина. И уже это было непривычно и интересно.

«Но как я смогу писать о человеке, с которым уже никогда не встречусь? А впрочем, все равно я пишу о себе… И что с того, что теперь я предстану в облике мужчины?»

Поглощенная мыслями о будущем романе, она не заметила, как оказалась в самом центре Лондона – на «квадратной миле».[21] Глядя на бронзового грифона, который, как ей показалось в эту минуту, единственный заметил ее недолгое отсутствие, Арабелла приостановилась у начала Флит-стрит, представляя себя правящей королевой, которая вступает в чужие владенья.

Здесь, в Сити, все, что только может быть в современном городе с богатой историей, спрессовано на небольшом участке земли. Чопорные фасады старинных зданий выглядят нелепо, старчески притулившись у многоэтажных ультрасовременных домов, которые, экономя деньги своих владельцев, всегда растут только ввысь – зная о том, что земля под ними баснословно дорога, они словно бы готовы стоять на одной ноге, балансируя почти под облаками.

Арабелла, оттесненная к самой обочине сплошным потоком машин, уже пожалела, что так самонадеянно выбрала способ передвижения. Вырулив в один из кривых пешеходных переулков, она прислонила велосипед к фонарному столбу и решила немного передохнуть.

Ехать домой все-таки не хотелось. Уединение не входило в ее планы – она знала, что дома все терзания предыдущей ночи снова обрушатся на нее, отвлекая от творчества. И она, решив хотя бы немного отдалить этот момент, двинулась в Челси окольным путем.

Перебравшись в Лондон из Корнуолла после окончания колледжа совсем юной девушкой, Арабелла полюбила этот холодный с виду и светски равнодушный к своим обитателям город – больше всего за то, что он, всегда дававший пищу для размышлений, никогда не лез в душу. Мимолетные уличные картинки развлекали ее, и, живя в Лондоне, она исколесила многие районы на велосипеде вдоль и поперек и теперь знала город не хуже какого-нибудь лондонского кебмена.

Она любила здесь все до мелочей, и мелочи, пожалуй, больше всего. Она успела уже накопить в памяти не один десяток любимых «вещиц», которые всегда радовали и согревали сердце.

Сейчас Арабелла решила проехать мимо Королевской биржи. Там, на самом кончике башни, вскарабкавшись на ее шпиль, словно на сухую соломинку, сидел золоченый кузнечик. Когда она маленькой девочкой впервые приехала в Лондон, кузнечик понравился ей больше всего остального: увидев его, маленькая Арабелла застыла посреди площади, сложила ладони лодочкой и долго стояла, уговаривая это чудесное насекомое спрыгнуть к ней вниз и отправиться вместе с нею в Труро.

И сейчас она весело подмигнула ему, а потом почтительно кивнула «старой даме с Треднидл-стрит»,[22] грузно возвышавшейся по соседству. Но поймав на себе удивленный взгляд спешившего куда-то молодого человека, по виду – клерка, поняла, что сделала это, уже находясь у подножия конной статуи герцога Веллингтона.

«Еще, чего доброго, всадник ответит! Может быть, пригласить герцога поужинать со мной?»

И тут она почувствовала, что к радости возвращения в Лондон уже давно примешивается чувство голода.

«Надо поискать какое-нибудь местечко, которое сочеталось бы с моим нарядом», – подумала она и выехала с площади наугад: по одной из семи улиц, лучами расходившихся в разные стороны. Где-то там был знакомый ей паб с аппетитным ассортиментом bar snacks.[23]

«Вот какая-то яркая вывеска – нет, не то… Судя по запаху, «Чикен инн»,[24] а это слишком банально для сегодняшнего вечера – все сидят за одинаковыми столами и едят одно и то же!» Арабелла, представив себя жующей жирного цыпленка, возмущенно закрутила педали и, заглядевшись на вывески, чуть не переехала флегматичную старую болонку на длинном поводке. Воспользовавшись тем, что ее пожилая хозяйка задремала под выцветшим зонтиком, болонка выкатилась на своих коротеньких лапках прямо на мостовую.

Выругавшись, Арабелла резко свернула и чуть не врезалась в чугунный столб, едва успев соскочить с велосипеда.

Она сокрушенно наблюдала, как крутится помятое колесо ее нового приобретения, уткнувшегося в брусчатку своим смешным рулем.

«Ну вот. Покатались», – и она выругалась еще раз.

Несмотря на хозяйственность своих корнуэльских бабушек, а может быть именно вопреки их воспитанию, Арабелла не могла представить себе, что поломанные вещи можно чинить. Поэтому, мысленно простившись с велосипедом, она скорбно этапировала его к ближайшей полицейской будке, из которой, скрестив на груди руки с высоко закатанными рукавами белой форменной рубашки, за нею наблюдал полицейский. С опозданием догадавшись помочь, полицейский пошел ей навстречу и легко донес калеку до своего поста.

Теперь ничего не оставалось, как вернуться к «цыплятнику» или брести дальше пешком – в поисках достойного места.

Гулять пешком она не любила, а по пути пока ничего не попалось, кроме фешенебельного ресторана, в котором она в своей спортивной одежде выглядела бы пугалом, и небольшого chippy[25] – что было еще хуже, чем есть цыпленка.

Она уже собиралась остановить кеб, когда, почти на выходе из Сити, узнала тот паб, который искала.

Да, это было именно то, что нужно! В полутьме, аппетитно пахнущей laver bread[26] и яблочным струделем,[27] сидели несколько раздобревших на пиве мужчин, одна немолодая парочка, многочисленное семейство с детьми и шумная женская компания. Девушки, одетые как средневековые крестьянки, разносили закуски и пиво. Медленно двигались тени по стенам, медленно пенилось пиво в кружках, над тарелками с супом медленно поднимался пар.

Арабелла присмотрела себе местечко у закрытого ставнями окна и присела на табурет в форме пузатой бочки. Ей принесли меню в переплете из свиной кожи и она, предвкушая скорое удовольствие, принялась изучать его страницы.

Коричневый виндзорский суп из телятины и овощей, читтерлинги с дымком,[28] конечно же, водоросли, так соблазнившие ее еще у порога, и любимое black and tan.[29]

Принесли суп, и, утолив первый голод, Арабелла вернулась к своим мыслям: «Ну вот, герой в одиночестве ужинает в милом его сердцу местечке. Теперь ему остается только кого-нибудь встретить – и сюжет ринулся бы вперед… Но это, увы, не годится. После разрыва с подругой, которая стала шантажировать его своей навязчивой проницательностью, герой не знает, что ему делать дальше. Так же, как, впрочем, и я… А я, наверное, поболтала бы сейчас с какой-нибудь приятельницей…» и она, с удовольствием глотнув из тяжелой кружки, взялась за покрытые жгучей перечной корочкой читтерлинги.

Мужская компания с любопытством наблюдала за ее одинокой пирушкой, но Арабелле не хотелось новых знакомств. Поужинав, она посидела еще четверть часа, заказав немного биттера,[30] понаблюдала за двумя парнями, которые слишком уж близко склонили головы над столом, смеясь над чем-то, и вышла на улицу, потягиваясь от легкого хмеля.

Дома, где она вскоре оказалась, запрыгнув прямо с порога паба в машину цвета деревенского желтка, ее ожидало письмо. Увидев подпись на конверте, Арабелла удивленно остановилась у комнатки консьержа.

«Эммелина?.. Какими судьбами! Ведь мы, кажется, не виделись с тех пор, как она заезжала в Труро… Интересно, она по-прежнему звезда Tupperware и соблазнительно рекламирует эту „невероятно практичную и безупречную с точки зрения дизайна" посуду?»

Мать Арабеллы, обожавшая разного рода презентации, всегда с удовольствием принимала их у себя дома. А очаровательная Эммелина, явившись к ним однажды в окружении экологически безопасных термо-сервирователей, миксер-квиков и формочек для печенья, произвела на нее такое впечатление, что она уговорила ее остаться в доме на несколько дней, чтобы под ее руководством освоить премудрости новых рецептов. «Мне тогда перепало немало вкусненького, – вспоминала Арабелла. – Ягодные коктейли, мгновенно взбивающиеся в шейкере, печенья из воздушного теста, особым образом замешанного с помощью чудо-приспособлений… Было никак не остановиться, я все заказывала и заказывала их – пока папа, случайно увидев выписанный для Эммелины чек, не прекратил наш с мамой пир.

А потом мы ездили с ней к морю – и тут ее фирменные бутербродницы были действительно кстати! А какая она была тогда стройная, легкая, почти прозрачная! Я, кажется, ей завидовала… Настолько, что после ее отъезда села на диету, истощая свое тринадцатилетнее тело чуть ли не до обмороков… Сколько же ей было тогда? Около двадцати. Меньше, чем мне сейчас! А теперь ей уже тридцать…»

Тем временем консьерж вызвал уборщика, и они вместе помогли ей поднять вещи.

Будто предчувствуя, что они ей еще пригодятся, Арабелла не стала разбирать чемоданы, лишь перетащила их в гардеробную. Потом она привела себя в порядок и попробовала уснуть. Но вспомнила о том, что еще не распечатала письмо. «Интересно, откуда у нее мой адрес? – думала она, доставая из конверта аккуратно сложенный плотный лист бумаги. – О, да это не иначе „Базилдон Бонд"[31]… Значит, дела у Эммелины идут неплохо».

«Привет, моя девочка», – прочитала она, с удовольствием разбирая несколько старомодный, но очень красивый почерк Эммелины, доставшийся ей в наследство от английской бабушки – в придачу к английскому имени и хорошему знанию языка. Родившись и живя в Берлине, она, благодаря воспитывавшей ее бабушке, чувствовала себя наполовину англичанкой.

«А все-таки я напугала ее тогда у ручья! Она ведь здорово держалась верхом, а тут вздрогнула – да как натянет поводья! Ро-Ро, наш старый коняга, ее и понес! – Арабелла зажмурилась от удовольствия, вспоминая детство. – И все из-за этой истории, которую я рассказала ей перед сном накануне… Кажется, она испугалась всерьез – было темно, и отражение коня под собой она приняла за келпи[32]».

Эммелина писала о том, что приехала в Лондон на Челсийскую цветочную выставку, участвует в конкурсе и привезла с собой из Берлина целый сад.

Из письма Арабелла поняла, что Эммелина, сделав нешуточную карьеру в «Tupperware», имеет теперь достаточно досуга, чтобы посвятить себя хобби – цветам, и живет в пригороде Берлина, экспериментируя с садовым ландшафтом.

В Челси она впервые, да и вообще не была в Англии лет десять – «с тех самых пор». И поэтому, когда решила поехать, связалась с родителями Арабеллы, надеясь на встречу, и узнала от них – о, чудо! – что их дочь живет теперь на знаменитой Чейни-Уок.

«А ведь меня могло и не оказаться дома, – подумала Арабелла. – И тогда бы мы не встретились еще десять лет».

На обороте листа был телефон гостиницы, в которой остановилась Эммелина. Арабелла набрала его, но, не дождавшись ответа, решила отложить звонок до утра и, уютно свернувшись на постели, быстро заснула.

Глава 4

Но Эммелина опередила ее.

Утром Арабелла проснулась от телефонной трели и, еще не понимая спросонья, где она, выскочила из постели и, подтягивая на ходу свою baby-doll,[33] в которой всегда спала дома, выбежала из спальни. Но потом вернулась и схватилась за трубку, подвешенную у изголовья:

– Алло?

– Привет! Неужели мне все-таки повезло?! Арабелла, ты еще помнишь меня? Это я, тетушка Мелина – кажется, ты звала меня так?

Стремительно просыпаясь, Арабелла рассмеялась:

– Так вот почему я решила вернуться! Признайся, Эмми, что это ты заколдовала меня! Представь: еще вчера утром я загорала в Фолмуте.

– Тем лучше. В этом году – вредное солнце! Я сейчас выезжаю в сторону вашего парка. Скажи, ты знаешь, где обычно проходит выставка? Может быть, ты подойдешь к Инвалидному дому? Мы могли бы встретиться где-нибудь у ворот.

– Но я еще не одета…

– Тогда часа через два?

– Постараюсь!

– Значит, договорились: в двенадцать у ворот. Постой-ка, а ты узнаешь меня? Сегодня на улице сыро. Я буду в черном пальто. Ну, до встречи!

– До встречи!

За окном действительно было пасмурно. Арабелле даже показалось, что «лондонский плющ»[34] колышется где-то у самого ее подоконника и застилает окна соседних домов. Поежившись от такой перемены климата – ее кожа еще помнила палящие солнечные лучи Фолмута, – она юркнула обратно под одеяло и чуть было не уснула опять. Но, вспомнив о назначенной встрече, нехотя спустила ноги на пол и поплелась в сторону ванной.

«Наверное, приезд Эммелины действительно кстати… – думала она, механически водя зубной щеткой по стоически сжатым зубам. Из зеркала на нее глядела оскалившаяся колдунья с всклокоченными волосами. – …Последняя порция пива была явно лишней… – Она с ужасом представила, как будет сейчас расчесывать волосы, которые поленилась вчера заплести на ночь, но потом снова вспомнила об Эммелине. – Хорошо, что она приехала. Может быть, отвлечет меня от неприятных воспоминаний, и вообще… Но очень уж хочется спать».

Сделав воду похолоднее, Арабелла со смирением монастырской послушницы начала умываться и вскоре окончательно проснулась – мысли о теплом одеяле уже не донимали ее.

Оставалось одеться, выпить кофе и прогуляться до парка.

Первое оказалось самым сложным. Арабелла, успевшая за несколько дней привыкнуть к пылающему майскому Корнуоллу, отвыкла от теплых вещей. Почти все они еще до отъезда переехали в дальний шкаф, который она называла сундуком. Он достался ей от старых жильцов квартиры и стоял в кладовой, действительно выполняя функции сундука: Арабелла ненавидела беспорядок и всегда убирала казавшиеся ей лишними вещи из комнат. Правда, кое-что из теплой одежды она все же брала с собой в путешествие, но все это были сугубо практичные, полуспортивные вещи.

Презиравшая условности, она всегда одевалась так, как ей хотелось. И если бы не встреча с Эммелиной, она вышла бы сегодня в своей вчерашней одежде. Но тут случай был особый…

Эммелина обладала потрясшей когда-то воображение Арабеллы-девочки способностью одеваться к лицу и кстати. Все предметы ее туалета были тщательно подобраны и сочетались в самых неожиданных комбинациях. Но ее наряды всегда были оправданы своеобразным, неуловимо присутствовавшим во всем, что окружало Эммелину, вкусом. Она умела сменить имидж, добавив к своему туалету деталь, которая неискушенному глазу показалась бы несущественной. Но Арабелла, с пристрастием изучавшая гостью, пока та жила в доме семейства Пенлайон, замечала все.

Вот место тяжелой низки гладкого жемчуга занял такого же цвета шейный платок, покрылся неуловимым перламутровым налетом макияж, распустились по плечам освободившиеся от прозрачной сеточки волосы, платье, только что скромно шуршавшее на икрах, неведомым образом приоткрыло аккуратные круглые колени, туфли сменились звонкими сабо – и вернувшаяся с утренней мессы Эммелина, за несколько минут преобразившаяся, была уже готова прогуляться с Арабеллой к морю.

Поэтому сегодня Арабелле, которая очень гордилась своим вкусом, хотелось блеснуть.

Наскоро одевшись и оставшись без кофе, она отправилась в свой любимый салон в стиле «Rievelt».[35]

Конечно, это была авантюра – времени в обрез, а спешка не лучший советчик. Но Арабелла знала себя: если уж ей что-то пришло в голову, то лучше довести дело до конца – иначе плохое настроение и неудачный день обеспечены.

Нетерпеливо потоптавшись у мигающего шара на полосатой тоненькой ножке[36] и стремительно перебежав улицу, она почти зацепила рукой проезжавшее мимо такси.

__________

Клэр, ее любимая приятельница, а в последнее время и добровольный имиджмейкер, сидела за утренним чаем, одетая в свое новое изобретение – костюм из высушенных и особым образом обработанных чайных пакетиков – и просто светилась от удовольствия. Сначала Арабелла не поняла, в чем дело – почему Клэр так торжественно демонстрирует свое одеяние, состряпанное из чего-то, очень похожего на замшу. Но то, что это не замша, она знала наверняка – Клэр, убежденная вегетарианка, никогда не позволила бы себе надеть ничего «животного», а кожезаменителями не пользовалась и подавно.

Основательно покрутившись перед носом запыхавшейся Арабеллы, Клэр наконец заговорила.

– Как тебе мои пакетики? – услышала Арабелла вместо приветствия и судорожно взялась вспоминать, о каких еще пакетиках, принадлежащих Клэр, ей надо было составить мнение.

– Пакетики? – наконец переспросила она.

– Я собирала их больше года, каждый раз откладывая после чаепития. И вот результат! – Клэр гордо провела по своим бокам.

Арабелла, уже успевшая привыкнуть к выходкам Клэр, которая всегда была «чудо-дизайнером-натуралистом» и на прошлое Рождество, например, подарила ей сумочку, украшенную кофейными зернами, а еще раньше – туфли, покрытые древесной корой, все еще не верила своим глазам и ушам. И даже пощупав длинный рукав платья, она не сразу поверила в то, что оно «состряпано», как выражалась Клэр, из обычных чайных пакетиков.

– А также сумочка и старомодная шляпа, на правах аксессуаров, – добавила Клэр, любуясь произведенным эффектом.

– А как же кора и кофе?

– О, дорогая, да ты отстала от жизни! Когда мои идеи ходят не только по подиуму, но и по улицам, мне хочется зевать. А скучать – это невыносимо! – Клэр капризно отбросила свою чайную шляпу на диван. – И водоросли я тоже уже забросила. А тебе разве не становится скучно, когда ты видишь свои книги на прилавках, а еще, чего доброго, у кого-то в руках? Стань я автором бестселлеров, рано или поздно начала бы сама скупать свои тиражи и устраивать им литературные похороны…

Если бы не предстоящая встреча с Эммелиной, подруги прощебетали бы до полудня, а потом заказали бы в студию ланч или пошли куда-нибудь, где можно было бы достойно отметить новое сумасшествие Клэр, но Арабелла спешила, и чуткая Клэр сразу прочла это по ее лицу.

– Опаздываешь на встречу с героем своего будущего романа? А главная героиня по-прежнему ты?

– Не смеши меня, Клэр, а то я действительно опоздаю. Попробуй сосредоточиться – я по делу.

– Ты хочешь сказать, что теперь так одеваются «по делу»? Значит, я безнадежно устарела… – Клэр иронично цокнула языком (этому она научилась во Франции, куда частенько выезжала на фестивали мод), с деланным интересом рассматривая свитер Арабеллы. – Этот мешок я бы, пожалуй, взяла у тебя поносить.

Арабелла не выдержала и слегка ущипнула подругу за кончик носа: это был их любимый, универсальный жест, который мог означать все, что угодно.

– Приехала давняя знакомая, большая модница, мне нужно одеться, мы встречаемся через час, – сказала она.

– О, мне предпочли другую! – пропела Клэр и, присев, наконец, за стол, сделала серьезный вид: – Какие будут пожелания?

– Традиционно, но необычно – раз. По-моему – два. По-твоему – три.

– За срочность сдеру с тебя особо, – Клэр поднялась из-за стола, и, подойдя к Арабелле вплотную, начала стягивать с нее свитер. – Ах, изменница, да ты уже шоколадная, – прошептала она, проводя пальцами по матовому плечу и чуть прикрытой ажурным бельем груди Арабеллы.

Клэр, которая не признавала ничего животного, была прохладна и к мужчинам. Арабелла давно догадывалась об этом, тщетно пытаясь застать подругу хоть однажды с представителем «сильного» пола. Но Клэр всегда была окружена узким – если соотносить с уровнем ее популярности в Лондоне и за его пределами – кругом женщин, своих заказчиц; и с именем каждой входящей в этот круг было обязательно связано что-то такое, чем Клэр увлекалась самозабвенно и страстно. Арабелла не утруждала себя, чтобы разобраться, где заканчивается для Клэр творчество и начинается что-то иное – ей было достаточно перформансов, устраиваемых подругой, каждый из которых был, как бабочка-однодневка, прекрасен и неповторим.

В этом был секрет и очарование «линии Клэр» в пестром мире дизайна: она никогда не повторялась, ни одну из своих идей не брала за основу, и поэтому ни один критик или журналист не мог толком объяснить, что же это за явление – «Клэр Гоббард», и предположить, чего можно ожидать от нее в ближайшем будущем.

Арабелла, задумываясь о своих отношениях с Клэр, порой недоумевала – как ей удалось приблизиться к этой женщине и не стать ее любовницей? Они не раз уже оказывались на той волнующей грани, когда Арабелла, раздетая ловкими руками подруги для очередной примерки, чувствовала в этих прикосновениях нечто большее, чем суету деловитых пальцев модистки.

И сейчас она замирала и прислушивалась к тому, как сладкое, чуть щекотное тепло поднимается по позвоночнику к голове, и вспоминала…

Однажды, когда Клэр опутывала ее купальник тоненькой сеткой, сплетенной из сухих водорослей, Арабелла почувствовала, что пальцы подруги, вместо того, чтобы расправлять на ее груди причудливый листок ламинарии, нащупывают сосок. От этих нежных, но настойчивых прикосновений по всему телу Арабеллы протягивались ниточки возбуждения…

Тогда она с закрытыми глазами сидела на треножнике из бамбука посреди полупустой студии Клэр: вокруг не было ничего, кроме вороха тканей, по которым ходила босая Клэр, и корзины с высушенными водорослями, распространявшими вокруг терпкий запах морской свежести. Арабелла, опьяненная новым, незнакомым ей ощущением женской ласки, сделала вид, что дремлет, но когда Клэр шепотом попросила ее чуть развести колени и потянула вниз прозрачную нитку с украшениями из перламутра, стежок за стежком опускаясь все ниже, Арабелла чуть не застонала…

К действительности ее вернул тогда телефонный звонок. Арабелла открыла глаза, закинула ногу на ногу и, сделав вид, что звонок отогнал от нее сон, попыталась как ни в чем не бывало улыбнуться Клэр, которая невозмутимо достала из кармана своей длинной свободной юбки маленький телефон и, прижав его к чуть более чем обычно румяной щеке, опустила глаза. И пока она говорила, Арабелла, аккуратно придерживая тянущиеся от нее нитки и веточки, встала с треножника и скрылась за зеркальной дверью примерочной, где осталась ее одежда. А когда Клэр освободилась, она, сославшись на какое-то неотложное дело, ушла, попросив подругу закончить работу на манекене.

Это случилось незадолго до отъезда в Фолмут. С тех пор они толком не виделись – купальник ей передала общая знакомая, а Арабелла лишь перед самым отъездом на минутку забежала в студию Клэр, чтобы поблагодарить: купальник получился изумительным. Его эластичная основа была почти полностью покрыта переплетением морских трав и цветов, а перламутровая чешуя обрывалась на животе – именно там, где остановилась рука Клэр в тот памятный Арабелле день. Арабелла догадалась, что это была безобидная месть дизайнера за ее уход из студии.

И сейчас, вновь почувствовав на своей груди пальцы Клэр, она вспомнила тогдашнее ощущение, но не подала и виду.

Клэр, не почувствовав ответного движения со стороны Арабеллы, слегка коснулась плеча подруги тонкими, почти прозрачными пальцами и повела ее в костюмерную, где дожидались своего часа костюмы, сшитые не на заказ, а просто под настроение. Иногда Клэр оставляла их себе, но чаще раздаривала подругам – по случаю или просто так.

– Ну же, посмотрим… – проговорила она, входя в длинную светлую комнату, стены которой раздвигались, открывая просторные шкафы, каждый из которых и сам был размером с небольшую комнату.

Клэр стремительно двигалась вдоль одной из стен, скользя по ней рукой и иногда прикладывая ладонь к ей одной известным местам на стене. При этом обнаруживалась очередная дверь, которая бесшумно отъезжала в сторону, открывая проход – Арабелле казалось, что в сказочную пещеру, полную сокровищ: так соблазнительно выглядело то, что Клэр снимала с вешалки и скептически вертела в руках.

Наконец они остановились в одной из «пещер», и Клэр, всколыхнув длинный ряд развешенного великолепия, выдернула из него нечто, тщательно упакованное в чехол и, ободряюще подмигнув Арабелле, у которой просто разбегались глаза, вывела ее из костюмерной.

– Раздевайся совсем, – сказала Клэр, когда они вошли в студию, и, целомудренно отвернувшись, принялась распаковывать то, что принесла с собой. – Не беспокойся, здесь, – она кивнула на шуршащий чехол, – есть все, что тебе нужно, вплоть до белья. А туфли подберем позже.

Будто бы не обращая внимания на Арабеллу, уже стянувшую брюки вместе с трусиками, Клэр раскладывала содержимое чехла на деревянном подиуме, который появился в студии совсем недавно – видимо, после очередного перформанса.

– Я придумала это очень давно, – говорила она, стоя к Арабелле спиной, – еще тогда, когда шила сама, без ассистенток. И, честно говоря, сделала это для себя. Я надевала это лишь один раз, но до сих пор помню все… весь тот день, и вечер, и ночь… А впрочем, что вспоминать?! Дарю.

Клэр отошла в сторону, и Арабелла увидела настоящий парад одеяний, расправленных и уложенных в строгом порядке: белье, платье, жакет, шляпка и шарф. Все это вместе напоминало расчлененную тигровую лилию, из которой аккуратно вынули фиолетовую сердцевину, мелко крапленые бордовым белоснежные внутренние лепестки, а затем расправили хищные внешние – кремовые, с эффектными яркими кровоподтеками.

Оставив обнаженную Арабеллу наедине с этим чудом, Клэр вышла. Но Арабелла даже не заметила ее ухода: забыв обо всем, она гладила ладонями шелк и бархат, зачарованная подарком. «Она умеет превращать женщин в цветы – как же им не любить ее?..»

– Ты еще и не начала одеваться? – Голос вернувшейся Клэр заставил Арабеллу похолодеть.

– У тебя просто забываешь о времени, – пробормотала она. – И потом, я даже не представляю, как все это надеть.

– А ты попробуй, – Клэр стояла в дверном проеме, держа в руках туфли, подобранные для подруги. – Я помогу тебе.

…Если бы кто-нибудь другой предложил ей примерить травяного оттенка чулки с тонким продольным орнаментом из листьев, она бы недоуменно пожала плечами. Но эти чулки в мгновение ока превратили ее стройные ноги в два долгих стебля. Белье покроем напоминало старинный купальник, прикрывающий бедра и поднимающийся почти до самой шеи. Но, абсолютно прозрачное, легким движением рук Клэр оно было задрапировано фиолетовым шелком: широкие ленты, продетые в незаметные прорези, сумрачной бахромой цветочной сердцевины окутали тело Арабеллы. А потом, как чудесный бутон, сверху заструилось белое шелковое платье с характерными бордовыми вкраплениями, лепестки которого начинались у талии… Завершало замысел бархатное болеро, полностью повторяющее формы и цвет внешних лепестков лилии. В тон болеро была и шляпка, которая, как и все остальное, пришлась Арабелле впору.

Примерив классической формы кремовые туфли и набросив на шею шелковый шарф, раскрывавший секрет костюма – он был расписан тигровыми лилиями, – Арабелла подошла к зеркальной двери, которая вела в примерочную, и опасливо посмотрела на свое отражение.

Как ни странно, оказавшись на ней, экстравагантный костюм обрел завершенность. Арабелла выглядела в нем, как одинокая лилия… Но она ведь и собиралась в царство цветов – на цветочную выставку!

– А ты знаешь, с кем я встречаюсь сегодня? – спросила она у Клэр, которая удовлетворенно разглядывала ее, присев на подиум. – Я еду туда, где ты уже, наверное, побывала…

– Что за дурная привычка – говорить загадками! Где это я уже побывала?

– Ты так любишь цветы… ну же…

– На выставке? В парке?

– Да.

– Я действительно уже была там. А кто тебя пригласил?

– Одна знакомая садовница.

– Люблю садовниц. Познакомишь?

– Пожалуйста. Только не сегодня. О! – Арабелла испуганно взглянула на часы, висевшие на стене примерочной, – я опаздываю! Осталось всего полчаса!

– Задержись все-таки еще на пару минут. Я уложу тебе волосы.

Усадив ее в удобное кресло, Клэр включила фен.

Глава 5

Все же она успела вовремя. О том, чтобы спокойно прогуляться до места, где они условились встретиться с Эммелиной, не могло быть и речи, и она, воспользовавшись любезностью Клэр, добралась до парка, который в эти майские дни традиционно превращался в прекрасный сад, на ее машине. У Клэр, которая и сама участвовала в открытии выставки и даже входила в состав жюри, на сегодня были другие планы. Арабелла выпрыгнула из машины на одном из перекрестков вблизи Инвалидного дома, а Клэр поехала по своим делам.

Еще издали Арабелла заметила одинокую фигуру в черном, которая стояла у ограды несколько в стороне от входивших в ворота парка многочисленных посетителей выставки. Вспомнив о том, что Эммелина собиралась быть в черном пальто, Арабелла направилась к этой фигуре, но, подойдя ближе, решила, что обозналась. Ей показалось, что у ограды стоит мужчина, одетый в длинный «честерфилд» с бархатным воротником… Но тут он обернулся, и Арабелла узнала Эммелину. Восхищенно оглядев Арабеллу с головы до ног, подруга шагнула ей навстречу и прижалась щекой к ее щеке.

– Это невозможно! Ты даже красивее, чем мой сад! – воскликнула она.

– А я приняла тебя за кокни!

– Видишь ли, я остановилась в «Cheshire Cheese»,[37] а там так любят пичкать постояльцев традиционными английскими блюдами! Так что, объевшись пудингами и струделями, я превратилась в призрак английского графа. А из тебя вышла чудесная лилия. Правда, сейчас в моде капуста…

Эммелина говорила и говорила, а Арабелла смотрела на нее и думала о том, как быстро бежит время. Эммелина по-прежнему легка и невесома, беззаботно, как и прежде, несет всякую околесицу, подшучивает над нею. Все как тогда, в Труро… Так и не так. Не хватает той взбалмошной и доверчивой девочки, самой Арабеллы, которая ни секунды не могла устоять на месте. Тогда она все время придумывала какие-то истории, доверяла гостье свои секреты и водила ее по любимым местам – к ручью, на пасеку, в степь, окружавшую Труро… А теперь она, Арабелла Пенлайон, взрослая женщина, трезво и независимо смотрит на вещи, ее маленькие путешествия в колледж и вокруг большого дома в Труро превратились в большие увлекательные путешествия по миру, а невесомые детские фантазии – в романы, которыми зачитываются ее многочисленные поклонницы…

Но встретившись с Эммелиной, она внезапно поняла, что устала быть взрослой. Она с удовольствием запрыгала бы сейчас вокруг старшей подруги, напевая что-нибудь озорное! Но та, взяв в свою стянутую элегантной манжетой руку пальцы Арабеллы, уже вела ее ко входу в парк.

Чтобы добраться до участка, на котором разбила свой сад Эммелина, им предстояло пройти через множество цветочных миров, маленьких шедевров садового искусства, над которыми потрудились самые искусные садоводы мира.

Когда Арабелла оказалась в парке, взгляды многих посетителей обратились к ней. Она почувствовала себя цветком и заулыбалась тем, кто смотрел на нее. Эммелина, заметив эту улыбку, улыбнулась тоже. На какое-то мгновение их взгляды встретились – и что-то нахлынуло на Арабеллу, заставив ее вдруг вспомнить Клэр, то, как она сегодня гладила ее кожу, а потом задержала руку на ее груди. Она шла за Эммелиной по лабиринтам садов и думала, что счастье, кажется, опять возвращается к ней.

Но это было какое-то незнакомое счастье, сама его природа была непонятна Арабелле. Ведь еще вчера она даже не могла радоваться возвращению в любимый город, вновь и вновь вспоминая фолмутского незнакомца: то, как он подносил к ее лицу свой платок с приторным запахом, и то, как это было противно.

Цветы и женские прикосновения, которые так легко соединились в ее сознании, роились теперь в воображении Арабеллы… Стоя рядом с Эммелиной, утонченную женственность которой удесятерял строгий «честерфильд», она слушала ее пояснения, переводя взгляд с одной орхидеи на другую.

Она снова была в своей стихии и снова была счастлива и свободна…

Из увиденного в парке ей особенно понравился «заброшенный» сад. Все в нем было совершенно правдоподобно, и не верилось, что это запустение тщательно продумано и через неделю сад, в который, казалось, уже много лет никто не входил, исчезнет с закрытием выставки. Гости выставки, забредавшие сюда, замолкали, будто проваливаясь в прошлое – здесь, где нити паутины повисли над старым замшелым колодцем, сами они казались призраками, бесшумно скользившими по заросшим полынью и остролистом дорожкам. Лишь белесые одуванчики реагировали на появление посетителей, пушистым шлейфом летя вслед тому, кто случайно к ним прикасался.

Наконец они достигли владений Эммелины, огороженных живой изгородью из цветущего вереска, – и Арабелла увидела пять круглых фонтанов, которые, будто блюдца с прозрачным желе, были расставлены на скатерти, сотканной из сотни нежных цветов. Казалось, здесь не было двух одинаковых цветков, но их оттенки были так точно подобраны, а переходы от цвета к цвету так незаметны, что Арабелле почудилось: она стоит перед огромной акварелью… А может быть, это кропотливо расписанный шелк расстелен на траве?

Какое-то неуловимое движение пробежало по цветочной безмятежности, и Арабелла увидела, что фонтаны по очереди перебрасываются струйками воды, словно мячиками от пинг-понга. Водная дуга, взметнувшись над первым, долетала до второго фонтана, потом перекидывалась от него к третьему, а дойдя до пятого «блюдца», пускалась в обратный путь, снова перепрыгивая из фонтана в фонтан. Все это напоминало какую-то шалость, детское озорство: струи, как живые, прыгали по блюдцам-фонтанам, не проливая ни капли, а потом вдруг все замирало, и взгляд зрителей снова обращался к цветочному фону, чтобы потом опять встрепенуться от неожиданности, заметив движение воды в воздухе.

Солнце, с утра плававшее в молочном тумане, вдруг освободилось от затянувшей его пелены, и над цветами повисла мерцающая радуга, а Эммелина сняла пальто и перекинула его через руку. Арабелла, влюбленная в этот день, в цветочное великолепие и свой наряд, взглянула на Эммелину, стоявшую чуть в стороне, и ей вдруг захотелось, чтобы все посетители ушли отсюда, оставив ее наедине с подругой.

«Она легла бы прямо в цветы, а я расстегнула бы одну за другой все перламутровые пуговицы на ее сорочке, а потом коснулась кончиками пальцев ее груди… Я знаю теперь, что почувствует Эмми, но я хочу знать, что буду чувствовать я, медленно возбуждая ее тело, как это делала со мной Клэр. Я хочу сама касаться женского тела, заставляя его трепетать…»

Конечно, все эти фантазии были лишь воспоминанием о Клэр, околдовавшей ее в это молочное утро. Но Эммелина приблизилась, и Арабелла ощутила тонкий аромат ее духов, смешавшийся с едва ощутимым запахом теплого женского тела… Ей снова захотелось увидеть подругу обнаженной – здесь, среди цветочных фантазий самой Эммелины. Никогда раньше Арабелла ничего подобного не испытывала.

– Мне иногда кажется, что цветы делают меня похожей на них… – заговорила Эммелина. – Вот уже два года я вижу их каждый день, я прикасаюсь к ним, но ведь и они касаются моих рук, моего тела. Они любят меня, они почти заменяют мне мужскую любовь. Когда я хожу по саду, одежда мешает мне – как она мешала бы дышать цветку. В теплые дни я раздеваюсь и дышу вместе с ними. Я ложусь среди нарциссов, и они вытягиваются ко мне, как будто…

Эммелина вдруг замолчала, заметив, что Арабелла смотрит на нее восхищенно и доверчиво – так, как смотрела много лет назад девочкой-подростком. Сама Эммелина не понимала, почему она сейчас рассказывает то, о чем не рассказывала никому. Живя достаточно одиноко, она иногда встречалась с мужчинами, но ни с одним из них ей не хотелось говорить о своей единственной настоящей любви последних лет – о цветах, да и кто бы принял эти слова всерьез?!

– Ты не поверишь, но я думала сейчас о том же! – воскликнула Арабелла. – Представляла тебя…

Но Эммелина, словно испугавшись, быстро перебила ее:

– Может быть, посидим немного в ресторане? Там и поговорим обо всем! А то я, честно говоря, в последние дни совсем забегалась – столько забот! Ты не представляешь, как это сложно – перевозить живые цветы. Те, что быстро всходят, я посеяла уже здесь, в Челси, но некоторые пришлось перевозить рассадой – а это труднее, чем везти с собой десяток детей! Ну, пойдем же, здесь, в парке, есть одно дивное местечко!

И, снова накинув на плечи пальто, она увела Арабеллу из своего сада.

Столики кафе, куда они пришли, располагались под зеленым пологом на самом верху цветочного каскада, разноцветными волнами сбегавшего по холму. На каждой площадке, которые хорошо просматривались отсюда, поработал кто-нибудь из художников-садоводов, не вошедших в конкурсную десятку, но допущенных на территорию парка во время выставки. Эммелина рассказывала о каждом, пока они поднимались вверх по петлявшей среди цветов дорожке. Восхищенное внимание Арабеллы привлекли великолепные голландские тюльпаны, высаженные на одной из площадок по мере их распускания: сначала тугие зеленые бутоны, потом набухшие алые головки, потом – чуть приоткрытые, потом – раскрытые в форме бокалов и, наконец, широко распахнутые цветы. Словно живая волна пробежала по ним, словно само время застыло перед глазами зрителей!

Недоговоренность нового чувства, охватившего Арабеллу, напоминала нераскрытый бутон, ее счастье, не расплескавшись, длилось и длилось, суля неведомые наслаждения, но ей не хотелось торопиться – может быть, ничего и не произойдет, а может быть…

Они уселись за столиком у самой ограды – чтобы лучше видеть освещенное полуденным солнцем великолепие каскада. Здесь действительно было все, что только можно себе представить: даже упомянутая Эммелиной капуста. Французский садовник, вдохновленный пейзажами Ван-Гога, не просчитался! Мнение жюри было благосклонно к его капустным рельефам, боровшимся за право считаться лучшим садом года.

Эммелина могла говорить о выставке бесконечно, но когда к ним подошел официант, чей строгий костюм украшало несколько бутоньерок, они переключили внимание на меню.

Ожидая, пока приготовят заказанное, девушки стали вспоминать те несколько дней в Труро, которые когда-то провели вместе.

– …А щеки у тебя были красные, как королевские яблоки, – сказала Эммелина, ласково касаясь высоких скул Арабеллы.

– Да уж, и пила я тогда исключительно «Киаора».[38]

– Ну, тогда выпей келти, – Эммелина взяла со стола бутылку хереса «амонтильядо» и, не дожидаясь официанта, налила Арабелле почти полный бокал. – Помнишь, твой папа рассказывал, что «келти» по-шотландски значит «полный бокал», и это любимый обычай британцев – подносить его тому, кто не осушил до дна предыдущий.

Арабелла взглянула на Эммелину и, не отводя от нее глаз, выпила херес до дна. Официант, подкативший к ним свою тележку, удивленно уставился на девушку, крупными глотками пьющую вино, но потом вежливо опустил глаза и начал сервировать столик, ловко орудуя руками в белых перчатках.

На крахмальной скатерти появился полупрозрачный челсийский фарфор, серебро и хрусталь – администрация парка позаботилась о том, чтобы достойно принять гостей великолепного праздника садов. Все здесь, включая меню, было продумано так, чтобы никто из участников и гостей выставки не сомневался: он находится на английской земле!

Традиционная английская выпечка выглядела особенно аппетитно, и Арабелла, глядя, как ее подруга запивает ароматным кофе нарядную батскую булочку, украшенную резными цукатами, сказала:

– Похоже, ты зря жаловалась на британскую кухню.

– Конечно же, я пошутила! Я ведь нарочно выбрала эту гостиницу: обожаю все эти сладкие булочки, бабл-энд-скуики[39] и крамплеты,[40] кругленькие и теплые, с дырочками, словно в сыре…

– Ну что ж, тогда я приглашаю тебя сегодня вечером в «Кафе ройал» – с традициями там все в порядке.

– Отлично! Ведь у всех, кто приезжает из Лондона, обязательно спрашивают, побывал ли он в «Кафе ройал». – Эммелина принялась за струдель, который на свежем воздухе был еще ароматнее, чем обычно. – Именно такой струдель готовила твоя мама. Она заказала мне тогда набор посуды для выпечки и, когда я привезла все эти подложки для теста, шейкеры, формы, емкости для сдобы, она угощала нас каждое утро пирогами. Но особенно мне нравился струдель! Кто бы мог подумать, что яблочный слоеный рулет можно так вкусно готовить! – Эммелина прикрыла от удовольствия глаза и поднесла к носу маленький ломтик рулета. – Похоже, здесь все пряности на месте.

Она так расхваливала съеденное, что Арабелла, которая после выпитого хереса блаженствовала, уютно устроившись в мягком кресле, отставила в сторону свой любимый шипучий «физз» и тоже взялась за сласти.

Гуляя по парку, болтая с Эммелиной, запивая лакомства винами и коктейлями, которые заказывала Эммелина, Арабелла забыла о своем испорченном отдыхе и о новом романе, плавное нарастание событий в котором было перебито возвращением в Лондон. Она уже была захвачена новым чувством – еще безымянным и легчайшим, как лебединый пух, которым была украшена блуза подруги.

Они посидели еще немного, а потом расстались до вечера, условившись встретиться у Эммелины в гостинице.

__________

Арабелла вернулась домой и в задумчивости села у туалетного столика.

«Похоже, Мелина не знает, чем я занимаюсь… Тем лучше. А то еще окажется моей поклонницей! Лучше я сама буду восхищаться ее садами. Я чувствую и понимаю ее, как никто другой…»

Эти мысли выпевались внутри Арабеллы, как слова в старинном романсе – с придыханием. Но она не обращала на это внимания. Она чувствовала, что устала жить без любви, и ей самой хочется таких же чувств, какие бывают только в ее романах.

«Я не брошу писать то, что начала в Фолмуте. Но мужчиной-писателем теперь уж точно буду сама… Я буду жить с Эммелиной в ее саду, любить ее среди цветов! Я сама стану ее любимым, ожившим цветком! Среди мужчин ей не найти такой любви, которой окружу ее я…»

Все это было настолько необычно, что совершенно захватило Арабеллу, привыкшую внутренне упиваться парадоксальными чувствами, которые она описывала в романах, но никогда не ощущавшую потребности в них наяву. А теперь ей впервые хотелось пережить самой что-нибудь такое, что изменило бы все ее представления о себе и, возможно, всю ее жизнь…

Она встала и, захватив с собой компьютер, пошла в спальню, где ей всегда работалось лучше всего.

Арабелле не терпелось поскорее описать то, что пригрезилось ей сегодня, роль героя-любовника, очарованного прекрасной садовницей, увлекала ее…

__________

«Он проснулся рано, но солнце уже пробивалось в комнату сквозь опущенные жалюзи. Босиком он подошел к окну и потянул жалюзи вверх.

Вся вчерашняя темнота оказалась зеленью – яркой, темнее, совсем темной. Перед окнами расстилались озера цветов. Когда он распахнул окно, на него хлынуло море запахов и звуков. Влекомый их волной, он быстро оделся и вышел в сад.

Маленькие площадки неправильной формы, окружавшие дом, сияли крупными, с сине-золотым глазком посередине, фиалками, словно вырезанными из черного бархата. Эти хрупкие драгоценности были приколоты к земле короткими стебельками.

Вокруг них качались нарциссы – белые душистые звезды. Почувствовав в дуновении ветра их пряный, чуть удушливый запах, он ощутил волнение и дрожь ожидания, как перед поцелуем.

Пойдя по аккуратно вымощенной дорожке в глубину сада, он оказался среди высоких, стройных, будто отлитых из серебра лилий с золотыми мохнатыми пестиками. Далее шли левкои, резеда, мята, гвоздики всех оттенков… Они благоухали, плыли на ветру, оказываясь то в тени, то на солнце.

Ласточки ссорились друг с другом. Вода чернела в круглом бассейне.

В конце аллеи молодых, аккуратно подстриженных туй он присел на деревянную скамейку. Над головой глухо шумели старые каштаны. Отсюда хорошо просматривался дом Алины – серый, двухэтажный, с колоннами и резной деревянной решеткой. Решетку увивал дикий виноград, а по стеклу круглой веранды струился поток цветущих бегоний.

С востока плыла туча, похожая на кленовый лист. На втором этаже сверкали стекла раскрытых окон. Японские вазы с огромными букетами лилий украшали каждый подоконник.

Глядя на них, он вспомнил ту женщину, что вчера вечером пустила в свой дом его, промокшего под дождем искателя приключений, самонадеянного писателя, который возомнил себя путешественником и отправился в путь в поисках свежих впечатлений. Она накормила его и позволила переночевать. История, достойная старинной баллады…

Шорох, раздавшийся из благоухающих под утренним солнцем цветочных джунглей – оттуда, где разрослись, замысловато переплетаясь, розовые кусты, заставил его подняться и пойти на звук.

Кусты окружили его со всех сторон – он уже не видел ничего, кроме роз, тянувшихся к нему хищными шипами, норовивших зацепиться за одежду, порвать ее, оцарапать кожу.

Никогда еще он не видел столько роз. Пчелы ползали по ним, как тяжелые капли золотого меда.

Белые розы казались ему сделанными из шелка, неживыми, сверкающе-прекрасными. Они пили летнее солнце, ветер и синеву неба и возбуждали в нем странные желания. Желтые розы, по краям розоватые, словно залитые отблеском зари, были теплыми, нежными, чувственными. Бенгальские розы и те, пурпурно-черные, махровые, казались сладкими, как густой мускат. Их аромат соединял в себе вино, сахар и ваниль.

Он еще немного прошел по тропинке и вдруг увидел прямо перед собой Алину, склонившуюся над одним из кустов. Она была в тонком халатике лилового шелка, затканного серебряными бабочками, и в белом переднике, чуть испачканном землей. Сквозь полупрозрачную ткань халатика он видел, как двигаются ее лопатки. Над лиловой волной воротника поднималась шея с аккуратной линией позвонков. «Какая белая, нежная кожа – как молочная пенка…» – успел он подумать, прежде чем Алина его заметила. Она положила на дорожку тяжелые ножницы, которыми срезала розы, и улыбнулась ему, как давнему знакомому. Вчера, стоя под проливным дождем, он долго стучался в ворота ее сада. Черная собака неизвестной ему породы разбудила дремавшую у камина хозяйку, и она не побоялась в темноте открыть ему ворота.

– Доброе утро, – сказал он как можно вежливее. – Я, кажется, опять испугал вас?

– Нет, я видела, как вы вышли в сад, – ответила она и заправила за ухо прилипшую к щеке прядь светлых волос. – Вы, наверное, проголодались? Сейчас мы позавтракаем!

Она сняла передник и завернула в него большую охапку только что срезанных роз. Когда она наклонилась, он подумал, что никогда еще не встречал женщин с такой тонкой костью. Происходящее казалось ему похожим на старинную волшебную сказку.

– Давайте, я помогу, – предложил он.

Роз было очень много, но Алина, обойдя его на узкой тропинке, уже шла к дому, неся их на руке.

– Вы можете уколоться, а я знаю, как обходиться с ними, – сказала она через плечо, когда они вышли на аллею, ведущую к дому. – Вообще-то, я редко срезаю цветы. Зачем? Сад и так всегда рядом со мной. Честно говоря, я сделала это только ради вас – хотела вас удивить, но вы проснулись раньше времени. Вот досада! – Алина засмеялась.

– Вы и вправду не боитесь меня? – спросил он сквозь улыбку, не желавшую уходить с его губ.

– А почему я должна вас бояться? – Она пожала плечами, поднимаясь на еще влажное от утренней росы или от вчерашнего дождя крыльцо. – Пойдемте в дом. Я найду что-нибудь, чем можно позавтракать».

Арабелла, настрочившая все это на одном дыхании, сняла компьютер с колен и откинулась на подушки. Получилось не совсем то, что она хотела, но новый сюжет уже захватил ее… Она едва не забыла о вечерней встрече с Эммелиной!

Времени опять было в обрез, а ей хотелось одеться совсем иначе, чем днем.

«Прочь платье, чулки, тонкое белье! – думала она, переодеваясь. – Вот что я надену». Она сняла с вешалки тонкий и строгий брючный костюм и надела прямо на голое тело пиджак с глубоким вырезом, заколов вырез на талии позолоченной булавкой с крошечным изумрудом. Затем она скрутила свои густые жесткие волосы в блестящий жгут и подняла их наверх, уложив на затылке с помощью темно-синей сеточки.

Потом были надеты синие бархатные туфли с перламутровым позументом по краю и почти до бровей надвинута шляпка, которая была чуть темнее синего в тонкую белую полоску костюма. Глотнув напоследок крепкого кофе с бальзамом, Арабелла вышла на вечернюю улицу.

Поздние майские сумерки еще только угадывались в прохладном воздухе, но Арабелла уже предвкушала особое возбуждение, которое связано с блеском вечерних витрин, карнавальным мельтешением рекламных огней и уютным светом уличных фонарей, который делает лица прохожих загадочнее и чувственней… Покачиваясь на мягком сиденье такси, она глядела в окно, пропитываясь вечерним настроением большого города.

Арабелла не знала, что принесет ей сегодняшний вечер, но чувствовала себя так, будто кем-то обещанный ей праздник наконец наступил.

Выходя из машины на ярко освещенный тротуар, на который упали несколько крупных капель начинавшегося теплого дождя, и поднимаясь по нарядной лестнице в холл гостиницы, она с удовольствием купалась в обращенных на нее мужских взглядах. Уточнив у галантного портье, в номере ли Эммелина Клейст, она прошла по мягкому ковру и вошла в зеркальный лифт. Меньше чем через минуту она постучала в дверь номера.

Глава 6

В этот вечер они так никуда и не поехали. Эммелина встретила Арабеллу в халатике, и – о, чудо художественного предвидения! – он был почти таким же, какой представила себе Арабелла, описывая срезающую розы Алину. Или она просто вспомнила Эммелину, сидевшую у окна в доме Пенлайонов? После долгих совместных воспоминаний выяснилось, что это действительно тот любимый халатик Эммелины, доставшийся ей от английской бабушки. Да-да, той самой, что научила ее так красиво писать по-английски.

А потом Арабелла, по просьбе Эммелины, разложила на столике трельяжа, стоявшего в уютной спальне, коробочки со всевозможными кремами, румянами персиковых и золотистых оттенков, перламутровыми пудрами для кожи, волос и бровей. Она неторопливо извлекала все это из деревянного саквояжа, в котором Эммелина возила свою любимую косметику. Посадив подругу в кресло, Арабелла разглядела на ее длинных ресницах ультрамодный баклажанно-лиловый цвет и взялась за макияж.

Чтобы придать коже подруги мерцание, она нанесла на ее скулы матовые румяна, а поверх них – перламутровые. Чтобы освежить лицо, выглядевшее немного усталым, она тщательно растерла нежно-розовые румяна, оттенив светло-серые, серебряного оттенка глаза Эммелины. А потом прошлась по ее щекам кистью с рассыпчатой «солнечной» пудрой – этот секрет естественности любого необычного макияжа открыла ей Клэр, которая всегда сама занималась лицами своих моделей.

– Еще немного терпения, – самозабвенно прошептала Арабелла, завершая свой замысел с помощью губной помады.

Эммелина встала с кресла и приблизила лицо к зеркалу.

– Теперь нужно подобрать костюм, достойный твоего макияжа, – задумчиво проговорила она.

И в этот момент дождь, прежде редкими каплями шуршавший по стеклу, усилился, а через несколько минут превратился в настоящий ливень. Обреченно переглянувшись, подруги поняли, что задуманную прогулку придется отменить. Они решили поужинать в гостинице.

Пока Эммелина звонила в ресторан и долго что-то заказывала, Арабелла, присев на подоконник, рассеянно наблюдала за бегущими по стеклу каплями дождя.

Рядом с ней на подоконнике стоял флакон Gucci Envy. «Как странно, – подумала Арабелла, – мои любимые духи… Неужели мы с ней так похожи?» Что-то должно было случиться – Арабелла, которая даже дождь уже взяла себе в сообщники, чувствовала это всей кожей, продрогшей под прохладным, скользким пиджаком… И когда Эммелина, оторвавшись, наконец, от телефона, вернулась в спальню и подошла к ней, у нее перехватило дыхание.

Две пары глаз – серые у Эммелины, карие, с теплой золотистой короной вокруг зрачка у Арабеллы – внимательно всматривались друг в друга… Не выдержав, Арабелла опустила свои и одновременно почувствовала, как прохладные пальцы Эммелины легко коснулись ее руки. Вжавшись спиной в оконный проем, Арабелла ждала… И тогда Эммелина, подойдя к ней вплотную, развела ее ноги и медленно опустилась на колени.

Покоряясь рукам Эммелины, Арабелла прислушивалась к себе. Наслаждение теплыми волнами расходилось по телу, и все ощущения были новыми, ничего подобного она никогда не испытывала прежде… А ведь Эммелина даже еще не коснулась ее кожи. «Что же будет, когда ее руки скользнут мне под одежду?» – думала Арабелла, переминая пальцы Эммелины своими. Обе ждали прихода официанта – и это трезвое ожидание на фоне охватившего их безрассудства еще больше сближало подруг.

И когда в дверях зазвенел колокольчик, им не пришлось стыдливо хвататься за смятую одежду как это бывало с Арабеллой, когда мужчины, не в силах сдерживать желание, овладевали ее телом в не подходящих для этого местах. Подруги просто разлучили свои мягко сомкнутые губы и опустили руки: лишь изумруд золотистой булавки остался сиять на темной округлой столешнице, и незаметный постороннему глазу перламутр румян Эммелины заблестел на брюках Арабеллы.

Они не торопясь вышли из спальни, Арабелла устроилась в кресле, а Эммелина помогла официанту перенести на стол пряные лакомства.

Когда они снова остались одни, Эммелина взяла в руки пульт, и уютная, совсем не похожая на гостиничную комната наполнилась удивительной музыкой – звучащие словно издалека голоса лились, замысловато переплетаясь, в полутьме, освещенной несколькими свечами, которые зажег по просьбе Эммелины официант.

Они глядели друг другу в глаза, и Арабелла, больше всего боявшаяся неловкости, не испытывала смущения. Ей было так хорошо и спокойно здесь, рядом с Эммелиной… Она встала и подошла к дивану, на котором сидела подруга.

И теперь, забыв, наконец, о времени, они шептали какие-то слова и, нежно обмениваясь прикосновениями, неторопливо раздевали друг друга. Их движения были похожи на танец – и это нравилось Арабелле. Распустив тонкий шнурок между лопаток Эммелины, она сама коснулась ее груди. Они обменивались ласками, будто словами плавно текущего диалога – и наконец их пальцы, трепетавшие от нетерпения, почти одновременно скользнули вниз… А через несколько секунд Арабелла мягко, но настойчиво оттолкнула сидевшую на краю дивана Эммелину назад, на бархатные подушки. Она ласкала ее нежно-розовое тело губами и языком, и наслаждение, испытываемое подругой, отзывалось в ее собственном теле. А потом Эммелина сама ласкала ее, проскользнув под ее телом, как юркая ящерица.

И только когда руки подруги остановились, Арабелла, в изнеможении опустившаяся на пушистый ковер, заметила цветы, которые, повернув головки в их сторону, окружали их со всех сторон. Ей показалось, что цветы наблюдают за ними.

– Как твои цветы относятся к посторонним? – спросила она.

Эммелина улыбнулась, но не ответила. Она встала и, накинув на плечи расшитое покрывало, которое потянулось за ней царственным шлейфом, подошла к тяжелой нефритовой вазе, стоявшей у окна. Высокие ирисы коснулись ее груди, а когда она отошла, они еще долго покачивались…

– Они никогда не изменяют мне, а я – им. Они думают, что ты – тоже цветок.

Арабелла, не понимая, шутит Эммелина или она вполне серьезна, смотрела, как та подходит к стоящему на подоконнике длинному лотку, в котором цвели бледно-розовые, палевые и бордовые азалии.

– Вообще-то они должны цвести только зимой, – сказала Эммелина, заметив, что Арабелла наблюдает за ней, – но у меня получается, точнее, у нас получается… – Она тихо рассмеялась и с нежностью склонилась над лотком. – Я с ними никогда не расстаюсь, и они цветут для меня круглый год!

Арабелла почувствовала вдруг, что то блаженство, в котором она купалась еще минуту назад, куда-то исчезло. А его место занимает необъяснимый страх – от того, как Эммелина переговаривалась с цветами, веяло какой-то потусторонней жутью. Это было, как минимум, похоже на сумасшествие.

«Может быть, она околдовала меня? Вдруг я действительно превращусь в цветок?»

Последняя мысль была нелепа, но и забавна. Арабелла чуть не рассмеялась. Ее лицо, за какую-нибудь минуту сменившее несколько противоречивых выражений, привлекло к себе внимание Эммелины, которая, оторвавшись, наконец, от своих азалий, вернулась к подруге и, сев рядом на ковер, склонила голову на ее плечо.

Но Арабелла неожиданно подтянула колени к подбородку и, шутливо отбрыкиваясь от новых ласк, вскочила и убежала в ванную. Выйдя оттуда через несколько минут в бирюзовом махровом халате, она села у столика с еще нетронутым ужином.

Дело в том, что наблюдая за Эммелиной, она вновь вспомнила о героине романа, которую она оставила на крыльце веранды наедине с незнакомым мужчиной. Страх быть превращенной в цветок внезапно разбередил ее фантазию. Ей уже хотелось отстраниться от всего, что произошло, а сама Эммелина интересовала ее уже только как прототип героини.

Боясь упустить вдохновение, Арабелла ела омара и раздумывала, как бы ей поскорее добраться до оставленного в собственной спальне компьютера.

Но Эммелина, не понимая, что Арабелла уже пресытилась их странной близостью, снова потянулась к ней.

Та чуть не поперхнулась. – Скажи, Мелина… Пожалуйста, будь откровенна со мной – это очень, очень важно… Неожиданно серьезный тон подруги заставил Эммелину отпрянуть. Она встала и, глубже заворачиваясь в покрывало, перешла на диван.

– Скажи, ты когда-нибудь совокуплялась с цветком?

– Да, мэм, – ответила Эммелина, делая вид, что отшучивается.

– С каким?

– С одуванчиком! – рассмеялась Эммелина. – Милая девочка, да ты хуже всех когда-либо посещавших мой сад мужчин. Мне легче было выносить их равнодушие, чем твое любопытство.

Глава 7

Проснувшись назавтра после полудня, Арабелла отключила телефон, чтобы никто не мешал работать, и, сварив кофе, с надеждой заглянула в холодильник. Но там, кроме сухой соевой пасты и пары пакетиков печенья, которое она не доела в самолете, ничего не было. Садиться на несколько дней в месяц на соевую диету ее приучила мама, поклонница естественного питания, которая, не очень-то надеясь, что Арабелла сама позаботится о себе, посылала ей время от времени увесистые посылки, набитые пакетиками, банками и коробочками с соевыми деликатесами. Арабелла отправляла их на кухонные полки и в холодильник, вспоминая о них лишь тогда, когда, поглощенная работой, не могла думать ни о чем другом. В такие дни она иногда вообще не вставала с постели, а уж о том, чтобы привести себя в порядок и пойти куда-нибудь перекусить, не было и речи.

Уставив стол соевыми запасами, она принялась за дело. Через четверть часа она уже катила в спальню столик с ароматным соевым творогом тофу, а еще там были пирамидки тарталеток из сухого печенья, приправленного всевозможными соевыми пастами, и пара соевых котлет, просто ненавидимых ею в детстве. Уже в спальне ей пришло в голову приправить их чем-нибудь острым. Она вернулась в кухню и, встав на цыпочки, отыскала на верхней полке баночку чатни. Когда шайбочки котлет запахли манго и перцем, Арабелла окончательно проснулась и спохватилась – кофе, забытый на кухне, видимо, совсем уже остыл.

«Ну и пусть! Поработаю хорошо – приготовлю себе кофейный коктейль…» – Держа в одной руке хрустящую тарталетку, другой она уже включала компьютер, захваченная предвкушением счастливого наслаждения, которое дарила ей ее работа.

«Алина несколько раз встряхнула в дуршлаге и принялась укладывать в вазу янтарный виноград, кое-где украшая его тяжелые россыпи желтыми абрикосами и лиловыми сливами.

– Когда знакомишься с новым человеком, – сказала она, – и он еще не знает твоего имени, кажется, что стоит назваться иначе – и можно все изменить… В себе и в своей судьбе… Вы никогда не пробовали?

– Нет, не приходилось, – отозвался он.

– Так попробуйте сейчас – не говорите мне своего настоящего имени, назовитесь как-нибудь иначе…

– Зовите меня Нарциссом, – предложил он. – Я и есть Нарцисс: только тем и занимаюсь, что любуюсь своим отражением, изучаю себя и вынуждаю других заниматься тем же…

Алина закончила составлять натюрморт и понесла его к столу. Слушая незнакомца, она остановилась напротив него, держа вазу с фруктами в руках, и солнце разбросало по ее белому платью теплые тени.

Залюбовавшись ею, он не сразу ответил. И когда она наклонилась вперед, ставя вазу на стол, он осторожно взял ее за руку чуть выше запястья и, глядя ей прямо в глаза, вновь заговорил:

– Я пишу книги… Не знаю, почему их читают… Мне кажется, что я сам не осилил бы и страницы такого чтения. Если я когда-нибудь угожу в ад – лучшего наказания не сыскать: пусть черти без остановки читают мне мои книги! Я вам завидую, Алина, вы не читали их никогда.

– Да, вы угадали, я вообще мало читаю – только книги о цветах. Знаете, всякие садовые премудрости…

Не отнимая руки, она присела с ним рядом, и он с трудом удержался, чтобы не пересадить ее к себе на колени. А в следующее мгновение он увидел ее большие глаза у своего лица и услышал шепот:

– А так я поступаю с нарциссами… Я глажу губами их золотистые хоботки… и касаюсь кончиком языка их сладкой сердцевинки.

Алина поймала его губы своими, а потом языком приоткрыла их, заставив его задохнуться. Через некоторое время, поймав его выдох, она коснулась его языка своим.

– И цветок сам начинает тянуться ко мне, и тогда я снимаю одежду и разрешаю ему смотреть на меня…

Он увидел ее маленькую круглую грудь, а потом Алина скинула туфли и сама легко забралась ему на колени.

Но только он успел потянуться руками к ее соблазнам, как она вскочила. Еще через несколько секунд она уже сидела по другую сторону стола.

А он смотрел на нее, угадывая под одеждой то, что только что промелькнуло перед его глазами…

Вдруг он поднялся и вышел. А когда вернулся назад, с мокрыми от росы отворотами светлых брюк, с букетом ярких махровых нарциссов в руках, столовая была пуста.

На столе все было готово для завтрака».

Глава 8

Арабелла позвонила Эммелине на следующее утро. Всю ночь ей снилось такое, что теперь она, забыв обо всем на свете, хотела единственного – поскорее вновь встретиться с подругой.

И та, отложив дела, приехала к ней по пути на выставку.

Это было похоже на безумие. Куда девалась вчерашняя размеренность их движений и неторопливое приближение удовольствия! Их тела бились друг о друга, пытаясь высечь искры наслаждения, потом катались по широкой кровати, на которой им вскоре стало тесно – и тогда они спустились на ковер и, упираясь о пол руками, выгибались навстречу друг другу, как изголодавшиеся без любви кошки.

Все закончилось в ванной, куда они вбежали одновременно. Арабелла, смеясь, пустила воду и улеглась в ванну, а Эммелина принялась посыпать ее крупной разноцветной солью, от которой вода стала опаловой. Потом Эммелина присоединилась к Арабелле, и они резвились под водой, словно танцующие рыбы.

Но и потом им не хотелось расставаться… Было решено, что Арабелла, тщательно загримировавшись, отправится с Эммелиной на торжественный фуршет, устраиваемый организаторами выставки в честь ее победителей.

– Я рада, что ты пойдешь со мной, но не понимаю, к чему такая таинственность…

Эммелина подавала Арабелле шиньоны и парики, с любопытством наблюдая за ее преображениями.

Арабелла остановилась на светлом парике, имитирующем стрижку «под итонца»,[41] и с трудом спрятала под ним свои густые волосы.

Она не знала, что сказать Эммелине, но та и не торопила ее… Наконец Арабелла придумала:

– Знаешь, там, наверное, будет один мой приятель, и я не хотела бы, чтобы он… Было время, когда мы избегали встречаться. И сейчас я не хочу, чтобы он видел нас вместе.

Если бы Арабелла знала, к чему приведет эта ложь, она, наверное, просто рассказала бы Эммелине о том, что пишет романы и за последние несколько месяцев устала от внимания журналистов и публики; что сейчас она, по мнению многих, вообще отдыхает в Фолмуте, и только поэтому ей не звонят многочисленные поклонники, которые всеми правдами и неправдами узнают номер ее телефона.

Популярность обрушилась на нее так стремительно… И Арабелла, обрадованная незнанием Эммелины, боялась, что кто-нибудь из знакомых, которые могли оказаться на фуршете, узнает и рассекретит ее. Положим, Клэр она могла и предупредить. Но надеяться, что там не окажется других знакомых, было нельзя. Поэтому Арабелла решилась на маскарад.

Фуршет был назначен на вторую половину дня. Эммелина, хорошо знавшая лондонские нравы, была в традиционном платье для коктейлей – коротком, нарядном, с прозрачными вставками, добавлявшими к нежно-желтому тону ткани теплую белизну тела, мерцавшую, как драгоценный камень в умело подобранной оправе.

Арабелла же решила, что ее новое платье – подарок Клэр – будет сегодня как никогда кстати, тем более, что никто из знакомых ее в нем не видел.

Наскоро перекусив свежими слойками, подруги, безобидно щебеча, вышли из дома и направились в сторону парка.

Приглушенный приличием гам фуршета, деланные восторги, дежурные чествования были так далеки от гармонии садов, оставшейся за стенами банкетного зала!

По рекомендации Эммелины Арабелла попробовала «волшебный пудинг», памятный еще с Труро. «Моя мама никогда так безбожно не сдабривала его сахаром», – подумала она. Потом она пригубила немного дайкири, в который вместо лимонного оказался добавлен нелюбимый ею лаймовый сок. Пришлось закусить все это сэндвичем с отличным «дорсет блю»: острый вкус сыра и правильный венозный рисунок прожилок на его поверхности немного примирили ее с происходящим. Дожидаясь, пока Эммелина вежливо ответит на поощрительные отзывы коллег, Арабелла, уединившись в дальнем углу полутемного зала, раздумывала, как бы им получше сбежать отсюда. И тут она увидела стоявшую к ней спиной Клэр.

Сначала она просто хотела отойти подальше, чтобы остаться незамеченной. Но внезапно передумав, вышла из своего уголка и, подойдя к Клэр, коснулась губами ее декольтированного плеча.

Почему она сделала это? Наверное, ощущение маскарада, которое не покидало ее после того, как несколько хорошо знакомых людей не узнали ее здесь, толкнуло ее на этот безрассудный поступок.

Вздрогнув от неожиданности, Клэр повернулась и какое-то мгновение полным недоумения взглядом смотрела на незнакомую девушку, напоминавшую фотографию с обложки модного журнала. Но эта девушка была в костюме, который она вчера подарила Арабелле Пенлайон!

Наблюдая, как недоумение медленно покидает лицо Клэр, сменяясь готовым взорвать его глуповато-возмущенное выражение хохотом, Арабелла вовремя подмигнула приятельнице, превратив этот хохот в понимающую улыбку. Но еще через секунду Арабелла почувствовала, что происходит нечто странное: между нею и Клэр протиснулась неизвестно откуда взявшаяся женщина – незнакомая и явно агрессивная. И прежде чем Арабелла успела разглядеть обладательницу большого бюста, которым та и оттолкнула ее, на ее щеку шлепнулась такая увесистая оплеуха, что она даже покачнулась. Вглядываясь в побледневшее лицо агрессорши, похожее на пышную сдобу, она почувствовала, как что-то щекочет ей плечи, и с ужасом поняла: парик упал с головы, а на плечи упали ее собственные волосы!

Их уже обступили, по залу побежал недоуменный ропот – все слышали задыхающееся «ах!» Арабеллы, но никто не понял, что произошло.

И тогда она, не видя перед собой ничего, стремительно выбежала из зала. За нею уже мчались Клэр и ничего не понимающая Эммелина.

В туалетной комнате было нестерпимо светло. Арабелла стояла у большого зеркала и дрожала. Все произошло так неожиданно! Хотя в том, что рядом с Клэр оказалась какая-то истеричка, видимо, ее очередная пассия, которая бросилась на мнимую соперницу, не было ничего необычного. Имя Клэр всегда было окутано флером пикантных слухов и скандалов. Чаще всего их провоцировали ее любовницы: не поделив Клэр, они уже не раз устраивали публичные трепки друг другу. Когда Клэр вбежала в туалетную комнату, выяснилось, что так и есть: перезрелая ирландка, набросившаяся на Арабеллу, нужна была Клэр для очередного перформанса…

Но Арабеллу беспокоила не собственно оплеуха, а то, что она досталась не кому-нибудь, а ей, Арабелле Пенлайон, и это не прошло незамеченным. И действительно, следом за Эммелиной, которая некоторое время металась по коридору, не зная, где искать Арабеллу, в помещение вбежало несколько репортеров с камерами, которые, торопливо сфокусировав в кадре трех женщин, заверещали:

– Скажите, кто из них ваша любовница?

– Вы живете втроем?

Арабелла, в ужасе схватившись за голову, отвернулась. Эммелина ошеломленно молчала. Только Клэр, не раз уже оказывавшаяся в подобных переделках, решительно отмахивалась от папарацци и, насколько возможно, отвлекала их внимание от Арабеллы.

…Когда они, избавившись, наконец, от вспышек, щелкания и жужжания, сидели в затемненном салоне «деймлера» Клэр, а машина уже выезжала за территорию парка, Арабелла, вцепившись в пачку сигарет, которую подсунула ей Клэр, все еще не могла прийти в себя. Она понимала, что завтра ее ошарашенное лицо будет глядеть со страниц всех бульварных газет…

Пока она нервно курила, Клэр с Эммелиной успели познакомиться и теперь иронизировали по поводу случившегося.

Арабелла слушала их болтовню и думала: как хорошо, что Эммелина ни о чем не догадывается! Докурив, она откинулась на сиденье и, разглядывая нежный профиль Эммелины, незаметно переключилась на мысли об Алине и ее госте. Эти мысли успокаивали, помогали отвлечься…

«Бродя по дому, он удивлялся царившим здесь простоте и уюту. Добротная мебель из неокрашенной, покрытой пахучим воском древесины, сотканные вручную пестрые занавески на окнах, вязанные из льняных ниток ажурные скатерти и салфетки на столах, множество живых цветов и букетов из высушенных растений. От тонких и навязчивых, нежных и приторных цветочных ароматов, которые преследовали его, у него кружилась голова, но он, словно загипнотизированный, не останавливался и все бродил по многочисленным комнатам. Но Алины не было нигде.

Проголодавшись, он вышел в сад и пошел по нему в поисках каких-нибудь фруктов – и вскоре нашел сливы и фиолетовый сочный инжир.

А потом вернулся в комнату, в которой ночевал накануне».

Глава 9

Они уже ехали по Пикадилли-стрит.

Клэр, положив свою ладонь на плечо Эммелины, что-то доверительно говорила ей, а другой рукой держала руль – она водила машину так же безупречно, как и шила. Видимо, сидевшие впереди решили, что Арабелла дремлет и, чтобы не мешать ей, разговаривали вполголоса.

В голове у нее еще шумело от пощечины, но мысли лились спокойно и плавно. После шумного фуршета ей было так хорошо здесь, в машине, что хотелось ехать и ехать, притворяясь спящей, – неважно, куда, – лишь бы мягко, как детская люлька, покачивался салон и тихонько журчали женские голоса. Лишь бы не было вокруг любопытных зевак и жадных до «жареного» репортеров.

Так думала Арабелла, склонившись на локоть и прикрывая ладонью глаза. Ей нравилось жить в придуманном ею самой мире, который она дарила своим героям. А что же она получала взамен? – Оголтелых репортеров и сующих свой нос в ее личную жизнь незнакомцев.

«Надеюсь, Клэр еще не проболталась Мелине о том, почему я так позорно сбежала, ничем не ответив ее истеричной ирландке… Пусть хоть кто-нибудь рядом со мной не знает о том, что я известная горе-романистка, которой каждый, кому не лень, готов залезть или под подол, или в душу. „Знаете, мисс Пенлайон, к нам в редакцию вчера пришел господин, который уверяет, что он и есть тот самый Джонатан, герой вашего первого романа. И что все описанные в романе события происходили три года назад, в его родном городе, между ним и вами…" А потом идешь в угловой магазин, а все газетные лотки завалены последними выпусками с портретом твоего недоумения и фотографией „того самого Джонатана", будто бы коварно брошенного тобой три года назад прозябать в фешенебельном пригороде. Не хватало еще, чтобы Мелина читала мою писанину и пыталась найти там себя. А потом, чего доброго, ей будет казаться, что я с ней неискренна, что постоянно наблюдаю за ней, цепляюсь за каждое ее слово и жест, чтобы потом описать все это в романе…»

От одной мысли об этом Арабелле стало не по себе, и она стала прислушаться к разговору Клэр и Эммелины.

– …да, все это идеология, но не бывает клубов без идеологии. Я думаю, вам с Арабеллой у нас понравится, – Клэр припарковала машину у старинного особняка. – Я вас рекомендую, – добавила она и, обернувшись назад, тронула Арабеллу за локоть.

Та сделала вид, что просыпается.

– Дорогая, тебе необходимо развеяться. Мелина мне все о вас рассказала… Есть одно очаровательное местечко, где вы сможете бывать вдвоем, когда вам это в голову взбредет. Не все же дома сидеть! И там тебе не надо будет напяливать парик, тем более, это так ненадежно… Никто не расскажет за пределами этих стен ничего – что бы ни произошло внутри.

Арабелла умоляюще посмотрела на Клэр, и та осеклась.

– Не понимаю, о чем ты, – Арабелла медленно провела кончиками пальцев по лбу. – Наверное, я слишком крепко спала – ничего не помню!

– И замечательно! – тоном жизнерадостной идиотки провозгласила Клэр, но тут же опять взялась за свое. Видимо, она во что бы то ни стало решила затащить их с Мелиной в какое-нибудь злачное местечко. – Я уже все рассказала Эмми… «Уже и Эмми», – поморщилась Арабелла. Ей вдруг захотелось поскорее расстаться с обеими и побыть одной. – Этот клуб будто бы создан для вас, – продолжала трещать Клэр. – Не понравится – тут же уйдем! Тем более, мы еще не обмыли твой новый костюм. – Она подмигнула Арабелле и решительно вышла из «деймлера».

Они оказались в просторном, вычурно оформленном холле клуба. Пересекая его, Арабелла время от времени вздрагивала, натыкаясь в царившей здесь полутьме на какие-то странные группы обнаженных женских манекенов. Да и полумрак был слишком уж нарочитым – тут и там были пристроены разнообразные ночники: в форме мерцающих рыбок, струящегося потока, полузакрытого цветка, но ярче других выделялась украшенная синей татуировкой женская грудь, сосок которой служил выключателем.

– Это еще что? – Арабелла подошла ближе и нажала на кнопку-сосок: свет замигал.

– Идем дальше? – улыбнувшись, спросила Клэр.

Они вошли в следующий зал.

На пороге Клэр задержалась:

– Имейте в виду: у нас только танцуют и обмениваются впечатлениями. Все остальное – потом и не здесь.

«Кто бы говорил!» – Арабелла все-таки ужасно злилась на Клэр, которая додумалась притащить на фуршет свою ирландку.

Взяв за руку молчавшую Эммелину, она вошла в зал.

Здесь тоже была полутьма, из которой им навстречу вышли двое – то, что это девушки, Арабелла узнала лишь тогда, когда Клэр назвала их по именам, попросив «Диану и Сьюзи» найти для них столик получше. Те повели их в сторону какого-то круглого желтого сияния. Когда троица, сопровождаемая странными спутницами с гладко выбритыми головами, выщипанными бровями и отсутствующими ресницами, подошла поближе, Арабелла увидела небольшую круглую эстраду. Она находилась ниже уровня пола, и, чтобы спуститься на нее, надо было, видимо, спрыгнуть вниз – никаких лестниц Арабелла не разглядела.

Звучала экзотическая, лунная музыка, которая не то чтобы усыпляла, но, казалось, вводила окружающих в транс – все, кто был в зале, самозабвенно покачивались, вместе с сидящими на светящемся изнутри круге бритоголовыми существами, одетыми в глухие, телесного цвета трико. Но вот они поднялись и начали сложный, вызывающе-странный танец, который возбуждающе контрастировал с неприступностью их одеяний. Отсутствие волос на голове и лице, бесполость туго обтянутых тел, экспрессивные, ничего не напоминающие движения – все это делало их похожими на инопланетян, занимающихся любовью.

Свет, идущий снизу, неестественно освещал всех посетительниц клуба – с любопытством озираясь по сторонам, Арабелла успела заметить, что в зале не было ни одного мужчины. Освещение утяжеляло подбородки и бедра, увеличивало носы и делало то, что принято называть нижним бельем, полноценной частью костюма.

«Странное заведение, – подумала она и аккуратно вскарабкалась на высокий стул. – Если бы я знала, какое здесь освещение, надела бы брюки».

Но стоило Арабелле перестать думать о том, как она выглядит, происходящее стало понемногу захватывать ее. Все вокруг – экстравагантный антураж, девушки-маски в зале и представление, разыгрываемое на сцене, – было похоже на кабаре. Не хватало только той бесшабашной атмосферы и всеобщего разбитного веселья, то есть того, за что она и любила время от времени бывать в кабаре. Здесь, напротив, посетители сидели с настолько серьезными лицами, что казалось: все они посвящены в нечто такое, такое…

Оглядываясь по сторонам, Арабелла не находила слов, которые могли бы описать то, что происходило вокруг. Ясно было одно: все окружавшие ее женщины чувствовали себя по меньшей мере утонченными участницами какого-то совершаемого в этих стенах таинства… Наверное, таинства телесной любви.

И только осознав это, Арабелла поняла, наконец, куда привела их Клэр и о чем предупреждала при входе.

И, будто бы дождавшись, пока эта догадка посетит Арабеллу, Клэр склонилась к ним с Эммелиной и прошептала:

– Сейчас нас, наверное, разлучат – здесь так принято.

И верно – музыкальная тема переменилась, и танцовщицы, извивавшиеся внизу совсем близко от их высокого, похожего на насест столика, вдруг поднялись с эстрады, словно ящерицы цепляясь за невидимые выступы, и двинулись в их сторону. Подойдя, они безмолвно, словно приглашая на танец, кивнули им; затем каждая из одетых в обтягивающие бежевые костюмы девушек взяла за руку одну из них и повела в сторону светящегося круга. Так же легко, как и поднялись, они спустились обратно и протянули руки своим новым подругам.

Первой соскочила вниз Эммелина, затем Клэр, которой немного мешала ее «чайная шляпка». Арабелла же, привыкшая к осмысленным поступкам, присела у самого края, но Эммелина, уже захваченная происходящим, протянула к ней руки – и Арабелла решилась.

Оставшиеся наверху ничуть не удивились произошедшей внизу перемене – видимо, они уже не раз наблюдали за этим таинственным ритуалом, который совершали здешние «жрицы любви», и принимали в нем участие сами.

А танцовщицы, следя, чтобы никто из спустившихся в круг не приближался друг к другу, приняли от своих сновавших в зале двойников переливающиеся серебристые покрывала и, плавно двигаясь в такт музыкальному ритму, похожему на порывистые вздохи, закутали Клэр, Арабеллу и Эммелину так, словно те пришли в косметический салон или к парикмахеру – с ног до головы, закрыв руки и оставив разрезы сзади. Арабелла почувствовала, как на ее шее завязались ленты покрывала, а потом ей мягко, но настойчиво завязали глаза.

«Дьявольщина какая-то, с меня сегодня и так довольно сильных ощущений!» – но тут же она подумала, что было бы слишком смешно, если бы она сейчас начала сопротивляться и вырываться – после того как дала Клэр себя сюда затащить, а потом сама спустилась вниз, на эстраду.

И, не желая походить на зашедшую слишком далеко старшеклассницу, которая в последний момент вдруг спохватывается, она покорилась и стала ждать продолжения. К тому же, она вполне благоразумно решила, что сейчас, плывя по течению, она ничем не отличается от прочих посетительниц заведения, но чуть только начнет перечить, ее тут же заметят и, чего доброго, опять узнают.

«Безликость – лучшая маска, и вот повод убедиться в этом», – не без некоторой доли кокетства подумала она и вдруг почувствовала, что стоящая за ее спиной гуттаперчевая особа начала медленно, но верно тянуть ее за плечи к себе, пока Арабелла, потеряв равновесие, не оказалась в ее объятиях.

Того, что проделывали с ней руки танцовщицы, не видел никто – а они ловко сновали под плотной серебряной накидкой, все больше и больше раззадоривая Арабеллу. Со стороны это, видимо, походило на странный танец…

Возбужденное танцовщицей желание было странно-безликим. Арабелла хотела чего-то, сама не зная чего и не зная того, кто должен дать ей это. Наверное, ей хватило бы рук бесполой незнакомки и музыки, если бы те же руки не толкнули ее вдруг куда-то вперед, где ее коснулись чьи-то губы…

Только потом Арабелла поняла, что в этот момент накидки на ней уже не было – оставалась лишь повязка на глазах. Она чувствовала рядом с собой женское тело. Осторожно прикоснувшись к нему, она поняла, что оно готово ответить ее рукам…

А потом под повязкой вдруг стало еще темнее, чем прежде, и музыка внезапно умолкла… Чья-то рука сняла повязку с ее глаз. Наваждение быстро улетучивалось.

Арабелла поняла, что темно потому, что яркий свет у них под ногами погас. Некоторое время вокруг было абсолютно тихо. Но потом темнота взорвалась восторженными аплодисментами, и возвратившийся к ней рассудок подсказал, что этот восторг вызван тем, что происходило с ней – видимо, так же, как и с Клэр, и с Эммелиной… К таким зрелищам в этом заведении относились, как к произведениям искусства, среди сидевших здесь женщин было много искушенных ценительниц однополых эротических импровизаций.

Их увели с эстрады, не зажигая света, через не замеченную Арабеллой дверь, за которой был тесноватый, длинный коридор, по которому они ушли парами – так же, как и спустились на светящийся круг. Сопровождавшая ее девушка привела ее в маленькую полуосвещенную комнату и предложила Арабелле привести себя в порядок, после чего встретиться с подругами или вернуться обратно в зал. Но Арабелла, и так донельзя перегруженная впечатлениями дня, наотрез отказалась, и тогда девушка вывела ее на улицу через какой-то незаметный выход.

На улице прошел дождь. За мокрыми деревьями блестели огни. В черно-синем ночном небе метались пухлые светлые облака, среди которых блестели редкие яркие звезды. Свежесть и тишина ночи ошеломили Арабеллу. Она стояла, прислонившись спиной к каменной стене, и, запрокинув голову, смотрела куда-то ввысь. Двигаться не хотелось. Одна мысль, навязчивая, единственная живая за последние дни мысль, как звезда, выплыла на просвет и остановилась.

Она еще никогда никого не любила. И если сейчас не запомнит эту мерцающую глубоким малиновым светом звезду, прямо на которую мчится косматое облако, то за всю жизнь так и не узнает любви. Будут только подвернувшиеся случайности, те, что не дают душе ничего, кроме недолгого забвения, а служат лишь телу, которое беспамятно и всеядно.

То, что пришло к ней вдруг – в тот миг, когда она шагнула на улицу откуда-то снизу и увидела небо – было невозможно объяснить словами. Арабелла и не пыталась. Она постояла еще немного и медленно пошла по улице, никуда, наконец, не торопясь.

Глава 10

«Алина была одинока. Но страсть к цветам не была следствием ее неудач в любви. Сад, который она вырастила и нежно лелеяла уже много лет, был единственным местом на земле, где она хотела жить. Большие города утомляли ее шумом и безликостью их жителей, маленькие – своим любопытством и чрезмерной прозрачностью. Только здесь, в этом цветущем мире, она обрела ту сокровенность собственной жизни, о которой мечтала.

Но она вовсе не замыкалась в своем саду: с удовольствием принимала гостей, была радушна к старым друзьям и открыта для новых знакомств. После того, как она купила этот заброшенный, заросший репейником и остролистом участок земли и удивительно быстро преобразила его, приятели и приятельницы часто навещали ее, увозя домой щедрые букеты необычных, редких цветов и прекрасные воспоминания о вечерах, проведенных с Алиной. Но постепенно она удалялась от проблем, волновавших ее старых знакомых, их визиты начинали тяготить её. А гостей смущала появившаяся у нее привычка надолго замолкать, наблюдая за садом. Ее отношения с ним делались все глубже и таинственней.

Почему этот ночной пришелец так понравился ей? Она не знала.

Неужели лишь потому, что он назвал себя цветочным именем – Нарцисс?

Не в силах разобраться в собственных чувствах, Алина спряталась от него в дальней комнате. Подойдя к широким глиняным вазам, расставленным вдоль стеклянной стены, и опустившись на колени возле своих любимых азалий, она принялась обрызгивать их из пульверизатора и протирать листья фланелевым лоскутом, который всегда носила в кармане.

Она не вышла к незнакомцу ни в полдень, ни вечером. Весь день она бродила по зимнему саду, подходила к двери, ведущей в галерею, и опять возвращалась к азалиям. И только ночью, угадав по отблескам, падавшим на цветы и деревья, что в его комнате горит свет, она решилась спуститься вниз и замерла у открытой двери: Нарцисс спал, сидя за широким письменным столом, уткнувшись лицом в сложенные руки. Она подошла ближе и увидела на столе перед ним кипу мелко исписанных листов, испещренных пометками и исправлениями.

…Она просидела с ним рядом, примостившись на подлокотнике, почти час, но он не проснулся – а она брала со стола листок за листком и с увлечением читала написанное.

Потом, потеряв всякую осторожность, она перешла на стоявшую у открытого окна кушетку и, убаюкиваемая звоном цикад, продолжала читать…

Проснувшись под утро, он застал ее спящей на его рукописи».

__________

Первой позвонила Клэр.

Арабелла, которая вот уже несколько дней не могла разыскать Эммелину сухо спросила:

– И что это было?

– Показательная, восхитительная лесбийская инициация! Неужели тебе не понравилось?

Не ответив, Арабелла спросила опять:

– А что за клуб?

– Ох, я ведь даже не успела тебе рассказать! Это женский свинг-клуб,[42] но разве ты не поняла?

– Честно говоря, нет. Ну ладно, расскажешь потом. А где Мелина?

– Эмми?.. – Клэр замялась. – Она тебе еще не звонила?

– Все ясно. Она теперь с тобой.

– Ах, Арабелла, как ты сегодня прямолинейна…

– Не в этом дело. Я только хотела сказать ей – «все». А ты мне в этом помогла.

И, как ни в чем не бывало, Арабелла перешла на тему, которая была способна мгновенно отвлечь Клэр:

– Слыхала новость – огласили рейтинг зимней коллекции прет-а-порте. Стелла Маккартни снова на сорок пятом. А в Aspreys новая коллекция от Yamagiwa…

К прежней теме они уже не вернулись. Клэр не хотела огорчать Арабеллу, но от Эмми она была просто без ума! Они так и не расставались с той ночи в свинг-клубе, в который Клэр давно собиралась вступить, но никак не могла решить, кого взять туда с собой. Эмми понравилась ей с первого взгляда, и Клэр пришла к ней в маленькую белую комнату, в которой Эмми переодевалась после «сеанса»… А потом они пили коктейли «Гламур» и, вернувшись в зал, танцевали, а под утро вместе уехали – и теперь Клэр уже готовит для Эмми головокружительное платье из соцветий бессмертника, по сто раз на дню примеряя его!..

И сейчас она не могла больше разговаривать с Арабеллой – за ее спиной стояла Эмми, слегка прикрытая веночками из сухих цветов. С чувством выполненного долга Клэр еще раз поблагодарила Арабеллу за то, что она составила им компанию, согласившись поехать в клуб, и распрощалась.

Тогда Эммелина повернула ее к себе лицом…

«Потом они уснули, уже вместе, крепко обнявшись, убаюканные близостью и предрассветным ветром. Но вскоре он проснулся и прислушался.

Что-то скрипело, неприятно и равномерно – так, что тишина между скрипами тоже показалась ему неприятной. И еще его слух улавливал тонкое тиканье. Тикала стена, а бестелесный скрип раздавался из приоткрытого в сад окна.

Он бесшумно оделся, взобрался на подоконник и выпрыгнул в сад.

Пахло травами и отсыревшей за ночь пыльцой. Откуда-то из растущего вдоль стены можжевельника кричал козодой.

«Допотопные суеверия!» – попробовал отмахнуться он, но и «тиканье» в стене безобидного жука-точильщика, и тугой, надрывный крик козодоя, и желто-голубое цветение сон-травы, мерцающей в неверном предрассветном свете, пугали его раздраженное воображение.

«Может быть, она колдунья?» – подумал он».

Звонок Клэр лишь ненадолго отвлек Арабеллу. Не слишком удивленная легкостью измены Эммелины, она окончательно убедилась в том, что эта женщина способна искренне любить только свои цветы.

Закончив очередную главу, Арабелла выключила компьютер и подошла к журнальному столику, который был засыпан вырезками из свежих газет.

Сегодня утром она получила от своего агента увесистый конверт с вырезками. Фил Квикли, невысокий юркий шатен, был восхищен тем, как умело она поддерживает интерес к собственной персоне. С недавнего времени он оказывал ей массу всевозможных услуг: советовал, как и когда выходить в свет, следил за всевозможными рейтингами, уговаривал продюсеров популярных телепрограмм на интервью с ней, собрал целый штат талантливых журналистов и критиков, которые изысканно рекламировали ее книги. Его рекомендовал ей менеджер «А&С Black», издательства, с которым у Арабеллы был контракт – и пока она не жалела о том, что платила Филу.

Вот и сейчас он подсказал ей банальный, но верный выход из щекотливого положения, в котором она оказалась после скандала на выставке. Да, да, так она и объяснит все близким знакомым и родственникам: то, что произошло на фуршете, всего лишь умелая фальсификация скандала, способного привлечь внимание публики к ее последней книге, которая вышла в не выгодное для коммерции время отпусков. Возможно, это объяснение слишком экзотично для обывательского сознания родственников, но лучше поверить в это, чем в то, что твоя дочь (кузина, племянница, тетушка) – закоренелая лесбиянка из свиты пресловутой Клэр Гоббард, а именно так истолковали случившееся шакалы от прессы.

Окончательно успокоившись, Арабелла позвонила родителям, все им растолковала, а потом жизнерадостно поделилась планами на будущее.

Но как только она положила трубку, ей опять стало не по себе. Ощущение собственной жизни, ясное, прозрачное, как звездный свет, так внезапно нахлынувшее в ту ночь, когда она в одиночку ушла из клуба, поселило в ней тревогу. Все эти дни она не находила себе места, успокаиваясь лишь за работой.

В том, что она хочет порвать все отношения с Эммелиной, она не сомневалась. Но при этом ей так не хотелось объясняться, вообще вспоминать то, что между ними было… Она не звонила и беспокойно ждала, пока та позвонит сама.

Наконец, звонок Клэр снял напряжение. С облегчением, не совсем понятным ей самой, она узнала, что Мелина, видимо, больше не позвонит ей вообще.

Теперь, когда ожидание перестало мучить ее, Арабелла поняла, что ей больше не хочется видеть никого из своих столичных знакомых, давать интервью, умело лавировать между общественным мнением и своими личными интересами… Но в Лондоне ей волей-неволей придется это делать. И тогда она с нежностью подумала о доме своих родителей, уютном старомодном особнячке в тихом Труро, который когда-то был для нее самым милым и любимым домом на свете.

Но как объяснить родителям причину, по которой так резко изменились ее планы? Ведь всего несколько минут назад она заявила им, что вернуться в Лондон из Фолмута, даже не навестив их на обратном пути, ее вынудили неотложные дела, которым придется посвятить весь ближайший месяц.

«Боже мой! Но почему я не могу просто перезвонить и сказать: „Мама! Мне плохо. Я хочу приехать к тебе прямо сейчас!" Неужели это так трудно?!»

Уехав из родного дома и почувствовав себя на свободе, она до такой степени упивалась этим чувством все последние годы, что постепенно совсем перестала ценить те простые вещи, которые когда-то были так доступны…

Не раздумывая больше, Арабелла вновь взяла в руки телефон и сообщила родителям о своем скором приезде.

Глава 11

Через несколько дней, сидя в уютном вагоне железнодорожного экспресса «Лондон – Корнуолл», Арабелла рассеянно смотрела на бескрайние бордовые поля, засеянные клевером, и ела горячие пирожки, без которых никогда не обходилось путешествие в этом поезде.

По вагону зазвенела тележка с винами – Арабелла выбрала «Краббиз», имбирное, которое ей что-то напоминало. «Кажется, мама добавляла его в кексы», – подумала она, сделав последний глоток, и откинулась в мягком кресле, собираясь задремать.

Но неожиданно дверь купе резко открылась, и вошел запыхавшийся молодой человек лет двадцати. Видимо, он опоздал на поезд, и ему пришлось долго идти по вагонам в поисках своего места.

«Вот некстати, – тут же решила Арабелла. Она уже настроилась на то, что поедет одна. – И почему ко мне посадили мужчину? Что за неразбериха! А впрочем – какой он мужчина?» – Она увидела, что юноша пытается пристроить свой саквояж на верхнюю полку и при этом не повернуться к ней задом.

Наконец долговязый попутчик с горем пополам справился с этой задачей, встав к ней бочком, а потом сел в дальний угол и смущенно улыбнулся, словно извиняясь за что-то.

«И откуда он такой взялся?! И одет как-то необычно… Со вкусом, но старомодно – будто мой папочка в юности!» – Арабелла вспомнила одну из старых фотографий семейного архива Пенлайонов.

Но, похоже, молчуна пора было спасать, и она как можно доброжелательнее произнесла, интонируя, словно учительница:

– Значит, вы теперь мой попутчик? Очень приятно – вместе нам будет веселее. А то этот клевер – гляньте в окно! Он раскраснелся не на один десяток миль и нагоняет на меня тоску! А на вас?

К ее удивлению, юноша ответил очень раскованно, чем порадовал Арабеллу, которая приготовилась уже к компании смущенного зануды, с кем не получится ни толком поговорить, ни в удовольствие помолчать.

– А по-моему, клевер – цветок поэтический. Несмотря на то, что его скармливают коровам и кроликам.

Юношу звали Дэном, и они легко разговорились, причем рассказывал он, а Арабелла слушала.

Выяснилось, что ее спутник тоже родом из Труро, учится в Лондоне, а теперь едет домой на каникулы – чтобы совершить первую самостоятельную экспедицию по Корнуоллу.

– Экспедицию? – переспросила Арабелла.

– Да, фольклорную экспедицию. Дело в том, что вообще-то я филолог, но моя специальность – фольклористика. А если еще конкретней, то я коллекционирую суеверия.

– Ну что же, я могла бы вам парочку подарить. А уж моя мама и шагу не ступит, чтобы не заглянуть в «Календарь суеверий» или что-нибудь в этом роде.

Тут Арабелла снова услышала дребезжание – ресторанная тележка возвращалась назад.

Дэн взглянул на пустой бокал Арабеллы, и она, поймав этот взгляд, улыбнулась и спросила:

– Вы знакомы со «Знаменитой куропаткой»?

– А кто это?

– Сейчас узнаете!

Арабелла выглянула из купе и, дождавшись, пока официант поравняется с их купе, попросила две порции «Феймос граус»,[43] бутылку содовой и, немного подумав, два вишневых десерта.

Виски сделал свое дело – вскоре Дэн забыл о том, что стесняется этой молодой самоуверенной женщины, которая поначалу показалась ему такой высокомерной. Теперь ему было легко и весело с ней. Она заразительно смеялась, умела внимательно слушать и обращалась с Дэном, как со взрослым мужчиной. Прошел всего лишь час их совместного путешествия, а Дэну уже казалось, что Арабелла – его давний чуткий друг, из тех, что делают жизнь значимей, чем она кажется постороннему.

А потом он подумал, что не сможет просто так расстаться с ней на перроне в Труро, чтобы больше никогда не встретиться… Хотя прекрасно знал, что на вокзале его будет встречать Виви, милая, трогательная Виви, которая вот уже год проливает слезы каждый раз, когда он уезжает из Труро, и терзает календарь в ожидании, когда же и она закончит школу и, выйдя за Дэна замуж, уедет из Корнуолла, чтобы готовить ему обеды, выбирать костюмы и не разлучаться с ним дольше, чем на полдня.

Да разве и сам он не мечтал о том же со дня их тайного обручения, когда, забывшись, глядел в окно университетской библиотеки, вспоминая свою любимую – первую и единственную, нежную и беспомощную, немного нескладную, но умевшую так очаровательно улыбаться?

Любовь к Виви делала его податливым, мягким и чутким существом, а другой любви – той, что заставляет играть густое вино мужского самолюбия и будит древний голос крови, той, что вкладывает нож в руку испанца и раскрашивает перья павлину, – Дэн еще не знал.

Он не заметил, как это произошло, но вдруг поймал себя на том, что мысленно сравнивает случайную попутчицу и свою Виви, думает о них одновременно. «В чем дело? – Он попытался отогнать эти неуместные мысли. – Ты едешь домой, к Виви, и ты рад этому, просто счастлив… А эта очаровательная, веселая женщина – всего лишь случайная попутчица, с которой легко будет скоротать последние часы разлуки. Ты не должен сравнивать их! Но это не значит, – возразил он сам себе, – что я должен отворачиваться при виде красивой женщины – только потому, что люблю другую. Что за вздор!»

Еще один глоток виски – и Дэн поверил себе и разрешил Дэну Хэшебаю забыть о застенчивой Виви: нет, не забыть, а лишь перенести ее портрет с первого плана в дальние заводи памяти…

Тем временем Арабелла доела десерт и принялась рассеянно передвигать серебряной ложкой вишневые косточки, аккуратной горкой сложенные на ее блюдце.

Дэн вдруг прервал историю, которую только что с увлечением рассказывал, и стал со странным выражением лица следить за рукой Арабеллы. Потом он начал было говорить, но внезапно опять замолчал, покрывшись нежными алыми пятнами, такими яркими, что Арабелле захотелось коснуться губами его щеки – так, будто это была щека ребенка. Наконец, пытаясь справиться с явно охватившим его волнением, причины которого Арабелла не понимала, Дэн произнес:

– Знаете, Арабелла, а ведь в этом году… Конечно, это всего лишь милое суеверие, но моя голова так забита ими… Эти вишневые косточки – вы не знаете? Это такой древний обычай. Неужели не знаете?

Арабелла все еще не понимала, отчего разволновался этот мальчик, который сейчас так странно смотрел на нее – почти по-детски, но в его взгляде она внезапно почувствовала мужественность, настолько яркую и необъяснимо страстную, как будто ее спутник на глазах превратился из мальчика в мужчину! И оттого, что он смотрел на нее, не отрывая глаз – не со знакомой ей жадностью, но с таким восхищением, будто бы с ней тоже произошло нечто необычное, чего она сама еще не заметила, – у нее закружилась голова.

– Какой обычай? – спросила она глуховатым голосом.

– Мне пришло в голову… Хотя, вы, наверное, замужем? И вам это уже ни к чему.

– Почему вы решили, что я замужем? Похоже, он смутился окончательно, но горевший в его глазах огонек не погас, а словно помимо его воли разгорелся еще ярче. Дэн привстал со своего места.

– Простите меня, но эти вишневые косточки… Пересчитайте их еще раз. Только надо приговаривать… Может быть, я ошибся, но если нет – это было бы редкой удачей для незамужней женщины, какой-нибудь вашей прабабушки, например… Я по привычке загадал – и совпало.

– Объясните же толком, Дэн, при чем здесь косточки, я ничего не понимаю…

Она тоже встала, придерживаясь за овальный вагонный столик. И в тот момент, когда Арабелла оторвала руку от гладкой столешницы, чтобы сопроводить свое растущее недоумение жестом, поезд покачнулся. Все происходящее вдруг показалось ей безумно пошлым – как сцена из душещипательного фильма для пожилых любительниц кэмпа.[44]

Она поспешно села и принялась поправлять выбившийся из гладкой прически локон. А Дэн все еще стоял и смотрел сверху вниз на извилистый пробор, крошечной змейкой бегущий по ее темени. Она же, не поднимая головы, видела только лен его длинной рубашки и медные пуговицы в форме футбольных мячей… Одна, вторая, третья – и ворот, и нежная кожа его шеи.

Так что же с косточками?

И, уже не думая о том, как это выглядит со стороны, она, вслед за своим взглядом, скользившим по пуговицам, поднялась сама и, закрыв глаза, дала его рукам лечь ей на талию и услышала слова, сказанные так тихо, что стук колес поезда едва не заглушил их:

– Если хочешь узнать, суждено ли тебе вступить в брак, то, поев вишен, считай косточки. Последняя косточка даст ответ…

Арабелла легонько подтолкнула его, заставив сесть, и, сама присев ему на колени, взяла в руку ложку и принялась складывать новую горку из коричневато-бордовых косточек:

– В этом году, в будущем году, когда-нибудь, никогда – в этом году, в будущем году, когда-нибудь, никогда – в этом году!

А потом она опять поглядела в его глаза и застыла, боясь пошевелиться и спугнуть чудесное мгновение…

Поезд приходил поздно. Темнело, и желтые вокзальные огни нанизывались на тянувшиеся за ними длинные нити.

Дэн и Арабелла сидели в темном купе, не зажигая света, и считали последние минуты, оставшиеся до того, как прозвенит вокзальный звонок и поезд остановится под прозрачным навесом перрона.

Арабелла уже знала и о существовании Виви, и о смятении Дэна, осознавшего, как внезапно поблекли его чувства к милой девочке из соседнего дома, которая сейчас, наверно, уже стоит на перроне, беспомощно прищурив близорукие глаза и приготовившись считать вагоны подходящего поезда.

Внутри у Арабеллы было пусто и тихо. Она уже убедила Дэна в том, что они расстанутся сразу же, как выйдут из вагона, и никогда больше не встретятся.

Но слезы, появившиеся в его глазах, когда она заговорила об этом, выслушав его сбивчивый, откровенный рассказ, потрясли ее так, что она, улыбнувшись его наивности, чуть сама не расплакалась.

А потом в ее душе возникло неприятное ощущение собственной дурной искушенности, которая показалась ей такой тяжестью, что она внутренне отпрянула от Дэна, этого ребенка-мужчины, который за несколько часов пути устроил в ее душе такой кавардак.

Но, испытывая какую-то странную ответственность за Дэна, она убеждала его в том, что она не нужна ему, что это всего лишь наваждение, случившееся с ним потому, что она его первая «взрослая» женщина – и для него это так ново, что он, конечно же, потрясен… Но это совсем не любовь, ему показалось, это лишь увлечение… А он не понимал, просто не мог понять, о чем она говорит.

Она подавляла в себе желание, пытаясь затоптать собственную искушенность, она оберегала его от собственного тела, а он…

Он ощутил то усилие воли, которое потребовалось ей, чтобы отпрянуть от него сразу же после их единственного поцелуя, и это ощущение опьянило его и придало ему уверенности.

И, внезапно почувствовав эту уверенность, Арабелла поняла, как ей хочется покориться… И тогда она медленно постелила постель и, сев на ее край, стала так же медленно раздевать его.

В льющемся из окна купе свете сумерек ее руки казались ему голубыми птицами, порхающими над ним. Он знал, что как только совсем стемнеет, они приедут – и все закончится. От этого ему хотелось кричать, но он лишь сжимал кулаки, словно пытаясь удержать заходящее солнце.

Арабелла же вдруг присела на ковер и быстро сделала губами все, что нужно, – и ему стало легче.

А потом она сидела рядом с ним и спокойно объясняла то, чего он не желал понимать. Словно заколдованный ею, он послушно лежал и слушал, внутренне не соглашаясь, но и не противореча. А когда она замолчала, он, потянувшись к ней всем телом, уложил ее в постель и даже сумел сделать так, что она застонала от наслаждения…

Они оделись в полном молчании и, взявшись за руки, сели – поезд подходил к Труро. За окном купе было уже совсем темно, только желтоватым пятном светился закат.

Поезд в последний раз покачнулся и остановился.

– Уходи, – сухо приказала она.

Он не ответил. Ей даже показалось, что он уснул, прислонившись к стене, и во сне почти отпустил ее руку.

И тогда она встала и, тихо собрав вещи, стала открывать дверь купе. И тут вдруг услышала щелчок, а в следующее мгновение уже лежала на сиденье – Дэн запер дверь и в отчаянии удерживал ее. Арабелла взяла его голову и прижала к своей груди. Но в ответ на ее почти материнскую ласку он стал губами расстегивать молнию ее дорожного комбинезона.

– Пусти меня, Дэн, – бормотала она.

Он в отчаянии целовал ее грудь и шею, но, собравшись с силами, Арабелла решительно оттолкнула его и, застегнувшись, выбежала из темного купе. Она шла к выходу, пряча лицо от задержавшихся в вагоне пассажиров.

На ярко освещенной платформе действительно стояла девушка – невысокая, с опущенными худыми плечами под тонкой ветровкой, с круглыми очками на узком лице, из-за которых стеснительно глядели милые, влюбленные в кого-то глаза. Губы чуть приоткрыты – как она волнуется!

Арабелла поймала себя на том, что почти издевается над Виви, зная, что та ждет – не дождется тяжеловолосого красивого мальчишку, который так легко изменил ей, опьянев от нового, безумного чувства, захватившего его в этом вагоне.

Ей даже захотелось спрятаться где-нибудь и посмотреть, как сейчас выйдет Дэн и что он будет делать со своей влюбленной Виви.

«Как тебе не стыдно!» – одернула она себя и, опустив глаза, прошла совсем близко от захваченной ожиданием девушки. На Арабеллу пахнуло какими-то сладкими девичьими духами, и она, не удержавшись, на миг подняла глаза и увидела на щеках у Виви такие же пятна, какие пылали совсем недавно на щеках ее мальчика, ее Дэна. Вдруг Виви вздрогнула и побежала к вагону, а Арабелла, перехватив рукой ремень своей дорожной сумки, скрылась, не оглядываясь, за дверью ярко освещенного вокзала.

Глава 12

Первый день в родительском доме прошел радостно, с большим семейным застольем, с чаем в саду, с бесконечными расспросами и подарками. А на следующее утро Арабелла проснулась раньше всех и отправилась бродить по уютному старому дому, окруженному со всех сторон аккуратным тенистым садом, который по меньшей мере шесть месяцев в году держал большую часть дома в прохладной полутьме. До сегодняшнего утра Арабелла почти не думала о Дэне и не вспоминала его. Но этой ночью он вдруг приснился ей, она проснулась с тоскливым ощущением того, что во сне потеряла что-то важное, и долго не могла вспомнить, что же именно. Но потом, бродя по сонному дому, вспомнила и свой сон.

Ей снилось, что она, гуляя по какому-то саду, ищет в нем ветку омелы. Найдя цветущую омелу, обвившую молодой дуб, она достает из кармана маленький перочинный нож и пытается срезать ее. И вдруг замечает, что почти рядом с нею, под висящими ветками омелы стоит Дэн и целует хохочущую Виви, которая вдруг поворачивается к Арабелле и смеясь говорит ей: «Это ты научила его целоваться! Иди к нам». Арабелла пытается спрятаться, но деревья хватают ее своими ветками и подталкивают к Виви, которая оказывается вдруг Эммелиной. На глазах Дэна Эммелина раздевает Арабеллу и опускается перед ней на колени. Дэн в ужасе смотрит на это и закрывает лицо руками, а потом превращается в огромный нарцисс – и тогда Эммелина подходит к цветку, целует его лепестки, после чего поворачивается к Арабелле и кричит, гонит ее из сада. И, убегая от нее, Арабелла понимает, что больше никогда не сможет вернуться сюда…

То, что она вспомнила сон, не избавило ее от беспокойства. Арабелла вернулась в свою спальню, разделась и, снова закутавшись в легкое одеяло из лоскутков, которое сшила когда-то сама, попыталась вспомнить Дэна – и не смогла: его лицо ускользало от нее, словно форель, за которой она наблюдала в детстве, стоя по колено в прохладной озерной воде. Память, подстерегавшая ее в этом доме повсюду, постепенно убаюкала ее этими далекими, безоблачными картинами…

Она проснулась оттого, что услышала голоса в саду: мама что-то рассказывала своим звонким голосом – но кому? Арабелла встала, подошла к окну – и тут же отпрянула: под раскидистой старой грушей, куда еще вчера вынесли плетеную мебель – круглый стол и несколько кресел – сидела мама и беседовала с кем-то, одетым в темно-зеленую бейсболку и такого же цвета бермуды. На столе лежала черная коробка, похожая на маленький диктофон. Арабелла быстро надела легкое платье, вернулась к окну и прислушалась. Мама рассказывала старую детскую сказку о коричневых человечках.

А когда сказка закончилась, Арабелла услышала голос, который узнала раньше, чем разобрала слова.

– Скажите, миссис Пенлайон, а вы когда-нибудь гадали на вишневых косточках?

Она замерла. Что это, глупая случайность? Или Дэн как-то сумел разыскать ее?

Мама охотно рассказала в диктофон и о косточках, слово в слово повторяя то, что говорил Арабелле Дэн. А сейчас он, видимо, даже не предполагает, кто наблюдает за ним из-за голубой занавески!

Или все-таки он пришел сюда нарочно? И теперь тянет время, надеясь на то, что Арабелла выйдет в сад?

«Почему бы мне и не выйти к нему? – подумала она. – Чего мне бояться?» Она сбежала по лестнице, на секунду задержавшись у зеркала, висевшего у входа в дом. Ослепленная солнцем, которое уже стояло выше, чем она думала, Арабелла шагнула в сад.

Весь вчерашний день Дэн провел, убеждая Виви в том, что он простудился в дороге и чувствует себя все хуже и хуже. Между делом он спросил, не знает ли Виви каких-нибудь местных Пенлайонов. Та удивилась: конечно же, она знает, где живут родители Арабеллы Пенлайон. Кто это? Да вот, у твоей старшей сестрицы на полке – ее предпоследний роман. А ты что – не знал? Но ты же филолог!

Выяснилось, что и Виви, вслед за своими одноклассницами, читала первые два романа Арабеллы Пенлайон, а третий, который только-только появился, еще не достать.

Дэн, проявив живой интерес к литературным пристрастиям невесты, попросил принести для него и первую книгу, ту, которой не было у сестры…

Вечером Виви снова зашла к нему, принесла роман, а заодно и вырезки из газет, просмотрев которые Дэн заболел еще больше. Арабелла Пенлайон, фамилию которой он узнал у проводницы, сославшись на то, что его соседка что-то забыла в купе, оказалась именно той модной писательницей, о которой он, конечно же, не раз слышал.

Но по сути это ничего не меняло. Выпроводив ничего не подозревающую Виви, Дэн возликовал: теперь он легко мог найти женщину, мысли о которой лишили его сна! Он не думал о том, захочет ли она видеть его. Засыпая, наконец, после двух бессонных ночей, он сладко лелеял надежду на то, что может быть завтра снова заглянет в ее глаза и увидит золотистые короны вокруг ее зрачков…

Миссис Пенлайон по-провинциальному учтиво представила студенту-филологу свою дочь, известную романистку Арабеллу Пенлайон и, сославшись на заботы по дому, удалилась, оставив их наедине.

Арабелла не стала садиться и, ни слова не говоря, повела Дэна в дальнюю часть сада, туда, где гудели на пустыре четыре огромных улья, гордость мистера Пенлайона.

Они молча шли по садовой дорожке, Дэн Хэшебай сжимал в руке свой диктофон… Наконец они обогнули розарий – здесь их уже никто не мог увидеть из окон дома. И тогда Дэн взял Арабеллу за руку и стал гладить пальцами ее прохладную ладонь. Еще некоторое время они шли по дорожке, пока не дошли до увитой плющом старой беседки.

Арабелла понимала, что спрашивать, зачем он пришел, глупо. Сначала она хотела притвориться холодной, чтобы заставить его уйти. Но мысль, что он сейчас уйдет, заставила ее вспомнить свой сон и внезапно так напугала, что она решила не скрывать своих чувств и сама коснулась губами его виска.

Пчелы ровно жужжали, шепталась листва, а они все молчали, изредка касаясь друг Друга и тут же снова отодвигаясь, чтобы смотреть друг другу в глаза.

– Зачем ты пришел? – все же спросила она.

– Я не могу без тебя.

– А Виви?

– Она тоже любит тебя… Твои книги.

– Ты знал, кто я?

– Нет, но это неважно.

– Неважно? Но ведь я известна и как любовница Клэр Гоббард. Разве твоя Виви тебе об этом не рассказала?

– Неважно, все это было давно, раньше, чем позавчера.

И больше он не дал говорить ей, задохнувшейся от его прикосновений.

Глава 13

«Как трудно заменить воздух и звук бумагой и тишиной! Сейчас утро, еще одно утро, и оно открыло глаза с твоими ночными словами.

Глухое, безразличное, чужое утро. Вокруг – чужой город, который говорит о тебе больше, чем я. Я о тебе молчу.

Я дышу тобой и задыхаюсь: ты – внутри, в моей памяти, а вокруг – упрямое упругое пространство, в котором трудно найти место для нас вдвоем».

Арабелла положила руку, в которой держала письмо, на потемневшую от времени скамейку и закрыла глаза. Она сбежала от домашних в беседку, чтобы прочитать письмо, которое нашла сегодня утром в большом ящике для почты с нарисованными когда-то ею самой подсолнухами. Позапрошлой ночью он был у нее. Он пришел после полуночи – пробрался в сад и поднялся к ней в спальню по старой шелковице, наделав по пути столько шума, что Арабелла проснулась и не на шутку перепугалась. Хорошо еще, что ее окно и окна родительской спальни глядели в разные стороны. Иначе она не знала бы, как объяснить причину, по которой Дэн Хэшебай, известный в ее семействе как «фольклорист», повис среди ночи под ее окном, зацепившись капюшоном ветровки за старый срез шелковицы. Как в темноте он умудрился не ошибиться и разыскать именно то окно, которое она лишь один раз показала ему – тогда, когда вела его к выходу после безумного часа, проведенного в беседке!.. В конце концов все обошлось благополучно – порванная ветровка, две-три царапины – и он оказался в спальне Арабеллы, в которой все осталось по-прежнему еще со времен ее девичества. А сейчас, когда от той ночи ее уже отделяла еще одна, она почти не верила, что та ночь действительно была.

Никогда раньше она не придавала значения каждой минуте, проведенной рядом с другим человеком. Наслаждение при этом не было единственным, чего она желала: оно приходило к ней как-то иначе – не как приятный «десерт» после очередного знакомства. Ее тело пламенело от одного присутствия Дэна рядом, от счастья видеть его и касаться пальцами его губ – будто пытаясь взять одно из его нежных слов и сохранить на память.

Теперь эти слова удерживал лист почтовой бумаги – и Арабелла не просто читала, а перебирала их по одному: они казались ей тяжелыми и легкими, гладкими и шершавыми. Они были разноцветными бусинами, которые можно катать по песку или нанизывать на прочную нитку. Слова! Раньше она щелкала их, как орешки, стуча кончиками пальцев по клавишам компьютера. Теперь же – любовалась каждым изгибом букв, написанных его рукой, и слова казались ей совсем другими: каждое было частью того, кто их написал.

Те слова, что торопливо выскакивали из-под ее пальцев, уносили с собой частицы ее души – и вот она разлетелась легкими облачками в вихре тиражей, которыми разошлись ее книги. Как часто она сорила словами, торопясь скорее описать свое недавнее видение – а зачем? Чтобы прославиться? Добиться любви случайных читателей? Но ведь она не написала ни единого слова, которым бы кто-нибудь дорожил так же, как она сейчас дорожит словами из письма Дэна!

Проведя всего несколько дней в Труро, она на многое взглянула иначе – словно привычка к обыденным для нее вещам внезапно изменила ей. Реклама ее романов, пресловутая «билд-ап», которая предполагала постоянное мелькание Арабеллы на телеэкране, бесконечный поток глупейших вопросов и праздного любопытства, которое культивировали в читателях ее менеджеры – все это показалось ей совершенно ненужным, более того – невыносимым. И хотя Фил Квикли уже немало сделал для того, чтобы избавить ее от безвкусицы, пытаясь создавать имидж Арабеллы Пенлайон с помощью более тонких рекламных приемов, пестрый шлейф ее прежних образов все равно тянулся за ней, время от времени всплывая в прессе.

Она уже начала болезненно вздрагивать, находя в компьютере очередное послание от добросовестного Фила, который честно отрабатывал свои деньги, каждый день подбрасывая ей что-нибудь новенькое. Она теряла способность чувствовать вкус жизни «на виду» и теперь брезгливо пережевывала остатки.

Она вспомнила небо и звезды за порогом злосчастного свинг-клуба, которые выдернули ее из дурной круговерти, заставив остановиться, оглянувшись в прошлое… И точно такое же чувство посетило ее потом, когда она, сидя в купе поезда, перебирала вишневые косточки и смотрела Дэну в глаза.

Но ведь Дэн был не столько одержим ею, Арабеллой, сколько собственным чувством, тем, что он вдруг открыл в себе самом. Глядя на нее, он учился любить, упивался открытой в себе способностью страстно восхищаться женщиной… На ее месте вполне могла быть если не любая, то, во всяком случае, какая-нибудь другая…

Арабелла сжала виски, вспоминая, как ей, стоявшей на коленях на голубом покрывале в собственной спальне, приходилось то и дело останавливать его, направлять его руки, делая его первобытный натиск хоть немного похожим на ласки. Тогда она в какое-то мгновение почувствовала себя неловко – словно кто-то вынудил ее нести за этим угловатым, но искренним мальчиком шлейф его первого чувства, которое притягивало, но и отталкивало ее, отталкивало своей подростковой неискушенностью…

Перечитав письмо еще раз, она поднялась и, остановившись у зеленой прохладной стены беседки, прислонилась к ней горящим лицом.

И вдруг вспомнила, как однажды плакала здесь, убежав из дома и спрятавшись от домашних. Из-за чего? Кажется, тогда ей было не больше пяти… А когда слезы кончились, она стала глядеть в щелку в стене, прикрытую резным виноградным листом. Там, в тени листвы, ей открылся маленький зеленый мир – с изумрудными солнечными лучами, мягкими моховыми коврами, ажурными паутинками, на которых сверкали яркие жемчужные капельки. А потом что-то затрепетало совсем рядом – и у самых ее глаз сверкнули показавшиеся Арабелле огромными крылья стрекозы, сверкнули и исчезли. Фея? Видение больше не возвращалось, и маленькая Арабелла выбежала из беседки и стала осматривать стену с другой стороны. Но здесь не было ничего, кроме шевелившихся на ветру листьев. И тогда она легла на траву у беседки и, засмотревшись на то, как ловко продевает виноград свои усики в каждую щелку, чтобы удержаться на деревянной решетке стены, уснула. Арабелла до сих пор помнила, что ей тогда приснилось. Странный, недетский сон, в котором она была виноградной веточкой и вся ее жизнь состояла в том, чтобы разыскать, нащупать на плоской каменной стене что-нибудь, за что можно было бы зацепиться нежными, но цепкими пружинками-усиками… Ощущение гладкой неприступной стены, на которой нельзя увидеть, но можно лишь ощутить опору, не покинуло ее и по сей день.

И сейчас, как тогда, она вышла из прохладной полутьмы беседки и опустилась в густую траву, пронизанную тонкими солнечными лучами. Вихрь чувств, который обрушивал на нее Дэн, уже казался ей стихийным бедствием, не лучше того сумбура, в котором она варилась последние годы.

Тяжелый осадок, оставшийся в ее душе после недавних лондонских происшествий, был уже почти смыт патриархальностью Труро и поцелуями Дэна. Но она понимала, что отношения с ним могут оказаться даже более пагубными для ее натуры, чем прежние бесконечные эксперименты над собой. Неужели прошло всего две недели с тех пор, как она последний раз видела Эммелину и ощущала тепло-молочный аромат ее духов Le Fue?.. Ах, эта музыка аромата! Арабелла вспомнила слова, услышанные ею когда-то от Клэр: «Женщина, которая больше двух дней не задумывается о том, какие выбрать духи, безнадежно больна».

Арабелла закинула руки за голову и, лежа в пряной траве, радостно и печально ощущала всю молодость и зрелость своего искушенного, ухоженного тела, которое трепетало в ожидании опытных и любящих мужских рук, уверенных в своей правоте, которые могли бы по-настоящему покорить ее и позволить ее жизни нежиться в ласковых водах долгой спокойной любви… Она смотрела на легкомысленных, полных непонятных желаний бабочек, которые перелетали с цветка на цветок, и думала о жажде приключений и опасных авантюр, которая томила ее с тех пор, как она выпорхнула из родительского дома, и постепенно сделала ее саму похожей на бабочку. И вот теперь ей все сложнее возвращаться в этот дом, который всегда был безупречной формулой уютной сдержанности и целесообразности, в котором все – от улыбки миссис Пенлайон и кремового платочка, выглядывающего на положенные три дюйма из нагрудного кармана мистера Пенлайона, до спокойного матового сияния фамильного серебра – было приправлено тем «сливочным английским обаянием», которым ее перекормили еще в детстве.

Лишившись надежной защиты перламутровых ложечек для икры и дорогих переплетов от Aspreys, тускло светящихся золотом в сумраке семейной библиотеки, Арабелла беззаботно порхала в потоках свободы, пока не осознала, что ее накрыла прозрачная сетка чьего-то сачка.

Она вернулась, надеясь, что старый дом простит измену и снова приютит ее, но теперь покоя ей не было и здесь. А бабочки все порхали над ее головой, вот прилетела и опустилась на ветку жимолости прозрачная стеклянница – и Арабелла вновь забыла обо всем на свете, заглядевшись на тонкие бледные жилки крыльев, удерживающие фрагменты миниатюрных витражей.

Полуденный зной сделал ее мягче воска, ей не хотелось ни о чем думать, но все же она решила, что тоже напишет Дэну письмо. И в нем будет много холодных, правильных слов.

…Внезапно она подумала, что дома ее уже ищут: мама, чья тщательно выутюженная корректность никогда не позволяла ей донимать Арабеллу расспросами, и так уже подозрительно смотрит на нее, стараясь понять, почему ее жизнерадостная дочь, которая, приезжая домой, обычно подтрунивает над нею и отцом, в этот приезд хандрит и вот уже третий день цепляется за любой предлог, чтобы уединиться.

Возвращаясь к дому по аккуратной дорожке, украшенной с двух сторон ленточками низких, бархатных маргариток, Арабелла окончательно решила расстаться с Дэном, чтобы не ломать ему жизнь. Пусть он вернется к своей нескладной Виви и пусть они оба будут счастливы!

Но выйдя из-за розария, она сразу увидела его… Дэн стоял на крыльце дома и, улыбаясь, что-то рассказывал ее отцу. Бежать было поздно, да и глупо. Стараясь сохранять беззаботный вид, она подошла и, приветливо поздоровавшись с Дэном Хэшебаем, невозмутимость которого была еще более крепкой выдержки, чем ее беззаботность, поднялась по ступенькам и скрылась в доме.

Захватив с собой ноутбук, она поднялась наверх и попыталась сосредоточиться на работе, не обращая внимания на колотящееся сердце.

«Алина не любила одеваться по утрам. Если позволяла погода, она выходила в сад, окутанная лишь благородным флером цветочного аромата. Все ее любимые духи были гаммой какого-нибудь одного цветка, чистой гармонией его цветочной души. Алина присела на край ванны, совершила несколько только ей понятных, таинственных прикосновений – и ее тело окутал невидимый глазу туман. Сегодня она выбрала Hiris – слитое воедино масло белого и черного ириса вырвалось из флакона, и она прикрыла глаза, наслаждаясь всеми оттенками, которым так богат этот густой жаркий запах. Цветок, земля, шоколад, мед, корни и дерево… Ее обоняние, искушенное жизнью в саду, безошибочно перебирало все нюансы живого, страстного аромата».

__________

Арабелла остановилась. Она не знала, что будет дальше…

Когда сама жизнь казалась ей увесистым фолиантом, полистав который можно найти множество занимательных сюжетов для еще не написанных книг, все было проще. Но сейчас… Как быстро все поменялось местами! Теперь она не знает, как быть со своей жизнью, и пока не узнает, кажется, не сможет написать больше ни слова.

Она осторожно выглянула в окно – в саду Дэна не было. Тогда она выбежала в галерею, ведущую в зимний сад, и осмотрела дом с другой стороны. На крыльце его тоже не было. Она сбежала по лестнице вниз – в гостиной, устроившись в низком кресле, дремал отец, держа в руке утреннюю газету.

«Где же он? Неужели ушел?»

Сбежав с крыльца, она обогнула дом, вышла на улицу через незаметную боковую калитку и, крадучись вдоль высоких кустов жасмина, пошла в сторону главных ворот.

Она злилась. «Ну почему, – думала она, – этот мальчишка вошел именно в мое купе?! Он должен был ошибиться дверью! Да, место рядом со мной свободно, но оно не для него».

У ворот было пусто, лишь взлохмаченные воробьи облепили деревянную решетку забора. Но Арабелла уже не могла остановиться. Она перебежала улицу и пошла по ней, вдоль знакомых с детства цветущих палисадников, все дальше и дальше от дома. Сначала она узнавала все, потом стали попадаться новые дома, а потом она вышла на совсем незнакомую ей улицу. Или здесь все так успело перемениться, или она просто многое успела забыть – эта неизвестность захватывала ее, не давая остановиться. А через час ей уже казалось, что она бредет по совершенно незнакомому городу, такому тихому в этот полуденный жаркий час, будто покинутому жителями. Это было странно и заманчиво, она увлеклась игрой, предложенной памятью, и даже удивилась, вдруг увидев на улице, которой она тоже не узнала, знакомое строение – плывущий в море цветущего вереска традиционный двухэтажный «английский загородный дом».

Эффект «дежа вю», пугающий многих знакомых ей людей, всегда привлекал ее. Неуловимое ощущение, что «это» – не в первый раз, и все, что сейчас происходит, точная копия того, что уже было однажды – времени, места, событий, – делало для нее реальной так называемую «прошлую жизнь», возможно, ее собственное предыдущее воплощение. И сейчас ей казалось, что она уже когда-то приходила сюда и тайком наблюдала за окнами этого дома, чистейшие стекла которого отражали цветущий вереск – белый, пурпурный, розовый, розово-фиолетовый, красный. И тогда окна, так же, как и теперь, напомнили ей старинные витражи. Плавая в волнах медвяного аромата, она уже пыталась однажды предположить, кто живет в этом доме, и подумала, что его хозяин, должно быть, мужественный и сентиментальный голубоглазый шотландец, который окружил свой дом вересковым садом, напоминающим о туманных пространствах его родины.

Арабелла уже собиралась отойти от ажурной ограды и двинуться дальше, как вдруг одно из окон распахнулось и оттуда выглянул Дэн Хэшебай.

Через секунду он был уже на крыльце, а потом исчез в серебристо-зеленой листве и вскоре появился у самой ограды.

Его неожиданное появление, слившись с испытанным Арабеллой впечатлением, произвели странный эффект – Дэн показался ей знакомым и незнакомым, немного другим, чем прежде. Будто бы только сейчас она вполне заметила, как он высок и статен, как сквозь черты юности пробивается другое, мужественное выражение лица – словно само будущее выглянуло и манит ее к себе.

Взявшись руками за чугунные прутья ограды, Дэн начал говорить, но, боясь спугнуть то, что разглядела, Арабелла коснулась пальцами его губ.

– Молчи… Я просто хочу посмотреть на тебя.

Ограда – чугунные цветы на толстых прутьях-стеблях, а там, чуть в стороне, калитка, в которую можно войти… Короткий путь до калитки показался обоим очень длинным, когда они, больше не в силах ощущать разделяющую прохладу чугунной ограды, стали двигаться вдоль нее, ловя губы губами в каждом просвете и соединяя ладони так, словно вот-вот тронется поезд, увозящий одного из них прочь.

Арабелла двигалась почти на ощупь, прикрывая глаза, опьяненная этим движением, – и вдруг, уже почти у самой калитки, ее рука не встретила его руку… Открыв глаза, она увидела, что Дэн, застыв, смотрит на что-то за ее спиной. Словно прочтя все в его глазах, она медленно обернулась, зная уже, что увидит.

Глава 14

Она обернулась и увидела Виви, которая неподвижно стояла на другой стороне улицы. Взгляд Дэна был откровенно растерянным, и Арабелла, собрав усилием воли весь свой светский опыт, взяла себя в руки. Встретившись взглядом с Виви, она уже решила, что делать.

Она глядела на Виви так, словно это она ошеломлена тем, что на того, кто целовал ее только что, кто-то может вот так смотреть. Еще один поворот головы – и она бросила на Дэна испепеляющий взгляд, будто обвиняя его в измене.

– Это Виви… – растерянно пробормотал он.

– Кто такая Виви? – чуть помедлив, спросила Арабелла – так, чтобы девушка услышала ее слова.

– Вивьен… – продолжил было Дэн, но Арабелла уже спустилась на тротуар и решительно шла в сторону соперницы.

Подойдя к ней на расстояние вытянутой руки, она остановилась и беззаботно улыбнулась, глядя ей прямо в глаза. Она прекрасно знала, что эта уже успевшая покрыться пятнами смущения девушка в коротком спортивном платье, открывающем бледные, покрытые веснушками, худые ноги, прекрасно знает, кто улыбается ей. Она не знала этого, пока Арабелла не обернулась – а теперь знает. И осознание того, что она встретилась с Арабеллой Пенлайон, кажется, уже перекрыло то удивление, которое она испытала, увидев своего Дэна целующим длинноволосую незнакомку в простом хлопчатобумажном платье.

Арабелла высокомерно представилась.

Виви, понимая, что тоже должна назвать свое имя, молчала, лишь чуть приоткрыв рот. Голос Арабеллы стал теплее и проще, когда она произнесла:

– Давайте уйдем отсюда, от этого человека.

И, ласково взяв деревянную от смущения Виви под руку, она пошла с ней в ту сторону, откуда подошла к дому с разноцветными окнами.

Теперь надо было говорить, заговаривать Виви, а это Арабелла умела делать великолепно. Пока они дошли до ближайшего ресторана, она успела поведать часто моргавшей девушке историю ее романа с Дэном Хэшебаем, который начался уже пять лет назад – да-да, представляешь, моя маленькая Виви, уже пять лет! Он был тогда почти младенцем, пятнадцати лет, а я была такой, как ты, и только собиралась покинуть наш милый город. И ты ничего не знала? Он клялся тебе в невинности, изображал девственника? Вот негодяй! Да, когда он приехал в Лондон, я помогла ему с работой, а теперь он уже сделал карьеру, стал моим агентом. Что? Говорил, что никогда не читал Арабеллу Пенлайон?!

Делая вид, что ей нечего на это сказать, Арабелла приготовилась слушать – и всхлипывающая Виви рассказала ей свою печальную историю. Узнав о том, что они в тайне обручены, Арабелла попыталась утешить Виви, которая уже поверила в то, что Дэн Хэшебай – большой негодяй.

Вскоре они сидели в одном из уютных ресторанчиков, которые так тихи и обаятельны в Труро. Арабелла угощала Виви легкими коктейлями и всевозможными сластями и думала о том, что, слава Богу, Дэну Хэшебаю хватило ума не пойти за ними следом. Ее колени под тонким подолом, расшитым незабудками, дрожали – наверное, час назад точно так же дрожали колени у Виви, заставшей их у калитки. Ей было ясно одно – Виви не должна больше видеться с Дэном, потому что он не должен знать, сколько лицемерия она потратила, чтобы не допустить скандала. Арабелла притворялась подружкой Виви, потому что не хотела, чтобы откровения юной провинциалки стали следующим событием ее личной жизни, которое разнесет на своем длинном хвосте желтая пресса. Еще не хватало, чтобы ее родители лишились покоя, а эта рябая Виви стала маленькой примадонной из Труро, счастливой соперницей самой Арабеллы Пенлайон!

Ее тошнило от собственного цинизма, но ведь речь шла о ее имидже… И она не сомневалась в том, что Виви уже поверила в ее россказни и теперь будет ее молчаливой союзницей, получая за это книги с автографом Арабеллы Пенлайон и рассказывая подругам небылицы о своей дружбе с нею, и никогда не променяет это на временное удовольствие увидеть свою мордашку в газетах.

Но решив на всякий случай перестраховаться, Арабелла, держа в руках бокал, наклонилась к Виви и понизила голос:

– Знаешь, мне так не хватает близкой души рядом – известность лишила меня друзей… И у нас с тобой общее разочарование. Я могу довериться тебе? – Виви, конечно же, закивала. – У меня есть к тебе одна просьба – не рассказывай никому о том, что видела сегодня. Не знаю, как ты, но я уже решила порвать с Дэном… – Виви закивала опять. – Но если за моими чувствами будут следить любопытные, мне будет еще тяжелее, ты ведь понимаешь?

…Покидая ресторанчик, Арабелла объявила совершенно очарованной ею девушке, что им не стоит больше рисковать и показываться вместе на улицах Труро. Она попросила Виви записать ей свой почтовый адрес – чтобы она могла высылать ей первой рекламные экземпляры своих новых книг, разумеется, с автографом. Проводив глазами сутуловатую спину удалявшейся девушки, Арабелла облегченно вздохнула.

Теперь, запретив Дэну приходить к ней, она приходила к нему сама. Он ждал ее среди зарослей вереска за домом с разноцветными стеклами.

Неловкость Дэна, которая порой давала о себе знать, уже почти не раздражала ее, покоренную естественностью его чувства. Конечно, в нем не было изысков – но не было и фальши.

С того дня, как Виви стала заочной подругой Арабеллы, а Дэн избавился от мучительного ощущения собственной раздвоенности, прошла почти неделя. Виви утешалась тем, что Арабелла Пенлайон бросила ее бывшего суженого, и, видимо, была удовлетворена этим наказанием для него. Она уже успела получить третий роман Арабеллы с теплой дарственной надписью.

А влюбленным не хотелось расставаться ни на минуту. И они решили – уехать.

– Но мне совершенно не хочется сейчас возвращаться в Лондон!

– Мне тоже. – Дэн передвинул веточку вереска к другому уголку губ.

– Может быть, нам отправиться в путешествие? Купим вэн, чтобы не светиться в мотелях… «Форд аэростар» – с двуспальной кроватью, кухней и всем остальным. И поедем на охоту за суевериями!

Размечтавшись, Арабелла привстала с вороха сена, на котором они лежали, обнявшись, и нависла над Дэном:

– Заедем в какой-нибудь замок, подкараулим парочку привидений, ты заведешь роман с престарелой хозяйкой – тебе ведь нравятся зрелые женщины?

Хохоча, она потрепала его за ухо и, увильнув от поцелуя, принялась забрасывать Дэна охапками свежескошенного, пахучего сена, сложенного садовником для просушки в бесформенный стог. Но вскоре сама оказалась внизу… После долгого поцелуя Дэн откинулся на спину и неожиданно серьезно сказал:

– Если одно место, куда я очень хотел бы поехать.

Она приподнялась на локте и взглянула ему в лицо.

– Куда же?

– Я не рассказывал тебе, просто не было повода. Моя первая экспедиция предполагалась совсем не в Труро. Но теперь я благословляю тот день, когда ученый совет не утвердил мой проект. Если бы я уехал в Африку, то не встретил бы тебя.

– В Африку?! – Глаза Арабеллы разгорелись от любопытства. – А почему твой проект не утвердили?

– Из-за обилия бредовых идей в моей голове, скажем так…

– Отлично! Я согласна ехать хоть сейчас! – засмеялась Арабелла.

– Для этой поездки я еще не накопил достаточно денег. – Дэн неожиданно развернулся и схватил ее за ухо: – Ну-ка, иди сюда, моя дряхлая милочка, согреши со мной!

Но Арабелла нетерпеливо оттолкнула его руки.

– У меня есть деньги – поехали! – А потом, наблюдая за тем, как его лицо опять становится серьезным, добавила: – Я рада, что ты не представляешь, с кем имеешь дело… Стоит лишь заикнуться в издательстве, что мне нужно побывать в Африке – через несколько дней я окажусь там, где хочу, полностью экипированная и с проводником.

– Видишь ли, все не так просто…

– Пока я не вижу никаких проблем.

– Дело в том… То, что я пытаюсь понять, вовсе не так безобидно, как ты думаешь – поэтому меня и не пустили. Когда мой страховой агент узнал, зачем я собрался в Кению, он отказал мне в страховке.

– Ты решил запугать меня?

– Нет… Лучше послушай – я расскажу тебе одну историю. – Дэн взял Арабеллу за руку и начал рассказ.

– Жил на свете один гурман, знаменитый тем, что перепробовал почти все плоды на свете. С закрытыми глазами он отличал вкус пехибайя от жаботикабы. Любимой шуткой этого человека было угощать тех, кто обедал в его доме, магическими плодами, пересылаемыми ему с запада тропической Африки. Тому, кто пробовал эти чудесные матово-красные плоды, по форме напоминающие оливки, в течение часа все съеденное казалось удивительно сладким – представляешь, сладкое пиво или сладкий лимон! А еще гурман никогда не пользовался духами, он съедал несколько плодов кеппела – и все его тело начинало пахнуть фиалками.

Но однажды некий путешественник, вернувшийся из Паханга, рассказал ему о восхитительном плоде, который малазийцы называют «дуриан» – его вкус, по словам путешественника, похож на бланманже, он восхитителен, как свежевзбитые сливки или сливочный крем, сдобренный миндалем, но иногда в нем чувствуются легкие оттенки, напоминающие сливочный сыр, луковую подливку, херес… и некоторые другие не слишком гармонирующие друг с другом блюда и напитки. Увидев, что знаменитому гурману очень интересен предмет, путешественник рассказал еще и о том, что мякоть дуриана обладает особой, ни с чем не схожей вязкостью и нежностью. «Дуриан нельзя назвать ни кисловатым, ни сладким, ни сочным, но эти качества ему и не нужны, так как он – само совершенство», – закончил рассказчик, не понимая, что он наделал. А слушатель, не узнав еще самого главного, уже решил во что бы то ни стало добыть этот редкий плод и попробовать его. Гурмана не остановило даже то, что кто-то еще, бывавший в Паханге вместе с его собеседником, сравнил этот плод с французским кремовым пирожным, которое протащили через канализационную трубу, – кроме восхитительного вкуса дуриан знаменит еще и своим чрезвычайно неприятным запахом. Этот сильный специфический запах нужен дуриану, чтобы привлекать диких животных, особенно слонов. И поэтому дуриан, пожалуй, единственный в мире плод, ради которого его любителям приходится рисковать жизнью – охотники за дурианом соперничают со слонами, которые гуляют под высокими и толстыми деревьями, ожидая, когда какой-нибудь из очень тяжелых, покрытых опасными шипами плодов, высоко висящих на длинных гибких плетях, свалится на землю. А ведь плод, со всеми своими шипами, может упасть и на голову… Но про опасности гурман уже не слышал – он прикидывал, как бы ему быстрее добраться до Паханга.

– Дальше можешь не рассказывать – понятно, что его затоптал слон, – перебила Арабелла, которая не понимала, к чему ведет Дэн. Может быть, чтобы свести разговор к шутке, отвлечь ее?

– Не слон. Его убил кабан. Гурманом был Эдвард Хэшебай, мой отец. – И тем же тоном Дэн добавил: – Как ты, наверное, заметила, я не стал гурманом. Но пристрастия у меня такие же навязчивые.

– Так что же нужно в Африке тебе? – тихо спросила она.

– Рассмотреть кое-что поближе.

– Надеюсь, не каннибалов?

– Меня интересуют магические растения, точнее, связанные с ними легенды и суеверия. А если конкретно – одно деревце, ты, наверное, не слыхала о нем – бавольник. Он растет только в Кении. И рассказать о нем могут только туземцы – и то, если удастся пожить недельку-другую в одном из племен. Так что считай, что это была шутка. Давай действительно купим вэн.

Дэн встал – Арабелла по-прежнему сидела, переминая в пальцах белесую соломинку.

– Дэн…

Он снова присел рядом с ней, уже ожидая, но еще не веря в то, что она сейчас скажет.

– Дэн, это именно то, что мне нужно. Извини, я не говорю, что это нужно нам. Потому что еще не знаю, что нам нужно. Но признаюсь: несколько дней назад я чуть не уехала из Труро, одна.

– Из-за Виви?

– Нет, из-за себя. Я не смогу объяснить, как это случилось – но, ты видишь, я никуда не уехала.

– А при чем здесь Африка? Ты же знаешь: все, что там происходит, обычно для африканцев и опасно для европейцев. И если я решился туда поехать, то только потому, что точно знаю, чего хочу. А ехать туда просто в поисках сильных ощущений не стоит.

– А по-моему, стоит. Ведь только ради того, что действительно волнует, и стоит вообще что-нибудь делать! – Лицо Арабеллы странно переменилось, когда она произнесла это. Дэну на мгновение стало не по себе – он еще никогда не видел ее такой. Не обращая внимания на его пристальный взгляд, Арабелла продолжала, глядя куда-то в сторону: – Тебе не кажется, что мы с тобой совсем не знаем друг друга? Больше того – мы не знаем и самих себя! – Она вдруг резко повернулась к нему всем телом и взволнованно заговорила, глядя ему в глаза. – Ведь если бы ты случайно не встретил меня, то гулял бы сейчас под ручку с Виви. Все шло бы своим чередом, еще полгода – и родственники Виви собрались бы со средствами и подарили вам тяжеленный подсвечник на свадебный стол, непременно от Aspreys. И ты был бы счастлив вполне – не знаю, правда, как долго. Конечно, Виви наскучила бы тебе рано или поздно, но кто знает, может быть, тебе и подошел бы этот, такой обычный, компромисс?

– Хватит, – Дэн выпустил ее руку.

– Вот видишь, – сказала Арабелла, – ты уже обиделся… Оказывается, нам не так трудно почувствовать, что мы чужие друг другу. Пойми: я говорю это не сгоряча – я постоянно пытаюсь понять себя саму. Сотни раз на дню я сомневаюсь в том, что люблю тебя – да, я хочу, чтобы ты знал это и не пугался. Я уверена, что только тот любит, кто иногда способен почувствовать свое сердце пустым и холодным… С тобой не бывает такого?

Она так требовательно взглянула на Дэна, что ему и в голову не пришло промолчать. Но он знал, что сказать.

– Я люблю тебя.

Арабелла хотела добавить что-то еще, но эти простые слова прозвучали так весомо, что она замолчала.

Она часто произносила эти слова устами своих героев… Но услышать их вот так, наяву… Ведь она сама никогда не смогла бы сказать это вслух! Все, что она только что обрушила на Дэна, было, по сути, словами о ее любви к нему, ее признанием!

А он так просто ответил ей.

ЧАСТЬ II

Глава 1

Город Кисуму – по африканским масштабам большой и богатый – расположен на берегу озера Виктория.

«А вот и Виктория», – спокойно сказал Дэн, словно в географический атлас, заглядывая через плечо Арабеллы в иллюминатор, когда их самолет пошел на посадку. Но то, что видела в иллюминаторе она, – безграничное бирюзовое сверкание озера, обрамленного золотом песков, – никак не вязалось со спокойствием Дэна. Оторвавшись от пейзажа, контрастного, как африканская живопись, она посмотрела на него и поняла, что он волнуется и восхищен ничуть не меньше, чем она – поэтому так и непохож на себя в эти минуты, когда они приближаются к земле, о которой он так долго мечтал.

Самолет побежал по черной полосе аэродрома, и как только он остановился, Дэн оглянулся куда-то назад, будто хотел показать язык членам не отпустившего его ученого совета, а потом схватил Арабеллу за руку и, стараясь поскорее выйти из самолета, побежал по проходу: пассажиры все еще потягивались в удобных креслах, не торопясь окунаться в тропическую жару.

Как только они вышли из белого, блестящего стеклом и металлом здания аэропорта, Арабелла поняла: все, что она считала цивилизацией, отступило в сторону. Циновки с газетами и всякой всячиной, расстеленные на земле, деревянные скамеечки чистильщиков обуви, мельтешение пропыленных голых ног и рваных сандалий, выщербленный асфальт… Это не слишком походило на Африку туристических журналов, которые она любила листать, намечая маршруты своих будущих путешествий. И еще поражало обилие света, нестерпимо яркого солнца.

Арабелла всегда была восприимчива к свету и воздуху, к любым их оттенкам. Даже в пасмурные дни она обычно чувствовала теплое присутствие солнца за облаками. Но то, что ожидало ее здесь, было просто неописуемо: щедрые потоки света, который был бы для нее настоящим блаженством, если бы не воздух – он словно лежал на земле раскаленной каменной плитой… В первое мгновение ей показалось, что об него можно обжечься, дотронувшись – и она непроизвольно отпрянула назад. Еще спускаясь по трапу, она поняла, что до сих пор и понятия не имела о том, что такое жара. Рекламные фотографии передавали только свежесть ярких тропических красок, но раскаленный добела воздух, тяжесть которого она ощутила лишь теперь, всегда оставался за кадром. Заказанный специально по случаю путешествия костюм «сафари», который, по рассказам, отлично защищает от ветра, песчаных бурь и солнечных ожогов, от зноя не спасал. Рубашка Арабеллы тут же потемнела от пота и прилипла к груди и подмышкам, а льняная шапочка показалась тяжелой, как солдатская каска.

Глядя на неторопливо сновавших вокруг черных женщин, Арабелле захотелось надеть на голое тело что-то широкое, способное впустить под себя малейшее шевеление воздуха, а голову обернуть легкой шелковой повязкой…

Ее спутник деловито сговаривался с носильщиком, грузившим их вещи на высокую деревянную тележку. Казалось, Дэн не обращал на жару никакого внимания – Арабелла же могла думать только о том, как скорее добраться до отеля и первым делом попасть в прохладу ванной комнаты.

Через полчаса после того, как формальности регистрации остались позади, она действительно плескалась в прохладной, приятно щекочущей тело минеральной воде. В небольшом двухэтажном отеле, который им посоветовали в аэропорту, был тенистый сад с неправильной формы бассейном. Темнокожая девушка плавно прошла через сад и, улыбаясь Арабелле, оставила на маленьком столике, покрытом яркой соломенной салфеткой, поднос с огромными, какими-то неправдоподобными фруктами, похожими на восковые. А следом за девушкой вышел Дэн, держа в руке чайный поднос. Негритянка, смутившись оттого, что он помогает ей, сверкнула белками и, поклонившись, ушла, а Дэн, желая помочь Арабелле выйти из бассейна, подошел совсем близко к мерцающему водными бликами бортику и наклонился, протягивая к ней руки. Она послушно подплыла – и в следующее мгновение Дэн уже бултыхался с ней рядом, от неожиданности запутавшись в длинном халате, который он надел потому, что это был подарок Арабеллы.

Вода на время примирила ее с жарой. Дожидаясь, пока Дэн переоденется, она сидела в шезлонге под цветастым навесом и потягивала из костяной чашечки удивительного аромата чай из незнакомых ей трав и цветов, имеющих, по словам Дэна, чудесное свойство спасать от жары.

Но Дэн все не шел, и тогда она встала и завернула на груди тонкую желтую ткань, которую накинула на себя после бассейна. Арабелла уже знала ее название: когда они вышли из машины, остановившейся у ворот отеля, их сразу обступили увешанные блестящими змеями поясов торговцы, кричавшие на каком-то диком английском – «Купи бубу! Тебе жарко! Купи бубу!» И она купила «бубу», которым, словно желтым флагом, размахивала маленькая черная торговка с огромной серьгой в ноздре – купила лишь затем, чтобы ее скорее пропустили в тенистый сад, расположенный за воротами отеля.

Оглядевшись по сторонам, Арабелла сошла с песчаной дорожки, ступая босиком по шелковистой траве, на которой кое-где лежали упавшие с деревьев плоды – сердечки манго, шары лимонов… Над нею растопыривали пальцы крупные серповидные бананы: Арабелла привстала на цыпочки, надеясь дотянуться до одного из них, но только уронила бубу и, смущенно присев, будто кто-то мог ее сейчас увидеть, снова спряталась в свой экзотический наряд. Медленно двигаясь по тропическому саду, она все же не могла отделаться от ощущения, что здесь, в этом ярком, но чужом для нее мире, повсюду таится опасность. Ее собственная кожа казалась ей слишком белой, волосы – слишком прямыми, а голос – недостаточно гортанным, поэтому вся она была слишком на виду. Но ее красота была блеклой здесь, Арабелла почувствовала это, остановившись у папайи – пышного веера на деревянной ножке. А рядом стоял король-кокос и защищал ее от солнца сотней своих зеленых зонтов, под которыми висели золотые бусы созревающих плодов и нежные ожерелья цветов. Сделав круг по саду, Арабелла снова вышла на дорожку и пошла в сторону отеля.

Дэна в номере не было. Она прилегла на широкую кровать, на позолоченной подножке в вычурных завитушках, и принялась разглядывать стены, которые были увешаны картинами местных художников: фигуры в деревянных позах на пронзительно ярком фоне, петушиный бой, негритянский религиозный обряд, банановые деревья в темно-зеленой гамме, грозовые тучи, синие копья сахарного тростника, золотой маис. Все это было вполне узнаваемо и ничего общего не имело с настоящей Африкой «не напоказ» – Арабелле казалось, что она уже чувствует разницу… Она достала из саквояжа томик с африканскими рассказами Хемингуэя и вернулась в сад.

Глядя на сандаловые статуэтки, тут и там расставленные вдоль дорожек среди огромных ярких цветов на сухих колючих стеблях, она вспомнила, что Дэн назвал этих странных деревянных существ антилопами… Раскрыв на коленях раскрашенный под зебру переплет, она принялась листать книгу, а потом откинулась на упругую спинку шезлонга и прочитала вслух: «А теперь жизнь, которую она построила заново, приближалась к концу, потому что две недели назад он не прижег йодом колена, оцарапанного о колючку, когда они пробирались в зарослях, чтобы сфотографировать стадо антилоп, стоявших высоко подняв головы, всматривавшихся вперед, – ноздри жадно вбирают воздух, уши в струнку, малейший шорох – и умчатся в кусты. И они удрали, не дав ему щелкнуть аппаратом».

Пока она читала, к звуку ее голоса добавился какой-то треск – из сухого серебристого кустарника, неприступными зарослями ощетинившегося за ее спиной, вышел Дэн.

От неожиданности Арабелла вскрикнула, а он, сконфуженный тем, что так неловко вернулся и напугал ее, начал оправдываться:

– Я приготовил тебе сюрприз… Чтобы ты здесь ничего не боялась. – И он протянул ей маленькую костяную фигурку на прочной нитке, унизанной яркими бусинами и крошечными ракушками. – Я выходил в холл, чтобы спросить газет, и разговорился с носильщиком. Он поможет нам найти проводника. А этот амулет он передал для тебя – говорит, что колдун ему еще сделает. Он сам из ближайшей деревни, и там у них все иначе, не так, как в городе.

Дэн присел рядом с ее шезлонгом на корточки и стал вместе с ней разглядывать амулет, держа пальцы Арабеллы в своих. Помолчав немного, он осторожно, словно боясь, что она сразу же, не дослушав, не согласится, продолжил:

– Он предложил нам некоторое время пожить у них в деревне – чтобы освоиться и, может быть, кое-чему научиться, прежде чем уходить дальше от города.

Арабелла молча разглядывала подарок – кажется, это был маленький крокодил. Перебирая пальцами гладкие, отполированные частыми прикосновениями к ним бусины, она уже решила делать все так, как скажет Дэн. Или как скажет носильщик, или проводник – кто угодно! Она будет смиренной и послушной, она затем и приехала сюда, чтобы дать отдохнуть своему запутавшемуся «я», научиться двигаться «вслед за кем-то». А для этого надо поскорее выбраться из отеля, уютного гнездышка цивилизации, услужливо превращающего «черную Африку» в сказочный рай.

– Я согласна, Дэн. Только давай сначала позавтракаем.

«А зной? Как ты справишься с испариной, с пылью на веках?» – едко спросил ее голос, сидящий где-то внутри, когда она встала и, выйдя из тени, чуть не отпрянула назад, столкнувшись с палящей стеной яркого света. Но таинственная Африка уже раздразнила ее фантазию. Не задумываясь о последствиях, Арабелла приняла вызов.

Надкусывая один экзотический плод за другим, она уже была одержима веселым нетерпением – скорее, скорее в настоящую африканскую деревню! Жить в маленькой глиняной хижине, покрытой соломой, ходить босиком, прислушиваться к голосам ночного леса и любить под ропот там-тама. Но Дэн рассудительно охладил ее пыл: отправляться куда-то в такую жару просто немыслимо. Они вернулись в номер.

Огромный оранжевый шар, напоровшись на острые листья пальм, замер над самым горизонтом. Арабелла проснулась и, не одеваясь, подошла к стеклянной стене. Положив на нее ладони, она замерла, любуясь невероятным закатом.

…Для нее это путешествие началось еще в Лондоне. Дэн долго водил ее мимо витрин, заполненных непонятными, но притягивающими внимание предметами, и тогда она поняла, как много в этом спокойном и респектабельном городе начинается дорог – в дальние страны, полные тайн и опасностей.

Покупки, которые делал Дэн, иногда были похожи на вещицы из кабинета алхимика. Когда он, выйдя из очередной «кладовой чудес», как называла Арабелла места, завсегдатаями которых они стали в последние несколько дней, повесил ей на шею небольшой замшевый мешочек, она спросила:

– Что на этот раз? Талисман? Змеиный зуб? Подарок на счастье?

– Ни то ни другое, – улыбнулся он. – Здесь черный змеиный камень и маленький скальпель. А мы добавим туда пластырь и бутылочку со спиртом. Если вас, дорогая, не дай Бог, укусит змея, осторожно разрежьте кожу в месте укуса и к разрезу приложите камень, закрепив его пластырем. – Порывшись в кармане, Дэн достал прилагавшуюся к мешочку инструкцию. – Через два часа можете снять его с раны, снизу камень будет серовато-белым. Промойте его в теплой воде, потом положите на десять-двенадцать часов в свежее молоко. Затем все еще раз повторите. Камень вновь станет черным. Пусть он как следует высохнет, и им снова можно пользоваться.

Он начал рассказывать истории о том, как «черный камень Африки» спасал жизнь людям, которые отваживались путешествовать по «ньика».

– А что такое «ньика»? – спросила Арабелла, разглядывая маленький, но тяжелый камень, извлеченный из мешочка.

– Представь себе ровную, как стол, пустыню, поросшую колючим, а иногда и ядовитым кустарником и кишащую всевозможными змеями – от живущих на акациях и мимозах бумслангов до самой большой и коварной африканской змеи, черной мамбы. Большую часть года ньика выжжена, она серо-бурого цвета и на первый взгляд мертва. В сухой сезон здесь стоит страшная жара, воды мало, и обычно она непригодна для питья – соленая или грязная. Редко встретишь чистый источник или реку, в которой вода есть круглый год. Ньика враждебна к человеку, но для того, кто любит одиночество…

– О, это для меня! – перебила его Арабелла, пряча черный камень обратно.

– … Для того, кто любит одиночество и глушь, – продолжил Дэн, серьезно посмотрев ей в глаза, – нет ничего прекрасней этого дикого края. Мой отец успел побывать и там. Он рассказывал, как, сидя в тени акаций, наблюдал за слонами, выкапывающими в песке ямы, чтобы найти воду, в лунную ночь слушал незнакомые и тревожные звуки и поднимался на скалистые холмы, где единственными его собеседниками были птицы и ветер…

– Твой отец, наверное, умел рассказывать.

– Да, – почему-то замялся Дэн, – он много рассказывал маме… и мне тоже. Но, если честно, я больше читал, чем слушал. Мама ужасно боялась, что рассказы отца очаруют меня и я пойду по его стопам. Худшего она и представить себе не могла. А когда отца не стало, она спрятала от меня его письма и все остальное, что могло бы напомнить о его путешествиях…

Дэн замолчал. Почувствовав, что ему больно вспоминать, Арабелла решила отвлечь его – она знала, что рассказывая об Африке, Дэн способен увлечься так, словно они уже перенеслись в другую часть земли и бредут по этой самой ньике.

– Вчера ты обещал, что я увижу, как цветет баобаб. А теперь я узнаю, что там одни колючки и змеи!

– Ну что ты! – Дэн рассмеялся. – Мы не поедем в ньику. Мы будем в северной Кении. Там все иначе – саванна и тропический лес. А в ньике, представляешь, даже в короткие сезоны дождей стоит нестерпимый зной. Но когда высохшие песчаные русла на короткое время превращаются в бурные потоки, уносящие с собой деревья, мертвых животных и глину, вся ньика покрывается зеленой листвой и пестрыми цветами.

…Наблюдая за тем, как стремительно падает солнце, Арабелла вспоминала этот разговор и то, как всего лишь день назад они бродили по Лондону, запасаясь специальной экипировкой, которую придумали европейцы, мечтающие покорить неприступную Африку. Она слушала нескончаемые рассказы Дэна о нравах и обычаях мудро-наивных туземцев, о колдунах и диких животных красной саванны, о страшной и прекрасной африканской душе, ритм древности в жизни которой неотличим от ритма современности. Но время слушать закончилось – пришло время увидеть все это самой.

Африканские города оживают по-настоящему после захода солнца. Люди покидают раскаленные за день дома и ныряют в ночь, словно в темное прохладное море.

Дэн уснул на низком деревянном топчане с двумя красно-черными масками в изголовье, и она принялась расталкивать его: кажется, он собрался проспать до утра! А ведь он обещал показать ей «рынок при свечах».

Полчаса спустя они вышли в черную африканскую ночь, одетые в хаки, словно охотники. Они бесшумно ступали по изменившемуся ночному миру – и Арабелле казалось, что этот мир в любой момент готов превратиться в какую-нибудь тропическую змею и метнуться ей под ноги. Никогда еще ночь так не манила и одновременно не страшила ее… Она думала, что здесь, в Африке, ночь похожа на драгоценный агат, который природа приносит в дар всем жителям этой древней земли: днем они чувствуют себя черными пятнами на белой странице, а ночью растворяются в прохладном ритме утоленных желаний и читают по звездной книге небес.

Занятая своими мыслями, она даже остановилась от неожиданности, оказавшись на площади. Непонятный звук, который уже давно сопровождал их, нарастая, обернулся рыночным гомоном. Словно отрезанная частоколом свечей, ночь отступила. Сначала ослепленная Арабелла видела только свечи, целое море свечей вокруг. Но глаза постепенно привыкали к свету, и она стала различать силуэты сидящих, скрестив ноги, торговцев; снующих между тесными базарными рядами женщин с привязанными к спине младенцами и корзинами, полными покупок, на головах; полуголых веселых мальчишек с вязанками сахарного тростника. Торговцы сушеными змеями, скрученными в кольца и нанизанными на длинные бамбуковые шесты, были похожи на древних колдунов.

Дэн взял ее за руку – они шли, осторожно ступая, над разложенными на циновках и прямо на красноватой земле гроздьями бананов, огненными шарами апельсинов, желтыми, сочными гуайявами. В медных мисках шуршали орехи, перебираемые ловкими черными пальцами в блестящих кольцах, скалили красные зубы гирлянды острого перца, горки луковиц были похожи на огромные муравейники. На подстилках из пальмовых листьев лежали знакомые и незнакомые ей чудеса этой плодородной земли. Время от времени Дэн останавливался и, приседая на корточки, указывал ей на что-то, лежащее между бобами и земляными орехами: «Посмотри, это кассава, это симсим, а дальше – видишь? красно-коричневое? – сорго. А это маис, здесь он белый, а вон там – желтый». Потом они оказались в рыбных рядах, где на Арабеллу большими перламутровыми глазами глядели сверкающие чешуйками всевозможные «омены» и «телапии», жирные и тощие, огромные и совсем маленькие.

Засмотревшись, Арабелла не заметила, как выпустила из своей руки пальцы Дэна – теперь она стояла одна посреди сверкающей, шумно дышащей площади и растерянно оглядывалась по сторонам, надеясь, что Дэн, оттесненный от нее толпой, сам увидит ее. И вдруг сидевший у самых ее ног огромный негр раскрыл свои пухлые, похожие на розовый цветок губы и запел что-то, видимо, на суахили, отбивая пальцами ритм на черном, похожем на барабан, животе. Арабелла улыбнулась ему и, ища глазами Дэна, хотела пойти дальше, но вдруг негр сжал ее запястье своими огромными пальцами и запел по-английски, ритмично раздувая то щеки, то живот и непристойно двигая бедрами:

– Улыбнитесь, мадам,

будьте так любезны,

уделите внимание нашим прилавкам.

Тут счастье навалено грудами.

Ах, мадам, почему вы скривились?

Ай, ай, ай!

Неужто жизнь – это уксус?

Где еще купит мадам подобные фрукты?[45]

Двигаясь все быстрей и быстрей, толстый негр, не отпуская руки Арабеллы, которая уже начинала сердито отдергивать ее, беспомощно оглядываясь по сторонам, удивительно легко вскочил на ноги. Их уже успела окружить толпа темнокожих зевак, которые, позвякивая кольцами на шеях, запястьях и щиколотках, ритмично переступали, подпевая тому, кто держал ее за руку. «Ойо, хе, ле, ле, о-цо!» – выкрикивали они, а толстяк продолжал:

– Нет, слишком дорого,

да что вы, мадам,

улыбнитесь скорей, улыбнитесь,

уделите внимание нашим прилавкам,

тут счастье навалено грудами!

Белая леди не хочет смеяться,

фыркает:

отстань, ничего не хочу!

Но, мадам, тогда, может быть, папайя,

папайя и сладкие бананы?

Ручаюсь, мадам и представить себе не могла

такую здоровенную фигу.

До чего же она толстенная!

Не смущайтесь, мадам,

она прикрыта листком.

Пропев это, негр повернулся к ней спиной и сделал какое-то непристойное движение, отчего стоящая к нему лицом публика еще громче закричала свое «Ойе! Ойе!» и восторженно заулюлюкала. Воспользовавшись тем, что негр выпустил ее руку, Арабелла с трудом вырвалась из плотного круга зевак и побежала вдоль рядов. А вслед ей неслось:

– Белая леди удирает по площади

топ-топ-топ, чтоб-тебя-чтоб!

Голос торговца летит по пятам.

Ах, мадам, не раздражайтесь,

лучше пристойно скажите «гудбай».

Даже голые попки наших персиков

жаждут поцелуев, мадам.

Ай, мадам, ай, ай, ай!

Мадам не желает наших гуав?

Даем гарантию, мадам, —

Они весьма помогают от нервов!

Дэн разыскал ее спустя полчаса: Арабелла сидела под навесом из дранки и пила что-то, рекомендованное ей хозяином, маленьким высохшим старичком, как «змеиная настойка» – ничего другого у старичка не было. На закуску ей были предложены жареные водяные клопы и связка сушеных жаб, но Арабелла решила, что и змеиной настойки для начала достаточно.

– Где ты была? – взволнованно прокричал Дэн, увидев ее.

– Изучала местный фольклор.

– Я не шучу! Я уже обратился в полицию. Ты, что, не понимаешь: торговля людьми здесь все еще в порядке вещей!

– Я действительно не понимаю, где ты был весь этот час, пока надо мной глумилась стая черномазых обезьян, – неестественно спокойно ответила она.

– Арабелла, мы не одни!

– Да? Я тоже думала, что я не одна – а теперь сомневаюсь! – Пальмовый самогон, настоянный на змеином яде, ударил ей в голову, и Арабелла почувствовала, что бессильная злоба, которой она пропиталась там, на площади, теперь готова обрушиться на Дэна. Пусть то, что она потерялась и попалась на глаза хмельному балагуру-торговцу – простая случайность, в которой Дэн не виноват. Она порывисто вскочила из-за плетеного столика, чуть не перевернув и его, и стеклянную банку с настойкой. Неловко подхватив банку на лету, она выбежала из-под навеса и побежала сама не зная куда – лишь бы подальше от этого гвалта и рыночных огней. Но теперь уже Дэн не отставал от нее ни на шаг.

Когда гомон ночного базара остался позади, Арабелла перешла на шаг. Дэн молчал и пытался запоминать дорогу – иначе им придется дожидаться рассвета, чтобы разыскать отель. Наконец он решился заговорить:

– Арабелла, пойми, ты для них – просто «белая», а люди с таким цветом кожи мало хорошего принесли Африке. Чтобы у нас появилось какое-то свое лицо, должно пройти время… Время, прожитое вместе с ними. Но я не могу заставлять тебя. Мы долго будем чужими для них – ведь ты даже не знаешь их языка. Вот послушай…

– У них дурной, грязный язык! – зло прервала его Арабелла.

– Ты не знаешь. Послушай, пожалуйста.

И Дэн заговорил на каком-то странном языке, звуки которого, не тревожа ее разум, были нежными и приятными для слуха. А потом он остановился и продолжил – сохраняя прежний ритм, но уже по-английски:

– Ночью небо похоже на город,

Там живут деревья и люди,

Но никто там никого не убивает,

Не стреляют ни в козу, ни в птицу,

И медведь не трогает добычу.

Ничего там не случается плохого.

Каждый знает там свою дорогу.

Они шли по красноватой даже ночью широкой дороге, в небе светился нежный лепесток молодой луны… Ветер гладил щеки Арабеллы, и ей казалось, что она слышит, как там, в темных, далеких джунглях, непроницаемых для цивилизации, стонет гиена. Дэн замолчал.

– Еще, – попросила она.

– Хорошо. То, что ты сейчас слышала, колыбельная на суахили, которую пели в этих краях много веков назад. Мой отец перевел ее для меня – когда я еще ни слова не понимал на местном наречии… А теперь послушай другое, написанное лет двадцать тому назад. Я перевел это сам, так что не обессудь – я, к сожалению, не стал вслед за отцом настоящим поэтом.

И Дэн, вспоминая, что-то зашептал себе под нос, а потом, глядя в необъятную ночь, начал так естественно, что Арабелла не сразу поняла, что это стихи:

– И мы окунемся, моя подруга, в волну африканского мира. Мебель Гвинеи и Конго, тяжелая, гладкая, темных и светлых тонов. На стенах исконные маски, чистые, и такие далекие, и такие живые! Хищные запахи, циновки густой тишины. Подушки прохлады и сумрака, мирный ропот ручья. Слова лаконичные; песни вдали чередой, как повязки на бедрах суданцев, и дружелюбная лампа, твоя доброта, чтоб укачать наваждение – обступивший нас мир, черный, белый и красный, ох, красный, как африканская почва.

Помолчав, он взял ее за руку.

– Хочешь что-нибудь выпить? Помягче, чем «змеевик».

Арабелла кивнула.

– Тогда пойдем поищем что-нибудь – для тех, кому не спится.

Они еще поплутали по темным улицам, слушая шуршание пальм. Белые дома, низкие, длинные, похожие на спящих людей, отдыхающих от жары, распластались вокруг по прохладной ночной земле, и на одном из них Арабелла разглядела неяркую, мерцающую голубым вывеску «cafe». Они вошли в кафе прямо с тротуара.

Ей показалось, что в этом большом помещении с низким глиняным потолком так же уютно, как в большом африканском доме, где весь день принимали гостей и царили людской гвалт и дым, который теперь сизым туманом висел под потолком. Гости разошлись – остались лишь самые близкие друзья: сидя на низких, застланных циновками диванах, они пили вино и кофе и слушали, как поет невысокая, одетая в темно-красное негритянка. Ласково гладя сонные клавиши белого рояля, женщина пела негромко, но страстно, и Арабелла еще издали заметила, как блестят на ее открытом лбу алмазные капельки пота.

Постояв немного у порога, они решились и пошли туда, где было свободное место – в сторону невысокой эстрады, на которой, кроме поющей, был еще один человек. Держа в руке трубу, он, с закрытыми глазами сидя на невысоком табурете, улыбался и покачивался в такт пению. Его костюм напомнил Арабелле клавиши рояля: черная рубашка с крупными белыми пуговицами, поверх нее – белый свободный пиджак с черными пуговицами, мелкими, как жучки. Да и само лицо трубача было контрастом тех же цветов – белые зубы, темная кожа… Белое и черное, и красный ковер на полу – три цвета африканского мира.

Вдруг негр открыл свои большие траурные глаза и посмотрел на Арабеллу.

– А почему тебе так нравится этот мальчик? – спросил он по-английски, глядя ей прямо в глаза.

Пение смолкло – и его вопрос прозвучал уже в полной тишине, которая воцарилась после того, как отзвучала последняя протяжная нота. Арабелла растерянно взглянула на Дэна, а трубач, глядя уже на чернокожую певицу, повторил:

– Почему тебе так нравится этот мальчик. Спой, Мардж, для наших новых гостей.

И негритянка, страстно тряхнув головой, отчего по ее плечам рассыпался черный дождь из сотни тугих косичек, запела – сильным грудным голосом.

Облегченно вздохнув, Арабелла улыбнулась и взяла Дэна за руку – она еще не успела забыть о том, что произошло на площади, и неприятно удивилась, услышав обращенный к ней вопрос трубача.

Они сели на свободный диван. Трубач поднес к губам свой инструмент, готовясь вступить, и еще через несколько низких, пропетых Мардж нот, зал наполнился невыносимо тоскливым «черным» блюзом.

Уже задремавшие было на диванах люди оживились, кто-то защелкал пальцами, кто-то пошел к ярко освещенной в полутьме стойке бара. Дэн тоже поднялся. Когда он вернулся, Арабелла взяла из его рук бокал и глотнула темного, почти черного вина с терпким вкусом и томным, возбуждающим ароматом.

Она пила и слушала. Мардж с трубачом начали новый блюз, в котором Арабелле послышалось что-то знакомое. Страстные звуки, казалось, объединяли ее с этими чужими людьми, сидящими здесь, в этом прокуренном зале, и она чувствовала, что злость и страх покидают ее, и она готова уже улыбаться в ответ на широкие улыбки, которые мгновенно вспыхивали на лицах тех, с кем она случайно встречалась глазами.

А Дэн сидел на полу, прислонившись спиной к ее коленям, и что-то записывал в блокнот, который теперь носил с собой повсюду.

Потом Мардж запела что-то простое и веселое – про незадачливого парнишку, у которого на воротнике остались пятна губной помады, и про его смуглую девчонку, и Арабелле стало совсем весело. У эстрады толпились танцующие – все это напомнило ей вечеринку в одном из маленьких кафетериев Труро, где она танцевала со своими одноклассниками, а на стареньком пианино играл немолодой мулат по прозвищу Черный Чарли.

– Дэн, – спросила она, – ты бывал когда-нибудь в кабачке у Чарли?

Любой из ее ровесников, выросших в Труро, понимающе ухмыльнулся бы и кивнул, но Дэн, продолжая писать в своем блокноте, лишь рассеянно переспросил: «Где?» – и Арабелла вспомнила о том, что Дэн моложе ее… Он молод и поэтому еще знает, что хочет от жизни… Вот и сейчас он занят своим делом – наверное, записывает что-нибудь из услышанного на базаре, а ее ноутбук оставлен в номере и пылится там, неизвестно зачем взятый с собой. «Неужели тебе нужна Африка, чтобы понять, как Алине жить дальше и что случится в ее саду с влюбленным в нее Нарциссом?»

Наконец, Дэн оторвался от своих записей и повернул к ней голову:

– Что ты спросила? Извини, я не расслышал.

– Так… Ничего особенного.

– Что с тобой? Ты опять начинаешь хандрить?

– Я сама не знаю, что со мной, Дэн.

– Тогда взгляни: я написал тебе в подарок стишок…

Он протянул ей лист, вырванный из блокнота, и сел рядом с ней на диван.

Склонив голову к нему на плечо, Арабелла, которая уже стыдилась своих самолюбивых мыслей, прочитала:

Ты спросишь:

– Я пойду к нему?

– Конечно, милая.

Вернешься.

Я не упрекну:

– Сон добрый, милая.

Заплачешь.

Ладонью брызнешь по щеке —

заплатишь.

– Вот другая, милая.

Не нужен?

Это ничего.

Любви Вам, милая.

Умрешь.

Это было похоже на одну из тех песенок, что она распевала вместе с другими подростками, стоя возле пианино, за которым сидел Чарли, – там, в любимом кафетерии ее детства, на углу двух маленьких улиц… От благодарности к Дэну, который, оказывается, так хорошо понимает ее, у нее защемило сердце.

– Почему ты никогда не говорил мне, что пишешь такие чудесные стихи?

Она нежно прижалась к нему, но через мгновение взъерошила ему волосы и, поднявшись с дивана, потянула за собой к эстраде – ей захотелось танцевать.

– Я, как тростник, была стройна, – пела Мардж.

– Да, мама, да, – подпевали танцующие.

– Была прекрасна, как цветок.

– Да, мама, да!

– Меня лихой дружок позвал.

– Да, мама, да.

– Он далеко меня увел.

– Да, мама, да…

Но Дэн, обняв Арабеллу за плечи и что-то шепча, внезапно потянул ее в другую сторону – к выходу. Она прижалась к его горячему телу и, тут же отстранившись, послушно пошла следом. Выйдя в предутреннюю прохладу улицы, они пошли в отель – то и дело останавливаясь и разжигая друг друга поцелуями и нетерпеливыми ласками.

Оказавшись в номере, они не раздеваясь бросились друг к другу, как два обезумевших от желания животных… А потом новая, еще не знакомая ему Арабелла что-то шептала, задыхаясь от счастья, и смеялась возле самого его лица, которое возвращал в этот гостиничный номер красноватый огонек сигареты – и это тоже была Африка.

Глава 2

Проснувшись и позавтракав, они решили разыскать человека, предложившего им пожить в ближайшей деревне – с тем, чтобы на следующее утро отправиться туда.

Носильщика они легко нашли в аэропорту. Он рассказал им, что может пригодиться в деревне, и, вернувшись в отель, они стали собирать вещи. Вскоре все было сложено, но Арабелла никак не соглашалась оставить в отеле свой погребец.

Она не расставалась с ним последние две недели. С тех пор, как они с Дэном в один из вечеров бродили по Лондону в поисках «нужных вещей», – как они называли и те предметы, что действительно необходимы для путешествия, и те очаровательные безделушки, мимо которых не могла пройти Арабелла, – и, попав в светящуюся полутьму Нью-Бонд-стрит, решили заглянуть в Aspreys.

…О Aspreys, последний бастион Британской империи!

Хрустальные витрины, сияющие, как окна королевского роллс-ройса. Улыбка степенного дормена, придерживающего дверь. Золото, серебро, кожа, хрусталь, фарфор, бриллианты, охотничье оружие… Громадная ваза с белыми лилиями и левкоями под хрустальным сверканием зажженной люстры.

– Цветы здесь меняют каждый день. Все остальное – не чаще, чем королевские гербы на фасаде и визитках, – сказала Арабелла. Она словно вела Дэна по собственным владениям.

До того, как он вошел сюда, ведомый рукой Арабеллы в элегантной длинной перчатке, Aspreys ассоциировался у него только с фотографией знаменитого Хельмута Ньютона: дама в колье и горничная с подносом – единственная реклама, ничего больше не требовалось.

Путешествие по миру обволакивающей роскоши началось с изучения первоклассных чемоданов и дорожных несессеров. Бегло осмотрев замшевую утробу сумок с серебряными замками, Арабелла надолго увлеклась внутренностями несессеров. «Бог мой!» – воскликнул Дэн, заглянув через ее плечо: одних только щеток для волос четыре вида, футляры для сигар, карт, драгоценностей, очков, лекарств, перчаток, ножи для разрезания бумаг, дорожные часы, барометр… Несессер напоминал ему приспособление гастролирующего фокусника.

Выбрав наконец чемодан, Арабелла уже шла к выходу, как вдруг замерла у одной из витрин, где дремало великолепное существо – кожаный дорожный погребец: полбутылки джина, полбутылки вермута, четыре серебряных стаканчика, смеситель для коктейлей. Нисколько не смущаясь буквально потрясшей Дэна ценой, Арабелла подозвала менеджера с безупречным пробором и оксфордским выговором и, что-то уточнив у него, сказала «О'кей».

С тех пор каждый их день начинался с коктейля из соков. Конечно же, Арабелла захватила погребец и в Африку. Теперь, готовясь провести недельку-другую в джунглях, она была уверена, что не захочет изменить своей новой привычке и там. Все уговоры Дэна оказались безрезультатными, и погребец занял почетное место в его рюкзаке.

А потом они вышли в город, чтобы запастись всевозможными защитными мазями и сетками от москитов; по пути Арабелла купила несколько новых ярких «бубу» с крупным африканским орнаментом и с десяток шелковых платков – таких, в которых расхаживали по городу туземцы обоих полов. А в одной из лавок ее внимание привлек небольшой бамбуковый зонтик, и теперь она шла по городу, раскручивая его у себя на плече.

Взглянув на нее, Дэн почувствовал, что его раздражение, оставшееся после бурных препирательств из-за погребца, исчезло. Ему казалось, что красота Арабеллы на фоне перистых пальмовых крон и темно-красного кабука дороги пропитывается первозданностью этой земли: Арабелла останавливалась на обочине, чтобы погрузить лицо в сливочные цветы жертвенного дерева, похожие на маленькие туберозы, и Дэн поспешно расстегивал чехол фотоаппарата, чтобы поймать в кадр вспорхнувшую от ее лица нарядную бабочку… И этих чудесных мгновений было столько, что их не смогли бы запечатлеть все фотографы мира! Он ощущал у себя под ладонью жар ее талии, ее чуть влажные волосы касались его щеки, а пестрая тень ее зонтика мелькала у него под сандалиями. Неужели он сможет когда-нибудь забыть, как она отдыхала от долгой ходьбы, прислонившись к сморщенному, как хобот слона, стволу – и вдруг, успев лишь в ужасе расширить глаза, бросилась к нему, когда ее локтя коснулся изумрудный хамелеон – мелькнул на сером и скрылся, а она еще долго ахала, пытаясь стереть с руки это прикосновение.

Потом они, сидя в темной ароматной кофейне за черным, похожим на жертвенник, низким столом, вдыхали сладкие волны благовоний и запах сандала, который был здесь обычнее привкуса смога в лондонском Сити, и вспоминали, как она испугалась – и Арабелла снова доверчиво прижалась лбом к его виску и на мгновение замерла. Это мгновение, и привкус нежного апельсинового мусса на ее губах, и шоколад, который он пролил на ее новое «бубу», неловко выпрямившись после очередного поцелуя – Дэн был уверен, что запомнит все это на всю жизнь, которую собирался прожить рядом с удивительной женщиной, той, что даже становясь податливой, не утрачивала своей легкой свободы и непредсказуемости…

Но следующим утром, все-таки наступившим после их второй африканской ночи, не менее безумной, чем первая, они, тщательно экипированные, ждали долговязого негра-носильщика по имени Пантелеон, вызвавшегося стать их первым проводником в африканскую деревню. По словам знатоков, она мало чем отличалась от африканской деревни столетней и пятисотлетней давности – разве что охапками привозимых из города жевательных резинок да рокотом прозрачных маленьких вертолетов – лишь они способны перенести человека через джунгли.

Сначала Арабелла удивилась, узнав, что им не придется лететь на вертолете или совершать многодневный переход, чтобы добраться до места. Но, пройдя с полчаса по невыносимой, несмотря на раннее утро, жаре, она поняла, что нескольких миль до деревни ей будет вполне достаточно.

Пока дорога петляла по саванне, воздух вокруг них дрожал, как над раскаленной жаровней, пот слепил глаза, но над ними хотя бы не вились тучи ужасных москитов – москиты накинулись на них, как только дорога нырнула в зеленую бамбуковую рощу, за которой непроходимой стеной стояли многоцветные джунгли. Тело Арабеллы уже гудело от многочисленных укусов, и она даже не заметила, как нестерпимый зной, преследовавший их, пока они шли через степь, сменился влажной прохладой. Пришлось сделать привал и облачиться в длинные, похожие на саваны одеяния из мелкой сетки, а на головы надеть широкие панамы с сетчатой вуалью. Пока Арабелла и Дэн одевались, проводник спокойно стоял поодаль, наблюдая за ними. «Неужели его не кусают? – раздраженно подумала Арабелла. – Или его кожа так задубела, что ее уже не прокусить?»

Но потом она увидела, как негр достал из маленькой поясной сумки какую-то склянку и стал неторопливо втирать ее содержимое в кожу. А когда они снова пошли за ним следом по узкой, петляющей в жестких зарослях тропе, она поняла, почему негр не поделился с ними своим снадобьем: от него пахло так невыносимо, что Арабелла предпочла отстать, пропуская Дэна вперед.

Но сетка все-таки помогла – Арабелла уже обрела способность обращать внимание на причудливой формы цветы нависших над самой тропой лиан, пурпурные лепестки которых напоминали по форме бычьи языки. Но когда она приблизила к ним лицо, чтобы понюхать, цветы оказались ядовито-клейкими и чуть не прилипли к ее щекам. И тогда, не желая больше рисковать, она переключилась на созерцание высоких деревьев, которые были недосягаемы, а значит, и не опасны. Деревья, словно состязаясь в причудливости стволов, проплывали мимо ее взора с невозмутимостью топ-моделей. Некоторые из них были вовсе лишены коры, а другие всеми силами пытались от нее избавиться. «Настоящая стриптизерка! – подумала Арабелла, дотронувшись до широкой прозрачной полоски, свисавшей со ствола незнакомого дерева. – А это что за связка бревен?» Присмотревшись, она увидела множество стволов одного дерева, сросшихся у основания. Их яркая рыже-зеленая кора была покрыта тонкими стружками, а ветви – усеяны толстыми короткими колючками, которые будто охраняли покой благоухающих белых цветов, похожих на курительные трубочки.

– Это карамба, – сказал, обернувшись к ней, Дэн. Он тоже ненадолго остановился, рассматривая дерево.

Одно чудо следовало за другим. Арабелла запрокинула голову, чтобы рассмотреть крону баобаба, шелестящую на безумной высоте, как вдруг их проводник воскликнул: «Тембо! Тембо!», а потом, опомнившись, перевел на английский: «Слоны! Мы должны спрятаться!» Он быстро сошел с тропинки и, больше не говоря ни слова и делая им знаки не шуметь, побежал в сторону огромного баобаба. Почти скрываясь в густой траве, они побежали за ним.

Громоздкий ствол баобаба, имевший в обхвате не меньше тридцати метров и покрытый безупречно гладкой корой, напомнил Арабелле огромный живот какого-то фантастического толстяка. Подбежав к дереву, они не поняли, куда делся проводник. Дэн пошел вокруг баобаба-гиганта и вскоре обнаружил голову Пантелеона, выглядывающую из узкого длинного дупла: тот, по-прежнему не издавая ни звука, зазывал их в это убежище настойчивыми жестами. Дэн сделал знак Арабелле – и она первая протиснулась в пряно пахнувшую темноту. Потом туда пролез и он.

Они услышали страшный треск, не понимая, что происходит за пределами их убежища – внутри баобаба оказалось огромное древесное помещение, которое они, пока их глаза не привыкли к темноте, могли изучать лишь на ощупь. Осторожно передвигаясь, Арабелла слышала, что Дэн о чем-то шепчется с Пантелеоном. Ей показалось, что Дэн взволнован. Она подобралась поближе и прислушалась.

– …Но это же опасно. Баобаб – плохое убежище.

– Да… – Панталеон помолчал. – Плохо не плохо, а все же тембо…

– Может быть, я не похож на заядлого глобтроттера,[46] но я кое-что знаю об Африке. Когда рядом слон, заросли бугенвилеи – лучшее убежище, чем огромный баобаб.

– Да что говорить: тембо и баобаб – большие враги… – Пантелеон опять замолчал.

– Я читал о том, что слоны уродуют эти деревья, не обращая внимания на их размеры. Говорят, что даже слониха может повалить огромный баобаб, а потом стадо не оставит от него ни кусочка за какие-то сутки – это так?

– Да… – согласился Пантелеон. – Но банва не должен бояться. Этот баобаб вечный. Пусть банва поверит мне. Это старый баобаб, у него есть не только мясо – у него есть кости.

Вдруг совсем рядом с ними раздался трубный возглас – Арабелле, которая в страхе даже прижалась к стоящему рядом Пантелеону, показалось, что слон, от которого увел их проводник, привел сюда целое стадо своих собратьев. Щель, через которую они проникли сюда, была уже чем-то прикрыта: видимо, Пантелеон не обманывал Дэна, и это дерево уже не раз использовалось туземцами как спасительное убежище. Немного в стороне от своего лица Арабелла заметила луч света, который проникал сюда через небольшое отверстие – судя по тому, что оно имело правильную круглую форму, его специально просверлили в древесной толще. Она приникла глазом к этому окошку, но тут же отпрянула: прямо напротив нее стоял слон. Помахивая мягкими ушами, он невозмутимо засовывал в рот листья баобаба. Переборов страх, Арабелла снова заглянула в отверстие и увидела рядом с большим слоном маленького, только черного: он норовил залезть под брюхо большому слону, видимо, слонихе, а та, теряя из хобота свежие листья, отталкивала его. Потом она недовольно помотала хоботом, хрюкнула и двинулась прямо на Арабеллу. Та еле сдержалась, чтобы не закричать, и еле слышным от страха голосом позвала Дэна. Подойдя к отверстию и взглянув в него, он подозвал Пантелеона.

– Сейчас тембо попробует повалить баобаб, – невозмутимо подтвердил тот, – но у него не получится. Верьте мне – это особое дерево, оно утратило мягкость и стало вечным. Тембо уйдут, и я покажу вам.

Вскоре он замолчал. Потом они услышали глухие, настойчивые удары по стволу: видимо, слониха в очередной раз испытывала дерево, недоумевая, почему этот лакомый великан не поддается ей – ведь обычно самые огромные баобабы, древесина которых мягка, как внутренность кокоса, легко становятся добычей слонов и съедаются ими целиком, от мякоти до корней.

Слониха еще долго сражалась с деревом, все чаще крича от ярости, но наконец, устав, замолчала. А через некоторое время они увидели, как она, подталкивая впереди себя свое неуклюжее дитя, пошла через густую траву – в ту сторону, откуда пришла. Они дождались, пока треск и хруст стихнут, и тогда Пантелеон подошел к большой щели и отодвинул то, чем она была закрыта. Яркий свет брызнул в дупло и осветил его.

– Смотрите теперь, – торжественно произнес Пантелеон и воздел свои тонкие сухие руки.

Арабелла послушно подняла глаза. То, что она увидела, заставило ее забыть о слонах: над их головами висело сморщенное, высохшее, похожее на мумию тело негра, подвешенное за плечи и щиколотки – вверх от него тянулось множество тонких веревок.

– Этот человек – вор, – спокойно сказал Пантелеон. – Он плохо жил, и колдун запретил переселять его тело в землю. Он сказал, что баобаб сделает из него мумию – и он очистится. И тогда его правнуки смогут устроить ему торжественное погребение. Он висит здесь уже очень долго: я был мальчиком, когда он умер.

Но Арабелла больше не могла находиться в этой гробнице!.. Подавив крик отвращения, она бросилась к щели, чувствуя подступающую к горлу тошноту – и едва успела выбраться из дупла, как ее буквально вывернула наизнанку мучительная рвота.

Дэн уже помог ей прийти в себя, а их проводник так и не появился из дупла. Тогда Дэн заглянул в щель и увидел, что Пантелеон, сидя на корточках, ритмично ударяет ладонями по дереву, шепча какую-то молитву.

Раньше Дэну казалось, что он знает об Африке все, что только может знать европеец, пользуясь всеми возможными письменными и видеоисточниками. Знал он и то, что туземцы подвешивают в специально выдолбленных дуплах внутри баобабов тела тех, кому отказано в почетном погребении. Но увидеть такое не где-то в глухих джунглях, а здесь, всего в нескольких милях от города – это казалось ему невероятным! Еще сегодня утром они, завернувшись в купальные халаты, завтракали на веранде американизированного отеля, а спустя всего лишь несколько часов прятались от слонихи в древесной гробнице! «Господи, и я не один, а зачем-то тащу за собой Арабеллу! Арабеллу, которая заставила меня нести свой злосчастный погребец, даже не подозревая, какими опасностями чревата наша авантюра!»

Его размышления прервал Пантелеон: в последний раз подняв кверху свои розовые ладони, затем он поднес их к лицу и сделал несколько быстрых жестов, будто умываясь. Дэн подумал, что за два дня увидел здесь столько разнообразных жестов, сколько не увидит за всю свою жизнь любой не склонный к путешествиям британец.

Когда Пантелеон вышел на свет, его плоское негритянское лицо светилось блаженством, как покрытое черной эмалью блюдо, висящее на свету.

– Бвана будет отдыхать?

Дэн, увидев, что Арабелла уже переоделась и надела новую сетку, ответил:

– Нет, пойдем дальше. Еще далеко? Пантелеон посмотрел на солнце, мерцавшее в резной бахроме листвы:

– Тембо задержал нас. Еще раз отдохнем. Будем к полудню, – сказал он после минутного раздумья.

И они вернулись на тропинку, идя по смятой слонихой траве.

Пантелеон не рассчитал: они шли медленнее, чем он думал. Одного привала оказалось мало, еще на час их задержала стая собакоголовых бабуинов, которые походным строем пересекли широкую в этом месте дорогу и расположились на небольшой поляне, отделенной от путешественников невысоким кустарником, сплошь усыпанным плодами-коробочками, похожими на каштаны. Пока Арабелла рассматривала их, Дэн фотографировал этих зеленовато-бурых животных, которые выходили на поляну следом за огромным самцом с львиной гривой: вожак уже уселся на траву и стал приминать ее вокруг себя, готовя место для самок, увешанных настоящими гирляндами детенышей.

Одна из самок, шедшая за ним, медленно взгромоздилась на упавшее дерево. В пасти, словно сигару, она держала дикий сельдерей. Усевшись, обезьяна обхватила стебель обеими руками, сняла внешний толстый слой и стала есть сочную сердцевину Проходившая мимо другая самка, с тремя детенышами на спине, тоже увидела растущий сельдерей. Одним рывком она выдернула его из земли, села и начала есть. Дэн сделал несколько удачных кадров, и ему тоже захотелось попробовать звериное лакомство. Но поблизости сельдерея не было, и тогда он, забыв про осторожность, вышел из-за кустов, чтобы сорвать несколько толстых стеблей, росших поблизости от его укрытия.

Самец-бабуин тут же заметил его и издал несколько резких звуков, которые должны были послужить предупреждением и стаду, и человеку. Дэн хотел было ретироваться обратно в заросли, но, подумав о том, что самец может погнаться за ним, остановился. Он вспомнил, как гориллы предупреждают друг друга о своих добрых намерениях, и решил испытать этот «добрый знак» на бабуинах. Присев на корточки, он стал вертеть головой из стороны в сторону, будто говоря этим: «Я не замышляю ничего плохого, ничего, ничего плохого». Некоторое время животные недоуменно смотрели на него, но потом самец, оставив за спиной своих самок и подойдя ближе к человеку, тоже присел и медленно закивал в ответ. При этом бабуин старался не смотреть Дэну в глаза – видимо, чтобы его взгляд не оценили как угрозу. Дэну страшно хотелось навести на самца объектив, но, с трудом удержавшись, он решил вернуться к своим спутникам.

Когда он вышел из зарослей, то увидел перед собой ярко-оранжевое лицо и ладони: Арабелла смеялась, держа в руках раскрытые, как устрицы, коробочки орельяны.

– Пантелеон сказал, что так делают женщины их деревни, когда собираются в гости! – с восторгом сообщила она, быстро приподняла сетку, закрывавшую лицо Дэна, и провела по его щекам рыжими пальцами. – Вот! Теперь ты похож на Пантелеона.

Дэн оглянулся и увидел, что проводник, усевшись прямо на тропинку, держит в руке несколько плодов-коробочек с пыльцой орельяны – оранжевой, как у Арабеллы, ярко-алой, коричнево-оранжевой и желтой – и мягкой веточкой рисует на лице, животе и ногах яркий разноцветный орнамент, видимо, украшая себя перед возвращением домой.

– Хорошо, бвана, – оценил он работу Арабеллы, взглянув на Дэна, – только не две, а три полосы. – Он провел тремя пальцами по своей щеке, показывая Арабелле, что она должна исправить.

А потом они снова опустили на лица сетки и пошли следом за Пантелеоном, который пообещал, что приведет их в деревню не позже, чем порозовеет ставшее уже оранжевым солнце.

Лес становился все реже, и постепенно тропинка исчезла: теперь они шли по невысокой траве между редкими, как в парке, деревьями, время от времени выходя на широкие поляны и поднимаясь на поросшие редким кустарником пригорки. И вдруг, выйдя на одну из полян, Пантелеон остановился и жестом предложил путешественникам посмотреть на освещенный заходящим солнцем холм. Арабелла, увлеченная огромными бабочками, которых она иногда путала с цветами, пылающими тут и там в изумрудной траве, подняла глаза и удивленно застыла.

На багровом от вечерних лучей склоне неподвижно сидели туземцы, глядя на медленно стекающую за горизонт огромную пылающую каплю. Некоторые сидели молча, длинными ладонями прикрывая глаза от слепящих ярко-красных лучей. Другие переговаривались, умиротворенно улыбаясь.

Арабелла вспомнила, что точно так же в Лондоне вели себя стаи воронов – в предзакатное время они рассаживались на крышах домов клювами в сторону заходящего солнца. В такие минуты ей казалось, что птицы знают о жизни что-то такое, о чем люди давно уже забыли. И она садилась на подоконник и подолгу разглядывала покорно застывших больших черных птиц, которые напоминали ей древних идолов, повернувших свои каменные лица на запад.

…Не меньше трех десятков людей с лицами, кофейный оттенок которых в свете багряных лучей превратился в цвет спелой вишни, застыли на рыжем холме, сделав его похожим на спящего жирафа. И, словно поймав ее мысли на лету, стоявший рядом Дэн тихо произнес:

– Отгадай загадку. Мне рассказал ее по пути Пантелеон: «Ты вдруг появляешься передо мной, возвышаясь, будто далекий холм, покрытый выжженной желтой травой, будто далекий холм, на котором сидят темнокожие люди».

– Жираф, – ответила Арабелла, не задумываясь, и они с Дэном посмотрели друг другу в глаза – впервые не как влюбленные, а как два художника, которые понимают, о чем говорят. И этот взгляд сблизил их так, как не могла сблизить даже страсть: они почувствовали, что начинают понимать суть Африки вместе, двигаясь шаг в шаг, будто идя по узкой тропе среди ощетинившихся острыми листьями джунглей.

Но это было слишком сильное ощущение для Арабеллы, чтобы сразу переварить его целиком: в ее жизни появился мужчина, который понимает ее! Радость понимания, которая однажды уже посетила ее, когда он протянул ей листок со своими стихами, нахлынула на нее вновь, но теперь ее глаза смотрели на проводника. Словно заблудившаяся птица, нашедшая наконец свою стаю, Пантелеон опустился на красную землю и тоже замер, глядя на запад.

И тогда они, не сговариваясь, взялись за руки и сели на землю за его спиной – словно несмышленые ученики, подражающие умудренному жизнью учителю. Было так хорошо и спокойно сидеть на теплой земле, пахнувшей, как перемолотый кофе, и наблюдать, как последний солнечный луч цепляется за макушки пальм… Арабелла даже не заметила, как негры, сидевшие на холме, встали, и от них отделилась фигура, синяя повязка на бедрах которой была длинней, чем у всех остальных. Пантелеон тоже встал и пошел навстречу этой фигуре, выкрикивая что-то непонятное.

Она поспешно поднялась на гудевшие от усталости и саднившие в местах укусов ноги. Дэн тоже встал и с настороженным любопытством смотрел вслед удаляющемуся Пантелеону.

– А теперь слушай, – прошептал ей Дэн. – Если она не соединит две руки над головой и не скажет «Мту Мвеупе карибу», то завтра же утром, в лучшем случае, Пантелеон отведет нас назад, и уж в эту деревню мы точно не сможем вернуться.

– Кто «она»? – не поняла Арабелла.

– Видишь, с кем разговаривает Пантелеон? Думаю, что это и есть самая старая «мать» деревни. У них матриархат.

Они замолчали, следя за тем, что происходило в нескольких десятках шагов от них. Пантелеон, изъясняясь больше жестами, чем словами, что-то объяснял старой негритянке, на открытой груди которой блестела большая перламутровая пластина. Арабелле казалось, что она тоже понимает его: вот Пантелеон широко расставил руки и чуть наклонился, будто изображая идущий на посадку самолет. Потом пошарил рукой по земле и, подняв какую-то ветку, забросил ее так далеко, как только мог. «Наверное, это значит, что мы прилетели издалека», – решила Арабелла. Но только она хотела спросить, что думает по этому поводу Дэн, как Пантелеон замолчал и опустился на землю у ног «матери». А она, повернувшись назад, сделала какой-то знак молча стоявшим на холме туземцам, и они тоже опустились на землю и стали барабанить по ней руками – так что все последующее происходило под ровный гул словно заговорившей земли.

Дождавшись, пока нарастающий гул достигнет апогея, старая негритянка медленно двинулась в их сторону. Арабелла замерла, прижавшись к Дэну плечом. «Мать» остановилась, не доходя до них нескольких шагов, и, протянув вперед сухую морщинистую руку ладонью вверх, накрыла ее другой рукой, а потом медленно подняла обе над головой, говоря:

– Мту Мвеупе карибу.

Дэн ответил ей таким же жестом, и Арабелла повторила за ним. А потом он сказал что-то еще, и тогда «мать» приблизилась и, взяв их за руки, повела в сторону холма, с которого уже спускались туземцы. Дождавшись, когда старая негритянка подведет гостей совсем близко, все они тоже взялись за руки и, ритмично ступая, окружили их. «Мать» посмотрела по сторонам и, убедившись, что круг сомкнулся, снова медленно подняла руки вверх и повторила магические слова, смысл которых был Арабелле не понятен. И все, кто стоял вокруг них, тоже подняли руки и прокричали в уже наступившие сумерки:

– Мту Мвеупе карибу!

– Что это значит? – тихо спросила Арабелла, снова поднимая руки в ответ.

– Они говорят нам: «Добро пожаловать, белые». «Мать» решила впустить нас в деревню.

– Слава Богу, – прошептала Арабелла, боясь представить себе, что было бы, если бы туземцы отказались их принять.

«Неужели они оставили бы нас ночевать в джунглях?» – подумала она, глядя, как тесный круг распадается и туземцы, видимо, выстроившись по старшинству, по очереди подходят к ним и, улыбаясь, касаются сначала ее плеча, а затем плеча Дэна.

И вдруг Арабелла чуть отступила назад – напротив нее стоял огромный толстый негр, уже держа свою тяжелую руку на ее плече. «Не может быть!» – не веря своим глазам, она узнала в нем торговца, который так напугал ее там, на рыночной площади! Стараясь ничем не выдать своего напряжения, она медленно подняла глаза и посмотрела ему в лицо: он улыбался, но не так, как его соплеменники, – не добродушно. Негр смотрел на Арабеллу, не скрывая ехидства, но она, сделав вид, что не замечает этого, выдержала его взгляд и лишь потом незаметно дотронулась пальцами до руки Дэна.

Дэн вопросительно посмотрел на нее, но негр, коснувшись его плеча, уже отошел в сторону. И только когда он скрылся за спинами туземцев, Арабелла прошептала:

– Ты видел того человека, который долго стоял возле меня? Это он был тогда на рынке.

– Честно говоря, я не понял, о ком ты говоришь. Я наблюдал за вон той долговязой девушкой: посмотри, как смешно она держит руки над головой… И что этот человек?

– Потом поговорим, – быстро ответила она.

Огромный негр стоял чуть поодаль от остальных туземцев и, прислонившись к шершавой пальме, внимательно наблюдал за ними.

Глава 3

Забыв о том, что позади долгое путешествие, забыв об усталости, Арабелла сидела у большого костра, окруженного колыханием черных тел. Ей казалось, что это не барабаны звучат, а сама черная африканская ночь, озаряемая светом голубых звезд, трещит по швам, раздираемая ритмичными рывками ног, рвущимися ввысь песнями, хлопками плещущих рук и острыми телами, которые кружатся и корчатся вслед нарастанию и убыли барабанного боя.

Барабаны, сначала робко и медленно, а потом непрерывно и мощно ухая, переполняли ночь волнующим и горячащим кровь ритмом. Как черные скользящие кобры двигались руки, шуршали набедренные повязки, не поспевая за движением бедер. Все дети деревни спали. Все взрослые танцевали.

Наконец Арабелла, не в силах больше сидеть, поднялась на ноги и, пытаясь не отставать от судорожного ритма там-тамов, позволила своему телу делать все, что оно пожелает. Она чувствовала себя так, словно в ней зажигались огни, которые освещали ее танец подобно тому, как озаряли темные джунгли мириады светящихся мух. Сладко благоухали мимозы и эвкалипты, шорохи тропического леса вплетались в звуки, несущиеся от костра в необыкновенно прозрачное ночное небо, к тропическим звездам. Арабелла запрокинула голову: звезды огромными самоцветами сверкали в необъятном пространстве над ее головой.

И вдруг ей показалось, что эти звезды, совсем не похожие на те крошечные алмазные осколки, которые когда-то так взволновали ее в Лондоне, вновь ожили и подмигивают ей, будто спрашивая: «Счастлива ли ты? Нашла ли ты свою любовь?». И в каком-то пряном счастливом экстазе она закричала в бездонное небо: «Да! Да! Да!» – и крик ее смешался с десятком других голосов, каждый из которых тоже что-то кричал этому небу.

Но в следующий миг она почувствовала, как боится потерять свое счастье – ведь может произойти все, что угодно: эти дикие звери, и тропические болезни… Если с Дэном что-нибудь случится – она не переживет, нет! И как только она решилась сделать реальностью это юношеское сумасбродство, эту рискованную во всех отношениях авантюру – их поездку?! Ведь не зря же ученые мужи не отпускали Дэна. Но зато как горд он теперь, что смог сделать так, как хотел! Наверное, он уже предвкушает свое возвращение в университет, с новыми фактами, новыми открытиями, способными что-то там перевернуть в их пыльном ученом мире.

Ее страх нарастал… Эти бешено скачущие у огня танцоры, темные джунгли, окружившие их неприступной стеной, наглое улюлюканье встревоженной чем-то совы – все это было чужим и недружелюбным.

Опасливо озираясь, Арабелла отошла от костра. Туземцы так увлечены танцем, что никто и не заметит ее отсутствия на этом диком празднике в честь «белых гостей». Чуть раньше Дэн сделал то же самое, чтобы натянуть в пустующей глиняной хижине, которую торжественно подарила им «мать», гамаки и москитные сетки, а потом вернуться к костру. Захваченная праздником, Арабелла не заметила, как пролетело время – но Дэн ушел еще тогда, когда небо на западе было окаймлено сизо-пунцовой полосой, оставшейся от заката, а теперь уже глубокая ночь. Сколько времени он отсутствовал? Она не знала.

Она медленно брела среди покрытых соломой хижин, которые фосфоресцировали от звездного блеска. Ей казалось, что она запомнила хижину, в которой они переодевались, прежде чем за ними пришла «мать» и пригласила к ночному костру. Но теперь Арабелла ходила вокруг низких округлых домишек и не могла найти «свой».

Она пыталась разглядеть в хижинах окна, чтобы заглянуть внутрь и увидеть Дэна, но окон не было вообще, а двери были плотно закрыты от москитов. Наконец ей показалось, что она вспомнила, где нужно искать. Она достала из большого кармана, нашитого на ее сетчатой накидке, фонарик и пошла в сторону хижины, стоявшей немного в стороне от всех остальных, там, где чернели в ночи заросли тростника. Ей показалось даже, что она видит пробивающиеся сквозь щели хижины лучи: это мог быть фонарик Дэна, который он собирался приспособить вместо ночника. Но вдруг Арабелла отчаянно вскрикнула и упала: ее ногу прожгла жгучая боль.

Прикусив губы, она осветила фонариком левую ступню. Из мягкой веревочной подошвы торчало что-то острое. Арабелла попыталась выдернуть огромную колючку, но нестерпимая боль вновь заставила ее вскрикнуть. Чувствуя, что больше не может терпеть, она в отчаянии позвала в темноту ночи: «Дэн, где ты? Помоги мне!» Никто не ответил.

И вдруг в кустах что-то зашуршало, и прямо напротив своего лица она увидела голову толстого негра, того самого. Раздувая свой большой сплюснутый нос, туземец схватил ее за руку, как тогда, в городе, и зло зашептал:

– Зачем белая леди пришла в джунгли? Соскучилась без меня?

– Что тебе нужно? – сжимая от боли зубы, проговорила она.

– Чтобы ты и твой дружок убирались отсюда. Это мой дом и мой земля.

Арабелла молчала.

Глаза туземца сжались в щелки:

– Или ты будешь платить мне – каждую ночь! – за то, что мне приходится видеть твою мерзкую белую кожу! Вы, вонючие медузы! Цвет вашей кожи напоминает мне сухой навоз. Убирайтесь! – шипел он по-английски, переходя время от времени на резкий, незнакомый Арабелле язык.

Его лицо корчилось перед ней, и, не в силах больше смотреть на него, Арабелла отвернулась и увидела впереди, в той стороне, где одиноко стояла хижина, яркий свет, тонким лучом пронизывающий ночь.

– Дэн! Дэн! Я здесь! – закричала она и, больше не обращая внимания на хищное шипение туземца, встала, покачиваясь, на здоровую ногу и подняла над головой свой фонарик.

– Что случилось? Я иду! – кричал уже заметивший ее Дэн, быстро двигаясь в их сторону: Арабелла видела, как подпрыгивает от его шагов приближающийся желтый луч.

– И не вздумай рассказывать старой Тин-Тин, пожалеешь, – угрожающе прошептали кусты, в которых вновь скрылась черная голова, а потом раздался сухой удаляющийся треск.

– Дэн, скорее! Мне больно! – Стопа начинала жарко пульсировать, и Арабелла вновь опустилась на теплую землю, до боли сжав левую щиколотку.

– Что случилось? Покажи. – Дэн быстро сел рядом и направил фонарик на ее ногу.

Арабелла видела, как тень пробежала по его лицу, но он тут же взял себя в руки и сказал как можно спокойней:

– Как тебя угораздило… Кто-то строгал здесь бамбук, а ты напоролась. Вот, смотри, – и он сделал быстрое движение рукой. Арабелла не сразу поняла, что он показывает ей то, что только что-то выдернул из ее ступни, – тонкий бамбуковый колышек!

Он сказал это слишком уж спокойно, и Арабелла сразу заподозрила: он недоговаривает, что-то скрывает от нее. Но боль была такой сильной, что она тут же перестала об этом думать, вытянулась на земле, сжав кулаки, и дала ему аккуратно расшнуровать и снять с больной ноги обувь.

Ранка была небольшой, но глубокой. Ни слова больше не говоря, Дэн обнял ее за плечи и, подхватив под колени, понес в сторону хижины.

– А теперь немного потерпи, – сказал он, устроив ее в гамаке, и достал из рюкзака небольшой, шоколадного цвета флакон. – Завтра будешь думать, что все это тебе приснилось.

В свете большого фонаря, который Дэн подвесил над входом, Арабелла видела, как он, озабоченно осматривая ее ступню, смазывает ее лантановой мазью, от чего боль стала понемногу стихать. Потом он достал из кармана бамбуковый колышек, похожий на острие копья и, повернувшись спиной к Арабелле, принялся изучать его. Она видела, что он даже понюхал острие, но только собралась спросить, зачем он это делает, как вспомнила, что еще не рассказала ему о своей ночной встрече со зловещим туземцем.

– Дэн, послушай… – Арабелла приподнялась на локте, но гамак так закачался, что она снова легла.

Тогда он подошел и склонился над ней, упершись руками в низкие балки, к которым был подвешен гамак:

– Ничего не буду слушать, – сказал он, ласково глядя в ее измученное болью лицо. – Ты должна уснуть.

Он растянул над ее головой москитную сетку – так, что Арабелла оказалась в прозрачном зеленоватом коконе, – а потом подошел к выходу, чтобы выключить фонарь. И как только густая звенящая темнота воцарилась вокруг, Арабелла провалилась в тягучий сон без сновидений, который не выпускал ее из своего плена до самого утра.

Когда дыхание Арабеллы стало ровным, Дэн снова зажег фонарь, прикрыв его большим пальмовым листом, чтобы свет не мешал Арабелле, и, захватив с собой веревку, вышел из хижины. Плотно прикрыв снаружи дверь, похожую на стенку огромной корзины, он сделал из веревки и туго сплетенных веток двери что-то похожее на замок и, убедившись, что теперь она заперта надежно, пошел на свет еще полыхавшего на поляне костра, надеясь найти там «мать» племени покомо – старую Тин-Тин.

Арабелла проснулась от звуков, заполнивших деревню. Блеяли козы, резвились дети, что-то пели женщины. И еще какой-то странный звук, похожий одновременно на верещанье младенца и ворчание старика. Она резко села в гамаке и тут же упала назад, запутавшись в сетке.

– Дэн, где ты?

И тут же дверь в хижину распахнулась, оттуда хлынул яркий белый свет и волна горячего воздуха. На пороге стоял Дэн, а на голове его копошилось какое-то мохнатое существо, издавая тот самый странный звук.

– Познакомься, это Лусинда.

То, что Дэн назвал Лусиндой, неожиданно перепрыгнуло с его головы на пустой гамак и принялось подпрыгивать к потолку, цепляясь за свисающие с потолка веревки. Дэн помог Арабелле выпутаться из сетки. Она присела на край гамака и, покачиваясь, поставила немного подпухшую за ночь ногу на земляной пол. Пятка саднила, но вчерашней острой боли не было. И тут на ее колени прыгнула маленькая, но необыкновенно пузатая обезьянка. Цепким хвостом она обвила запястье Арабеллы и уставилась на нее, смешно двигая верхней подвижной губой. Кожа обезьянки отливала сиреневым, а мех, густо покрывающий ее спину и голову, по виду был похож на беличий. Арабелла опасливо погладила бок зверька – действительно мягкий. Встрепенувшись, Лусинда быстро завертела головой и прыгнула в сторону Дэна: сначала она повисла на поле его холщовой рубахи, а затем спустилась вниз и удобно устроилась, обхватив лапками и хвостом голенище мягкого замшевого сапога. Дэн присел на корточки, взял обезьянку на руки и достал из кармана маленькую тыкву-горлянку, на которую было натянуто что-то, похожее на большой рыбий пузырь. Соскочив на пол, Лусинда радостно запрыгала, смешно поднимая длинные передние лапы кверху.

– Подожди, Лусинда, – Дэн легко похлопал по ее маленькой головке, словно отталкивая теннисный мячик, – ты подарена Арабелле, она и покормит тебя, привыкай.

Немного прихрамывая, Арабелла перешла на срез огромного дерева, стоявший посреди хижины. Как только она села и взяла в руки тыкву, обезьянка стремительно примчалась к ней и, усевшись на ее колени, принялась сосать самодельную соску.

– Прелесть, – держа в одной рукой тыкву, Арабелла другой рукой гладила Лусинду по голове. – Дэн, откуда она у тебя?

– Мать Тин-Тин узнала, что ты поранилась, и передала ее тебе в утешение. Ее принес в дар племени охотник из соседней деревни, которого они недавно приютили: соплеменники выгнали его из своей деревни, он в чем-то там пошел им наперекор; я уже успел познакомиться с ним. Вот смотри.

И Дэн раскрыл ворот рубахи, показывая Арабелле висевшее на шее ожерелье из ракушек, зубов и каких-то плодовых косточек. Она вздрогнула – именно такое она видела вчера на шее у толстого негра.

– Дэн, откуда оно у тебя? – встревоженно спросила она, будто пропустив мимо ушей все, о чем он ей только что-то говорил. Кормя Лусинду, она действительно не слышала Дэна – из ее головы никак не уходило вчерашнее происшествие.

– Ты же не слушаешь меня! – воскликнул Дэн, но тут в хижине потемнело, и в дверном проеме показалась старая Тин-Тин с широким глиняным блюдом в руках.

Она вошла в хижину и с необыкновенным достоинством на высохшем лице, испещренном узором тонких морщин и татуировки, протянула Дэну блюдо. Это достоинство, с которым она предлагала им скромный завтрак, поразило Арабеллу. Она попросила Дэна поблагодарить Тин-Тин за Лусинду. Дэн перевел. Тин-Тин улыбнулась и, потрепав подскочившую к ней Лусинду по загривку, что-то сказала.

– Она говорит, что ее люди уже привыкли к Лусинде. Теперь эта барригудо – их талисман, – быстро переводил Дэн. – Тин-Тин рассказала мне, что раньше у них жил большой орел-гарпия, но не так давно он сдох, и Лусинда пришлась кстати.

Тин-Тин вышла, а они уселись возле украшенного черно-красным орнаментом блюда и с удовольствием позавтракали. Тин-Тин принесла им рагу из гигантской фасоли и горького перца, обрамленное по кругу всевозможными дарами тропического леса.

Дикое какао оказалось плодами с белой, кислой и как бы шипучей мякотью; еще Дэн узнал по виду сладковатые орехи токари, ягоды с дерева апама и зерна лесного кажу. Арабелла брала из его рук все новые и новые лакомства, и все они казались ей необыкновенно вкусными.

Ей захотелось пить – и Дэн, ненадолго выйдя из хижины, вернулся с большой стеклянной бутылью, видимо, принесенной кем-то из города. Бутыль была наполнена какой-то желтой прозрачной жидкостью. Арабелла вопросительно взглянула на него.

– Пока ты спала, Тин-Тин посвятила меня в некоторые правила здешнего быта. Во-первых, пищу имеют право готовить только их женщины. Тин-Тин, или кто-нибудь из ее помощниц, будут приносить нам блюда два раза в день, так у них принято. Во-вторых, банановую бражку они пьют вместо воды, которая сейчас уже становится редкостью: скоро пересохнут каналы и река Тана, вблизи которой мы находимся. Кстати, деревня называется Мбаламбала… – Арабелла попыталась быстро повторить это слово-эхо вслед за Дэном, но не смогла, потом попробовала еще раз, опять не выговорила и рассмеялась. Повторив название деревни еще раз, Дэн продолжал: – Но зато этот угодный их богам напиток может пить каждый, когда и сколько вздумается. Там, на поляне, зарыт огромный глиняный чан. В нем покомо готовят «напиток симбы». Знаешь, кстати, почему та слониха так неистово барабанила по нашему баобабу? Она была пьяна.

Арабелла недоверчиво подняла брови:

– Ты, наверное, думаешь, что меня можно дурить как угодно? Повелитель слонов и крокодилов! Расскажи лучше, откуда у тебя это ожерелье.

Дэн, который возмущался, когда Арабелла ему не верила, вскочил на ноги – словно передразнивая его, Лусинда сделала то же самое – и стал показывать, как слоны наполняют ямы водой и выплевывают туда пережеванные бананы, чтобы на следующий день полакомиться свежей брагой.

Вдоволь нахохотавшись, Арабелла достала из рюкзака бубу – красного цвета, с черными силуэтами каких-то мифических африканских героев – и, переодевшись, попросила Дэна принести хоть немного свежей воды, чтобы умыться, а сама принялась обматывать правую ногу липким листом, который тоже передала для нее Тин-Тин.

Когда они вышли из хижины, Арабелла изумилась тому, как ярко раскрашены жилища покомо. Хижина, в которой они поселились, была полностью разрисована: стены покрывали схематично выполненные рисунки красного и черного цветов – женщины, орлы, дети, жабы, собаки, большие непонятные четвероногие, какие-то зигзагообразные линии. Обойдя хижину вокруг, Арабелла стала разглядывать крышу. Ее украшали вырезанные из дерева фигурки – рыбы, ягуары, квадраты и полумесяцы. Она коснулась одной из рыб рукой: дерево было горячим. А ее плечо за несколько минут, проведенных на солнце, успело сильно покраснеть. Пришлось снова нырнуть в хижину и замотать бубу по-другому – так, чтобы были закрыты руки.

Когда Арабелла снова высунулась наружу, то увидела в кустах – кажется, в тех самых, из которых выглядывал ночью толстый негр, – долговязую негритянку, бедра которой были обмотаны яркой синей холстиной. Присев на колено, она натягивала огромный лук. Повернувшись в ту сторону, куда она целилась, Арабелла пригляделась и через мгновение увидела, как в нескольких десятках метров от них в траву упала лань со стрелой в боку.

Дэн сидел на земле рядом с хижиной и фотографировал черную амазонку, которая поднялась с колена, оставив лук на земле, и неспешно пошла в сторону бившейся в предсмертной агонии лани. Она делала это с таким выражением лица, словно шла по большому супермаркету в отдел свежего мяса. Не хватало только тележки для покупок.

– Дэн, она попала в нее, ты видел?!

– Значит, сегодня мы славно поужинаем. А ты как думала? Учись, – пошутил Дэн, ласково притянув Арабеллу к себе.

Здесь, в краю цветущих деревьев, где лес-великан, утопая внизу в ярко-красных цветах бананов, вырывается из их пены, чтобы снова исчезнуть в цветах пальм, а еще выше – куда взгляд уже почти не достигает – сомкнуться обширными кронами, то зелеными, то лишенными листьев, но сплошь покрытыми цветами, белыми, желтыми, оранжевыми или сиреневыми – Арабелла с ее яркой красотой тоже казалась Дэну каким-то тропическим чудом. С пластикой и грацией, замешанных на испанских кровях, она не уступала по эффектности негритянкам, которые словно пребывали в каком-то нескончаемом ритмичном танце, – кормя детей, охотясь, двигаясь в сторону канала с кувшинами на голове. В ярко-красном бубу Арабелла была похожа на женщину, нарисованную краской уруку на желтой стене из глины: золотистая кожа, уже выгоревшие на солнце волосы, закрученные шелковым платком на затылке, амулет на груди, прикрытой складкой легкой ткани – и все это обведено красным контуром полупрозрачной ткани бубу.

А вокруг царили гомон и музыка африканской деревни. Пересекая большую, истоптанную ногами поляну, бегали, сверкая светлыми пятками, дети. В сторону густых зарослей папируса мчались две женщины с луками в руках, похожие на сильных грациозных животных. Словно глянцевые баклажаны блестели женские плечи. Смех, щелканье пальцев… Мягкие голоса женщин, жирные басы мужчин, пение, ритмичное бормотание там-тамов – все это сливалось в шум, напомнивший Арабелле гул в глубине морской раковины.

…От наблюдений ее оторвала Тин-Тин – важно ступая, она шла к их хижине, на шее «матери» покомо блестела большая перламутровая пластина. И сегодня, при ярком дневном свете, Дэн разглядел, что на переливающемся перламутре выцарапан разинувший пасть крокодил.

Дэн понимал: если он хочет сделать то, зачем приехал сюда и о чем пока не подозревает Арабелла, то ему предстоит вступить самому и втянуть ее в очень опасную игру… Там, в Англии, он был совершенно уверен в себе – настолько, что взял ее с собой. Но теперь его обуревали сомнения. Ведь для того, чтобы выполнить то, что он задумал, им предстояло стать живой приманкой и проверить, кто на нее клюнет.

Он не понимал еще, так ли опасны люди племени покомо, как ему нужно. Он двигался вслепую, зная при этом: ни один из белых людей, очевидцев тайного обряда, который совершают «крокодильи люди» в честь своего священного животного, не остался в живых. Дэну казалось, что он сумеет стать очевидцем обряда и избежать гибели. Он хотел быть первым, кто опишет жертвоприношение в честь крокодила.

Когда незнакомый носильщик, зная о путешественниках только то, что они англичане, предложил им пожить в «живописной деревне» покомо, Дэн заподозрил, что, возможно, этот носильщик и есть один из «охотников за жертвами», которые работают в больших африканских городах, чтобы заманивать в джунгли любопытных глобтроттеров. Аэропорт – отличное место для такой работы! Ощутив интерес Дэна к своему предложению, Пантелеон аккуратно проверил, что они знают об Африке: подарил Арабелле деревянного крокодильчика. Подарок приняли и ни о чем не заподозрили. Ну а потом уже можно было вести наивных путешественников в деревню, дорога в которую известна лишь нескольким проводникам из города и двум-трем жителям деревни.

По дороге, когда они прятались от слонихи в дупле баобаба, Дэн успел разглядеть больше, чем Арабелла, слишком напуганная видом высохшей мумии. Над мумией несчастного висело чучело крокодила, в жертву которому и был принесен этот человек. В рассказ Пантелеона о том, что вор болтается внутри баобаба, чтобы исправиться и заслужить почетное погребение, он не поверил сразу. Но когда увидел, с каким благоговением Пантелеон воздевает руки, оставшись один на один со своим зубастым божеством, Дэн окончательно убедился в том, что внутри баобаба похоронен умерший крокодил, которому издавна поклонялось это племя. И во время обряда похорон крокодилу была принесена жертва: внимательно присмотревшись, Дэн увидел, что это был не негр, а скорее всего человек с белой кожей.

И теперь он смотрел в непроницаемые глаза старой Тин-Тин, которая показывала Арабелле, как лучше кормить непоседу Лусинду, и пытался разглядеть в них за врожденной невозмутимостью потомственной жрицы хоть какое-то подтверждение своим догадкам. Но напрасно: Тин-Тин лишь вежливо улыбалась, глядя, как Арабелла пытается угощать обезьянку крошками от печенья, а та, смешно вымазав мордочку, ест прямо с ее ладони.

Вот Тин-Тин подошла ближе и показывает Арабелле, как лучше держать ладонь. Вот придерживает ее руку своей. И вдруг Дэн увидел, как в сухих пальцах Тин-Тин что-то блеснуло, она быстро поднесла руку к разбросанным по спине локонам Арабеллы и незаметно срезала маленькую прядь. Арабелла ничего не почувствовала, а Тин-Тин украдкой взглянула на Дэна, но он сделал вид, что тоже ничего не видел.

Он даже улыбнулся, дотронувшись до головки подбежавшей к нему Лусинды, и Тин-Тин, сделав то, что хотела, заговорила с ним:

– Еще не пришло время звать дождь. Еще цветут бананы. Я знаю, белым людям жарко… Заросли папируса скрывают прохладную воду. Пантелеон покажет вам, как пройти к реке Тана.

– Спасибо, – Дэн поднялся с земли и поднял над головой руки. – Нам действительно жарко. Но мы знали о том, что нас ожидает. Мы очень благодарны племени за гостеприимство. Оказаться внутри настоящей, незнакомой белым людям Африки – это моя…

Дэн замялся. Он попытался найти в жарком, конкретном языке, на котором говорил с Тин-Тин, хоть что-то похожее на слово «мечта», но не смог. И тогда он смущенно показал сначала на свое сердце, а потом на небо, деревья и невысокие хижины, облепившие со всех сторон широкую вытоптанную поляну, на которой они стояли друг против друга, на расстоянии, позволительном для гостя и «матери».

– Демо позвал тебя в Африку? – переспросила Тин-Тин.

– Объясните мне, что значит «демо»?

Жестом пригласив Арабеллу приблизиться, Тин-Тин опустилась на колени и, подобрав с земли палочку, принялась что-то рисовать на земле. Наклонившись, они увидели, что она начертила три зигзагообразные линии, а потом обвела их овалом.

– Снаружи он может выглядеть по-разному, – произнесла Тин-Тин. – Это нельзя рисовать. А это, – она показала на свои зигзаги, – внутри демо, там его жизненная сила. У каждого – свой демо. Демо – помощник человеку и его хозяин. Если не слушаться демо, он уведет далеко и бросит. Твой демо привел тебя сюда. Кто он?

И, глядя в глаза старой Тин-Тин, Дэн как можно спокойнее ответил:

– Мой демо – крокодил. А у покомо есть демо?

Не понимая, о чем они говорят, Арабелла подняла с земли оставленную Тин-Тин палочку и принялась машинально рисовать что-то в красноватой пыли. Сначала она повторила то, что начертила Тин-Тин, а потом, посмотрев еще раз на зигзаги и овал, дорисовала фигурку и подняла глаза – потому что и Дэн, и Тин-Тин внезапно замолчали. Она увидела, что Дэн пристально смотрит на Тин-Тин, а та уставилась на нарисованного ею маленького крокодильчика с широко раскрытой пастью. В следующее мгновение Тин-Тин подставила ладони палящим лучам и, что-то быстро пробормотав, низко наклонилась и дважды коснулась лбом края красной ткани, в которую была замотана Арабелла. А потом выпрямилась и пошла в сторону своей хижины, которая отличалась от остальных тем, что вход в нее был обрамлен такими же перламутровыми пластинами, как и та, что украшала грудь Тин-Тин.

– Что это с ней? – спросила Арабелла. – Почему она ушла?

Дэн, который не мигая смотрел вслед удалявшейся «матери», дождался, пока она скрылась в хижине и, взяв Арабеллу за руку, стал гладить ее ладонь, говоря:

– Арабелла, милая, ты и сама не понимаешь, как ты оказалась права. Ты угадала!

– Да что же я угадала? Говори толком. И может быть, ты наконец объяснишь мне, что ты собираешься здесь изучать?

– Конечно, я все объясню. Но сначала ты должна пообещать мне, что ничего не будешь предпринимать здесь без моего ведома. Обещаешь?

– Пожалуйста, обещаю. Так о чем вы говорили с Тин-Тин? И почему она так внезапно ушла?

– Пойдем.

Он повел ее в сторону канала, блестевшего сквозь густую высокую стену папируса. Канал был прорыт параллельно реке, которая в это время года уже почти вся заросла высокой травой.

На берегу у самой воды сидел прямой, как палка, худой старик-туземец и, что-то напевая высоким дрожащим голосом, ритмично ударял в небольшой барабан, висевший у него на шее. По пояс в мутной воде канала стояло несколько женщин и мальчиков. Они стирали одежду и по очереди укладывали постиранные вещи в большие корзины, проплывающие мимо них. Сначала Арабелла не поняла, в чем дело, но потом заметила, что все корзины связаны одной длинной веревкой, которую тянет за собой идущий по берегу человек. Когда корзины наполнились наполовину, туземец пошел в сторону другого, совсем узкого канала, прорытого почти возле домов. Корзины, мерно покачиваясь, поплыли за ним.

Выбрав укромное место под одним из кустов папируса, Дэн сел у воды, от которой шла приятная прохлада. Арабелла, проводив глазами вереницу проплывших мимо них корзин, устроилась рядом.

– Ты сама не понимаешь, что только что сделала.

Она подняла на него глаза:

– Вот я и прошу объяснить.

– Это можно назвать совпадением, но… Ну скажи мне, с чего ты взялась рисовать именно крокодила?

– Дэн, ты слишком много задаешь вопросов и ничего не отвечаешь. И потом ты еще не знаешь, что произошло со мной ночью.

– Ты накололась на одну из защитных колючек, которыми покомо окружают деревню.

– Да, но это было внутри деревни.

– Вот об этом я и хотел спросить Тин-Тин ночью. Но уже не застал ее у костра. А сегодня…

– Да, но это не все. Здесь живет тот самый негр, который дразнил меня на рыночной площади, помнишь? В первую ночь.

– Не может быть! Я думаю, ты ошиблась.

– Я не ошиблась. А если даже и сомневалась, он сам напомнил мне о себе. Вчера он подстерегал меня на тропинке. Когда я наткнулась на эту жуткую колючку, он высунулся из кустов и стал угрожать мне. Он хочет, чтобы мы ушли из деревни.

– Не может быть…

– Что ты заладил – не может да не может! Скажи лучше, откуда у тебя это, – Арабелла дотронулась до одного из нанизанных на кожаный ремешок желтоватых зубцов – шею Дэна по-прежнему украшало туземное ожерелье.

– Я же говорил тебе – с утра я познакомился с человеком, которого племя покомо недавно «усыновило». Если, конечно, я правильно понял. Его взяли на место одного из мужей младшей дочери Тин-Тин.

– Я не понимаю…

– В племени покомо женщины имеют по нескольку мужей. Каждый из мужей занимается чем-то определенным. Тот, который ходил на охоту, умер. И теперь новый муж занял его место. Чистейшая полиандрия. Я стал рассматривать его трофеи – ведь это ожерелье состоит из зубов тех животных, которых он добыл на охоте, – и он сразу же подарил его мне. У туземцев так принято – дарить гостю то, на что он хотя бы посмотрит.

– Да, я читала об этом. Кажется, это касается и жены хозяина…

– У покомо это скорее касается мужа хозяйки.

– Ладно, Дэн, я поняла. Но я уверена, что именно это ожерелье было на шее у того толстого негра. На прощание он пообещал мне, что я буду платить ему каждую ночь, если мы не уйдем из деревни. Как ты думаешь, что он имел в виду?

Дэн вспыхнул, услышав ее последние слова:

– Негодяй! Вот что делает цивилизация – это он в городе набрался таких привычек.

– Возможно… Но не лучше ли нам действительно уйти отсюда? Ведь это их земля. Он с такой ненавистью говорил о цвете нашей кожи… Это, конечно, попахивает прошлым веком, но ведь во многом он прав. Ты сам говорил, что им не за что любить белых людей. А мы могли бы поискать для твоих изысканий другое место…

Замолчав, Арабелла стала рассматривать два старых сухих древесных ствола, которые лежали на дальнем берегу реки. Она давно заметила их и, говоря с Дэном, думала: откуда взялись эти большие, сморщенные стволы на поросшем папирусом берегу? Наверное, их переправили туда по воде туземцы, слишком уж ровно они лежат у самой кромки воды. Но для чего? Потом она увидела, что большая серая птица, издали похожая на цаплю, подлетела и уселась на один из стволов – тот, на конце которого торчал какой-то плоский сук. Птица устроилась поудобней и замерла – словно большой серый цветок расцвел на сухой древесине. И в следующее мгновение Арабелла вскрикнула – второй ствол неожиданно зашевелился и пополз к воде, словно его потянул туда кто-то невидимый.

Дэн, который молча сидел рядом, подыскивая слова, чтобы убедить Арабеллу остаться здесь еще хотя бы на несколько дней, резко вскочил на ноги.

– Смотри скорей, это же был крокодил!

Но теперь она видела и сама: второе «бревно» тоже сдвинулось с места, но не уползло в воду, а только пошире разинуло свою огромную пасть. А серый цветок наклонился и почти исчез внутри нее.

– Что эта птица делает? Он ведь съест ее!

– Смотри внимательно, я сейчас!

Дэн быстро побежал в деревню и через несколько минут вернулся, неся в руках какой-то мешок. Спрятавшись от глаз туземцев за пятиметровой стеной папируса, он достал из мешка видеокамеру и маленькую складную подзорную трубу.

– А зачем тебе этот мешок? Ты что, собрался ловить крокодила?

– Держи, – Дэн протянул ей подзорную трубу, а сам стал быстро расчехлять видеокамеру. – А как ты думаешь, неужели покомо не захотели бы рассмотреть, что за чудовища живут в этих чехлах? И мне пришлось бы все это им подарить.

Арабелла протерла окуляр краешком бубу и навела трубу на противоположный берег. То, что она увидела, напоминало картинку из зачитанной в детстве «Книги джунглей». Но теперь картинка ожила: на берегу лежал огромный крокодил цвета охры, с оливковой спиной, морщины которой Арабелла приняла за кору старого дерева. А внутри широко разинутой крокодильей пасти сидела серая птица! Крокодил вел себя так, будто пришел на прием к дантисту.

– Смотри, Дэн, он показывает ей свои зубы!

– Да. У бедняги язык прирос к нижнему небу, и он самостоятельно не может вычистить себе пасть. Об этом, между прочим, писал еще Плиний. Но и в двадцатом веке никто не хотел в это верить, пока швейцарский биолог Гуггисберг не снял на кинопленку, как марабу проник клювом в пасть крокодила настолько глубоко, что вытащил из нее маленькую рыбку.

Арабелла восхищенно наблюдала, как крокодил, который, видимо, устал держать пасть так широко открытой, несколько раз аккуратно повертел головой, предлагая птице выбраться наружу. А когда она вытащила голову из его пасти и, широко расправив большие серые крылья, перелетела на берег, крокодил поднялся на казавшиеся прежде неуклюжими толстые лапы и проворно забежал в воду.

– Но он ведь может переплыть реку и добежать до канала! Они, что, его не боятся? – Арабелла опустила подзорную трубу и, обернувшись, выглянула из-за тугих стеблей папируса.

Покомо продолжали стирать как ни в чем не бывало. И только когда крокодил, прежде чем нырнуть под воду, издал продолжительный рев, старик, сидевший на берегу, быстро застучал по своему барабану ладонями – будто отвечая этому четырехметровому чудовищу, и все, кто был в воде, стали один за другим выходить на берег. Но вместо того, чтобы отойти подальше, они легли у самой кромки воды и, вытянув вперед руки, стали разводить их так, как делали бы дети, изображая крокодила. При этом глаза туземцев были плотно зажмурены.

Полежав так некоторое время, они начали подниматься на ноги и, ритмично двигаясь один за другим, пошли по берегу канала, поочередно выполняя какие-то сложные движения и не оборачиваясь в сторону реки.

– Так я и знал! Они тоже считают, что на крокодилов нельзя смотреть! Ведь я говорил, что все это похоже на культ Адониса!

Арабелла недоуменно оглянулась и увидела за своей спиной Дэна, снимающего танцующих туземцев.

– Дэн, что они делают?

– Они разговаривают с крокодилом.

– Но ведь он может увидеть их и приплыть на этот берег канала?!

– Они не боятся крокодилов.

– Почему?

– Во-первых, их много, а крокодилы никогда не подойдут близко, если видят много людей. Во-вторых, покомо нечего бояться. Я думаю, эти крокодилы им хорошо знакомы – люди из племени кормят их.

– Что ты говоришь?! Как кормят? Зачем?

– Вот об этом я и хотел с тобой поговорить. Я слишком мало знаю обо всем этом… Но то, что произошло сегодня… Я еще и не начинал искать, а «крокодиловы люди» уже сами нашли меня! И теперь я смогу увидеть своими глазами то, о чем спорят ученые всего мира!

Не отводя объектива от танцующих, Дэн говорил с таким азартом и возбуждением, что Арабелле стало не по себе. Он, похоже, просто забыл о ней!

Закончив танец на берегу, туземцы подняли вещи, которые они стирали, и снова зашли в воду. Дэн выключил камеру и сел на траву.

– Нам невероятно повезло! Мы случайно оказались в гостях у представителей одного очень редкого клана, остатки которого рассеяны по всей Африке. Покомо считают, что они дальние родственники крокодилов. Это так называемые «крокодиловы люди»: они поклоняются крокодилу, считают его священным животным. Говорят, что когда-то они приносили ему в жертву людей…

Арабелла вздрогнула. Конечно, Дэн много рассказывал ей о тех далеких временах, когда Африка была еще вольным и диким краем, нетронутым цивилизацией – но Арабелле уже давно казалось, что они перенеслись во времени именно в ту Африку, опасную и своенравную, в ее замкнутый магический мир.

А Дэн, словно и не замечая, как она посмотрела на него, спокойно продолжал:

– Я не мог и мечтать, что мы так легко попадем сюда. Все это невозможно себе представить, сидя в уютном кресле под мягким светом библиотечного абажура и листая пыльные книги. Я счастлив, что смог заранее выучить их язык, ведь каждый из этих людей – настоящее сокровище для ученого. Сегодня утром я видел, как ребенок раздавил желтоногого паука, потому что покомо верят, что встреча с ним приносит несчастье. Мальчик старался сделать это так, чтобы паук не догадался, что он его убивает. Потому что паучий демо…

– Дэн, я так и не поняла, кто такие эти «демо», а ты не хочешь мне ничего толком объяснить! – прервала его Арабелла. – И я, извини, не могу разделить твоего восторга. Наше пребывание здесь кажется мне опасным.

Но по-прежнему не замечая ее возмущенного взгляда и пропустив мимо ушей последнее замечание Арабеллы, он только взял ее руку в свою.

– Демо – это что-то вроде нашей души и ангела-хранителя, только вместе взятые, – увлеченно продолжал он. – Так вот, паучий демо может рассказать о происшедшем другим паукам. И тогда кто-нибудь из них обязательно отомстит за смерть своего сородича. «Дедушка-паук, – сказал мальчик, давя его, – это творения грома приканчивают тебя». И он уверен, что раздавленный паук примет эту присказку всерьез, и его демо, прибежав к другим паукам, сообщит им, что его убило раскатом грома. И теперь из этого уже не выйдет никого вреда, потому что какой вред желтоногий паучок может причинить раскатам грома!..

Наблюдая за тем, как потеплели глаза Дэна, когда он рассказывал об этом происшествии, Арабелла почувствовала, что ее раздражение проходит, уступая место щемящей нежности. Она подумала, что Дэн такой же доверчивый и такой же наивный, как окружающие их туземцы. Обаяние их беззащитности перед расчетливой цивилизацией не покидало ее со вчерашнего вечера, когда они, сидя на холме, наблюдали заход солнца. Колючка в ноге и грязные слова толстого негра не смогли убить в ней этого чувства. Но здравый смысл и вдруг проснувшаяся женская трезвость ума убеждали ее в том, что она и Дэн бесконечно чужды этому миру, и поэтому он не может не быть опасным для них.

– Дэн, – она опять прервала его, – а тебе не приходило в голову, что они до сих пор приносят своим крокодилам человеческие жертвы? И этой жертвой можешь стать ты? – Она немного помолчала. – Или я? Или кто-нибудь еще – а нам придется при этом присутствовать?

– Ты можешь мне не поверить, но я знаю, что делать, если это случится…

– Не смеши меня! – Она резко поднялась на ноги. – Если это случится, тебе уже ничего не придется делать. «Дедушка Дэн, – скажут они тебе, – это творения грома приканчивают тебя!» – и твой демо помчится, чтобы передать это мне.

– Не злись, пожалуйста. – Дэн тоже встал и опять попытался взять ее за руку. – То, что происходит здесь, очень важно для меня.

– Я не злюсь, но я хочу знать всю правду. Если ты, конечно, сам понимаешь, куда мы попали.

– Я и пытаюсь рассказать тебе, но ты все время перебиваешь. И запомни, пожалуйста: даже если ты очень рассердишься на меня, все равно мы не должны здесь разлучаться ни на минуту, потому что…

Вдруг он замолчал. Арабелла, спиной почувствовав чье-то присутствие, испуганно оглянулась.

Над ними на высоком берегу канала стояла Тин-Тин. Сначала Арабелла не узнала ее, потому что все тело «матери» было покрыто какой-то странной чешуей. Приглядевшись, Арабелла увидела, что на длинную сеть, свисавшую с головы Тин-Тин, нашиты костяные пластины, похожие на те, что покрывают спину и бока крокодила. Шея, запястья и щиколотки «матери» были унизаны связками конусообразных, загнутых зубов, а ее голову украшал венок из пальмовых листьев, в который были вплетены красные цветы банана. Между ноздрей Тин-Тин висела полупрозрачная жилка с нанизанными на нее длинными зубами, которые закрывали губы старухи. «Мать» молча соединила руки и сделала несколько движений – так, словно она хлопала в ладоши, только беззвучно.

– Помни, о чем я сказал тебе. Мы не должны разлучаться! Как только мы останемся вдвоем, я все расскажу тебе. Но для начала – знай: покомо принимают тебя за демо в человеческом облике. Я уверен – они думают, что тебя послал к ним их предок, священный крокодил. А я – твой проводник в мире людей. Похоже на то, что покомо заманили нас сюда, чтобы попробовать обратить в свою веру. Если это не получится, они, возможно, захотят принести нас в жертву… – Арабелла в ужасе уставилась на него. – Только не думай, – быстро сказал Дэн, – что я знал об этом, когда предложил тебе отправиться в деревню… Но, полагаю, что до этого не дойдет, ведь сейчас они готовы боготворить тебя. Правда, это тоже опасно. Они не знают, чего от тебя ждать. Ты должна вести себя очень аккуратно. От меня – ни на шаг. А теперь заслони меня, я за твоей спиной спрячу технику. Тин-Тин приглашает нас к себе в хижину. Не бойся, все будет хорошо.

В хижине Тин-Тин стояла благоухающая полутьма. Посреди покрытого циновками пола лежало чучело маленького крокодильчика, а рядом – огромное, грязно-желтого цвета яйцо. Все это освещал солнечный луч, проникавший внутрь сквозь круглую дыру в потолке. Тин-Тин вошла в хижину первой – Арабелла, помня, о чем предупреждал ее Дэн, немного помедлила у входа, дожидаясь его. Войдя, они не сразу заметили Тин-Тин, неподвижно сидевшую в углу хижины. Ее лицо теперь было закрыто высокой деревянной маской с мешочками из крокодиловой кожи вместо щек. Перламутровый лоб маски блестел в полутьме.

Внизу маска раздваивалась, словно раскрытая пасть крокодила, и в этой пасти болтались длинные зубы, подвешенные к носу Тин-Тин. Сквозь узкие щелки, обведенные черными кругами, поблескивали глаза. К покрытой пластинами груди была привязана острая деревянная грудь, заканчивающаяся сосками-иглами с наколотыми на них какими-то ярко-оранжевыми плодами.

Тин-Тин сидела внутри круга из воткнутых в землю длинных тонких палочек, которые сверху были скручены в спирали и украшены листьями бамбука. В руках она держала такое же огромное яйцо, какое лежало посреди хижины. Словно не замечая вошедших, «мать» гладила яйцо ладонью. Потом она глубоко вдохнула запах своей ладони и начала то ли петь, то ли что-то бормотать на одном тоне – странным, клокочущим голосом.

Дэн наклонился к Арабелле и прошептал:

– Садись. – Вслед за ним она опустилась на циновки. – Не повторяй то, что она будет показывать. А лучше делай все в другом, неправильном порядке и ни в коем случае не повторяй одно движение дважды.

Тин-Тин, видимо, закончив молитву, поднялась на ноги и вышла из круга. Подойдя к Арабелле, она опустилась перед ней на корточки и поднесла яйцо к ее уху. Арабелла прислушалась: внутри что-то булькало и щелкало. И вдруг Тин-Тин приложила яйцо к своей груди и сжала его обеими руками – раздался громкий хруст, потом какое-то поквакивание, по чешуе наряда Тин-Тин полилась мутная слизь – и вдруг на ее коленях что-то громко запищало. Арабелла опустила глаза и с трудом подавила крик: на коленях Тин-Тин копошился крошечный, тощий, сморщенный крокодильчик.

Тин-Тин взяла его в руки и поднесла почти к самым губам Арабеллы, которая, не в силах сдерживать отвращение, резко отпрянула и отвернулась.

Дэн умоляюще взглянул на нее и прошептал:

– Пожалуйста, потерпи еще немного.

Усилием воли Арабелла заставила себя снова повернуться лицом к Тин-Тин. Та сняла маску и недоуменно смотрела на нее, прижав квакающее создание к своей деревянной груди, словно желая накормить его своим молоком – сок из наколотых на иглы плодов капал прямо на циновки. И тогда Арабелла почти неожиданно для себя наклонилась и припала губами к одному из сосков Тин-Тин. Когда она подняла лицо – плода на соске уже не было, а по губам и подбородку Арабеллы стекал густой оранжевый сок. Тин-Тин замерла.

Потом, вспоминая свой странный поступок, Арабелла не могла понять, почему она его совершила… Но впечатление, которое он произвел на Тин-Тин, говорило о том, что интуиция подсказала ей правильный выход.

Тин-Тин отпрянула от нее, а потом стремительно закружилась на месте, после чего буквально упала у ног Арабеллы. Крокодильчик, которого она по-прежнему держала в руках, верещал и каркал, придавленный ее тяжестью, но Тин-Тин будто не слышала этого. И тогда Арабелла совершила второй гениальный поступок – она положила руку на покрытое сеткой темя Тин-Тин и быстро затараторила знакомую ей с детства считалку-белиберду, повторяя ее без конца и утрированно артикулируя:

– Сниддл-ти и сниддл-ту, ники-наки-э, тили-пули-уруру дики-даки-де!

Арабелла видела, что Дэн, потрясенный той переменой, которая произошла с ней на его глазах, теперь, после того, как напряжение немного ослабло, с трудом сдерживает смех – и она в свою очередь прошептала ему, довольная собой:

– Дорогой, потерпи еще немного… Тин-Тин, не чувствуя больше на своей голове руки Арабеллы, поднялась с пола и что-то сказала Дэну, а тот, отвернувшись от нее, состроил гримасу, чтобы не рассмеяться, и сказал Арабелле:

– Она поверила в твою силу. Потом объясню, что это значит. Теперь она хочет в знак дружбы жевать с тобой бетель.

– Я, дух крокодила, не знаю, что такое «бетель».

– Извини меня, Дабау, но я скажу ей, что ты знаешь. И даже расскажу ей легенду о крокодилах и бетелевой пальме, чтобы окончательно убедить ее в том, что ты крокодил. Говори что угодно по-английски, а я буду «переводить».

– Переведи мне сначала, как ты меня теперь будешь звать.

– Дабау. Это одно из имен священного крокодила. А теперь приготовься.

Взяв в руки новорожденного, Тин-Тин села на пеструю циновку напротив своих гостей. Дэн что-то сказал ей, и она отрешенно закрыла глаза. Арабелла уже успела заметить – туземцы закрывают глаза, давая этим понять, что слышат собеседника.

Она поняла, что может начинать. Ровным голосом, не повышая тона, делая остановки, чтобы Дэн мог «перевести» ее слова для Тин-Тин, она сообщила ему, что любит его, несмотря на то, что он чуть не отправил ее на съедение крокодилам, а потом посоветовала ему не забыть про мешок, который он, войдя в хижину, незаметно поставил за дверь. Дэн в это время рассказывал Тин-Тин одну из немногих известных науке священных легенд покомо о происхождении бетелевой пальмы, а Тин-Тин слушала и сворачивала быстрыми пальцами бетелевые трубочки из кокосового листа, извести и кусочков бетелевого ореха, которые они все стали молча жевать после того, как Дэн замолчал. В пронзенной единственным солнечным лучом тьме Арабелле казалось, что все происходящее – страшный и прекрасный сон без конца и начала.

…Через час, утомленные событиями этого бурного африканского дня, с кружившимися от бетелевого дурмана головами, они лежали в своей хижине на покрывалах, которые Дэн бросил прямо на землю. Сладко замерев от прикосновения его пальцев, Арабелла легла на спину и попросила:

– А теперь расскажи мне сказку, которую я рассказала Тин-Тин.

И глядя на ее утопающее в красных, желтых и черных складках ярких покрывал золотистое тело, Дэн начал тихо рассказывать, поглаживая ее тяжелые, как лианы, густые, как джунгли, и ароматные, как плоды маракуйи, волосы. А она слушала – и знойный африканский сон продолжался.

«В старые времена демоны как-то устроили свиной праздник. Об этом услыхал крокодил-демон и вместе с женой отправился туда, чтобы получить свою долю свинины и заодно с другими мужчинами принять участие в пляске.

Возле самой деревни им встретилась девушка в возрасте цветка. Она оглядела крокодила и нашла его кожу слишком шероховатой. Поэтому она предложила демону, прежде чем идти на праздник, смазать кожу маслом и сделать ее помягче. Тогда, сказала она, он тоже станет красивым.

Пока девушка со своими подругами натирала крокодила маслом и разминала ему кожу, змей-демон увидел его красавицу-жену и соблазнил ее.

Но затем, испугавшись, что крокодил-демон будет ему мстить, змей решил опередить его. Он взял свою палицу, подобрался к крокодилу сзади и убил его мощным ударом. А сам сбежал.

Убитого завернули в мягкую кору эвкалипта и с громким плачем похоронили. На следующее утро на могиле выросло какое-то неизвестное пальмовое дерево со странными корявыми плодами, напоминающими кожу крокодила. Это была первая бетелевая пальма.

Люди попробовали ее плоды и нашли, что они приятно возбуждают. Только зубы у всех сделались черными, а слюна – кроваво-красной. Все больше народу подходило к пальме, и каждому хотелось поесть вкусных орехов. Наконец на дереве остался один-единственный маленький орешек.

Вдруг откуда-то появился никому не знакомый безобразный мальчик с кожной болезнью. Он отобрал у людей последний бетелевый орех, что-то прошептал над ним и колдовством вогнал в него червей, сделавших орех несъедобным. И хорошо, что он так поступил. Теперь этот последний орех, который еще сохранил всхожесть, можно было только посадить.

Потом из него выросли новые бетелевые пальмы, и сейчас их вполне достаточно, чтобы все люди могли жевать бетель.

Гадкий мальчик был крокодилом-демоном. Он очень беспокоился, чтобы не уничтожили все плоды, и потому вышел из могилы. Никто не узнал его. Но если бы люди были более внимательны, они бы заметили, что кожа у него шершавая, как у крокодила».

Глава 4

Убаюканная легендой, Арабелла уснула и проснулась от того, что Дэн поцеловал ее.

Она лениво потянулась – здесь, в хижине, было очень приятно: москитов отгонял пряный запах какой-то травы, свисающей с потолка. Вода, принесенная из реки в большом сосуде-калебасе, сильно нагрелась за день – Арабелла, не одеваясь, поднялась и, встав в небольшое углубление, вырытое в земляном полу недалеко от входа, вылила на себя несколько пригоршней, а потом взяла в руки наполненную водой тыкву, присела на банановые листья, лежавшие в ямке, и облила себя с головы до ног.

– Дабау, иди ко мне, – Дэн подошел к ней незаметно, и теперь губами собирал с ее кожи капли теплой воды.

Ей снова стало жарко, и ее тело задрожало от наслаждения. Ей хотелось кричать, отвечая на его ласки. Будто сегодня в хижине Тин-Тин она действительно переродилась, и теперь в ней есть капля африканской крови.

– Хочешь, я покажу тебе, как любят женщину покомо? – прошептал Дэн. – Ложись.

Она вернулась на смятые покрывала. Дэн поднял лежавший на земле цветок банана, сорванный Арабеллой по пути в хижину, и положил его между ее ног. А потом стал медленно опускаться над ней, упираясь в землю вытянутыми руками – до тех пор, пока его плоть, напрягшись еще сильнее, не коснулась ярких тяжелых лепестков. Тогда он потянулся вверх и чуть сдвинул цветок на вздрагивающий от желания живот Арабеллы. Потом повторил это еще и еще раз – и опускался к цветку до тех пор, пока ее лоно не оказалось прикрытым лишь единственным лепестком, и тогда он смял его собой и вошел в горячую бездну, которая тут же сомкнулась вокруг него, как обруч, а потом на мгновение отпустила – чтобы сжать с новой силой.

Их объятия были похожи на жаркий танец и на отчаянное сражение. Едва очнувшись от наслаждения, они снова прижимались друг к другу горячими бедрами, судорожно катаясь по покрывалам, как демоны страсти.

Огонь, который она зажгла в нем, казалось, выжжет ее дотла. Словно змей, разоривший гнездо, он сосал по капле ее новую, еще не рожденную страсть. Раскинувшись, чтобы хоть немного унять жар, пылающий внутри, Арабелла лежала на земле. Он колдовал над нею, не оставляя в ней ни одной капли ее и своего наслаждения, и эта невыносимая сухость внутри, которая несколько мгновений, казавшихся ей долгим знойным летом без дождя, мучила ее тело, вновь превращалась в благодатную влагу, которая поднималась из глубины, словно подземная река, нашедшая выход. И Арабелла снова стонала и содрогалась, отдавая себя без остатка. А в висках у нее стучал глухой африканский барабан, постепенно затихая и превращаясь в шелест трепещущих листьев.

Этот вечер принадлежал только им, и он был огромным – таким огромным, чтобы никогда больше не повториться.

Когда у них не осталось сил даже на слова, Арабелла осталась лежать на еще вздрагивающем теле Дэна, потому что вечер закончился, и ее проглотила огромная черная ночь – сон.

Так сладко она спала только в детстве. К утру в ее жизни не осталось ничего, кроме счастья.

Ощущение радости было даже больше, чем любовь. Всей своей кожей Арабелла почувствовала, что такое жизнь. Она едва не задохнулась от этого чувства, проснувшись, и впервые за последний месяц ей захотелось, чтобы ее воображение наполнилось длинными вереницами слов, пальцы заплясали по компьютерным клавишам, а голову затуманило ощущение еще не рожденных и не записанных страниц. Все-таки счастье у нее всегда ассоциировалось с творчеством.

Она тихонько встала и, закутавшись в одно из покрывал, достала ноутбук.

Было очень рано. Даже птицы, которые в джунглях почти постоянно напоминают о себе переливистыми криками и хлопаньем крыльев, еще молчали.

Она зажгла перламутровое зеркало экрана. То, что Арабелла написала в это утро, ничего общего не имело с тем, что она оставила в Труро.

…Когда Дэн проснулся, она спросила:

– Что это было – вчера?

– Бетель и наша любовь. В Африке ярче звезды, ярче и любовь.

Она обняла его и прижалась к нему всем телом. Вчерашняя страсть уступила место безграничной нежности.

– Дэн, тебе хорошо со мной? Ты не жалеешь, что взял меня сюда?

– Почему ты спрашиваешь? Разве ты не знаешь этого сама?

Он зарылся лицом в ее густые волосы, спрятав в них глаза.

– Дэн, не бойся, мы сможем сделать то, что ты задумал. Ты ведь видел вчера – я неплохая помощница!

– Хочешь, я расскажу тебе, почему Тин-Тин так приняла тебя вчера?

– Я уже догадалась. Все дело в том крокодильчике, которого я нарисовала на земле.

– Да. Ты сделала то, чего здесь не решился бы сделать ни один смертный – ты нарисовала демо. Покомо уверены, что это позволено только колдуну или святому. А святые для них – это воплощенные демо.

– Господи, как все просто! Рисуешь крокодильчика – и тебя считают божеством!

– Это и просто, и очень сложно. Теперь Тин-Тин и, думаю, не только она, будет следить за каждым нашим шагом. Но я вчера не сказал тебе главного… Мы не сможем уйти отсюда просто так. Еще тогда, когда Пантелеон вел нас через джунгли, я понял: если бы мы испугались в пути и захотели вернуться, он мог бы убить нас. Помнишь баобаб, в котором мы прятались от слонов?

– Да. – Лицо Арабеллы стало серьезным.

– Так вот. Пантелеон привел нас туда, чтобы познакомить с предыдущей жертвой, которую они принесли в дар крокодилу. Там, внутри ствола, мы видели тело белого человека. Они потемнело от действия паров баобаба.

– Откуда ты знаешь? Ведь Пантелеон сказал, что это вор, которого наказало племя.

– Думаю, что Пантелеон – сказочник похлеще нас с тобой. И еще: мне кажется, он только делает вид, что плохо понимает по-английски. Так что будь с ним поаккуратней, так же, как и… с твоим толстяком. При них мы не можем говорить между собой открыто. Кстати, положение Пантелеона в племени очень высоко. Возможно, он ученик Тин-Тин, второй колдун. Она стара и обязательно готовит себе замену.

– Но что же нам делать?

Несмотря на жаркое утро, Арабеллу зазнобило. Ей захотелось закутаться, укрыться от того, что говорил Дэн.

– Помнишь, я говорил тебе вчера, что знаю, как поступить, если мы почувствуем, что наша жизнь в опасности? Я действительно знаю… Но подожди, кажется, к нам гости.

К их хижине действительно кто-то подошел – сквозь прутья двери виднелось темное пятно. Дэн что-то спросил на суахили – ему ответил высокий женский голос.

– Это всего лишь кухарка. Нам принесли поесть.

Арабелла закуталась в желтое покрывало и встала, чтобы открыть дверь и помочь женщине внести блюдо. Но кроме большого блюда и кувшина, который она принесла за спиной, негритянка подала ей свернутый трубочкой лист какого-то дерева. Увидев это, Дэн тоже встал и, взяв у Арабеллы лист, о чем-то спросил пришедшую. Но та не говоря ни слова развернулась и ушла, плотно прикрыв за собой дверь. Поставив кувшин и блюдо на большой пень, служивший столом, Арабелла села рядом с Дэном, который внимательно разглядывал какие-то значки и рисунки, выцарапанные на листе.

– Похоже, теперь наша очередь принимать гостей.

Дэн оторвался от письма и, не глядя на Арабеллу, задумался.

– Что там написано? – Она взяла лист из его рук и стала разглядывать.

– Это послание тебе, от Тин-Тин. Она сообщает, что сегодня все племя соберется, чтобы посмотреть на воплощенного демо-крокодила, то есть на тебя. И тебе придется еще раз доказывать свою магическую силу.

– И когда состоится эта… вечеринка?

– Самые важные события происходят у покомо в полдень.

– Сколько у меня времени?

– Еще часа полтора…

– Ну что же, ты уже убедил меня в том, что выбирать не приходится. Назначаю тебя помощником колдуна. Жаль, что сегодня мне не поможет Клэр…

– Кто это?

– Клэр Гоббард, я рассказывала тебе… Арабелла встала и прошлась по хижине, задевая макушкой свисающую с потолка траву. Потом она легла в гамак и, прикрыв глаза ладонью, задумалась. Дэн молча сидел на покрывалах. Наконец она заговорила:

– Я пытаюсь представить себе, что бы я придумала, если бы писала роман об Африке. И моя героиня попала в такую ситуацию… Ну что бы я с ней делала тогда?..

Она замолчала, но через некоторое время принялась думать вслух:

– Она могла бы сыграть, притвориться… Скажем, начать вертеться на месте и бить себя в грудь кулаками… Но это слишком примитивно. Что же еще?.. Наверное, нужен волшебный предмет. Что-то такое, чего они никогда не видели… Мой погребец! – Она села в гамаке и, раскачиваясь в нем, радостно посмотрела на Дэна. – Пожалуй, сегодня я угощу их коктейлем!

– Гениально!

Дэн встал и, быстро одевшись, стал доставать из рюкзака погребец, а Арабелла тем временем вынула из несессера все самое яркое из своей косметики.

– У меня есть широкий прозрачный платок. Помнишь, я купила его вместе с зонтиком? Тот, который отливает изумрудным… Он очень длинный, как лента… Вот он! – Вытягивая из рюкзака легкий переливающийся платок, она двигала руками, как факир. – Ты обернешь меня в него… так, будто бы это моя кожа. Ты знаешь еще какую-нибудь сказку про крокодилов?

– Знаю. Хотя не думаю, что она пригодится. Скорее всего, будет много масок и барабанов. Еще раз предупреждаю тебя – Тин-Тин действительно очень сильна. Ты не должна подпускать ее слишком близко, возможно, она владеет гипнозом. – И вдруг он с силой ударил себя по лбу, прошептав: – Вот болван!.. Как я мог об этом забыть… Тебе нельзя сегодня показываться перед племенем. Вчера, пока ты возилась с Лусиндой, Тин-Тин отстригла прядь твоих волос. Это очень опасно. Наверняка, она уже зашила их в куклу – и теперь может сделать с тобой все что угодно… Нет, вернее, могла бы, если бы ты была простым человеком! – Дэн радостно потер руки. – Но ты ведь Дабау! Пожалуй, она не решится просто так причинить тебе вред. Нам надо как-то выманить у нее куклу, пока она еще не сомневается в твоей силе. Но как это сделать?.. Может быть… – Дэн замялся.

– Может быть – что? Говори.

– Она отдаст тебе куклу, если ты совершишь еще один божественный, не человеческий поступок.

– Какой же?

– Тебе надо… – Он замялся опять и с трудом произнес: – Тебе надо постричься.

– Как постричься? – Арабелла непроизвольно коснулась рукой волос.

– Ты должна состричь свои волосы, причем на глазах у всего племени. А потом я отдам эти волосы в дар Тин-Тин и скажу, что Дабау поручил ей сшить из них куклу. Тогда она уже никак не сможет использовать никакую твою часть.

– В каком смысле – мою часть? – Арабелла испуганно сжала руки на груди.

– Извини, я не так выразился. Я имел в виду только волосы или ногти. Таков закон первобытной магии – все, что колдун забирает у человека, он должен сделать незаметно, без его ведома. А если ты добровольно отдашь ей свои волосы, Тин-Тин будет бессильна. Кроме того, покомо ужасно боятся стрижки, для них постричься – самая страшная примета. Ты видела? Даже мужчины у них скручивают волосы в тугие жгуты. В крайнем случае, они не стригутся, а выдирают волосы – если есть особая необходимость. А просто так они не делают этого никогда.

Она потерянно молчала. Дэн понимал: то, что сейчас происходит – жестоко по отношению к ней, и он не имеет права ничего у нее требовать. Он может только рассказать ей все, что ему известно. Решать она будет сама.

Арабелла в задумчивости открыла дверь хижины и посмотрела на солнце. А потом достала из несессера серебряные ножницы, которыми обычно подравнивала себе волосы, и безопасную бритву. Сбросив на пол покрывало, в которое была завернута, она подала Дэну отливающим изумрудным платок.

Солнце палило нещадно. Арабелла, обернутая снизу по пояс платком, шла следом за Пантелеоном, который появился в их хижине в назначенное время и предложил пройти с ним к реке. В руках он держал огромное опахало из пальмовых листьев и веток. Он нес его над нею – и ветки зеленым нимбом колыхались вокруг головы Арабеллы. Она старалась не придавать значения тому, что ее грудь обнажена, а остальное тело прикрыто лишь изумрудным сиянием. Ведь здесь, где женщины лишь слегка драпируют себе бедра, оставляя все остальное открытым, вряд ли кто-нибудь смотрит на ее наготу так, как смотрели бы белые люди. С этим можно было смириться, но среди туземцев, в непосредственной близости от нее, шел похожий на борца-тяжеловеса торговец, который, видимо, понимал, что значило для нее раздеться. Хотя его поведение ничем не выделяло его на фоне других туземцев, которые стояли на противоположном берегу канала, приплясывая и ожидая, пока уже приготовленные на берегу пироги доставят к ним торжественную процессию.

Дэн, одетый в короткие шорты-сафари, выглядел инопланетным пришельцем среди остальных мужчин-туземцев, детородные органы которых были прикрыты в лучшем случае кокосовой скорлупой или специально изготовленным из бананового листа приспособлением в виде закрученной трубочки. Он нес на плече погребец, на который с любопытством поглядывали идущие.

Впереди шла Тин-Тин. Сегодня она была в юбке из острых листьев, которая опускалась и поднималась на ней, как балетная пачка. В руках она несла широкое блюдо, и на нем сверкала на солнце россыпь камней, выглядевших как драгоценные. Все это сопровождалось непрерывной барабанной дробью и еще какими-то странными, незнакомыми звуками. Только когда они подошли к воде, Арабелла поняла, что это обнаженные девочки покомо дуют в длинные трубки, концы которых опущены в воду: при этом из-под воды поднимаются странные звуки, которые, смешиваясь с бульканьем, напоминают кваканье лягушек – только очень громкое и ритмичное. А с другой стороны от причала, наскоро сооруженного из переплетенных веток, стояли мальчики и раскручивали над головами шнуры с привязанными к ним ярко раскрашенными ромбами, которые издавали глухой, постепенно нарастающий гул.

Подойдя к воде, Тин-Тин остановилась и что-то сказала Пантелеону и толстому туземцу. Те чинно уселись в лодку и медленно, гребя одними ладонями, поплыли через канал. Тин-Тин наклонилась и поставила блюдо с камнями на траву. Потом она опрокинула себе на ладонь висевший на ее шее стеклянный сосуд, который, видимо, был когда-то одеколонным флаконом, и принялась смазывать грудь Арабеллы ароматным маслом.

Арабелла испуганно покосилась на Дэна, но тот показал ей глазами, что ничего опасного за этим не последует. Вздохнув, она терпеливо запрокинула голову, дожидаясь, пока ловкие пальцы Тин-Тин сделают свое дело. Все это было, конечно, не слишком приятно, но по сравнению с тем, что могло ожидать ее на том берегу, вполне терпимо.

Когда грудь Арабеллы заблестела на солнце, Тин-Тин вытерла замасленные руки о свою голову и жестом показала, чтобы Арабелла подставила ладони, вылила на них остатки масла и положила ее ладони на свою вытянутую, морщинистую грудь.

Арабелла повторила все так, как сделала до нее Тин-Тин, и тоже вытерла ладони о свои волосы, вспомнив, что с ними скоро придется расстаться.

А потом «мать» подошла к ней вплотную и коснулась своею грудью ее груди. Она задержалась так, закрыв глаза, но Дэн сделал знак Арабелле, чтобы она немедленно отступила назад. И когда Арабелла сделала это, Тин-Тин, не открывая глаз, присела на корточки и стала быстро, как заяц, стучать ладонями по земле. Она стучала долго, очень долго – так, что у Арабеллы от этого стука, сопровождаемого бульканьем опущенных в воду трубочек и гулом раскручиваемых ромбов заболела голова. И вдруг – Арабелла просто не поверила своим глазам! – пирога, оставленная для них на берегу, медленно сдвинулась с места и, скрежеща по земле, поползла к воде, как большой крокодил.

Арабелла хотела вскрикнуть, но, к счастью, не смогла – от волнения у нее сдавило горло. По-прежнему не открывавшая глаз Тин-Тин не заметила ее потрясения – она лишь глубоко вдохнула и громко выдохнула воздух, так гулко, словно в ее горло была вставлена органная труба.

Подойдя к Арабелле сзади, Дэн незаметно взял ее за руку.

– Ури Геллеру такое и не снилось, – прошептал он, пытаясь шутить.

Она благодарно коснулась его плечом, и Дэн отошел.

Стараясь вернуть самообладание – а ее руки сильно дрожали – она прикусила губы и, чтобы больше не видеть лица Тин-Тин, которое после того, как та выдохнула, сморщилось и стало страшным, сделала шаг и первой ступила в качающуюся пирогу.

Наверное, великий дух крокодила сделал бы именно так, и не задумываясь. С одной стороны, ей было страшно, а с другой – все происходящее уже увлекло ее, и она пыталась представить себе, что она – актриса, а от успеха сегодняшнего выступления зависит ее будущее, может быть, вся ее жизнь… Даже если бы ей предложили сейчас в мгновение ока перенестись в Лондон, она вряд ли согласилась бы превратить происходящее в оборвавшийся сон.

Пирога опустилась в воду, и, не оглядываясь, Арабелла поняла, что ее спутники вошли в лодку следом за ней. Они поплыли по мутной воде. Лодка двигалась толчками – видимо, Тин-Тин не занималась больше телекинезом, а лодкой правил Дэн, который работал шестом, отталкиваясь им ото дна.

А на другом берегу канала уже творилось невообразимое. Туземцы, раскрашенные, как радуги, держа в руках витые палочки с бамбуковыми листьями и разноцветными перьями наверху, – такие же, какие вчера Арабелла видела в хижине Тин-Тин, – двигались в бешеном темпе, который все нарастал и нарастал по мере того, как пирога приближалась к берегу. Эти люди, которые вчера спокойно занимались хозяйством, устраивая свой бесхитростный быт, сегодня словно сошли с ума. Арабелле казалось, что, когда они причалят, эти безумцы разорвут их на куски от восторга. «А потом съедят», – додумала она, пытаясь как-то растормошить себя, но тут же поняла, что в этом мире такое вполне возможно…

«Бестолковая леди из Меца все твердила: „Куда бы мне деться?" Ей сказали куда, но решила туда не ходить эта леди из Меца», – вспомнила она знакомый с детства лимерик. – Бестолковая леди из Меца была куда толковей меня! – Но все-таки она, пожалуй, была готова к дальнейшим действиям. Знать бы еще, к каким…

Пора выходить из пироги. Арабелла не знала, куда ступить: воду у берега месили ноги танцующих, которые, встречая их, вошли в реку. И тут Тин-Тин поднялась во весь рост и подняла обе руки над головой. Туземцы мгновенно замолчали и замерли там, где их застал жест «матери». Арабелла поняла, что после того, как она сойдет на берег, ей придется править бал самостоятельно, ведь Тин-Тин уже сделала свое дело: она привезла на суд племени демо – в обличии белой женщины. И теперь ее очередь взять в руки опасную власть над этими людьми, послушание которых, при малейшей оплошности с ее стороны, может превратиться в… Но об этом думать не хотелось.

Мысленно перекрестившись, Арабелла подняла над головой свои серебряные ножницы, ярко начищенный металл которых сверкнул на солнце, и вышла из пироги в воду. Она шагнула вперед, к берегу – племя на шаг отступило. Лица туземцев скрывали маски, но Арабелла понимала, что полсотни глаз внимательно наблюдают за нею. Но она шагнула еще раз, и еще, и еще… Она наступала на них, а они пятились. Арабелла закрыла глаза, осторожно подглядывая сквозь ресницы, и остановилась только тогда, когда ноги туземцев опять оказались в воде – уже не канала, а реки. Стоя на берегу, она открыла, наконец, глаза и позволила себе медленно оглянуться.

Тин-Тин стояла справа от нее и не сводила глаз с ножниц, которые Арабелла продолжала держать над головой. Дэн стоял рядом с «матерью». Чувствуя, что она должна что-то изменить, прежде чем отдаст ножницы Дэну, Арабелла сказала ему:

– Пусть они снимут маски.

Дэн повернулся к Тин-Тин и передал ей волю Арабеллы-демо. Тин-Тин тут же подчинилась: поднесла сложенные вместе ладони к лицу, а потом раскрыла их, словно створки окна, при этом громко выдохнув. Туземцы стали снимать маски – и Арабелла почувствовала радость первой победы. Эти люди больше не были одним целым – увидев лица друг друга, одни улыбались, другие терли глаза. И тогда она повернулась к Дэну и, по-прежнему ощущая себя актрисой, королевским жестом протянула ему раскрытые ножницы.

А когда Арабелла опустилась на колени и склонила голову, будто бы сами собой заговорили тамтамы и нарастающий гул снова повис в воздухе – мальчики покомо уже переплыли канал и теперь раскручивали свои поющие ромбы на берегу реки.

Когда туземцы поняли, что должно сейчас произойти, они заговорили, восхищенно и одновременно испуганно… Но Арабелла уже не обращала на это внимания. Она закрыла глаза, чтобы не видеть, как будут падать на траву ее локоны. Она почувствовала только, как Дэн, поцеловав ее в голову, взял в руку первую прядь…

Все это длилось не меньше получаса. Отрезая каждую новую прядь Арабеллы, он чувствовал себя настоящим преступником. Он обещал ей, что ничего опаснее стрижки не произойдет, он не допустит этого… Потом он взял в руки бритву и стал аккуратно снимать остатки волос с уже почти полностью оголенной головы Арабеллы. И вдруг Тин-Тин пронзительно закричала, рука Дэна дрогнула, и он порезал себе пальцы.

Арабелла открыла глаза и увидела кровь, капающую в траву – туда, где темным ковром лежали ее состриженные волосы. Все вместе: напряженный гул, крик Тин-Тин, капли крови – произвело на нее такое действие, что она поняла: сейчас она лишится чувств.

Читая в юности любовные романы, Арабелла всегда недоверчиво перелистывала страницы с описанием того, как девушки от избытка чувств падают в обморок. Потом, став старше, внимательно вчитывалась в подобные сцены, пытаясь понять, где кроется фальшь – и только позже, уже сама став писательницей, поняла, в чем дело: эти сцены раздражали ее, потому что в ее собственной жизни не было такого опыта. И дело здесь было не только в том, что ее стан и грудь не затягивал тугой корсет, а в воротничок не был зашит миниатюрный флакончик с ландышевыми каплями.

Дело было в ответственности, ее женской ответственности перед самой собой… Пронесшись в голове, эта мысль внезапно отрезвила Арабеллу. И вместо того, чтобы упасть в объятия Дэна, она закричала – перекрывая Тин-Тин и начавших тоже вопить туземцев. Она кричала, пока хватало дыхания, а когда замолкла – кругом воцарилась полная тишина. Замерли даже там-тамы, которые стихали здесь только далеко за полночь, когда угасал последний костер. Такой тишины Арабелла не слышала уже несколько дней – с тех пор, как Пантелеон вывел их на большую поляну и они увидели провожающих солнце туземцев.

И тогда Арабелла снова опустила голову и дала Дэну доделать то, что он не успел.

Дальше все пошло так, как они предполагали. Дэн тщательно собрал в захваченный ими мешок волосы Арабеллы и почтительно поднес Тин-Тин – как щедрый подарок от демо. Тогда «мать» отправила Пантелеона в деревню, и когда тот принес с собой факел и хворост, развела небольшой костер, сожгла в нем один из локонов – и все покомо, двигаясь медленно, как в магическом сне, один за другим переступили через огонь.

Они сделали это! Конечно, Арабелла понимала, что все затеянное ими было опасной авантюрой; в любой момент обаяние заблуждения могло исчезнуть, и тогда…

Но сейчас ее больше всего беспокоило солнце, которое нещадно жгло ее голую голову. «А если у меня будет солнечный удар?» – подумала она, следя за ловкими руками Тин-Тин, которая, быстро заплетая длинную траву в косички, перевязывала набитую волосами Арабеллы мешковину, делая большую куклу.

Когда все было готово, «мать» плюнула на голову кукле – и Дэн сразу успокоился: это была самая надежная гарантия, что теперь племя уже не посмеет сделать с Арабеллой ничего дурного. Правда, эта гарантия не распространялась на него, но это уже было не так важно. В конце концов, он затеял все это сам.

А в нем Тин-Тин явно сомневалась… Он окончательно понял это, когда старуха, неся перед собой в вытянутых руках куклу, подошла к нему и попросила его плюнуть – но не на куклу, а на землю у своих ног. И когда он, уже предполагая, что произойдет дальше, сделал это, она схватила с земли осколок ракушки, подобрала им с земли его плевок и что-то прошептала над ракушкой. А потом, с легкостью, которую трудно было предположить в ее дряхлых костях, подпрыгнула и закинула осколок далеко в реку.

И тогда, видя, что Арабелла уже с трудом терпит солнце, Дэн взял в руки погребец и, не дожидаясь, пока туземцы отреагируют на провокацию Тин-Тин, издал клич, похожий на боевой, что-то вроде «кен-тен-це-кен-кен!». Право готовить коктейль для туземцев должно достаться ему.

Ситуация была похожа на перетягивание каната: Тин-Тин, встретив отпор с его стороны, отступила, а когда увидела, что сам демо в облике бритоголовой белой женщины склонился перед этим долговязым юношей, поспешно вернулась к костру, поглаживая куклу – видимо, этим она давала понять, что просит у демо прощения за свою внезапную ярость по отношению к ее спутнику.

Действуя с изяществом фокусника, Дэн открыл кожаную крышку и расставил на подносе серебряные стаканы и две бутылки – с «Перно» и виски.

Кажется, Арабелла называла этот коктейль «Гремучая змея». В коктейль она добавляла сахар, лимон и яичный белок – но ничего, обойдемся и так… Разве что отправить Тин-Тин за яйцом крокодила?

Смешивая напитки миксером, Дэн видел, с каким восхищением следят за ним уставшие от неподвижности туземцы: своей неусидчивостью и постоянной потребностью в новых впечатлениях они были похожи на детей. Но ожерелья из крокодильих зубов на их шеях говорили сами за себя. Да, дикари и дети похожи, но последние, осерчав, вряд ли съедят вас.

Дэн никогда не забудет того, чем закончилось их противостояние с Тин-Тин. Арабелла неторопливо шла вдоль вереницы туземцев, держа большие серебряные стаканы. Туземцы, протягивая к ней свои тонкие руки, похожие на обожженные кости, делали по глотку, и она шла дальше.

Последним стоял, зайдя по колено в воду – чуть дальше, чем все остальные – толстый негр. Арабелла дошла наконец и до него и протянула ему стакан. Дэн видел, как туземец, сделав вид, что оступился в воде, отошел еще дальше. Желая поскорее избавиться от его едкого взгляда, она сделала шаг вперед – и вдруг исчезла под водой.

Когда она выбралась из ямы, вид у нее был плачевный…

И тут Дэн заметил, что посреди реки, распуская за собой по воде две тонкие полосы, плывет крокодил. Над водой виднелись лишь его глаза и нос. Дэн посмотрел на Тин-Тин и понял, что она тоже видит крокодила. И тогда он, решившись, закричал на суахили:

– Дабау! Дабау! Иди к нам! Люди обидели демо!

Туземцы услышали это магическое заклинание раньше, чем сами заметили крокодила. Но когда они обернулись и увидели, что Дабау внял просьбе белого человека, то в священном ужасе выбежали из реки и, распластавшись на берегу, стали колотить ладонями по воде, вымаливая у крокодила прощение. Арабелла оттолкнула от себя толстяка и, ничем не продемонстировав испуга, быстро вернулась к Дэну.

Когда крокодил проплыл мимо, туземцы, опасаясь его возвращения, усадили Дэна и Арабеллу в пирогу и понесли их в деревню, идя по пояс в воде и держа лодку над головой. Так они донесли их до самой хижины. Там Арабелла подняла руки – как это сделала бы, останавливая соплеменников, сама Тин-Тин – и попросила Дэна переводить.

– Вы видите меня, – сказала она, когда шум затих. – Утром я была и женщина, и демо. А теперь я демо в облике женщины. Я отдала вам свои волосы. Если кто-то и теперь не верит мне, пусть сделает то же самое.

Заметив, что покомо, глядя на нее с обожанием, не обращают никакого внимания на Тин-Тин, Арабелла повернулась к ней и добавила:

– Благодарите Старейшую Мать за то, что она еще не одряхлела – да, она по-прежнему самая сильная и чуткая среди вас. Никто из вас не почувствовал присутствие демо Дабау – только она.

Когда Дэн передал племени ее последние слова, Арабелла попросила его сделать так, чтобы мужчины, которые все еще держали пирогу на своих плечах, опустили ее на землю. И, когда это было выполнено, она сняла погребец с плеча Дэна и пошла туда, где стояла Тин-Тин.

Туземцы расступались перед нею – так, что Арабелла двигалась по живому коридору, который привел ее прямо к Тин-Тин. Арабелла протянула ей погребец. Покомо окружили их, стараясь рассмотреть подарок демо поближе. Тин-Тин опустилась на землю и, поставив кожаный ящик на колени, попыталась открыть его, но у нее ничего не получилось.

В этом и заключался секрет: чтобы открыть погребец, нужно было наклониться к его крышке и сказать заветное слово – «зной». Тогда внутри срабатывал встроенный звукосниматель, реагируя на слово-код, и замок автоматически открывался. А с обратной стороны крышки был сюрприз: часы с подсветкой, искусный механизм с танцующими внутри фигурами – крошечными неграми в ритуальных костюмах и масках.

Арабелла и Дэн заранее договорились, что откроют этот код Тин-Тин под видом заклинания, разыграв перед ней еще одно представление.

Тин-Тин рассматривала погребец с разных сторон, пытаясь разгадать, как он открывается: она ведь видела, что Дэн открывал его на берегу! Наконец она беспомощно опустила руки. И тогда Арабелла склонилась над крышкой и тихо произнесла – «зной»… В погребце что-то щелкнуло, крышка подпрыгнула вверх и Арабелла легко открыла ее. А потом снова закрыла и пододвинула погребец к Тин-Тин.

Дэн был прав, когда предупреждал Арабеллу, чтобы она была осторожна с этой действительно незаурядной женщиной. Тин-Тин наклонилась к погребцу и сказала именно то, что нужно, точно передав фонетику английского слова. А когда погребец открылся, удивленно уставилась на своих соплеменников, танцующих внутри светящегося круга – и через минуту захлопнула крышку, даже не взглянув на содержимое погребца. Та, что сегодня усилием воли сдвинула пирогу, испугалась механической игрушки!

«Неужели покомо, – подумала Арабелла, – остатки когда-то многочисленного, но и сейчас еще сильного клана „крокодиловых людей", которые смогли выжить в джунглях и защитить себя от влияния цивилизации, вторгшейся в Африку, способны испугаться невинного фокуса, маленького шедевра механического искусства?! Игрушки, созданной для услады той цивилизации, которая причинила их соплеменникам так много зла!»

Но Тин-Тин, погруженная в какие-то неведомые Арабелле размышления, еще с минуту смотрела на погребец, а затем снова открыла его и подозвала к себе Пантелеона. Когда он подошел, она показала на часы и что-то спросила.

– Она просит его объяснить, что это, – прошептал Дэн, который тоже покинул пирогу и сидел теперь за спиной у Арабеллы.

Пантелеон встал и, ни слова не говоря, ушел, но вскоре вернулся, держа в руках карманные часы. Присев рядом с Тин-Тин, он открыл крышечку и показал ей циферблат.

Тин-Тин взяла из его рук часы и стала сравнивать их с теми, что были встроены в погребец. Вся деревня затаив дыхание наблюдала за ней. А Пантелеон, что-то быстро говоря, стал показывать то на циферблат, то на солнце, делая руками кругообразные движения.

Тин-Тин встала и подняла глаза на солнце. Оно уже укатилось из зенита и теперь трепыхалось в похожих на сети переплетениях ветвей кокосовых пальм. Тин-Тин перевела взгляд на Арабеллу, которая сидела, сложив на коленях руки – и глаза «матери» сохранили доверчивое выражение. Но когда она взглянула на Дэна, в них опять появилась настороженность.

– Это его вещь, – сказала она.

Арабелла поняла смысл этих слов раньше, чем Дэн успел перевести.

А потом она уже ничего не понимала, только смотрела, как Дэн встал и заговорил.

Не зная, к чему это приведет, он, поддавшись порыву, отвечал Тин-Тин:

– Это наша вещь. Демо – моя жена. Она родилась белой женщиной, и я люблю ее. Ты знаешь, что такое любовь, Тин-Тин. В твоем языке есть это слово. Моя жена отдала тебе свои волосы, свою женскую силу, но она – демо Дабау, и у нее еще много сил. Ты знаешь, она не может сама сказать тебе об этом. Демоны не дали родиться ей в Африке. Но духи послали ей мужа, знающего ваш язык. Я – ее язык, помни об этом, Тин-Тин. Мы пришли с миром. Нам не нужна ваша жизнь. Мы скоро уйдем – но прежде демо Дабау должен увидеть, чтут ли его потомки священных животных. И это все, что нам нужно.

Тин-Тин ответила сразу. Пока Дэн говорил, она поднялась на ноги и теперь стояла напротив него, глядя снизу вверх ему в глаза.

– Блеск звезды, в которую переходит наша душа после смерти, зависит от блеска глаз съеденных нами людей, – сказала она.

– Покомо едят людей?

– Дабау едят людей. Зачем пришел к нам демо Дабау?

– Ты сама знаешь – демо выглядит так, как живет. Посмотри на эту женщину. Как ты думаешь, она ест людей?

– У того, что было, и того, что случится, бывают разные лица.

– Племя хочет, чтобы мы ушли?

– Мы не можем гнать от себя демо.

– А нам еще рано уходить.

Дэн помог Арабелле подняться и поднял над головой обе руки – свою и ее. В полной тишине, сопровождаемые взглядами туземцев, они отправились в свою хижину.

Глава 5

Шли дни. Жизнь деревни вернулась в обычное русло. Играя с детьми, балагуря с женщинами в кухне – отдельной хижине, где хозяйки стряпали на низкой круглой глиняной печи, внутри которой горел огонь, – Дэн записывал слова и прибаутки покомо, их полные юмора песенки и истории, которыми они забавляли детей. Будто забыв о божественном происхождении гостьи, племя относилось к пришельцам ровно, охотно делясь радостями и заботами своей повседневной жизни. Арабелла, которая на следующий день после состязания с Тин-Тин вообще не выходила из хижины, чувствуя сильнейший упадок сил, тоже стала выходить – и на площадь, и на берег канала, чтобы постирать одежду. А через неделю она появилась на кухне, и женщины доверили ей секреты своего кулинарного мастерства. Арабелла легко выучила несколько десятков слов, которых на первое время было достаточно, чтобы объясниться с покомо, и негритянки затаив дыхание слушали, как демо учиться говорить на их родном языке.

Однажды, когда Арабелла сидела, прислонившись спиной к дереву, и причесывалась, заглядывая в маленькое зеркальце, к ней подошла красивая негритянка.

– Я Дитика, дочь Тин-Тин, – сказала она, садясь на землю рядом с Арабеллой.

Арабелла поняла ее и дружелюбно улыбнулась в ответ.

– А-ра-бел-ла, – произнесла она с расстановкой.

– Арабелла, – легко повторила Дитика и, показав рукой на зеркальце, которое лежало у Арабеллы на коленях, сказала: – Дай мне.

Арабелла, которой и это слово было знакомо, протянула ей круглое зеркальце в черепаховом обрамлении, купленное в Кисуму.

Глядя на свой широкий нос и пухлые губы, Дитика восхищенно ухнула и вытянула руку с зеркальцем подальше от себя – в нем появилось лицо целиком. Тогда она снова приблизила зеркальце, поднеся его к самым глазам – а потом опустила голову на колени, прячась от своего отражения. Она долго забавлялась так, смеша Арабеллу, а потом вдруг повернулась к ней и быстро заговорила, делая руками какие-то объяснительные жесты – но на этот раз Арабелла ее не понимала.

Тогда Дитика встала и побежала к одной из хижин – Арабелла решила, что негритянка, не в силах расстаться с очаровавшей ее вещицей, просто стащила ее. Но через несколько минут Дитика вернулась. К ужасу Арабеллы, она вела за руку толстого туземца.

Подойдя, тот сел рядом с Арабеллой, и, сладко улыбаясь, стал переводить:

– Моя жена предлагает тебе обмен. Ты даришь ей зеркало, а она на несколько дней дарит тебе меня, – и толстяк довольно загоготал.

– Скажи, что я дарю ей зеркало просто так, – сказала Арабелла, оглядываясь по сторонам в поисках Дэна.

Туземец что-то сказал Дитике – которая от нетерпения произвести обмен подпрыгивала на месте, то и дело поднося к лицу зеркальце, – а потом опять склонился к Арабелле:

– Она говорит, чтобы ты не зазнавалась. Пусть ты – демо Дабау и рождена женщиной, покрытой белой глазурью, но ее муж – тоже особенный, городской. Так что она обидится, если ты откажешься. Попробуй – не пожалеешь.

И он склонил голову на грудь Арабеллы, пытаясь обнять ее, но она уже увидела Дэна, который шел к ним, видимо, почувствовав ее беспокойство.

Толстяк, усмехнувшись, поднялся и, взяв Дитику за плечи, повел ее прочь.

– Что случилось? – Дэн остановился, глядя им вслед. – Чего они хотели от тебя?

– Потом расскажу. А ты запишешь. – Укоризненно взглянув на него, она ушла в хижину.

Но, если не считать этого неприятного происшествия, в остальном все пока шло неплохо.

А потом их напугал еще один случай, и на этот раз жертвой стал Дэн.

Однажды ночью, когда Арабелла уже спала, он запер ее в хижине и отправился к костру, где часто собирались женщины и несколько мужчин, рассказывая друг другу какие-то истории и ведя горячие споры…

Когда он подошел, женщины спорили о том, сколько мужей надо иметь. Одна из покомо, долговязая, скрестив руки на кофейной груди, напоминавшей налившиеся африканские плоды, и нервно двигая бедрами, увитыми выцветшей на солнце красной тканью, доказывала другой, почти девочке, что два мужа – еще мало, а три – уже много.

– Ты еще молода, но скоро станешь «утренней женщиной». Так как же ты собираешься управляться с троими?! – Этот довод взрослая покомо по имени Бабинга припасла напоследок – видимо, как самый весомый.

– Бабинга, а что такое «утренняя женщина»? – вмешавшись в их разговор, спросил Дэн.

– У покомо есть утренняя женщина и вечерняя женщина. Лойе, расскажи мужу демо Дабау, – важно переадресовала вопрос Бабинга.

Лойе почесала увитую сухими цветами щиколотку, а потом ее черные бархатные ресницы вспорхнули и опустились. Древняя фантазия, которая видит демо в каждой кокосовой пальме, проснулась в ней и полетела на свет костра.

– Манди была красивой женщиной, но она не любила работать, и ни один юноша не соглашался стать ее мужем, хотя многие из них были бы не прочь сходить с ней в лес, – начала Лойе, и женщины понимающе переглянулись. – В то время как другие женщины сажали растения, пропалывали посевы или собирали урожай, Манди наряжалась и без дела слонялась по деревне. Поздно вечером женщины и девочки возвращались домой, чтобы поужинать – и только тогда являлась Манди. Самой прилежной из женщин была Охом. Она не раз звала Манди пойти вместе со всеми, уговаривала ее научиться готовить еду. Но Манди не слушала ее. Однажды Манди прогуливалась и забрела в банановую рощу. Здесь она решила отдохнуть. Она срезала несколько банановых листьев, приготовила себе постель и уснула. Ее увидели мужчины из другой деревни и забрали с собой, потому что приближался большой праздник, во время которого полагалось убить красивую девушку…

При этих словах Дэн осторожно покосился на остальных покомо. Они с удовольствием слушали Лойе, хотя наверняка знали эту легенду с детства. Дэн подумал, что они не просто слушают сказку – они каждый день живут внутри тех сказок, которые пересказывают друг другу по вечерам. То, о чем рассказывает Лойе, обычно для них – так же, как вера в то, что среди них поселился древний дух крокодила, который имеет белого мужа. А деревня белых людей, из которой пришел демо Дабау, расположена не дальше и не ближе, чем звезды, сверкающие над их головами.

Положив красивую головку на сомкнутые ладони, Лойе говорила и говорила, роняя слова в темную ночь:

– Перед праздником Манди удалось бежать. Рано утром, когда все спали, она поднялась на небо и превратилась в красивую звезду. И теперь каждое утро ее можно увидеть. А прилежная Охом, – Лойе примирительно взглянула на сидевшую с ней рядом Бабингу, – тоже стала звездой. Правда, по утрам ее не видно – Охом весь день трудится. Но как только стемнеет, она появляется на небе. Первая вечерняя звезда – это и есть Охом. Как все женщины в деревне, она возвращается домой только вечером. И молодым женщинам желают больше походить на вечернюю звезду, чем на утреннюю. Но Тин-Тин говорит, будто Манди в конце концов принялась добывать на небе саговую муку. И всю ее утварь – корыто для промывания саго, черпак для воды, кирку и колотушку – можно разглядеть среди звезд. Свои украшения Манди сбросила, и они превратились в небесных птиц. Эти птицы иногда пролетают по небу, – Лойе запрокинула голову, будто пытаясь увидеть одну из них. – Только видно их очень редко. У этих птиц длинные хвосты. И еще Тин-Тин говорит, что все звезды – это женщины, только на небе у них один муж – месяц.

Лойе закончила, и вдруг один из мужчин-покомо произнес, ни к кому не обращаясь:

– Сколько же у него пунтианак! Мы еще справляемся, нас много, мужей, а каково ему?

– А что такое «пунтианак»? – спросил Дэн, не в силах побороть любопытство исследователя.

– Пантелеон говорил, что у белых мужчин столько жен, сколько они захотят. Мужчина может дать женщине богатство, и она станет его женой на одну ночь. А сколько у тебя жен?

– Было две, – зачем-то сказал Дэн, с интересом ожидая, как отнесутся к этому покомо, – но одна умерла во время родов. Осталась та, которую вы зовете демо Дабау…

Но покомо уже не слушали его. Они в ужасе отодвигались от Дэна, зачем-то взяв в руки веточки с горящими концами, которыми они ворошили уголья в костре.

– И часто к тебе приходит твоя пунтианак? – спросила его Тин-Тин, которая незаметно подошла к костру и теперь вдруг вышла из темноты у Дэна за спиной.

– Я белый человек и не знаю, что такое пунтианак…

– Пунтианак придет к тебе. Если женщина умирает, она должна забрать с собой одного из своих мужей, а если ты у нее был один, то она обязательно заберет тебя, – ответила Тин-Тин и повернулась к покомо. – Мы убьем его сами, иначе его пунтианак придет и раздерет своими когтями всех нас. Мы сделаем это сейчас, пока демо Дабау спит.

Не зная, как исправить свою ужасную ошибку, Дэн встал и поднял над головой две руки:

– Подождите, я сказал неправду.

– Как ты мог сказать неправду? Неправду говорят охотники, чтобы обмануть демо убитого зверя. А почему ты сказал неправду?

– Я хотел узнать, что такое пунтианак. – В знак примирения Дэн соединил руки над головой. По лицу Тин-Тин он понял, что она уже готова призвать покомо наброситься на него.

Надо было что-то немедленно сделать, хотя бы для того, чтобы отвлечь Тин-Тин, но Дэн не знал – что… Он молчал, и мгновения, которые еще могли бы спасти его, стремительно улетали в небытие. В поисках спасения он обернулся – и обомлел: за его спиной, щурясь на яркий свет, стояла Арабелла…

И тогда он повернулся к Тин-Тин и тихо, но настойчиво произнес:

– Я сказал неправду, это так. А теперь демо Дабау хочет, чтобы ты сама рассказала мне, что такое пунтианак.

Немного подумав, Тин-Тин скрестила на груди руки, и покомо снова как ни в чем не бывало расселись вокруг костра. Обняв Арабеллу за плечи, Дэн остался стоять.

– Пунтианак – это дух женщины, умершей во время родов или сразу после них, – начала свой рассказ Тин-Тин. – Она завидует людям, оставшимся в живых, и старается вредить им. Но особенно пунтианак ненавидит своего мужа, ведь он виноват в ее смерти. Пунтианак является к мужу или к другим людям ночью, с ребенком на руках, и ее узнают по длинным когтям на пальцах. На спине у пунтианак большая вонючая дыра, в которой копошатся черви. Нападая на людей, пунтианак царапает их когтями. Но с рассветом она исчезает, потому что она не выносит дневного света. Если же рассвет застает ее, она превращается в слизь. Но и ночью от пунтианак можно защититься, если остаться дома. Там, где падает тень от крыши, она бессильна. А если смело броситься на нее, она расплывется слизью или совсем исчезнет.

Тин-Тин говорила, а Дэн, глядя на то, как играют блики костра на скулах Арабеллы, впервые пожалел о том, что это не отсветы камина… Африканская действительность постепенно начинала походить на снежный ком, который с каждым днем становился все огромней и уже переставал быть управляемым.

Сделав над собой усилие, Дэн опять начал слушать то, что говорила Тин-Тин. А покомо, уже успевшие забыть, как несколько минут назад они готовы были убить стоящего перед ними белого человека, спокойно переговаривались, вспоминая истории, связанные с явлением пунтианак. Но вдруг Дэн услышал нечто такое, что заставило его вновь насторожиться. Дитика, дочь Тин-Тин, рассказывала о белом человеке, который не хотел верить в пунтианак:

– Раньше он не верил в пунтианак и говорил, что хочет сначала сам увидеть ее. Тогда Тин-Тин отвела его туда, где она бродила по ночам, а сама стала издали наблюдать за ним. Пунтианак пришла. Белый был сильным и храбрым мужчиной и бросился на нее. Но она тоже не испугалась и стала рвать его длинную одежду. Она царапала его когтями. Но не заметила, как подошло утро, и пропала. А белый остался лежать без сил и истекал кровью. Но когда он поправился, то поверил в пунтианак.

– Да, – Тин-Тин посмотрела куда-то в ночь.

– Да, да, – соглашаясь с ней, закачали головами покомо.

А Дэн внутренне ужаснулся и поспешил увести Арабеллу подальше от людей, которые относились к чужой смерти как к неприятной прогулке, а к своей – как к красивой легенде.

__________

Внешне Тин-Тин относилась к пришельцам почтительно и спокойно – будто смирившись с тем, что духи обрекли ее племя жить рядом с ними. Но иногда Дэн замечал, как она, выйдя из своей хижины, плетет традиционные головные повязки для взрослеющих девочек и прислушивается, о чем он говорит с женщинами на кухне. Кроме того, она старалась не спускать глаз с Арабеллы, то наблюдая за ней сама, то поручая это Пантелеону.

С Пантелеоном все оказалось так, как и предполагал Дэн. Большую часть дня он пропадал в хижине Тин-Тин, иногда ходил по ее поручению в джунгли и возвращался то с пучком каких-то трав, то с пойманной змеей. Змею он приносил живой, намотав ее тело на палку и привязав голову между расходящихся рогаткой веток. Дэн предполагал, что Тин-Тин пьет змеиную кровь для поддержания особых сил, необходимых ей для проведения обрядов. А еще она постоянно жевала бетель. Впрочем, это делали почти все женщины деревни покомо, даже с большим удовольствием, чем мужчины, которые выполняли в племени те функции, которые белые люди обычно связывают с образом матери. Мужья, а их у каждой женщины было не меньше, чем по два, воспитывали общих детей. Они разбирали их споры, снимали особо расшалившихся с высоких деревьев, рассказывали им сказки-легенды и просто истории из жизни, строили вместе с ними деревни из песка на берегу канала. Они ходили вместе с женщинами на охоту, но лишь затем, чтобы разыскивать и приносить на кухню подстреленную женами дичь.

Но никакой ущербности своего положения никто из них, по-видимому, не ощущал… Никто, кроме недавно попавшего в племя толстого негра, который стал мужем дочери Тин-Тин – Дитики.

С ним вообще все было не просто. Дэн выяснил, что раньше толстяк принадлежал к другому племени. Но когда город подошел совсем близко к той деревне, из которой он был родом, ее жители покинули свои дома и отправились кто куда.

Будущий муж Дитики пошел в город. Прожив в нем почти год, он познакомился с Пантелеоном, который, выполняя прихоть дочери Тин-Тин, с позволения матери взял ее в город на рынок. Там Дитика увидела толстяка и заявила, что хочет сделать его своим мужем. Пантелеон понимал, что это будет непросто, но он понимал и то, что, не выполнив пожелание Дитики, рискует навлечь на себя гнев Тин-Тин.

Что именно предпринял Пантелеон для того, чтобы толстяк оказался у покомо и, более того, не пытался бежать из их деревни, Дэн выяснить не сумел – но факт был налицо: чужак стал мужем младшей дочери Тин-Тин, а Пантелеон остался помощником колдуна.

– Но как он оказался в городе? Он ведь сам дал мне понять, что я не обозналась – именно он был тогда на рынке, – недоумевала Арабелла, когда Дэн рассказал ей об этом.

– Наверное, Пантелеон иногда берет его с собой. И еще: ясно, что он сам знает дорогу, ведь в прошлый раз он вернулся в деревню один, раньше Пантелеона.

– Кстати, как его зовут?

– У него еще нет имени. Прошлого его имени здесь никто не знает, а по обычаю покомо чужак, ставший мужем покомо, получает новое имя. Но происходит это только после праздника в честь наступления сезона дождей. Как раз тогда изможденные жарой и лесными пожарами покомо приносят ежегодную жертву крокодилу.

Арабелла, голова которой теперь всегда была обмотана ярким платком, посмотрела на Дэна, и он заметил в ее глазах обиду. Она уже знала, зачем они задержались в деревне, и хотела знать всю правду о том, что их ожидает. Но всей правды он не знал и сам. Вернее, он не знал главного: какую жертву приносят покомо крокодилу – растение, животное или…

Если бы он мог узнать это – то, о чем до сих пор спорили ученые – он довольствовался бы этим знанием и записью рассказа кого-нибудь из покомо. Он не собирался подвергать Арабеллу смертельной опасности – она и так уже вынесла достаточно. О себе Дэн не думал – молодость и ученый азарт сделали свое дело, притупив в нем чувство самосохранения. Он мог рисковать жизнью, но только своей, а не чужой, тем более, он не мог рисковать жизнью любимой женщины. Целыми днями он думал и взвешивал все «за» и «против», мучаясь единственным вопросом: вправе ли он и дальше оставаться здесь вместе с Арабеллой? Или им нужно немедленно искать способ бежать из деревни?

Сначала Дэн думал, что Тин-Тин сказала им правду: она не может насильно удерживать демо Дабау в деревне. Если это так, то им достаточно просто сказать ей, что демо покидает племя, – и Пантелеон отведет их обратно в город, стараясь вести гостей так, чтобы они никогда потом сами не нашли дороги в деревню. Но судя по тому, как пристально Тин-Тин с помощью Пантелеона следила за Арабеллой и настороженно вслушивалась в слова Дэна, все обстояло сложнее.

И, отчаявшись узнать от покомо больше, чем уже смог, он решился поговорить с толстяком, мужем Дитики. С одной стороны, это выглядело безумием: этот человек был единственным в деревне, кто открыто выражал свою неприязнь белым гостям. Он старался не разговаривать с Дэном, при каждом удобном случае зло дразнил Арабеллу, явно не разделяя мнения покомо, что она – воплощение демо Дабау.

Но свое отношение к ним толстяк демонстрировал только тогда, когда никто из покомо не мог его видеть. Именно это и заставило Дэна решиться на разговор. Во-первых, он понимал, что год жизни в городе сделал этого человека не магически-диким, а полуцивилизованным туземцем. А во-вторых, он был уверен, что его здесь удерживает какая-то история, в которую, скорее всего, его втянул Пантелеон. Дэн думал, что у чужака есть свои причины не любить покомо – возможно, не меньше, чем белых. Так почему бы ему и не помочь белым пленникам сбежать отсюда, если это потребуется, – хотя бы для того, чтобы насолить Тин-Тин? По крайней мере, была надежда, что он сохранит их разговор в тайне.

В час, когда женщины покомо отправились на охоту, а все остальные спали, спасаясь от жары, Дэн оставил Арабеллу в хижине, показав ей, как можно закрыться изнутри с помощью веревки. Потом он дождался, когда Пантелеон отправится в джунгли выполнять очередное поручение Тин-Тин и, убедившись, что Дитика ушла на охоту, а не возится на кухне, он отправился в ее хижину.

Дэн застал мужа Дитики за странным занятием: с помощью каких-то грубых орудий, которыми была увешана одна из стен хижины и завален сколоченный из пальмового ствола стол, тот перековывал на самодельном горне, установленном прямо посреди хижины, медные монеты в туземные украшения. Рядом с ним в большой коробке лежали пуговицы, пояса, огромные серьги, браслеты и другие дикарские безделушки – такие, каких Дэн не видел ни на одном из жителей деревни.

В хижине было очень жарко, и пот градом валил с толстого туземца. Он сидел спиной к двери и поэтому не сразу заметил остановившегося на пороге Дэна.

Тогда Дэн постучал о низкую притолоку.

Туземец резко повернулся к нему и, увидев, что гость, не дожидаясь приглашения, уже вошел в хижину, рявкнул по-английски:

– Что надо?

Дэн сделал шаг вперед.

– Я говорю, что надо, белая обезьяна?! – Хозяин угрожающе обернулся.

– Есть разговор. – Дэн остановился, скрестив руки на груди.

– Говори. – Огромный туземец поднялся и навис над Дэном. – Только поскорей. Не хочу, чтобы кто-то видел, что я болтаю с тобой.

– Пока еще никто не знает, что я пришел к тебе – кроме тебя.

– И кроме тебя. – Негр вдруг осклабился и, подняв огромную руку, хлопнул Дэна по плечу.

Дэн едва не застонал, но не растерялся: перехватив руку, вновь поднятую над его плечом, он ловко вывернул ее и опустил вниз, после чего – дружески пожал.

Увидев, что Дэна не так просто напугать, негр решил больше не шутить. Он стоял над Дэном, давая ему понять, что пора говорить.

– Похоже, мы оба недавно среди покомо, – начал Дэн.

– Но в отличие от тебя и твоей белой крокодилицы я здесь – не гость.

– Да, мне известно, как ты сюда попал, Пантелеон рассказывал. Кстати, когда тебе дадут имя? Было бы интересно присутствовать.

Говоря это, Дэн знал, что делает. Глаза толстяка налились кровью, и он, сжав кулаки, уставился в стену над головой Дэна – но его гнев теперь был адресован не ему, а ни в чем не повинному Пантелеону.

– Паршивый змеелов!.. – пробормотал туземец, и сочные, страшные ругательства, разнообразные, как африканская фауна, посыпались из его губ.

Дэн догадался, что между его собеседником и помощником колдуна заключен договор, одним из условий которого было молчание. И теперь толстяк хочет отомстить болтливому Пантелеону.

Ненависть буквально ослепила туземца, ему уже не нужны были доказательства того, что Дэну что-то известно о его позоре. Но это не изменило и его отношения к дерзкому белому.

Мубакар ненавидел белых. Когда однажды его бабка, которая ушла в город раньше всех и сполна испытала, что значит быть черной служанкой, рассказала ему, что английская королева, восхитившись красотой сказочной горы Килиманджаро, подарила ее своему племяннику на свадьбу, он решил всю жизнь мстить белым за их надругательство над его землей.

Его душа озлобилась, любовь к тому, что окружало его с детства, теперь постоянно сопровождалась ненавистью к белокожим, которые сновали по его стране, чувствуя себя здесь хозяевами. А потом, уйдя в город, он был вынужден работать на них, и это было невыносимо!..

Пантелеон встретил Мубакара на рынке, где тот торговал фруктами. Он поил его всю ночь, и Мубакар слушал его гневные слова о «белых вонючих медузах», а наутро Пантелеон заявил, что таких, как он, много, и им нужны крепкие парни. Мубакар подходит им, но сначала он должен пройти испытание. Время и место испытания было тут же назначено.

Они встретились в богатом кафе следующим же вечером, выпили, потом еще и еще, очень много. Платил Пантелеон. Потом они жевали бетель, а дальше Мубакар уже ничего не помнил… Наутро он очнулся в полиции.

Его долго и нещадно били, а потом повели на допрос. Мубакар узнал, что ночью он изнасиловал белую женщину. В кафе, где они пили с Пантелеоном, была большая драка, взяли многих, но в изнасиловании подозревают его. Сама женщина в шоке и опознать никого не может, но есть свидетель.

На опознание в засиженную мухами душную камеру, плотно набитую людьми, вошел Пантелеон… Он долго ходил, разглядывая узников, потом посмотрел в сторону замершего Мубакара – но в последний момент указал на его соседа, которого тут же увели. А Мубакара через несколько часов отпустили.

Через день Пантелеон пришел в двухэтажный сарай, где ночевали рыночные торговцы: Мубакар спал здесь в одной из вонючих клеток, забитых людьми. Он думал, что его знакомство с Пантелеоном закончилось. Но тот явился, улыбаясь, присел на край койки и сказал, что им нужно поговорить. Они вышли на улицу, где, держа руку на огромном плече Мубакара, Пантелеон сказал, что он должен пойти с ним. Тот хотел было отказаться, но помощник Тин-Тин с улыбкой сообщил, что сейчас позовет полицейского, который охраняет рынок, и скажет, что видел, как Мубакар насиловал белую, – пожалуй, парень в форме не будет долго раздумывать.

И Мубакар пошел за Пантелеоном, решив убить его, как только представится возможность.

Но едва они вышли за город, к Пантелеону присоединились другие парни: они окружили Мубакара, сунули ему под нос какое-то дурманящее зелье, накрыли голову мешком и куда-то повели. Подбадриваемый пинками, он бесконечно долго шел, с трудом переставляя заплетающиеся ноги…

Он очнулся, лежа в постели чернокожей красавицы, которая всю ночь пыталась вернуть его к жизни своими ласками. Выяснилось, что Мубакар попал в деревню покомо и теперь ему предстоит стать мужем любимой дочери старой колдуньи.

Он уже придумал месть и для Пантелеона и для Дитики, которая, быстро наигравшись с ним, уже присматривала себе нового мужа. Но сначала нужно было узнать дорогу в город.

Он вел себя осторожно, и не так давно случай помог ему. У Пантелеона кончились деньги, и Мубакар, который развлекался тем, что делал из мелких монет, приносимых Пантелеоном из города, украшения, предложил ему сделку. Тот берет его с собой в город – под присмотром нескольких мужчин-покомо, которые будут торговать фруктами, – а Мубакар будет продавать свои медные безделушки: туристы всегда охотно покупают их. Ему нужно отдохнуть от ненасытной жены, пожаловался он Пантелеону, и за это он отдаст ему все вырученные деньги.

Подумав, помощник Тин-Тин согласился, предупредив Мубакара, что он оставит одному из торговцев-покомо записку, которая будет немедленно передана полицейскому, если он вздумает сбежать.

…Теперь Мубакар знал дорогу в город и оставался среди покомо только потому, что хотел отомстить Пантелеону. И ненависть к помощнику колдуньи, пожалуй, даже пересиливала в нем неприязнь к белому гостю.

Усадив Дэна на одну из скамеек, которые он сколотил для своего дома, не желая уподобляться покомо и сидеть на земле, Мубакар сказал:

– Не знаю, что наплел тебе Пантелеон. Слушай, как все было на самом деле, – и рассказал Дэну свою историю.

Белый слушал внимательно, не перебивая. Закончив рассказ о том, как он попал в деревню покомо, Мубакар стал рассказывать о своем детстве, о родной деревне, вокруг которой разъезжали люди на грузовиках и валили священные деревья, и о том, как из нее ушли мужчины, потому что в лесу исчезли животные, на которых они охотились, а следом ушли на заработки женщины. Деревня умирала несколько лет: уходившие в город семьи разбирали свои дома, чтобы в них не поселились злые духи, и уносили с собой деревянных и глиняных идолов – по слухам, в городе их можно было хорошо продать.

«И ты тоже приехал сюда, чтобы пользоваться жизнью таких, как он…» – сказал себе Дэн, слушая Мубакара. А дослушав, задал вопрос, ответ на который был необходим ему, чтобы выжить:

– Ты сказал, что жить среди покомо опасно и сейчас?

– Таким безумцам, как ты, это должно нравиться.

– Что ты имеешь в виду?

– Да ведь вы лезете в пасть крокодилу! Твоей подружке, скорей всего, это не грозит, но тебе… – Толстые губы Мубакара искривились в усмешке.

Дэн побледнел.

– Откуда ты знаешь?

– У тебя будет возможность проверить это самому.

– Но ведь до первого дождя еще достаточно времени! Мы успеем уйти отсюда.

– Пантелеон говорил, что ты начитался каких-то книжек про Африку и приехал проверить, так ли мы живем, как в них написано. Так знай: покомо сделают это с тобой, как только этого пожелает Тин-Тин. – Мубакар замолчал, к чему-то прислушиваясь. – У тебя есть еще монеты? – внезапно спросил он на суахили.

Но Дэн и сам уже услышал шаги, приближавшиеся к хижине, и начал рыться в карманах, делая вид, что ищет мелочь.

– Карибу, – приветствовала его, входя в хижину, Дитика.

Сделав вид, что она застала его врасплох, Дэн резко обернулся. Жена Мубакара держала за ногу подстреленную на охоте лань. Он встал и, протянув толстяку найденную в кармане монету, вышел из хижины.

Глава 6

Арабелла разглядывала себя в маленьком зеркальце, которое она прикрепила к стене, примеряя на свою остриженную голову новый платок. Она не заметила, что Дэн уже вернулся и стоит на пороге, глядя на нее сквозь москитную сетку.

В полутьме хижины, пронизанной пробивавшимися сквозь щели в крыше тонкими лучами солнца, сетка полога создавала тени, похожие на те трещинки, которые Дэн видел в музеях на полотнах старых мастеров.

Словно в дурном сне, он хотел что-то сказать и не мог. Его ноги внезапно стали тяжелыми, а горячая голова гудела, как звучащий гонг. Москитная сетка, отделявшая его от Арабеллы, внезапно оторвалась от дверного проема и поплыла к нему – вот она приближается, ближе, еще ближе… Вот она прилипает к его лицу, к телу… Он пытается сбросить ее, но не может, путается в ее липкой паутине и, уже падая, проваливается в жаркую черную бездну… Ему трудно дышать, и с каждым тяжелым вдохом паутина проникает в него, лезет в горло, заставляя задыхаться. Собрав последние силы, он пытается выплюнуть мерзость, оплетающую его внутренности, кричит и…

Обернувшись на сдавленный крик, Арабелла увидела Дэна, который стоял на коленях у порога их хижины и резкими движениями что-то стряхивал с себя. Его лицо было искажено мукой, но Арабелла заметила и другое, внезапно промелькнувшее по нему выражение… Это была беспомощность – словно произошло что-то непоправимое, словно в какой-то невидимой схватке он побежден и повернут неведомым чудищем.

И раньше, чем она бросилась к нему, резким движением откинув москитную сетку, Арабелла поняла, что монстр, напавший на Дэна – это болезнь.

Еще вчера вечером, вернувшись из хижины Мубакара, он лишь устало улыбнулся на все ее рас спросы и сказал, что ему надо выспаться. А потом лег на покрывала и мгновенно уснул. А сегодня утром, проснувшись, Арабелла не нашла его рядом с собой. Оглядевшись, она заметила, что нет и калебаса, в котором они приносили в хижину воду. Значит, Дэн пошел к реке…

А теперь он лежит у двери, дыхание со свистом вырывается из его груди, его глаза неестественно блестят и не узнают ее! Она попыталась приподнять его голову, он застонал и вдруг сам перевернулся на живот – у него начиналась рвота.

В растерянности она вскочила на ноги и оглянулась по сторонам в поисках помощи. Но кто мог помочь ей здесь, в дикой африканской деревне?!

…Под кухонным навесом сидел Мубакар. Несколько секунд Арабелла колебалась, не решаясь позвать его, но потом поняла, что с ним она сможет, по крайней мере, объясниться… Больше не раздумывая, она побежала в сторону кухни. Но огромный туземец уже сам заметил ее и шел навстречу.

Раньше, чем она закричала, прося его о помощи, Мубакар увидел корчившегося в нескольких десятках шагов от него Дэна.

Видя, что тело белокожего трясет сильнейшая лихорадка, а его лицо уже позеленело от мучительной рвоты, туземец подошел к нему, наклонился и, легко подняв Дэна, положил его так, чтобы голова свисала вниз и он не мог задохнуться.

– Когда это началось? – повернулся он к Арабелле.

– Я… не знаю. Он ходил за водой и… Я увидела его уже у дверей, он кричал, а потом упал на землю. – Арабелла коснулась ладонью плеча Дэна. – У него жар!

– Похоже, это малярия.

– У нас есть сыворотка!

Она нырнула в хижину и бросилась к рюкзаку Дэна, где лежала аптечка, которую они тщательно собрали еще в Лондоне. А прилетев в Кисуму, докупили упаковку ампул с сывороткой от малярии – мутноватой жидкостью молочного цвета. Арабелла помнила, как они задержались в аптеке, потому что аптекарь, узнав, что они собираются пожить в одной из окрестных деревень, заказал для них свежую сыворотку и предупредил: срок ее годности кончится через десять дней и еще несколько часов. Арабелла искала упаковку, боясь увидеть, что срок уже истек.

Найдя сыворотку, она вдруг поняла, что не знает, какое сегодня число: дневник путешествия вел Дэн, он же и следил за тем, сколько времени прошло с тех пор, как они покинули город. Забыв, что дату можно посмотреть в ноутбуке, она стала искать записную книжку Дэна.

Пока она металась в хижине, рвота отпустила Дэна, но рядом с их хижиной уже стали собираться любопытные. Мубакар что-то крикнул подошедшим женщинам, и одна пошла к его хижине, а другая побежала в сторону кухни.

Когда Арабелла, листая блокнот Дэна, появилась на пороге хижины, толстяк сказал ей:

– Вчера он был у меня.

– Я знаю, но он не успел мне ничего рассказать… – Несколько сбитая с толку изменившимся тоном огромного негра, которого она считала своим врагом, Арабелла продолжала искать в блокноте календарь.

– Меня зовут Мубакар. Не бойся меня. Я постараюсь помочь и тебе, и ему – может, нам удастся выбраться отсюда. Опасайся Пантелеона – он понимает по-английски больше, чем тебе кажется… А сейчас неси сюда циновки и будь с ним рядом, но не трогай его губы. Когда мне принесут топор, я пойду в лес. Вам нельзя быть вместе, в одной хижине. Мы сделаем для него навес, ему нужен открытый воздух и костер. Неси циновки.

Оставив свои поиски, она вытащила из хижины две циновки, положив их одну на другую. Мубакар поднял Дэна, переложил его на циновки и, взяв из рук женщины покомо принесенный топор, пошел в сторону банановой рощи.

Дэн был в забытьи. Он весь горел, но оказавшись на циновках, тут же свернулся, поджав колени к подбородку. Арабелла принесла из хижины все покрывала, на которых они спали, и закутала его в них. Сев рядом, она опять стала листать блокнот. Наконец календарь нашелся. Каждый вечер Дэн зачеркивал в нем дату, а на соседних страницах записывал свои наблюдения.

Но сделал ли он это вчера?

Арабелла посмотрела на последнее отмеченное в календаре число. Потом на упаковку с ампулами. Числа совпадали. Если в календаре вчерашнее число, то надо к полуночи прибавить еще десять часов, и получится критический срок годности сыворотки. А если вчера Дэн не раскрывал календарь, то лекарство уже просрочено. Но что же делать?!

Она стала читать последнюю запись, сделанную Дэном: «Переселенцы разоряют свои дома, чтобы они не послужили убежищем для злых духов». И ниже было написано имя – Мубакар, после которого стоял восклицательный знак.

Но тумезец, которого она боялась, назвал себя именно так! Дэн разговаривал с ним вчера, значит, это вчерашняя запись! Значит, есть надежда… Арабелла быстро достала из аптечки упаковку со шприцами и оторвала один.

Раньше ей никогда не приходилось делать инъекций. Дэн пытался научить ее: в Лондоне он сам сделал ей какую-то прививку, обязательную перед путешествием, а потом пытался заставить ее сделать такую же прививку ему – но она так и не решилась. Кончилось тем, что он сделал прививку и себе, а потом несколько дней подшучивал над Арабеллой, пугая ее всевозможными вымышленными опасностями, которые подстерегают в Африке трусливых белых женщин. Тогда она смеялась… А теперь – сидела, держа в руках наполненный сывороткой шприц, и пыталась удержать дрожащую руку Дэна, зажимая ее между своими коленями. Времени на размышления не было. Она несколько раз провела по коже Дэна антимикробной салфеткой, а потом с размаху вогнала иглу под кожу и стала медленно вводить сыворотку.

Все это будто бы происходило не с ней, а с кем-то другим. Когда она выдернула иглу, придавив кожу салфеткой, то не чувствовала уже ничего, кроме хладнокровия медсестры, обходящей пациентов клиники. Но она понимала, что этот опыт в ближайшем будущем уже не пригодится – через час просроченные ампулы можно будет выбросить.

Она сжала руку Дэна в ладонях и замерла. Время от времени он открывал воспаленные глаза и напряженно вглядывался в раскинувшиеся над его головой лопасти пальм, которые кружились, уводя его от ужасных видений.

Она не знала, сколько просидела так, не двигаясь и не замечая, что покомо окружили их плотным кольцом, и очнулась только тогда, когда кто-то тронул ее за плечо. А оглянувшись, вздрогнула.

За ее спиной стояла огромная маска, у которой не было ни ног, ни рук – лишь длинная борода из сотни разноцветных кос, сплетенных из человеческих волос. Косы были вплетены в круглую маску, на которой не было ничего, кроме узких прорезей для глаз и вытянутых в длинную деревянную трубочку губ.

Тин-Тин, а это была она, опустилась на колени рядом с лежавшим теперь на спине Дэном и приложила к его груди деревянные губы… И вдруг она выхватила откуда-то блестящий нож и резким движением полоснула им по горлу Дэна.

Отсутствие крови успело поразить Арабеллу перед тем, как она лишилась чувств.

Она очнулась в своей хижине. Увидев склонившегося над ней Мубакара, Арабелла тут же все вспомнила и страшно закричала. Но туземец закрыл ей рот своей огромной ладонью и что-то зашептал.

Она забилась в его руках. Это был конец.

Они убили Дэна, а ее отдали в лапы этому похотливому негру, который играет с ней, как кошка с мышкой, прежде чем изнасиловать и убить!

– Не трогай меня! – закричала она, пытаясь вырваться. Но Мубакар крепко держал ее, что-то при этом говоря.

И, прорываясь сквозь кошмар, его слова начинали медленно доходить до ее сознания.

– Успокойся, – говорил Мубакар. – Ничего страшного не случилось.

Увидев, что она перестала биться и хочет что-то сказать, он снял ладонь с ее губ.

– Дэн! – прохрипела Арабелла. – Дэн, Дэн! Я все видела…

– Он жив.

– Не смей лгать мне, – почти беззвучно прошептала Арабелла, а потом снова яростно прохрипела: – Не смей! Я видела, что она сделала с ним!

– Она сделала с ним то, что всю жизнь делала с больными тропической лихорадкой. И ее мать делала так. И ее бабка.

– Она перерезала ему горло… – Арабелла едва шевелила онемевшими от ужаса губами. Потом она снова забилась в беззвучной истерике.

И тут Мубакар взял ее за плечи и с силой тряхнул.

– Слушай меня, – сказал он, по-прежнему держа ее. – Сейчас он в хижине у Тин-Тин. Думаю, что скоро он будет здоров. Старуха Тин-Тин пока еще в силах прогнать болезнь. Но я не знаю, зачем она его лечит.

Арабелла изо всех сил старалась понять, что говорит Мубакар. Во всяком случае, другого выхода у нее сейчас не было и довериться было тоже некому.

– Сейчас уже ночь. Тин-Тин с Дэном в ее хижине, а покомо собрались у большого костра. Тин-Тин оставила меня здесь и приказала снова усыпить тебя, как только ты проснешься. Она доверяет мне, но тебе уже не верит. Она видела, что ты бессильна перед лицом болезни. Значит, ты не демо! Думаю, что она заранее знала, когда и как он заболеет.

Сквозь сумбур, мутивший сознание, Арабелла слушала слова Мубакара. Неужели он действительно собирается помочь ей? Ей и Дэну… Если Дэн действительно жив…

– Но что же будет дальше? – с трудом разлепив губы, спросила она, готовая уже принять помощь туземца, как последнюю спасительную соломинку.

– Тин-Тин готовится к тому, чтобы показать демо Дабау, как покомо чтут священных животных. Вы же сами сказали, что пришли за этим…

– О чем ты говоришь?

– Крокодил откроет свою пасть и покажет тебе, что у него внутри. Не так давно здесь уже был один белый, а потом его подарили сдохшему крокодилу. И теперь они вместе болтаются где-то в джунглях, внутри баобаба.

Она слушала это, сжав зубы. Она дала себе слово – держать себя в руках до тех пор, пока в этом будет хоть какой-то смысл. А потом… Думать об этом она себе запретила.

– Довольно, – остановила она Мубакара. – Ты можешь отвести меня к хижине Тин-Тин?

– Да. Но ты не должна кричать – что бы ни увидела. Только переоденься во что-нибудь темное.

Арабелла достала из рюкзака «сафари», молча посмотрела на Мубакара – и он отвернулся. А потом, оставив факел гореть у порога, они плотно прикрыли дверь – так, словно она заперта изнутри.

Покомо безумствовали у большого костра, озарявшего их искаженные брагой и ритуальными танцами лица. Арабелла наблюдала это, спрятавшись за ближайшую к дому Тин-Тин хижину, где ее оставил Мубакар. Сам он, скрываясь в тени деревьев – а все вокруг было озарено отсветами бешеного рыжего огня, метавшегося на площади, – ступая бесшумно и мягко, как тигр, пошел к хижине «матери покомо».

Арабелле казалось, что огненно-красные тела, которые сплелись в огромный клубок у костра – это древний дракон с десятком голов, плотоядный и похотливый, который неистовствует у огня, истекая слюной. Опьяненные общим экстазом ритуальной вседозволенности, покомо беспорядочно совокуплялись, и крики ненасытных самок сливались со стонами самцов в звериную песню любви. Гремели там-тамы, визжали какие-то дудки, туземцы пригоршнями черпали брагу из стоящих повсюду калебасов, поливали себя ею и облизывали друг друга.

Она вжалась спиной в стену хижины и закрыла глаза. Где же Мубакар? Может быть, он обманул ее? Но вот большая темная тень отделилась от ближайших кустов, метнулась в ее сторону – и Арабелла почувствовала горячее дыхание у своего лица. Она отступила и услышала шепот Мубакара:

– То, что ты сейчас увидишь, не предназначено для глаз белокожих. Но если хочешь – пошли.

Взяв ее за руку, он снова метнулся к кустам, откуда до хижины Тин-Тин было уже совсем близко.

– В крыше есть щель, – сказал туземец, подхватил Арабеллу за талию и легко посадил ее себе на плечи.

Затаив дыхание, она приникла к узкой щели, из которой наружу пробивался свет. Но то, что она увидела, заставило ее зажать рот обеими руками, чтобы не закричать. Туземец быстро опустил ее на землю и сказал:

– Тебе страшно. Но Тин-Тин лечит его.

– Но у него нет…

– Нет головы? Скоро будет. Не надо смотреть на это.

Но она не могла просто стоять и ждать. Это было выше ее сил! Она подумала: Дэн пришел в эту страшную деревню, чтобы наблюдать за жизнью покомо. И теперь ее долг перед ним – смотреть и запоминать, иначе все их жертвы и потрясения станут бессмысленными, никчемными… Она дернула Мубакара за руку.

– Я буду смотреть. Подними меня. Странно посмотрев на нее, он не стал спорить и вновь поднял ее на плечи.

В хижине не было никого, кроме Тин-Тин, Пантелеона и… Обезглавленное тело Дэна сидело в большой куче песка, облепленное им по самую шею, которая заканчивалась ярко-красным срезом. Когда Арабелла была девочкой, они играли в такую игру: сажали кого-то в песок и засыпали целиком, оставляя на поверхности только голову. А потом песочный памятник оживал и неожиданно вскакивал, и все они, хохоча, убегали от него в море…

Это воспоминание сделало представшее перед ней зрелище еще более жутким. Тин-Тин и ее помощник были спокойны, они тоже как будто играли… «Мать покомо», что-то шепча себе под нос, мешала в сосуде дымящееся варево, а Пантелеон сидел с закрытыми глазами в кругу из витых палочек и держал в руках большое блюдо – одно из тех, с которых они ели, – и на нем под полупрозрачной тканью угадывалась человеческая голова! Присмотревшись в ужасе, Арабелла с трудом сдержала подступившую к горлу тошноту – ткань, отливавшая изумрудно-зеленым, была обрывком ее шарфа…

Видимо, все это продолжалось уже долго: Тин-Тин время от времени утомленно вздыхала и садилась на пол, отирая со лба пот. Но, посидев с минуту, снова вставала и возобновляла свое перешептывание с сосудом.

В очередной раз отдохнув, она вдруг вскочила на ноги и пронзительно заголосила, с шумом втягивая в легкие воздух. Пантелеон тут же открыл глаза и тоже встал. Не обращая на него внимания, Тин-Тин запрыгала по хижине – так, будто изображала козла. Но постепенно ее движения становились все спокойнее, и наконец она остановилась теперь только руки плавно опускались и поднимались в такт ее дыханию. Тогда Пантелеон подошел к ней и, держа блюдо на вытянутых руках, встал рядом. Тин-Тин не глядя откинула изумрудное покрывало и…

Арабелла изо всех сил вцепилась в плечи Мубакара – тот глухо застонал и опустил ее на землю. Но, собрав последние силы, она заставила его поднять себя снова. Тин-Тин стояла спиной к щели, заслонив от Арабеллы неподвижное тело. Блюдо с обрывком изумрудного шарфа лежало на полу – головы на нем уже не было… К Тин-Тин подошел Пантелеон, держа в руках большой глиняный сосуд. «Мать» отпустила голову и, сложив ладони лодочкой, подставила их под сосуд – Пантелеон плеснул в них какую-то дымящуюся вязкую жижу.

Почему-то не обжигаясь, старуха растерла ее ладонями и отступила в сторону. И тогда Арабелла увидела, что голова Дэна уже приставлена к его плечам! Дэн был похож на заснувшего сидя человека, который неестественно прямо вытянул шею. Старуха вновь подошла к нему и стала гладить его шею, быстро перебирая по ней ладонями.

Прошло немало времени, а Тин-Тин, не издавая ни звука, все втирала и втирала содержимое сосуда в кожу. Ее движения становились быстрее и быстрее – Арабелла уже не могла уследить за ними…

Вдруг она поняла, что наблюдает за происходящим с удивительной бесстрастностью – словно смотрит фильм про шаманов. Все чувства застыли в ней – остались одни глаза. Глаза и рассудок, пытавшийся своей бесстрастностью примириться с тем, что видят глаза. Будто бы она, перейдя грань человеческого восприятия, оказалась по другую сторону природы, за которой – возможно все и удивляться уже нечему…

А через некоторое время Дэн вздохнул и открыл глаза, а потом стал двигать шеей – так, будто она затекла от неудобного сидения. Заметив это, Тин-Тин поднесла к его носу пучок каких-то трав, завязанный ярким лоскутком – и он снова закрыл глаза, но на этот раз голова его упала на грудь, как у спящего.

А Тин-Тин вместе с Пантелеоном принялись сметать с Дэна песок веничками из пальмовых листьев – до тех пор, пока его тело не стало валиться на бок. Тогда они взяли его под мышки и за ноги и перенесли на расстеленное на полу покрывало – одно из тех, в которые Арабелла собственноручно заворачивала Дэна, когда его затрясла лихорадка.

– Все, – сказала она Мубакару и сама удивилась тому, каким будничным был ее тон.

Он опустил ее на землю.

– Думаю, скоро они принесут его к тебе – пора возвращаться. А потом мне придется уйти к костру, но я еще приду к вам.

– А мы не можем бежать из деревни прямо сейчас? – спросила она.

– Нет. Он будет спать двое суток, не просыпаясь. Может быть, и ты тоже – если Тин-Тин этого захочет. Ты видела, что творится у костра? Я еще никогда не видел такого. В нашей деревне этого не было. Думаю, что так они празднуют день своего крокодила – а вы будете подарком ему. Не дыши, когда Тин-Тин поднесет к твоему носу траву – я знаю, что из этого выходит. Я попал сюда не по своей воле.

– Тише, – одернула она. – Я поняла, что мне надо делать.

Они уже стояли в темноте у закрытой двери в «хижину белых». Поколдовав в темноте, Мубакар приоткрыл ее – и они вошли. Факел почти догорел. Туземец поднял лежавший на земляном полу новый факел и поджег его, прислонив к первому, а тот потушил, плеснув водой из калебаса.

– Ложись, а я сделаю все, как было, – приказал он и отвернулся, дожидаясь, пока Арабелла снимет с себя рубаху и шорты и завернет бедра платком. – Но только ни в коем случае не открывай глаза, что бы ни случилось. А потом мы придумаем, как уйти отсюда.

Гости не заставили себя долго ждать. Как только Арабелла легла на циновку и укрылась покрывалом, а Мубакар уселся рядом, послышались приглушенные голоса. Арабелла тут же закрыла глаза и приготовилась дышать тихо и ровно, как во сне.

Она слышала, как Мубакар что-то ответил Тин-Тин, а потом почувствовала, что он встал и, видимо, пошел к двери. Потом – шаги, сопение. Три голоса переговаривались на суахили. Кто-то задел Арабеллу ногой, и рядом с ней бросили циновку. Что будет потом – она уже знала и приготовилась не выдать себя, когда рядом с ней будут укладывать спящего Дэна, а потом Тин-Тин склонится над ней, проверяя, крепко ли она спит.

Это было самым сложным – не моргнуть, не вздрогнуть, не задышать от волнения чаще, чем дышит спящий. Она лежала, стараясь не думать, что за ней наблюдают. Она с ужасом ждала, когда же наконец Тин-Тин сунет ей под нос то же, что дала понюхать Дэну.

Последние произнесенные рядом с нею слова были словами Тин-Тин. Потом Арабелла слышала, как открыли дверь – и сразу же под ее закрытыми веками потемнело еще сильнее. Она поняла, что из хижины вынесли факел. Она еще слышала удаляющийся голос Мубакара, который вдруг, будто бы оговорясь, несколько раз сказал «нет» по-английски – видимо, отвечая Пантелеону… Потом до нее уже доносились только крики пляшущих у костра покомо.

Боясь пошевелиться, она пролежала без движения еще некоторое время. Она слышала, как слева от нее тяжело, но ровно дышит Дэн. Потом она хотела уже открыть глаза, но ей показалось, что где-то совсем рядом хрустнула циновка. Прислушиваясь, она полежала еще, но решив, что хруст циновки ей померещился, облегченно выдохнула…

В следующее мгновение она увидела лицо склонившейся над ней Тин-Тин и задохнулась от резкого запаха, ударившего в ноздри.

Глава 7

Это было самое ужасное пробуждение в ее жизни.

Арабелла проснулась от грохота барабанов. Ей снилось, что она внутри раскаленной металлической бочки, по которой кто-то колотит палкой. Не в силах больше выносить это, она открыла глаза – и ее ослепило палящее солнце.

Сознание мгновенно вернулось к ней. И тут же она поняла, что оно вернулось слишком поздно!

Дэн еще спал. Связанные, они оба лежали под навесом, который покомо наспех соорудили на берегу, между рекой и каналом – вбитые в землю пальмовые стволы, крытые пучками папируса, сквозь которые пробивалось стоявшее в зените солнце. Сверху свешивалась огромная коса из сплетенных ветвей. Она была закручена внизу, как хвост лежащего крокодила.

Как они оказались здесь? Неужели их перевезли сюда на лодках, а они так ничего и не почувствовали?!

Но Арабелла уже ничему не удивлялась. Она понимала, что случилось непоправимое: теперь они в полной власти покомо, которые сделают с ними то, что захочет Тин-Тин.

«А вот и они… – Арабелла запрокинула голову назад. – Радостно скачут по берегу вокруг нас в предвкушении того, что скоро должно произойти…»

Они с Дэном лежали совсем рядом – и Арабелла попробовала незаметно придвинуться к нему. Туземцы так были заняты своим неистовым танцем, что не заметили, как она перекатилась на бок, что было силы дернулась вперед и упала прямо на Дэна. Он вздрогнул всем телом и открыл глаза.

– Где я?

– Дэн, ради Бога, тише.

– Кто ты?

Она не знала, что ответить, но поняла, что ее имя ему уже ничего не скажет.

– Я твой друг. А кругом – враги.

Она говорила медленно, пытаясь угадать по его лицу, понимает ли он ее, говорят ли эти слова хоть что-нибудь его памяти, с которой, видимо, произошло нечто ужасное. Дэн был жив, он дышал, говорил – но в то же время его не было рядом с нею! Рядом был другой человек, для которого она ничего не значила.

Как недоверчиво он посмотрел на нее, когда она назвала себя его другом!.. Значит, он помнит, что такое друг, но абсолютно не узнает ее. Может быть, случилось непоправимое, но может быть… Она стала пристально смотреть ему в глаза, понимая, что скоро у нее отберут не только возможность двигаться, но и возможность говорить.

– Дэн, я тебя люблю. Мы вместе приехали в Африку…

– Почему я не могу двигаться?! – закричал он, не обращая на нее внимания, и стал с усилием сгибать ноги и туловище, пытаясь освободиться.

Арабелла с ужасом увидела: еще немного, и он упадет с помоста, на котором они лежали, и тогда… Она огляделась: покомо, продолжая двигаться в такт барабанам, по-прежнему не обращали на них внимания. Тин-Тин среди них не было – наверное, она в деревне, заканчивает последние приготовления.

Что же делать? Их единственная надежда – выиграть время, как можно дольше ничем не привлекать к себе внимания покомо. Может быть, ей удастся распутаться? Арабелла задвигалась, пытаясь вытянуть руки из-за спины – но они были крепко привязаны к туловищу, которое почти полностью закрывали мотки прочной веревки. Где же Мубакар? И сколько они проспали? Судя по голоду, который испытывала Арабелла, Тин-Тин не давала им проснуться не одни сутки.

И тут Дэн опять закричал – что-то ужасное, нечленораздельное, мешая английский и суахили: этот крик был похож на безумие. Она увидела, как несколько туземцев повернули головы и, не переставая дергаться вместе со всеми, стали показывать в их сторону, привлекая внимание остальных. И тогда, в полном отчаянии, она снова повернулась к Дэну и заговорила:

– Ты спросишь: я пойду к нему? Конечно, милая. Вернешься. Я не упрекну: сон добрый, милая. Заплачешь. Ладонью брызнешь по щеке, – заплатишь. Вот другая, милая. Не нужен? Это ничего. Любви вам, милая. Умрешь.

Она закончила, глухо произнеся последнее слово. Дэн замолчал. Не глядя на нее, он судорожно морщил лоб, словно совершая нечеловеческие усилия, чтобы вспомнить, понять, почему ему стало невыносимо больно, когда лежавшая с ним рядом незнакомка произнесла последнее слово – и почему ему вдруг стало страшно не за себя, а за нее? И откуда это едкое ощущение стыда перед изможденной женщиной с темными кругами вокруг глаз?!…

И вдруг слезы брызнули из его глаз, и Арабелла вздрогнула, услышав свое имя.

И тут же она услышала утробный вопль – это кричала Тин-Тин.

– Закрой глаза. Пусть думает, что мы еще не очнулись, – успела сказать Арабелла, прежде чем «мать покомо» вошла под навес.

А потом Арабелла услышала голос Мубакара, что-то отвечавшего Тин-Тин, и слабый лучик надежды снова озарил ее сознание, заставляя искать спасительный выход, который должен был быть… просто не мог не быть!..

Вся жизнь в деревне покомо пронеслась в ее голове одним длинным днем. Сколько же они успели пережить! Внезапно Арабелла вспомнила: Дэн несколько раз начинал говорить ей о том, что знает, как быть, если… Но как спросить у него? И вспомнил ли он вообще что-нибудь, кроме ее имени?

Убедившись, что пленники спят, Тин-Тин сделала свою первую ошибку: она приказала Мубакару перерезать на спящих веревки. Арабелла почувствовала, что кто-то коснулся ее ступни, но до тех пор, пока не услышала знакомого голоса, глаз не открыла. Убедившись, что рядом с ними нет никого, кроме их неожиданного сообщника, Арабелла спросила:

– Сколько времени мы проспали?

– Два дня.

– Господи! Что же делать?!

Не глядя ей в лицо, Мубакар молча разрезал веревки. И тут Дэн, не открывая глаз, прошептал:

– Мубакар, ты был у нас в хижине? «Слава Богу, – вздохнула Арабелла. – Он приходит в себя, а значит, я не одна».

– Да, – ответил туземец.

– Там, справа у входа, стоят два калебаса: один с водой, а во втором – мешок. Принеси этот мешок сюда. Но никому не показывай, что внутри.

– Хорошо, я попробую. А вы старайтесь тянуть время.

– Ты знаешь, что они собираются делать?

– Да, но я знаю не все. Это надолго. Сначала они вас нарядят, а потом устроят в вашу честь праздничное пиршество. Им надо показать крокодилам, что покомо очень дорожат вами.

– Не понимаю, – Дэн открыл глаза.

– Дарить крокодилам можно только то, что дорого самим. Они угостят вас всем самым лучшим, что у них есть. А потом…

– Я понял, Мубакар. Мне необходим мешок!

– Хорошо. Все, она возвращается. Я думаю, лучше вам проснуться самостоятельно – они несут факелы.

Пока они перешептывались, Мубакар разрезал все веревки, а затем замотал руки пленников обрывками, но не завязал, а дал им концы, чтобы их можно было незаметно спрятать в кулаке.

Когда Тин-Тин, одетая в уже известный Арабелле крокодилий наряд, в сопровождении всего племени вернулась к навесу, Арабелла и Дэн сидели, прислонившись друг к другу спинами.

Тин-Тин действительно повела себя так, словно они были самыми дорогими гостями на этом празднике. И хотя никто больше не называл Арабеллу «демо Дабау», Тин-Тин, подойдя к ней, упала у ее ног на землю и коснулась лбом ее коленей. С Дэном она была сдержанней – лишь чуть наклонилась вперед, свесив руки, как плети.

Ощущение нависшей над ними смертельной опасности обострило все чувства Арабеллы. Она будто впервые увидела Африку – ту Африку, к которой уже успела немного привыкнуть, любуясь по ночам плясками мерцающих светлячков, просыпаясь под гомон больших ярких птиц и поднимая упавшие у их хижины красные цветы банана.

Берег реки был прекрасен. Пушистые головки, сидевшие на высоких стеблях папируса, трепетали на ветру. Сами стебли были переплетены и опутаны вьющимися растениями с неправдоподобно крупными цветами. Даже туземцы, стоявшие на границе берега и сверкавшей на солнце реки, поразили Арабеллу своей дикой красотой: их тела светились от ярко-зеленой и желтой раскраски, а головы украшали высокие маски самых причудливых форм.

Теперь Арабелла и Дэн стояли на высоком помосте, к которому еще недавно были крепко привязаны. Рядом с ними стояли Пантелеон и Тин-Тин, а у них за спиной возвышался великан Мубакар.

На помост поднялись две девушки покомо. Они держали в руках венки, сплетенные из цветущих веток. Девушки приблизились и надели венки на плечи Дэну и Арабелле. За ними поднялись еще две девушки и стали надевать на запястья и щиколотки пленников ожерелья из стеблей маиса. Девушки поднимались на помост, пара за парой, и продолжали наряжать их… Последняя пара надела на них наголовники в форме высоких пирамид: человеческие фигурки из черного дерева сидели друг на друге, как цирковые акробаты, а самый верхний держал в руках крошечного деревянного крокодильчика. Арабелла рассматривала все это, глядя на Дэна, и не понимала, как они теперь двинутся с места – таким тяжелым был этот торжественный дикарский наряд. А ведь им, возможно, придется бежать!..

Через некоторое время на помост поднялись еще две девушки. Закрепив на головах пленников деревянные пирамиды, они отцепили от своих перламутровых поясов небольшие склянки и принялись натирать какой-то прогоркло пахнувшей мазью те части кожи пленников, которые остались свободными от украшений. А когда и эти девушки сошли на землю, Тин-Тин что-то сказала Мубакару. Делая вид, что развязывает узлы, он освободил руки пленников от веревок.

И вдруг Арабелла почувствовала, что взлетает в воздух, а в следующее мгновение оказалась на плечах Мубакара. «Какое счастье, что он самый высокий и сильный здесь – не зря Дитика пожелала, чтобы он стал ее мужем. Что было бы, если бы Тин-Тин оставила рядом со мной в хижине кого-нибудь другого?» Вспомнив, что творилось в ту страшную ночь у костра, Арабелла содрогнулась. Но времени на переживания не было – Мубакар нес ее, придерживая за колени, в сторону еще одного сооружения, воздвигнутого прямо в воде, недалеко от берега. Арабелла оглянулась: Дэн шел за Мубакаром. «Похоже, он действительно пришел в себя и смог сосредоточиться». Усилием воли она отогнала от себя страшные картины того, что видела через щель в потолке хижины Тин-Тин… «Мать покомо» двигалась за Дэном, стуча ладонями по большому барабану.

Пантелеон шел впереди всех. Он первым вошел в воду и запрыгнул на высокий помост. И тут… Арабелла так и не поняла, случилось это само собой, или Мубакар успел-таки опередить ее и дернуть Пантелеона за руки, которые тот протянул вперед, чтобы помочь Арабелле ступить на помост. Как бы то ни было, но Пантелеон неожиданно упал в воду, подняв в воздух веер сверкающих брызг.

Мгновенное замешательство – враг любого обряда – сделало свое дело: Пантелеон стонал, сидя по шею в воде, – видимо, он ударился, упав в воду спиной – а туземцы бежали к реке, ломая порядок ритуального шествия. Тин-Тин снова понадобился ее душераздирающий крик, чтобы остановить толкавших друг друга покомо, каждый из которых желал посмотреть, что стало с помощником Тин-Тин, взлетевшим вверх от прикосновения к белой женщине.

Арабелле даже показалось, что кто-то в задних рядах произнес ее прежнее магическое имя, «демо Дабау»… Но это услышала и Тин-Тин. Она взглянула на Пантелеона, тот резко попытался подняться на ноги, но, пронзительно вскрикнув, снова опустился в воду. И тут Тин-Тин совершила вторую ошибку: чтобы устранить досадную погрешность обряда, она приказала Мубакару унести Пантелеона в деревню.

Мубакар знаками показал Дэну, чтобы тот помог Арабелле спуститься с его плеч. Дэн с трудом забрался на помост и подал ей руки. Тогда Мубакар подхватил стонущего Пантелеона на руки и, шагая по пояс в воде канала, понес его в сторону деревни.

…Пир, обещанный Мубакаром, начался ужасно. Долговязая негритянка, подплывшая к помосту на лодке, втащила на него живую лань, которая судорожно билась в огромной сети, опутавшей ее тело. И тогда Тин-Тин, снова вошедшая в ритуальный транс, ритмично колотя в свой барабан и дергая головой, оттолкнулась от дна реки так, будто бы у нее под ногами был невидимый батут – высоко подпрыгнув, она опустилась на помост, не выпуская из рук барабана.

Потом она долго кружилась вокруг лани, притопывая и дергая головой, после чего склонилась над ней и запела что-то пронзительное. И снова появился в ее руках острый клинок, и голова лани откинулась так же, как…

Прижавшись к стоявшему рядом Дэну, Арабелла на мгновение прикрыла глаза – но Тин-Тин, словно обещая пленникам что-то еще более ужасное, оглянулась на них, а потом принялась распутывать сеть, чтобы достать отсеченную голову… А когда достала, подняла ее на над собой и принялась ловить ртом темные струи крови убитого животного.

Когда Тин-Тин снова обернулась, ее лицо было забрызгано кровью, кровь текла из ее ноздрей и открытого рта… Тело Арабеллы, скрутившись в тугой узел, стало выдавливать из себя отвращение. Увидев это, Тин-Тин, неистово пританцовывая, приблизилась к пленникам и стала обрызгивать их кровью, тряся в руках голову лани.

Тем временем на помост вскарабкалась еще одна негритянка – чтобы помогать долговязой охотнице разделывать тушу. Когда все было готово, они спустились с залитого кровью помоста и понесли мясо к большому костру, который покомо развели на берегу. Вздрагивая от ужаса и отвращения, Арабелла заставляла себя смотреть на происходящее. Тушу нанизали на изогнутый дугой вертел и, раскручивая его над костром, как скакалку, начали жарить.

А по воде шли покомо в масках, неся в руках большие блюда с праздничным угощением. Жареное мясо, украшенное сочными плодами, калебасы с брагой, печеные яйца тропических птиц и вареные клубни ямса – все это изобилие говорило о том, что покомо, обычно скромные в еде, необыкновенно расщедрились.

Человек не может так долго находиться на последней грани отчаяния… И Арабеллу вновь сковало то страшное спокойствие, которое она чувствовала, сидя на плечах Мубакара и заглядывая в хижину Тин-Тин. Но она знала, что это спокойствие подобно сну – оно делает человека бессильным. Моля о помощи, она попыталась заглянуть Дэну в глаза.

– Потерпи, милая, – сказал он те же слова, что и неделей раньше – когда здесь же, на берегу, ей угрожал всего лишь солнечный удар…

Она проследила за взглядом Дэна. На другом берегу канала, прячась в тени деревьев, стоял Мубакар и держал в руках мешок.

– А теперь возьми из рук Тин-Тин блюдо и возвращайся ко мне. Я должен был рассказать тебе все раньше, но лучше поздно, чем никогда. И не бойся говорить по-английски, из присутствующих здесь его никто не понимает.

Держа в руках блюдо с ямсом и маниоком, она вернулась к Дэну. Сев на помост, они стали делать вид, что едят.

– В мешке камера, подзорная труба и…

– …твой ноутбук, – продолжил Дэн. – Теперь посмотри вниз.

Она опустила голову и сквозь щели в помосте увидела лодки, украшенные пальмовыми ветками и цветами.

– Там две лодки!..

– Да, для тебя и для меня. Значит, у кого-то из нас будет время на съемку.

– На какую съемку?

– Когда нас разлучат, а это скоро произойдет, у того, кто останется на помосте, должен оказаться мешок. Надеюсь, Мубакар уже придумал, как это сделать.

– Ты с ума сошел! Ты хочешь, чтобы один из нас снимал, как другой поплывет к крокодилам?!

– Да. Нужно снимать все: как покомо будут привязывать одного из нас к лодке, как выведут лодку на стремнину – но до тех пор, как они перережут веревку, Тин-Тин должна будет увидеть отснятое.

– Но зачем, Дэн? Что это может изменить?

– Поверь мне, что если у Мубакара получится передать мешок, мы окажемся на пути к свободе. Для этого надо все отснять и заставить Тин-Тин просмотреть – но в обратном порядке. Время, повернутое вспять. Это не может не подействовать на нее…

Господи! Арабелла наконец поняла, как он собирается спастись. Но это было совершенно безумной идеей! Правда, времени рассуждать здраво у нее уже не было. И другого пути к спасению тоже. Но почему Дэн так уверен, что у них получится?!

…Уже весь помост был заставлен блюдами. А они сидели посреди этого дикарского великолепия и беседовали! Это была неслыханная дерзость: вместо обезумевших от страха жертв Тин-Тин видела мирно толкующих о чем-то людей, которые, казалось, не замечали ни кровавых пятен вокруг, ни запаха жареного мяса, ни того, что их тела увиты цветами, а на головах восседают деревянные предки, готовые сопровождать их в новую жизнь – которая начнется по ту сторону крокодильих зубов.

Тин-Тин подала знак – и покомо принесли шипящее, дымящееся на вертеле мясо. С глазами, полными безумия, которое покомо принимали за умение видеть духов, старуха стала голыми руками рвать горячее мясо: оторвав два больших куска, она подошла к Дэну и Арабелле и, подпрыгивая на месте, протянула им. И тогда Арабелла, неожиданно вспыхнув от гнева, вскочила и, выхватив из рук «матери покомо» один кусок, швырнула его в воду.

Это было последней каплей: вне себя от злобы, Тин-Тин спрыгнула в реку и, увидев сидевшего на берегу Мубакара, что-то крикнула ему, а потом стала размахивать руками, призывая к себе всех остальных.

Развязка приближалась. Взобравшийся на помост Мубакар сделал вид, что крепко схватил Арабеллу. Четверо мужчин покомо, взяв Дэна за руки и за ноги, понесли его на край помоста. Тин-Тин, стоя на берегу, наматывала на руку веревку, вытягивая из-под помоста одну из нарядных лодок – ту, что была побольше. Когда лодка стала видна целиком, Арабелла увидела на ее дне огромную маску, нарисованную на полотнище ткани.

Тем временем покомо положили Дэна на край помоста. Двое туземцев остались наверху, удерживая его, двое других спрыгнули в воду. И вдруг что-то затрепетало – это со дна лодки взмыл в небо воздушный змей, которого Арабелла приняла за огромную маску. Веревка в руках Тин-Тин натянулась – змей, подхваченный свежим ветром, как парус, потащил лодку за собой. И тогда Дэна спустили вниз, положили на спину в лодку и стали привязывать к днищу. «Снимай!» – последнее, что услышала Арабелла, прежде чем лодка, удерживаемая теперь не только Тин-Тин, но и другими туземцами, стоявшими за спиной «матери», медленно поплыла вдоль берега.

Все внимание покомо было теперь сосредоточено на лодке, и Арабелла быстро развязала протянутый Мубакаром мешок, включила ноутбук – слава Богу, аккумуляторные батареи не сели! – схватила в руки камеру и, быстро проверив, на месте ли диск, навела объектив и нажала на «пуск». Ее руки действовали сами по себе, и она благодарила их за это, понимая, что еще немного – и ее сознание не выдержит происходящего ужаса.

Разноцветный дракон трепетал на ветру, большими зелеными глазами глядя на торжествующих туземцев. Помня, какой ценой куплено это право снимать, Арабелла дала его крупным планом, а потом перевела объектив на берег, наблюдая, как руки Тин-Тин освобождают веревку, позволяя лодке уходить все дальше от берега.

Настраиваясь на панораму реки, Арабелла поймала в видоискатель четыре крошечных точки, двигавшихся по воде… Но раньше, чем она сама поняла это, Мубакар прошептал у нее за спиной: «Крокодилы».

Оторвавшись от камеры, она увидела, что лодка уже почти вышла на середину реки! Арабелла подхватила ноутбук и, на ходу доставая из камеры диск, больше не замечая тяжести своего наряда, спрыгнула с помоста и побежала туда, где по колено в воде стояла Тин-Тин.

Растолкав окруживших ее покомо, Арабелла громко крикнула:

– Смотри!

Тин-Тин вздрогнула и, не выпуская из рук веревки, повернулась к Арабелле…

Перед «матерью покомо» стояла белая женщина, и вместо живота у нее было большое, светящееся изнутри окно. Там плескалась мутная вода, в небе трепетал змей, и лодка с белым человеком плыла, возвращаясь назад, к берегу. Покомо за веревку вытягивали ее из воды, а потом, двигаясь спинами вперед, подходили к ней и начинали развязывать узлы. И вдруг Тин-Тин увидела себя: совсем крошечная, она стояла в этом окне и накручивала на руку веревку, притягивая лодку назад, к берегу, а за ее спиной задом наперед разбегались покомо!

Тин-Тин произнесла только два слова, но их тут же подхватила толпа: туземцы сбрасывали маски и, отталкивая друг друга и крича «демо Дабау!», старались пробиться к Арабелле. А те, кому это удавалось, падали перед ней на колени и прикрывали ладонями головы – будто моля пощадить их.

Пока туземцы, не отрывая глаз от магического окна, открывшегося внутри Арабеллы, толпились вокруг нее, Мубакар стоял в воде, удерживая лодку с Дэном. Тин-Тин отпустила веревку – и он быстро стал подтягивать лодку к берегу. Развязав Дэна и оставив его в лодке у берега, он вытянул из-под помоста вторую лодку, бросил в нее несколько кусков мяса, чтобы удовлетворить оставшихся ни с чем крокодилов, и пустил ее по течению.

Потом он громко позвал Арабеллу. Не выпуская из рук ноутбука, она побежала к воде мимо ошалевших покомо. Когда она прыгнула в лодку, Мубакар полоснул по веревке чем-то острым, и трое беглецов понеслись по воде, увлекаемые парусом-змеем.

И вдруг, еще не веря в возможность чудесного спасения, Арабелла услышала какое-то жалобное верещание. Она заглянула в плотно закрытый большой калебас, стоявший на корме – там сидела Лусинда, исчезнувшая куда-то с того самого дня, когда Тин-Тин объявила Арабеллу «демо Дабау». Это был последний подарок от племени покомо, который белые люди должны были унести в «мир иной».

А в подарок «крокодиловым людям» остались лежать на помосте видеокамера и подзорная труба…

– Тин-Тин хотела убить демо Дабау!

– Теперь Дабау накажет покомо!

– Дабау хочет есть!

Чудо внутри белой женщины доказало покомо ее силу. Теперь туземцы окружили Тин-Тин. Они видели голодного крокодила, мимо которого со скоростью ветра пронеслась лодка с беглецами – муж Дитики, которого почему-то забрал с собой демо Дабау, отвел лодку в сторону, управляя воздушным змеем. И тогда Дитика, с ненавистью глядя на мать, пронзительно закричала – так, как раньше кричала только сама Тин-Тин…

И, повинуясь крику новой жрицы, несколько туземцев побежали в деревню. А когда они вернулись, неся еще одну лодку, сплетенную из высохшего папируса, «мать покомо», не позволяя никому дотронуться до себя, сама легла на дно. Туземцы не стали привязывать ее, они просто развернули лодку и оттолкнули от берега. Тин-Тин поплыла навстречу своей судьбе.

ЭПИЛОГ

Глава 1

«Как-то демоны отправились в далекое странствие на лодке-однодеревке. Она была такая большая, что они с трудом вытаскивали ее на берег, когда останавливались где-нибудь переночевать.

Однажды, когда демоны спали, вода поднялась и раскачала лодку. Лодка сползла в воду. От сильной качки у лодки выросли ноги, задний ее конец зашевелился и превратился в хвост, а передний, украшенный зубчатой резьбой, превратился в пасть с большими зубами.

Так возник первый крокодил.

Ничего этого демоны не заметили. Утром они пошли к своей лодке, но не увидели ее. И крокодила они тоже не увидели, так как он погрузился в воду. Демоны подумали, что лодка затонула, и стали шарить по дну. А крокодил схватил многих из них и утащил под воду.

Демоны в испуге прекратили поиски и решили сделать себе новую лодку. Один из древесных стволов, что лежал неподалеку от берега, показался им вполне подходящим. Но едва они приблизились к нему, вода в реке заволновалась и оттуда высунулся крокодил.

Демоны поняли, что это он утащил под воду их собратьев, и решили его убить. Когда крокодил вынырнул еще раз, демоны бросили в него свои копья. Но они отскочили от его твердой кожи, и чудовище снова скрылось в глубине.

Но демоны не отступились от задуманного. Спрятавшись на берегу, они стали ждать, когда крокодил покажется снова.

Прошло много времени, а он все не показывался. Тогда один смелый молодой демон спустился под воду, захватив для дыхания длинную бамбуковую трубку. На дне реки он увидел крокодила: тот спал среди черепов съеденных им демонов. Молодой демон связал его крепкими стеблями ротана и вытащил не берег.

Демоны убили крокодила и съели. Но опасность не миновала, так как крокодил успел отложить множество яиц и из них вылупились новые крокодилы. Они были очень похотливы – недаром похотливых людей называют крокодилами – и потому сильно размножились.

А когда крокодилы отдыхают на берегу, они все еще похожи на старые древесные стволы».

__________

Дэн закончил диктовать, и Арабелла вздохнула.

– Все это похоже на сны, которые снятся мне до сих пор, – сказала она.

– Это была последняя легенда, рассказанная мне Дитикой. И в книге она будет последней. Осталось только немного отредактировать мой дневник – а ты с этим справишься, – и можно соединять обе части.

– Ты уже кормил сегодня Лусинду?

– Думаю, ей нужно посидеть на диете – вчера, на твоем дне рождения, она объелась пирожных – с утра стонет.

– Бедное животное! Представляешь, как ей тоскливо без своей Африки?

– Да… Впрочем, скоро ей предстоит увидеться с одним из старых знакомых. Я хочу пригласить на нашу свадьбу Мубакара.

– Отличная идея! Только как он оставит свою выставку? Ведь его поделки имеют в Нью-Йорке такой успех! О нем писали все газеты.

– Я думаю, он не откажется навестить нас… – Дотянувшись до Арабеллы, Дэн взял ее за руку. – А ты еще не передумала выходить за меня замуж?

– И не надейся! – смеясь, она освободилась и убежала из спальни.

А через несколько минут перед глазами Дэна возникло видение – в окно спальни, раздвинув разросшийся вереск, заглядывала Арабелла: ее черты скрывал утренний осенний туман и еще что-то снежно-лиловое, легким облаком клубившееся у лица.

– Неужели готово?

Он выскочил из постели и подлетел к окну – плавно оттолкнув от себя ставни, Арабелла протягивала к нему руки в прозрачных перчатках…

Это платье… Они что-то скрывали от него, запираясь в одной из комнат – мать Дэна выходила оттуда в фартуке, утыканном булавками, а Арабелла выбегала, обмотанная нитками и портновским сантиметром. Время от времени он предлагал Арабелле съездить в Лондон и выбрать себе платье к венчанию, до которого оставалось все меньше времени – но она отнекивалась, делая вид, что ей это не интересно. Или просто загадочно улыбалась.

Его мать уже давно ничего не шила – с тех пор, как отец не вернулся из своей экспедиции. Какого труда Дэну стоило скрыть от нее то, что он, ее сын, тоже изучает этнографию, а вовсе не староанглийскую литературу! И объяснить, почему он, приехав на первые большие каникулы в Труро, вдруг куда-то исчез, невнятно оправдав это желанием повеселиться с друзьями на южном побережье Корнуолла, а заодно и помочь одному из приятелей подготовиться к переэкзаменовке по староанглийскому языку.

Он прислал ей письмо – в их семье было заведено обмениваться письмами, даже живя в соседних комнатах. Только письмо было почему-то написано на старинной почтовой бумаге, которая хранилась в кабинете отца… Если бы миссис Хэшебай не знала, что Дэн кочует по Корнуоллу, она бы подумала, что он написал это письмо, сидя за отцовским столом!

Дэн вернулся через месяц, похудевший и возмужавший. И не один, а с невестой. На плече у нее сидела маленькая обезьянка, которая тут же перепрыгнула на руки к миссис Хэшебай. Мать Дэна не сразу узнала в невесте сына модную писательницу Арабеллу Пенлайон. А за день до их появления в Труро она, смотря по телевизору новости, не поверила своим глазам: ее Дэн стал одним из номинантов ежегодной премии, присуждаемой молодым ученым за мужество, проявленное при проведении научных исследований… Дэн Хэшебай проявил это мужество в экспедиции, сделавшей серьезные открытия в этнографии Африки. Вручение премии состоится через месяц.

…И вот теперь до свадьбы осталось несколько дней, и Арабелла стоит под окном ее сына в платье, сшитом ею, миссис Хэшебай… Она думала, что невеста выглядит не старше ее сына, а даже, пожалуй, младше его. И в чем тут дело – то ли он стал взрослым мужчиной, то ли Арабелла изменилась с ним рядом? И как она не похожа теперь на ту Арабеллу Пенлайон, которая дерзко и самоуверенно смотрела со страниц газет и журналов и заставляла краснеть ее, пятидесятилетнюю женщину, говоря с телеэкрана о таких вещах, о которых миссис Хэшебай не могла без смущения даже думать.

Она отошла от окна столовой и, закутавшись в шаль, села в стоявшее у камина глубокое кресло. Да, она уже не избегает соседок, а вчера даже принимала у себя в доме журналиста, который, угощаясь ее пирогами, расспрашивал, с каких лет сын известного ученого Эдварда Хэшебая стал интересоваться этнографией.

Дэн все-таки пошел по стопам отца, и она, его мать, уже ничего не сможет изменить. Ее извечный страх за мужа, со временем обернувшийся желанием уберечь хотя бы сына, должен превратиться теперь в мужество…

Миссис Хэшебай протянула руку и взяла со стола книгу – маленький томик, еще пахнущий типографией. Она нащупала пальцами кончик закладки и открыла то место, на котором остановилась вчера.

«Вернувшись в комнату, Алина увидела, что на ковре белеет не замеченный ею конверт.

„Я не могу стать одним из ваших цветов, – прочитала она, распечатав его. – Вчера, разыскивая вас, я учился у них искренности и понял, что хочу растоптать, уничтожить ваш сад, чтобы удовлетворить свою ревность.

Ваш прекрасный мир ненавистен мне потому, что в нем нет для меня места… И я ухожу".

Она беспомощно оглянулась по сторонам, не понимая, что же ей делать дальше».

В дверь постучали. Миссис Хэшебай, стеснявшаяся читать книги Арабеллы в ее присутствии, закрыла томик и спрятала его под шалью.

Но раньше, чем она ответила «войдите», дверь в гостиную отворилась и в комнату вбежала Лусинда, неся в лапах небольшой несессер Арабеллы.

«Ах ты, негодница!» – миссис Хэшебай шутя шлепнула обезьянку, которая, несмотря ни на какие угрозы и запреты, умудрялась находить и таскать по всему дому вещи, привезенные Арабеллой и Дэном из Африки. Видимо, они действительно «пахли для нее родиной», как объяснял это Дэн.

Миссис Хэшебай попыталась отобрать у Лусинды несессер, но та с силой дернула его к себе – и из открывшегося бокового отделения выпал на пол какой-то конверт. Миссис Хэшебай наклонилась, чтобы поднять его и, отобрав несессер у Лусинды, положить конверт обратно, но увидела выведенное на нем рукой Дэна единственное слово – «Африка». Посовещавшись с собственной совестью, она все же решила не заглядывать внутрь и поискала глазами Лусинду – но та уже выбежала в коридор, унося с собой добычу.

И тогда миссис Хэшебай быстро, чтобы не передумать, положила конверт в книгу и направилась в свою спальню.

Там она заперлась и развернула конверт. Внутри лежал компакт-диск. Миссис Хэшебай вставила его в свой компьютер и замерла у экрана.

То, что она увидела, были кадры, отснятые Дэном и Арабеллой в деревне покомо. Сначала – танец в честь крокодила. Но потом…

Досмотрев все до конца, она вернулась туда, где ее сын, привязанный к лодке, плыл по реке. Что это – игра? Но его лицо… И чем это забрызгана негритянка с веревкой, намотанной на руку? Миссис Хэшебай прищурилась, чтобы получше разглядеть… Сомнения не было: точки, которые двигались в сторону лодки, были ноздрями и глазами огромного крокодила… Его туловище, отражая солнечные блики, светилось под водой!..

На этом фильм обрывался.

Миссис Хэшебай снова и снова возвращалась назад. Она отчетливо понимала: у того, что она увидела, могло быть только две развязки – или катастрофа, или чудесное спасение. Но что же происходило там, на берегу реки, и кто все это снимал?

Она вспомнила, как Дэн, который так ничего и не рассказал ей о своем путешествии, случайно оказался с нею вдвоем в кабинете отца… Не сдержав нахлынувших чувств, она расплакалась у него на груди. И тогда он обнял ее и сказал: «Мама, помолись за Арабеллу – если бы не она…»

Только теперь она поняла смысл этих слов.

Сколько раз, представляя себе ужас последних мгновений жизни Эдварда, она кляла судьбу за то, что в ту минуту не оказалась с ним рядом. Она бы смогла спасти его, она так верила в силу своей любви…

То, что не было дано ей, получилось у этой большеглазой женщины, которая вернулась из Африки со странной, очень короткой стрижкой. Это она, беззаботная Арабелла Пенлайон, стремительный успех которой долго был главным предметом разговоров всего Труро, спасла ее сына! И кто знает, что пришлось ей пережить там, среди этих диких туземцев?!

И тогда миссис Хэшебай вновь открыла только что изданную книгу рассказов Арабеллы, которая уже наделала много шума своей непохожестью на то, что писала прежняя Арабелла Пенлайон. Рассказ назывался кратко и вызывающе – «Умрешь».

«Она позвала свою послушную черную собаку, но та не отозвалась. Быстро пойдя в сторону ворот, Алина заглянула в собачью будку – там было пусто. Заподозрив неладное, она подбежала к бассейну – но в его темной воде собаки тоже не было.

Ее не было нигде. Алина проверила каждый розовый куст, посмотрела по садовым канавам, обошла ограду с обеих сторон.

Ночью, не в силах заснуть, она несколько раз открывала окно и звала ее. Собака не вернулась.

Но незнакомец, настоящего имени которого она так и не узнала, мог уйти из сада, только убив собаку.

…Прошла неделя. Однажды под вечер Алина почувствовала, что, тоскуя по собаке, она представляет ее рядом с незнакомцем: они идут по дороге, не оглядываясь, и пес лижет руку своему новому другу – будто бы в благодарность за то, что этот человек подарил ему возможность просто идти по дороге…

Наутро она обнаружила, что несколько азалий в оранжерее, куда она не заходила уже несколько дней, завяли. И днем поняла, что так, не отдавая цветам всю свою любовь, она погубит их.

Лежа на траве у бассейна, она поймала себя на том, что разглядывает свое отражение в воде. Морщины, которых еще недавно не было на ее лице, казались ей похожими на трещинки в ее судьбе.

И тогда она бросила в свое отражение камень, встала и вышла на дорогу, ведущую к городу – не зная, суждено ли ей когда-нибудь снова увидеть этот дом.

А навстречу бежала ее собака, за которой шел незнакомец. Они возвращались за нею».

Миссис Хэшебай смущенно закрыла книгу. Ей захотелось сейчас же спуститься вниз, к Арабелле, и сказать ей… Но надо ли?

Глава 2

…Миссис Хэшебай размышляла несколько дней. Встречаясь с ней за чаем и обсуждая последние приготовления к свадьбе, Арабелла чувствовала, что эта замкнутая женщина с волевым характером, показавшаяся ей при первом знакомстве холодной чопорной вдовой, смотрит на нее теперь как-то иначе.

Вечером накануне венчания, дождавшись, когда Дэн отправится выбирать для Арабеллы букет, миссис Хэшебай вошла к ней в комнату.

Арабелла сидела у окна, наблюдая, как кружатся на ветру, подлетая к самому стеклу, осенние листья.

Миссис Хешебай задержалась в дверях, любуясь ее правильным профилем на сиреневом фоне окна… Но молчать было неловко, и она заговорила:

– Арабелла, я не потревожила вас?

– Нет, миссис Хэшебай.

– Пойдемте в гостиную – я разожгла камин. Приготовим коктейли, чем-нибудь полакомимся…

Арабелла легко поднялась с придвинутого к окну кресла и улыбнулась:

– С удовольствием, миссис Хэшебай. Пока домашние заботы не поглотили меня целиком… – Шутя, она состроила скучную гримасу.

– Арабелла, я прошу вас звать меня просто Дороти. Когда меня называют по имени, мне кажется, что я становлюсь моложе…

И вдруг она быстро подошла к Арабелле и прижала ее голову к своей груди.

– Я знаю, что вы сделали для меня… – Ее голос задрожал, а глаза увлажнились.

– Пожалуйста, миссис Хэшебай… Дороти, я прошу вас, выслушайте меня. Не знаю, что Дэн наговорил вам, но… – Арабелла отстранилась. – Ведь это я настояла на том, чтобы мы поехали в Африку. Моя страсть к экспериментам… Впрочем, теперь я от нее избавилась.

– Пойдемте… – Миссис Хэшебай улыбнулась сквозь непролившиеся слезы. – Пойдемте – и я раскрою вам секрет коктейля, который помог мне покорить сердце отца Дэна. – Она взяла Арабеллу под руку и повела в сторону гостиной.

Утопив золотистую кнопку в стене, миссис Хэшебай открыла бар, и Арабелла восхищенно замерла.

– Это коллекция Эдварда. Я не заглядывала сюда много лет… Но в тот день нас сблизил обычный кобблер. Обычно это первое, что мамы позволяют отведать девочкам – чаще всего на шестнадцатилетие.

– У нас на столе был домашний сидр. Это слабость моего отца.

– Тогда запоминайте. Теперь уже мало кто знает рецепт – а в нем нет ничего сложного. Главное, правильно выбрать вино. Для кобблера лучше всего подходит имбирное. Возьмем «Краббиз». Ложечку меда, лед, лимон, щепотку корицы… И несколько капель «Куантро».

– А что это?

– Ах, как быстро летит время… Когда мне было шестнадцать, это был самый популярный в Англии французский ликер – апельсиновый. Хозяйки любили добавлять его в крем для пирожных. – Миссис Хэшебай сняла с полки круглую бутылку из оранжевого стекла с носиком в форме листочка, приоткрыла пробку и дала Арабелле понюхать.

Словно волшебный дух, выскользнул из бутылки яркий апельсиновый аромат, сразу напомнив Арабелле Африку.

Не закрывая подсвеченное изнутри великолепие бара, мать Дэна присела в кресло:

– Я боялась открывать эту дверцу в стене. Боялась, что она уведет меня далеко отсюда, туда, где люди верят в то, что после смерти превращаются в звезды… Эдвард всю жизнь рассказывал мне сказки о дальних странах… Дэн был тогда маленьким, и мы не могли путешествовать вместе.

– Он рассказал мне историю отца – еще перед нашим отъездом.

Миссис Хэшебай непонимающе подняла на нее глаза.

– Какую историю?

– О том, как он погиб.

– Не может быть! – Дороти Хэшебай приподнялась в кресле, но, словно обессилев от того, что узнала, опустилась в него опять. – Я столько сделала, чтобы скрыть это от него! Ведь Дэн – вылитый Эдвард, и я очень боялась… Я боялась этого постоянно – с тех пор, как Эдварда не стало. Я сожгла все географические карты, которые были в доме, и запрещала Дэну смотреть телепрограммы о путешествиях. Я понимала, что лишать мальчика всего этого – преступление. Но я знала, что не переживу, если он так же, как его отец, будет оставлять меня одну в этом доме. Я так боюсь ждать, ждать… Эдвард написал мне в последнем письме: «Начинай уже ждать меня»… – Она посмотрела на Арабеллу, и та отвела глаза. – Я не представляю, как и когда Дэн мог узнать об этом… Впрочем… У меня была шкатулка, в которой я хранила письма Эдварда и рукопись его книги о путешествиях. Письмо человека, который был рядом с ним, когда он погиб, тоже лежало в ней. И однажды кто-то взломал шкатулку – все письма пропали. Мы недоумевали – у Эдварда никогда не было недоброжелателей. Дэну тогда было десять, он рос мальчиком скрытным и никогда напрямую не расспрашивал меня о том, что случилось с отцом. Никто тогда и не подумал, что это мог сделать он… А через месяц все нашлось – Дэн прибежал ко мне ночью, дрожа от страха, и сказал, что кто-то разбил стекло в его спальне. Мы разбудили прислугу и нашли в саду под окном сверток с письмами и рукописью. Боже мой, неужели все это устроил тогда мой мальчик?! Хотя… Ведь я узнала о том, где учится Дэн, только из передачи по телевизору. Он целый год успешно водил меня за нос!

Внезапно она замолчала. Арабелла оглянулась: на пороге гостиной стоял Дэн и подозрительно смотрел на двух женщин, пригревшихся у камина.

– Дэн, как хорошо, что ты уже вернулся! – глазом не моргнув, сказала миссис Хэшебай. – Я собираюсь угостить Арабеллу и тебя кобблером.

Достав бокалы из цветного стекла – дымчато-синие с нефритом, похожие на экзотические цветы, – она подошла к столу и, ловко перевернув бокалы вверх дном, смочила их края в заранее приготовленной вазочке с водой, а потом макнула их в открытую коробку с сахарной пудрой. Потом она вылила в серебряный шейкер содержимое темной бутылки с имбирным вином, добавила несколько капель из оранжевого шара, три ложечки цветочного меда, попросила Арабеллу выдавить немного лимонного сока… Потом принесла из кухни корицу и лед…

Втроем они провели по-настоящему беззаботный семейный вечер – с сахарной пудрой на губах…

Последнюю ночь перед свадьбой Арабелла решила провести в родительском доме, и Дэн пошел провожать ее.

Глава 3

Двадцать серебряных яблок с прорезями для именных карточек. Правильно. Отец просил, чтобы расставили хрустальные полоскательницы для пальцев. Отлично. Бокалы: узкие на высокой ножке – для шампанского. Рубиновые с золотом – для вина. Для крепких напитков – колбы со вставленными в них бокальчиками из тяжелого стекла.

Столовое серебро: ножи и вилки – серебряные, перламутровые, черепаховые, позолоченные. Перламутровые ложечки для икры – одной не хватает. Так-так.

Кольца для салфеток. Хрустальные вазы в серебре – для фруктов. Ведерки для льда и забавные пробки, украшенные фигурками собачек, лягушек и птичек… Ах, папа, ты как ребенок!

Сервиз с ярким рисунком – зеленые листья салата, желтые цветы подсолнуха, пучки оранжевой моркови и красной редиски. Мама все-таки настояла.

Арабелла отошла от стола и, поправив перчатку, вздохнула. Через час – в церковь. Родители уже так изнервничались… Мубакар не приехал. И Фил куда-то пропал. Вот так свадьба.

Она села на край стула, стараясь не помять длинный подол платья, и прикрыла глаза рукой.

Но тут снизу донеслись голоса: кто-то пришел. Наверное, Дэн вернулся из церкви. Посижу здесь тихо. Он не знает, что я уже готова. Пусть поищет.

Арабелла вздохнула. Неужели сегодня колокола пропоют для нее? Она так мечтала об этом когда-то… А подросла – и забыла. Голоса… Неужели гости уже собираются? Да, Дэн тихо с кем-то переговаривается. Что за таинственность? Это сюрприз? Может быть, Клэр? Ладно, ищите меня.

…Как хорошо сидеть так, не двигаясь, и прислушиваться. Представить только – двадцать серебряных яблок, и в каждом отражаются крошечные окошки, это молочное утро… Дороти принесла их вчера, и когда разворачивала, рассказала двадцать историй про гостей, пришедших поздравить ее и Эдварда с рождением сына. И только потом сказала, что это – ее подарок на свадьбу.

А когда Арабелла вышла ее провожать, миссис Хэшебай сказала ей… При этом воспоминании щеки Арабеллы порозовели – от смущения.

«Если она смогла вычитать это в моем рассказе, – думала Арабелла, – значит, она мой первый настоящий читатель. Нет, она, конечно, поняла гораздо больше, чем там написано… Как стыдно! Ведь я даже не думала о таких вещах… И не знаю, стоит ли после этого писать вообще. Впрочем, у меня теперь найдутся и другие занятия».

Внезапно ей послышался голос Мубакара. Потом все стихло. Да, Дэн был прав, когда говорил, что ей нужно остыть от Африки.

Придерживая подол подвенечного платья, Арабелла осторожно спустилась вниз и ступила на зеркальный паркет гостиной… И тут же наяву услышала голос, когда-то так напугавший ее – при свете свечей, на рынке, в далеком теперь Кисуму:

– Улыбнитесь, мадам,

будьте так любезны,

уделите внимание нашим прилавкам.

Тут счастье навалено грудами.

Ах, мадам, почему вы скривились?

Ай, ай, ай!

Неужто жизнь – это уксус?

Где еще купит мадам подобные фрукты?

Остановившись, Арабелла закрыла глаза. Потому что знала: Африка – это сон. А сны надо смотреть с закрытыми глазами.

Примечания

1

Административный центр в графстве Корнуолл.

2

Челси – фешенебельный район в западной части Лондона; известен также как район художников.

3

Ежемесячный английский журнал для молодых женщин.

4

«После восьми», популярный в Великобритании сорт конфет – мятная помадка в шоколаде.

5

Город в графстве Корнуолл.

6

Женская шапочка, плотно облегающая голову.

7

Фешенебельный магазин галантерейных изделий и подарков в лондонском Уэст-Энде.

8

Лондонское издательство.

9

Так англичане называют южное побережье графства Корнуолл, где расположено множество курортов.

10

Чейни-уок – небольшая улица в Челси.

11

Ароматная горькая настойка, которая используется в качестве аперитива.

12

Разг. название шариковых ручек фирмы Biro Bic.

13

Чиппендейл – стиль мебели XVIII в., рококо с обилием тонкой резьбы.

14

Сдвоенные легкие кресла.

15

Азартная игра типа лото.

16

Буквально – «разори ближнего», карточная игра типа «пьяницы».

17

Ежемесячный традиционный журнал, печатает статьи о здоровье, имуществе, юридических и финансовых вопросах.

18

От англ. «дым» – шутливое наименование Лондона.

19

Просторный, бесформенный свитер; буквально – «неряха Джо».

20

Широкие брюки, собранные под коленом.

21

Так англичане называют древнейший район Лондона – Сити.

22

Шутливое название Английского банка.

23

Закуски из буфета.

24

Ресторан, где основное блюдо – жаренные на вертеле цыплята.

25

Кафе, где подают рыбу с картофелем.

26

Валлийский деликатес – жареные красные водоросли.

27

Традиционное английское блюдо – яблоки, запеченные с пряностями в слоеном тесте.

28

Жареная свиная требуха.

29

Смесь светлого пива с портером.

30

Горькое пиво.

31

Фирменное название высококачественной почтовой бумаги.

32

Шотландский фольклорный герой, злой водяной в образе лошади; подстерегает путешественников у речных бродов и топит их.

33

Тип женской пижамы – просторная блуза навыпуск и короткие штанишки.

34

Так жители Лондона называют знаменитый лондонский туман.

35

Знаменитая школа искусств, в которой особенно популярны идеи «натуральной» моды.

36

Фонарь Белиши – уличный знак, обозначающий место пешеходного перехода.

37

«Чеширский сыр», старинная гостиница в Лондоне.

38

Апельсиновый напиток.

39

«Булькание и шипение», название традиционного британского блюда – жаркого из мяса, капусты и картофеля.

40

Оладьи из пористого теста.

41

Женская стрижка «под мальчика».

42

Клуб, где принято меняться партнерами.

43

«Знаменитая куропатка», название дорогого шотландского виски.

44

Camp – аффектация, манерность, пристрастие к банальной чувствительности.

45

Здесь и далее использованы переводы с африкаанс Е. Витковского, с эве М. Ваксмахера и др.

46

Человек, много путешествующий (англ.).

Content

Полина Поплавская
Зной

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

ЧАСТЬ I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

ЧАСТЬ II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ЭПИЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания