Мэделин Хантер

По воле судьбы

Глава 1

Девушка стояла посреди бурлящего людского потока и своей неподвижностью походила на мраморное изваяние, случайно оказавшееся на крошечном пятачке, где толпились рыночные торговцы птицей, рыбой, зеленью, скорняки, бочкари. Она излучала достоинство и покой. Далеко не новое светлое платье со следами изящной вышивки резко контрастировало с практичной серо-коричневой одеждой большинства торговцев, как впрочем и с яркими нарядами наводнивших площадь покупателей. Белокурая головка и светлый наряд девушки невольно привлекали внимание, от нее исходило какое-то сияние. Вот только кожа была бронзовой от загара, но не портила общего впечатления, наоборот, на ее фоне ярче сияли голубые глаза.

Внимание Риза, пересекавшего рыночную площадь перед Собором, вначале привлек непривычный островок покоя, затем он разглядел непокрытые светлые волосы и, наконец, глаза девушки. Он замедлил шаг и уже почти остановился, чтобы получше рассмотреть ее лицо, когда заметил разложенный у ее ног товар.

Впрочем, она не торговала – молча стояла у перевернутого вверх дном грубо сколоченного деревянного сундука, который служил ей прилавком. На ее отрешенном лице не отражались никакие чувства, она оставалась безучастной ко всему, что происходило вокруг, словно не замечая толпившихся людей, то и дело задевавших ее, причем иногда и нарочно. Несомненно, Риз был не единственным мужчиной, заметившим, что эта золушка весьма хороша собой.

Он видел ее впервые, хотя с большинством торговцев был хорошо знаком, по крайней мере часто встречал их здесь. Скорее всего, девушка была нездешней, возможно, случайно оказалась в этом городе и пришла на рынок в надежде заработать пару монет.

Ризу стало немного жаль девушку. Он не сомневался, что дела у нее идут неважно. Несмотря на гордую осанку, она казалась очень уязвимой и хрупкой. Сундук, служивший ей прилавком, был низок, едва доходя до колен, и разложенный товар плохо виден. Чтобы рассмотреть, что же там выставлено, Ризу пришлось подойти вплотную.

Посуда. Такой товар его не интересовал, но зато очень заинтересовала хозяйка. Риз как будто нехотя взял стоявшую ближе к нему чашку. Девушка заметила это и искорка надежды вспыхнула в ее до этого равнодушных глазах.

Чашка была простой, но сделанной со вкусом. Удивляло то, что это была не просто высушенная на солнце глина, – похоже, чашку обжигали, а судя по блеску, покрывали глазурью.

– У нее довольно тонкие стенки. Ты пользовалась гончарным кругом? – спросил он, рассматривая чашку и хозяйку.

Девушка действительно была очень хорошенькой, но, приглядевшись, он заметил следы накопившейся усталости, проступившие сквозь маску безразличия на ее лице, а в голубых глазах сквозило разочарование.

– Нет, просто вылепила ее руками.

– И мастерски. Чашка получилась удивительно правильной формы.

Его интерес, как это всегда бывает на рынке, привлек внимание других покупателей. Какая-то тучная дама, судя по платью, жена богатого торговца, остановилась и принялась критически рассматривать выставленный товар. Протиснув свою пухлую ручку между чашек, она выудила маленькую фигурку.

Риз не обратил внимания на стоявшие в дальнем ряду миниатюрные статуэтки, так завладела его вниманием горшечница. Тем временем жена торговца уже держала в руке статуэтку, по-видимому, Девы Марии, размером с ладонь, не больше. Риз про себя отметил, как аккуратно покрыта цветной глазурью фигурка и как тщательно вылеплены складки ее одеяния.

Дама разглядывала статуэтку, пытаясь найти изъяны, ощупывала ее со всех сторон, наконец поставила на край сундука, не отрывая взгляд. Тем временем у Риза была возможность повнимательнее рассмотреть и оценить другой объект, – девушка, несомненно, заинтересовала его.

– Сколько? – бросив колючий взгляд на горшечницу, спросила женщина. Она готова была торговаться до последнего.

– Восемь пенсов.

– Восемь пенсов?!

– Хорошо, пять.

Дама ворчала, вздыхала, охала, жаловалась на дороговизну, но наконец извлекла из кошелька пять пенсов. Горшечница, казалось, была весьма довольна.

Риз принялся внимательнее разглядывать выставленное на продажу, сдвинул в сторону чашки и обнаружил за ними еще две статуэтки Святой Агнессы с ягненком и Святой Катерины с веретеном. Фигурки не были простыми копиями скульптур святых, они отличались оригинальностью и реалистичностью.

– Что-то ищете? – в голосе девушки звучал металл, а глаза скептически изучали Риза.

Это его не удивило. Не он первый околачивался возле нее, делая вид, что интересуется глиняной посудой.

– Ты делаешь еще и статуэтки?

– Иногда, когда у меня есть время и глина.

– Они все обожжены.

– У меня есть знакомый плиточник, он разрешает мне пользоваться печью.

Риз взял в руки глиняную фигурку Святой Агнессы.

– Для чего они? Вопрос смутил девушку.

– Это статуэтки.

– Да, но каково их назначение? Из чашек пьют, из мисок едят, они всем нужны. А для чего предназначены фигурки этих святых?

– Для молитвы.

– Но для этого существуют церкви, с большими статуями, – не удовлетворился ответом Риз.

– Случается, что некоторые люди хотят иметь такую статуэтку у себя в доме, – объяснила, как бы защищаясь, девушка.

– И много ты их уже продала?

Она насупилась, понимая, что правдивый ответ будет не в ее пользу.

– Самое большее, одну в день.

– Тогда тебе следует просить за них не пять пенсов, а больше.

Ее глаза округлились.

– Если и за пять пенсов я продаю всего одну в день, то, проси я за нее больше, не продам ни одной!

– Ты продашь столько же, но денег получишь больше, а те, кто их купит, будут больше их ценить. Это ведь не посуда, не предмет первой необходимости, просто изящная вещица. Большинство людей ничего не дали бы тебе за эти статуэтки, но те, кто готовы заплатить пять пенсов, заплатят и шиллинг.

В подтверждение своих слов он выудил из кошелька шиллинг и положил его на сундук.

Девушка с восторгом посмотрела на монету, затем перевела недоверчивый взгляд на него. Ее подозрительность не обидела Риза – такая красавица, как она, да еще одна, вероятно, она получает множество предложений, порой весьма двусмысленных.

– Только за статуэтку! – уточнил он. – Но должен тебя предупредить, я вольный каменщик и в один прекрасный день могу украсть у тебя идею для своей каменной святой.

Она бросила на него быстрый оценивающий взгляд. Риз знал, о чем она подумала. Сегодня он не был похож на каменщика, его одежда была слишком хороша, чтобы в ней работать. Мужчины в длинных накидках и высоких сапогах не берут в руки резцы и молоток.

Риз удалялся, унося с собой статуэтку Святой Агнессы. Он смотрел на маленькую фигурку и смеялся над собой. Зачем человеку, умеющему делать каменные статуи, покупать глиняную?

Поразмыслив, Риз решил, что купил ее в знак признания таланта мастера. А может, это была попытка мужчины выразить женщине свое восхищение? Пожалуй, сочувствие девушке и подтолкнуло его к этому поступку. Ризу хотелось надеяться, что он сделал этот день удачным для нее. Он снова рассмеялся: шиллинг за десять минут общения с красавицей! Он чувствовал, что, даже не заполучи он статуэтки, его деньги не пропали даром.

Легким шагом Риз направился через площадь к таверне. Пригнувшись, чтобы головой не задеть низко свисавшую вывеску, он окунулся в прохладный полумрак.

Заказав две кружки эля, Риз устроился за столиком у открытого окна. Здесь было не так прохладно, но зато можно было любоваться статуэткой при свете солнца. Поставив изящную вещицу на грубые доски, он провел пальцами по изгибам глиняной фигурки. Статуэтка и впрямь была сделана умелыми руками.

Риз выглянул в окно, и взгляд тут же выхватил из толпы силуэт девушки. Ее платье выглядело довольно-таки жалким. «Когда-то пышный наряд какой-нибудь знатной дамы, скорее всего купленный через третьи руки. Вероятно, вставки с вышивкой были не такими потертыми, когда оно к ней попало», – размышлял Риз.

Внезапно в оконном проеме возникла чья-то грузная фигура, заслонив обзор. Потом показалось лицо заглядывающего внутрь мужчины со светлой бородой. Внезапно встретив направленный на него взгляд, он от удивления открыл рот и, отпрянув от окна, поспешил ко входу в таверну.

Подойдя к столику Риза, он, хмурясь, уселся на лавку напротив, предварительно отодвинув ее назад так, чтобы его лица не было видно снаружи.

– О чем ты думаешь? Здесь мы на виду у всего города, – обратился он к Ризу.

– Ну и что? Они увидят строителя и клирика епископата, которые сидят за столиком в людной таверне. Пей свой эль, Джон, никто не обратит на нас внимания.

Джон вытер рукавом пот со лба.

– Долго мне пришлось тебя ждать, весь изжарился на солнце.

– Тебе вообще повезло, что я пришел. Я ведь знаю, чего ты от меня хочешь, а слушать твои проповеди мне совсем не интересно. Опоздал я потому, что был в Вестминстере, дожидался аудиенции у королевы. Она хотела поговорить о перестройке своей загородной резиденции и заставила меня торчать у ее дверей весь день. Давай поскорее закончим наши дела, чтобы я мог вернуться и все-таки переговорить с королевой.

У Джона вытянулось лицо.

– Загородная резиденция? Как ты можешь даже думать о том, чтобы покинуть Лондон?

– Могу! Более того, именно так я и сделаю, если мне предложат работу.

– Но наши планы… твои донесения…

– Мне не о чем доносить, да я и не обещал это делать. Но ты можешь сказать епископу Стратфорду, что я ничего не узнал. Никаких слухов, никаких волнений – ничего. Что же касается планов, то я очень сомневаюсь в возможности их успешного осуществления. Мы имеем дело всего лишь с кучкой перепуганных людей, которые находят утешение в разговорах и построении фантастических прожектов. Последний план был настолько непродуман и так бездарно осуществлен, что мое участие в нем не было раскрыто только по воле провидения.

Джон не ожидал такого поворота событий и разнервничался. Перво-наперво высунув голову в окно, он убедился, что снаружи никого нет. Риз воспользовался случаем, чтобы снова бросить взгляд на горшечницу. Кажется, у нее появился еще один покупатель.

Несколько успокоившись, Джон склонился над столом с многозначительным видом. Риз, напротив, нарочно откинулся назад, чтобы они не были похожи на двух заговорщиков, плетущих в прохладном сумраке таверны сеть интриг, чем они, собственно и занимались.

– Скажу тебе по секрету, – начал Джон, – во Франции Уэйк собирает армию, а Ланкастер и мой епископ посылают ему деньги. Этой весной…

– …ничего не произойдет. Знать заключила мир с королевой Изабеллой и ее любовником Роджером Мортимером. То, что произошло три года назад, когда страна поднялась, поддерживая вторжение Изабеллы и помогая ей низложить мужа и возвести на престол сына, уже не повторится. Начнем хотя бы с того, что нынешний король ей не враг. Его мать со своим любовником – враги, да, но в то же время они те самые герои, которым мы рукоплескали как спасителям во времена великого мятежа.

– Они стали узурпаторами!

– Многие из нас еще тогда предсказывали это. Все, кто знал Роджера Мортимера, опасались его честолюбивых устремлений и амбициозных притязаний, но надеялись, что знать сможет держать его в узде, но она оказалась слабой и разобщенной, снедаемой внутренними распрями.

– Но Мортимер игнорирует Совет, он ставит себя выше молодого короля. Его нужно поставить на место.

– Тогда это дело короля Эдуарда.

– Он еще ребенок…

– Ему восемнадцать лет!

Джон побагровел до корней своих коротких светлых волос.

– Они купили тебя, присвоили тебе статус мастера и разрешили поучаствовать в постройке нескольких зданий, и ты, словно собака, которой бросили кость, забыл о своих старых клятвах и преданно лижешь сапоги нового хозяина!

Риз с трудом сдержался, чтобы не вцепиться в мясистую шею Джона.

– Ничего я не забыл. Я рисковал гораздо большим, чем ты, клирик, участвуя в восстании, и все только для того, чтобы увидеть, как глупого короля сменит не менее глупая королева и ее ненасытный любовник; только для того, чтобы убедиться, что единство знати не стоит и ломаного гроша и превращается в прах, как только каждый из этих расфуфыренных лордов бросается извлекать выгоду из произошедших перемен. Если ты хочешь знать, кого на самом деле купили, взгляни на замки этого королевства.

Риз с трудом подавил гнев и снова посмотрел на противоположную сторону площади.

– Я устал от этого, Джон. Я выхожу из игры и хочу заниматься только своим ремеслом. Если королева хочет, чтобы я перестроил ее загородный замок, я с удовольствием займусь этим.

Понизив голос, Джон начал умасливать Риза, но тот не слушал. Его внимание привлекло волнение на рыночной площади.

В одно и то же время из разных переулков, примыкавших к площади, вышли две группы молодых людей. Первая, состоявшая из оруженосцев в одеждах цветов их феодалов. Они вели себя с надменностью богатых юнцов, ожидавших, что весь мир с почтением склонится к их ногам; молодежь из другой группы, вернее, шайки наводнивших город бродяг всех мастей, демонстрировала угрюмую злобу людей, которым нечего терять.

Толпа непроизвольно расступалась, стараясь держаться подальше от обеих групп, пути которых волею судеб пересекались как раз в центре площади. Чувствовалось, что никто не собирается уступать дорогу.

И вот они встретились, стояли лицом к лицу и обменивались ехидными замечаниями, затем послышались оскорбления. Восемь богачей презрительно рассмеялись. Семь бедняков бросили в ответ несколько острых шуточек.

Риз пропускал мимо ушей увещевания Джона и потягивал свой эль. Толпа на площади расступилась, очищая место для представления: явно назревала драка. Людей будоражила возможность разогнать послеобеденную скуку зрелищем, которое можно будет обсуждать в течение нескольких дней. Для того и существуют рынки.

Риз мысленно поставил на городских оборванцев, хотя они уступали в численности своим соперникам. Это ведь будет уличная драка, а не турнир в доспехах, кроме того, в такой ситуации, как правило, принимаешь сторону тех, к кому принадлежишь сам.

– Сколько?

Джоан с сомнением посмотрела на человека, любовавшегося ее статуэткой Святой Катерины. Тощий и бледный, с кроличьим лицом, но в роскошной шляпе, – он выглядел достаточно богатым, чтобы покупать такие вещицы.

Джоан дала ему возможность подольше полюбоваться статуэткой, сама при этом пытаясь сдержать охватившее ее волнение. Подумать только! Она может сегодня продать все три статуэтки.

Кажется, ему действительно понравилась глиняная фигурка.

– Шиллинг.

Он бросил на нее удивленный взгляд.

– Чтобы сделать ее, понадобилась целая неделя, вы же видите, она обожжена в печи. Вы не найдете ничего лучше, – затараторила Джоан, тут же пожалев об этом.

Конечно же, тот каменщик просто заигрывал с ней, надеясь получить нечто большее за свою монету. А она, почти поверив его словам о цене ее поделок может потерять этого покупателя.

– Шиллинг? – задумчиво протянул «кролик». – Твой муж дорого берет за свое ремесло.

– Это мое ремесло.

Он тотчас взглянул на статуэтку другими глазами. Теперь он, наверное, воображал, что найдет массу изъянов в изделии, изготовленном женщиной.

Такое случалось часто. Джоан могла бы придумать себе мужа-ремесленника и подыгрывать покупателям, но гордость не позволяла ей поступить подобным образом. Эти статуэтки были делом ее рук. Она сама придумывала и вылепливала их.

– Пять пенсов, – предложил покупатель.

Именно такую сумму она выручила за статуэтку Девы Марии. Ей бы радоваться и этому, но внезапно презрение этого человека к плодам ее труда сделало ее упрямой.

– Шиллинг. Она стоит гораздо дороже, и на меньшее я не согласна.

Джоан пожалела о своих словах в ту же секунду, как они сорвались с ее губ. Но вторая, непокорная ее половина решила, что этот мужчина не заслуживает фигурки Святой Катерины и лучше разбить ее вдребезги, чем отдать за пять пенсов.

Как ни странно, «кролик» не ушел. Джоан удивилась еще больше, когда его рука потянулась за кошельком. На ее сундук упал шиллинг, а он повернулся и зашагал прочь. Если бы он бросил всего пять пенсов, она схватила бы их так же быстро. По правде говоря, в своем теперешнем положении Джоан не могла позволить себе такой роскоши как гордость.

Она засунула шиллинг за корсаж, поближе к сердцу, и он присоединился к влажной тяжести остальных спрятанных там монет – почти три шиллинга за сегодняшний день, целое состояние, а все благодаря тому высокому каменщику.

Она вспомнила его проницательный взгляд, удовлетворение, с которым он разглядывал ее чашку, да и ее саму. Пожалуй, впервые она не возражала против этого, несмотря на его устрашающий рост. Он смотрел на нее не с вожделением, его голубые глаза говорили об интересе к ней как женщине, а не о неприкрытой похоти, которую она так хорошо научилась читать во взглядах якобы интересующихся ее товаром мужчин.

И ему, в самом деле, понравилось ее ремесло. Джоан определила это по тому, с какой нежностью он касался изделий. Это не было притворством, хотя могло быть всего лишь поводом завоевать ее благосклонность.

Она была с ним несколько резка. Теперь ей захотелось отблагодарить его, он был прав насчет статуэток. Ведь он каменщик и, наверное, из своего опыта знает, сколько стоят такие вещи. Как было великодушно с его стороны сказать ей об этом.

Какой милый мужчина… И красивый – твердый подбородок, узкое лицо, правильный нос, добрые синие глаза; его блестящие темные волосы были связаны на затылке, как это делают рабочие. Когда он улыбался, в уголках глаз и губ появлялись маленькие морщинки. В этих местах и в уголках рта пролегли неглубокие морщинки. Наверное, улыбался он часто.

Джоан почувствовала, что и сама улыбается, вспоминая о нем. Ощущение было непривычным, новым, какая-то необъяснимая радость наполнила ее сердце. Она улыбалась и не могла остановиться. Почти три шиллинга. Может быть… может…

Из ближайшего переулка вышли на площадь какие-то парни, и она тут же заметила среди них своего брата Марка, такого же светловолосого, как и она. Слава Богу! На рассвете, оставив здесь ее и сундук, он растворился в толпе, исчез и ни разу не заглянул к ней. Джоан уже начала волноваться, все ли с ним в порядке, к тому же ей совсем не хотелось самой тащить тяжелый сундук обратно через реку.

Девушка попыталась поймать его взгляд, но он делал вид, что не замечает ее. Он шел со своими приятелями с таким видом, будто собирался пройти через площадь и снова раствориться в суматохе города. Его друзья постоянно доставляли неприятности. В горящих глазах молодых людей так и светилось упрямство и неприкрытое желание сразиться со всем миром.

К сожалению, с каждым днем Марк все больше и больше походил на них, и она опять отметила, что он ничем не отличался от остальных. От осознания этого радость в душе девушки померкла. Она отметила, что не только дерзость и злоба во взгляде роднили ее брата с приятелями, но даже одежда – настоящие лохмотья. Рубаху и штаны, потертые и залатанные, Джоан купила у какого-то слуги. Но большего они не могли себе позволить. За последние два года Марк сильно вырос, и это тряпье – единственное, на что ей удалось выкроить деньги из их более чем скромных доходов.

Марк ненавидел эту зеленую рубаху, презирал свою нищенскую одежду. Каждое утро, когда Джоан видела, с каким отвращением он натягивает на себя лохмотья, ее сердце сжималось от жалости к нему. Она чувствовала, что с каждым днем он все больше озлоблялся, а в душе его зрела буря. Когда они были вместе, от этого его безмолвного внутреннего урагана, казалось, в комнате дрожал воздух, да и ее пробирала дрожь.

Джоан смотрела, как Марк направляется на противоположную сторону площади. Смятение охватило ее душу – она понимала, что теряет его. Грязные улочки и переулки этого города, вечно голодный и злой сброд, порожденное нищетой отчаяние отбирали его у нее. В свои пятнадцать он уже не был мальчиком, свято верившим старшей сестре. Мысль об утраченном доверии резанула по сердцу больнее острого ножа. Он больше не верил ей, не верил, что все изменится к лучшему. Может быть, догадывался, что она и сама не очень-то в это верит.

Но порой Джоан все-таки надеялась на то, что свершится чудо и жизнь наладится. За корсажем лежало почти три шиллинга, целое состояние. Наконец-то она сможет сделать ради него то, что задумала.

Марк остановился, его приятели тоже. Толпа расступилась, освободив два островка пространства. Девушка поднялась на цыпочки, силясь разглядеть, что происходит.

И в ту же минуту в ней все сжалось от страшного предчувствия беды: Марк и его друзья лицом к лицу сошлись с группой оруженосцев. Положение становилось все более опасным. Толпа окружила место предстоящей схватки, образовав плотное кольцо и таким образом заслонив ей место действия.

Страх и отчаяние пронзили ее. Разве она не умоляла его не лезть на рожон? Разве еще сегодня утром не просила его не ввязываться в авантюры, не лезть в драки? А теперь его могут изувечить. Одному богу известно, что с ним сделают! Она бросилась в толпу, локтями пробивая себе дорогу.

Когда ей удалось протиснуться в первый ряд зевак, драка была в самом разгаре. Облако пыли окружало клубок сплетенных тел. Взгляд выхватывал то молотящие друг друга кулаки, то вцепившиеся в глотки пальцы. Марк был достаточно крепким, чтобы выйти победителем из драки, но от ее острого взгляда не укрылось, что ему уже досталось – под глазом красовался кровоподтек. В этот момент чей-то кулак обрушился на его челюсть.

Джоан в отчаянии оглядела толпу. Казалось, ни один мужчина и не думает останавливать этих разошедшихся юнцов. Зрители одобрительно гудели и делали ставки. Драка была веселой забавой, чем-то вроде петушиных боев.

Вдруг среди всей этой неразберихи одна сцена приковала ее взгляд, заставив похолодеть от ужаса. Один из оруженосцев, молодой человек, цвета одежды которого говорили о его принадлежности к свите Мортимера, получил от Марка хороший удар прямо по своей смазливой мордашке и свалился на землю, визжа от боли и держась за расквашенный нос. Безумная ярость вспыхнула в его глазах Вскочив на ноги, он протянул руку к ножнам, и внезапно в воздухе сверкнул кинжал.

Все поняли, что забава вот-вот обернется резней. Толпа затихла в предвкушении трагедии, а молодые люди на мгновение остановились, пытаясь сориентироваться, как вести себя дальше. Оруженосец Мортимера метал злобные взгляды на своих врагов и размахивал кинжалом, оттесняя их. Бродяги медленно пятились, но не спешили спасаться бегством.

Марк стоял совершенно неподвижно. Джоан знала причину такого поведения. Мысль о том, что судьба может быть столь жестокой, сведя его в поединке с одним из слуг Мортимера, заставила ее содрогнуться. Марк по-прежнему держался самоуверенно, всем своим видом подталкивая оруженосца к нападению.

Вокруг царила полнейшая тишина. Казалось, противников притягивает друг к другу магнитом. Джоан увидела, нет, почувствовала: еще мгновение и смерть ее брата станет неизбежной.

Ярость вспыхнула в ее сердце! Всему этому городу, собравшейся толпе, было наплевать на судьбу глупых мальчишек. И, подталкиваемая этой яростью, она двинулась прямо к центру сражения. Уверенно выйдя вперед, она встала между Марком и оруженосцем Мортимера. Не обращая внимания на гневный приказ своего брата убраться с дороги, Джоан повернулась к окровавленному оруженосцу, взглянула ему в глаза.

– Какой образец благородства! Ты поднимаешь оружие на безоружного? Не смог победить его в честном бою и решил одержать легкую победу? Разумеется, ты один из «храбрейших» рыцарей! Но меня это не удивляет, конечно, если цвета твоей одежды соответствуют цветам герба твоего господина.

Оруженосец удивленно смотрел на девушку, но решив, что перед ним нищенка, несколько успокоился, его лицо исказила кривая ухмылка. «Нет, не леди, – говорил этот взгляд. – Несмотря на все ее остроумие, она всего лишь жалкое ничтожество».

– Убирайся с дороги, потаскушка, и попридержи свой язык, иначе будешь болтаться на виселице под гербом цветов моего господина.

– Не много ли ты о себе возомнил? Не слишком ли велика угроза, исходящая от такого лакея, как ты? Тебе еще и шестнадцати нет. Для твоего хозяина ты никто! Он даже имени твоего не знает.

– Я сказал, убирайся!

– И не подумаю. Мы уже знаем, что ты трус. Неужели ты настолько труслив, что поднимешь оружие на женщину?

Задыхаясь от ярости, оруженосец вложил свое оружие в ножны, но лишь для того, чтобы освободить руки. В следующий момент он набросился на девушку.

Вдруг из толпы протянулась еще одна рука, перехватив руку оруженосца. Длинные пальцы сомкнулись на предплечье молодчика. Он задергался всем телом и отпустил свою жертву. Пальцы сжались сильнее, и судорога боли исказила лицо оруженосца.

Этим неизвестным, пришедшим на помощь Джоан, оказался давешний каменщик. Он стоял в совершенно непринужденной позе и спокойно удерживал оруженосца за предплечье.

– Она права. Ты трус, если поднимаешь руку на женщину, – сказал он.

– Ты забываешь, с кем имеешь дело, – зашипел вассал Мортимера, подсовывая цвета своего рукава под нос каменщику.

– Я имею дело с мальчишкой, который не понимает, как себя вести в случае поражения в честной схватке.

В синих глазах каменщика сверкнул металл. Сейчас он совсем не выглядел таким добрым, каким показался Джоан утром.

– Эти руки могут ломать камень. А по сравнению с камнем твоя рука, малыш, пустяк. Забирай своих дружков и идите, куда шли, – он отпустил руку.

Раскрасневшийся оруженосец отступил назад.

– Мой хозяин непременно об этом узнает!

– Не узнает, если, конечно, в твоей голове достаточно мозгов. В этом городе существуют законы, карающие тех, кто посмел извлечь свое оружие из ножен на его улицах. Твой хозяин не погладит тебя по головке за то, что ты стал зачинщиком беспорядков в этих стенах. Теперь иди, а не то я сам расскажу Мортимеру о твоем поведении.

Оруженосцу ничего не оставалось, как присоединиться к своим друзьям. Снова приняв высокомерный вид, они удалились, заливаясь смехом, словно победа в этой схватке досталась им. После их ухода рынок вернулся к своей обычной жизни. Продавцы и покупатели как ни в чем не бывало занялись своими делами.

Каменщик повернулся к пестрой шайке уличных хулиганов. Приказ был очевиден, и они, не задумываясь, подчинились, растворившись в толпе.

Марк хотел присоединиться к ним, но каменщик не дал ему уйти, цепко ухватив рукой за шиворот.

– Твой? – спросил он, развернув его лицом к Джоан.

У Марка был такой вид, будто он снова готов полезть в драку. Судя по крепко сжатым губам каменщика, Риз не исключал такой возможности.

– Да, – печально ответила Джоан. Она никогда не видела своего брата таким рассерженным. Марк не простит ей этого унижения, не простит вмешательства в его дела.

– Я так и подумал. Те же волосы, та же безрассудная отвага, – он отпустил Марка. – Тебе следует собрать товар и на сегодня закончить с торговлей. Возможно, кому-то пришла в голову мысль вызвать констебля. Будет лучше, если тебя здесь не окажется, когда он придет.

– Мы сейчас же уйдем. Спасибо вам за помощь.

Марк стоял рядом и весь кипел от злости, что-то замышляя. Каменщик бросил на него строгий взгляд.

– Помоги своей сестре, малыш.

Это было уже слишком. Кулак Марка взметнулся вверх, но каменщик легко перехватил его руку. Джоан никогда прежде не видела человека с такой молниеносной реакцией.

Марк стал мрачнее тучи. Каменщик легко удерживал его руку со сжатым кулаком. Джоан от стыда хотелось провалиться сквозь землю.

Лицо каменщика немного смягчилось, он понимал, что происходит в душе ее брата.

– Твоя сестра только что спасла тебе жизнь. Этот спесивый болван готов был выпустить тебе кишки, и, если бы не она, он так бы и сделал. Так что будь мужчиной, уведи ее из этого города.

Марк как-то сник, видимо, понял, что в этих спокойно произнесенных словах большая доля правды. Опустив кулак, он пошел к сундуку.

– Простите его. Он слишком горд, ему не нравится, когда я опекаю его, словно мать, – объяснила Джоан. – От всего сердца благодарю вас, – и пошла за Марком.

Каменщик последовал за ней.

– У вас больше никого нет?

– Нет.

Святые угодники! Да, у них больше никого не было. Ей казалось, что на всем белом свете не найти более одиноких душ, чем они с Марком.

Марк сложил посуду на землю и открыл сундук. Рядом дожидалась своего часа груда тряпья, но он и не подумал прикоснуться к ней. Гордость не позволяла ему заниматься тем, что он считал ниже своего достоинства, и Джоан уже не спорила с этим.

Опустившись на колени, она принялась заворачивать посуду, чтобы та не побилась в дороге. Джоан была потрясена, заметив, что каменщик опустился на колени рядом с ней и начал помогать. Ощущение исходившей от него силы приводило ее в замешательство, а тепло его близости каким-то непонятным образом волновало и в то же время успокаивало ее.

Руки каменщика бережно подняли чашку и завернули ее в старую тряпицу. Джоан не хотела, чтобы он касался этих жалких грязных лохмотьев, которые могли поведать ему об их нищенской беспросветной жизни. Вдруг, непонятно почему, она подумала, что лучше умереть, чем позволить ему жалеть себя.

– Ты продала еще одну статуэтку, – заметил он, осторожно положив в сундук миску, принятую из рук девушки.

Она кивнула, быстро заворачивая последнюю чашку.

– Я попросила за нее шиллинг, как вы и посоветовали. Вы были правы, мне заплатили.

Риз улыбался, глядя на нее сверху вниз. Она почувствовала, что заливается румянцем под его проницательным и немного лукавым взглядом, и еще больше покраснела. Руки внезапно отказались слушаться ее, и чашка, выскользнув из своей обертки, скатилась по коленям и упала на землю.

Он взял тряпку и быстро завернул чашку. Поднявшись, протянул ей руку, предлагая помочь встать.

Джоан смотрела на эту руку, и непонятная грусть заполнила ее сердце и сжала горло. Это был просто жест вежливости, но ни один мужчина не оказывал ей даже такой незначительной любезности уже долгие-долгие годы.

Она оперлась на его руку и легко встала. Ее пальцы ощутили сухое тепло его ладони, загрубевшую кожу. Его одежда не была похожа на одеяние каменщика, но у него были сильные руки и широкие плечи. Он был высоким и сухопарым, в его движениях чувствовалась недюжинная сила.

Марк поднял сундук, и они направились через площадь. Каменщик шел рядом с Джоан.

Она не хотела, чтобы он следовал за ними. Его участие пробуждало болезненные воспоминания, которые нельзя было вызывать из прошлого. Та жизнь канула в Лету и никогда не вернется. Его внимание напомнило Джоан о прежних временах, когда ее всегда кто-то защищал, когда никто не ждал, что она будет сильной, никто не осмеливался смотреть на нее с вожделением. Каменщик бередил ее душу, к ней возвращались сентиментальность и тоска по прежней жизни. Слишком большая роскошь – пользоваться его добротой. Она не могла себе этого позволить.

– Мой брат поможет мне. Еще раз благодарю вас, мастер… – она поняла, что не знает его имени.

– Риз.

– Благодарю вас, мастер Риз.

Это прозвучало как прощание, но он не уходил.

– Вы не обязаны провожать нас. Мы и так очень сильно вас задержали.

– И все-таки я провожу вас до стен города. Эти оруженосцы могли захотеть отомстить за свою попранную честь, а они не очень-то разборчивы в средствах.

Она снова вспомнила об опасности, которой подвергся Марк, вспомнила, как Риз смело пришел на помощь. Но она резко прервала ход своих мыслей, – в мозгу всплыли подробности, которым она тогда не придала значения, может быть из-за страха.

– Этот оруженосец вел себя так, словно знает вас, – заметила она.

– Я видел его в Вестминстере.

– Вы там живете?

– Я живу в Лондоне, но по долгу службы мне часто приходится появляться во дворце.

Ее сердце гулко застучало, предостерегая об опасности.

– Вы сказали, что расскажете обо всем его хозяину. Это была пустая угроза?

– Я встречаю Мортимера довольно часто. Если бы я хотел заговорить с ним, думаю, он бы выслушал меня.

Риз сказал это без хвастовства. Джоан задала вопрос, а он просто на него ответил.

– Вы на него работаете?

Непроизвольно в ее голосе прозвучал упрек. Джоан опять охватил внезапный приступ беспричинной ярости. Он помог ей, и она должна быть благодарна, кем бы он ни был, кому бы ни служил, но пережитый давным-давно ужас вновь овладел ею.

Каменщик наклонил голову, чтобы рассмотреть ее лицо. Стальной блеск снова появился в его глазах.

– Да.

– Вы работали в его крепостях? Над укреплениями? Вы чините стены главных башен, которые он разрушает, обворовывая королевство?

– Едва ли. Для крепостных стен не нужна ажурная работа и уж тем более статуи.

– Но вы все равно служите ему так же преданно, как его рыцари и лучники?

– Я служу короне.

– Корона у его ног.

– Тот оруженосец был прав, женщина. Ты слишком много говоришь.

– Это единственная привилегия нищеты – свобода говорить, поскольку мое мнение совершенно никого не интересует. По крайне мере, я не служу лакеем у мясника, как тот оруженосец.

И вы.

Он услышал последние слова, хотя она и не произнесла их вслух. Его лицо окаменело от оскорбления, но он промолчал.

Его присутствие больше не утешало и не защищало, скорее, наоборот. Если он вращается при дворе, то опасен. Если он служит Мортимеру, даже если он простой ремесленник, его благородству и репутации нельзя верить.

Джоан стало грустно. Как хорошо было довериться ему, пусть и ненадолго. Как замечательно было думать, что он благороден.

– Вы живете за городом? – попытался он продолжить разговор.

– Да.

– В Саутуорке?

– Да, – она солгала без колебаний.

Теперь он задавал ей вопросы, которые до этого задавали и другие мужчины, как правило, делавшие потом оскорбительные предложения. Может быть, он и привлекательнее большинства из них, но по сути ничем от них не отличается. Скажи мне, кому ты служишь, и я скажу тебе, кто ты. А он служит самому последнему из господ. Несомненно, он рассчитывал, что она возвратит ему долг и уж, конечно, не глиняной посудой. Она нравилась ему, в этом не было сомнения, его расположение легко читалось в теплоте взгляда, которым он изредка окидывал ее.

Это беспокоило Джоан. Она не хотела быть предметом интереса человека, который каждый день встречается с Мортимером, не хотела, чтобы Риз упоминал о ней и тем более о том, где ее можно найти.

Возле городских ворот она остановилась и повернулась к нему.

– Благодарю вас, – сказала она, стараясь, чтобы это прозвучало дружелюбно, но твердо.

– Это единственные слова, которые ты знаешь? Конечно, помимо колкостей, которые оскорбительны, а для тебя опасны.

– Какие еще слова вам нужны?

– Не бойся, я не жду твоей благосклонности. Однако, если уж я рисковал получить удар кинжалом, могу я хотя бы узнать твое имя?

– Простите меня. Просто иногда случается, что…

– Я знаю, что иногда случается, прелестная голубка. Тебе хватает ума быть осторожной.

– Джоан. Меня зовут Джоан.

В этом не было ничего опасного. В Лондоне живут тысячи Джоан.

Марк нетерпеливо позвал ее. Риз сделал шаг назад и отвесил легкий поклон.

– До встречи, Джоан. И постарайся держаться подальше от уличных драк.

Она с облегчением проводила его взглядом, хотя и ощутила острый укол раскаяния: на несколько драгоценных минут этот странный человек дал ей возможность почувствовать себя маленькой девочкой, как когда-то давно, но они никогда больше не встретятся – она постарается этого не допустить.

Глава 2

Паж проводил Риза в приемный покой королевы Изабеллы. После трех дней ожидания он наконец-то получил аудиенцию.

Королева сидела в резном кресле. Одна из фрейлин колдовала над ее прической, заплетая в косы каштановые волосы и укладывая их венцом на голове. Все вокруг сияло великолепием: цветные испанские печные изразцы, замысловатые узоры ковров и фламандских гобеленов, украшенные драгоценными камнями серебряные кубки.

Ризу пришлось довольно долго ждать, но вот последняя золотая нить вплетена в тяжелые косы, еще один взгляд в зеркало, последние приготовления – и она готова принять его.

В ее взгляде чувствовалась спокойная уверенность женщины, которая решила пойти ва-банк и выиграла. Нельзя сказать, что королева не нравилась Ризу, но, к сожалению, она плохо разбиралась в людях. Вынужденное отречение ее супруга от престола три года назад возможно и спасло королевство от краха, как она и обещала, но нынешний ее избранник слишком амбициозен и корыстолюбив, чтобы стать хорошим правителем.

– Мне сказали, что вы каменщик и пришли осмотреть окно в моей здешней часовне. Еще мне сказали что в прошлом году вы руководили строительством в Виндзоре, – начала королева. – В моем поместье есть небольшой дом. Я хотела бы сделать к нему пристройку. Мастер Стивен порекомендовал вас как наиболее подходящего для такой работы человека.

– Очень любезно со стороны мастера Стивена.

«Довольно странно, ведь у мастера Стивена есть взрослый сын, который сделал бы эту работу не хуже», – размышлял Риз.

– Что ж, давайте обсудим, – она повернула голову. – Мортимер, ты присоединишься к нам?

В самом темном углу покоев возникло какое-то движение. Человек, изучавший за столом пергаментные свитки, поднялся и приблизился к креслу королевы.

Риз сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Да, он не испытывал неприязни к королеве, зато всеми силами души ненавидел Роджера Мортимера. Ненавидел чопорность и надменность этого человека, его лицо с очень тонкими губами, черной вьющейся бородой и мешками под глазами. Он презирал его за то, что тот не оправдал чаяний людей, когда-то помогавших ему захватить власть, за то, что злоупотреблял ею. Риз негодовал: ведь и он, Риз, тогда помогал ему достичь вершин власти.

Мортимер встал рядом с Изабеллой и положил руку ей на плечо. Королева положила свою ладонь сверху, пальцы их рук сплелись. Такой жест ясно показывал, насколько она привязана к этому человеку. Видимо, именно влиянием Мортимера объяснялся тот факт, что она до сих пор удерживала власть, которую уже давно должна была уступить своему сыну. Будучи зависимой от него, Изабелла перестала быть королевой, пекущейся прежде всего о благе своих подданных, а стала просто слабой и сумасбродной влюбленной женщиной.

– Этот домик в поместье слишком мал, – пояснила она. – Я планирую построить новый зал, который смог бы вместить мою свиту, а также новые покои. Вам придется поехать туда и посмотреть на то, что имеется на сегодняшний день, а затем обсудить со мной все детали. Но мне хочется, чтобы дом был готов как можно быстрее и мы смогли бы остановиться в нем во время путешествия к границе с Уэльсом.

Граница с Уэльсом, вотчина Мортимера. Этому проходимцу удалось оттяпать себе целую область, а Изабелла пожаловала ему титул графа.

Риз вырос на границе с Уэльсом. Единственным положительным моментом теперешней ситуации было то, что Мортимер вынужден оставаться здесь, вдалеке от своих владений, жители которых до сих пор не испытали на себе его жестокости.

– Где находится это поместье? – осмелился задать вопрос Риз.

– В Уэссексе.

– Имеется ли поблизости карьер? Если нет, цена построек значительно возрастет.

– От меня вряд ли можно ожидать ответов на подобные вопросы. Сами все увидите. Что же касается цены, то мы обсудим ее после вашего возвращения.

– А если после моего возвращения вы решите, что цена слишком высока?

Мортимер улыбнулся с высокомерным снисхождением.

– Вы беспокоитесь о том, что если наш проект не будет воплощен, то вы впустую потратите на поездку время и деньги? Не переживайте, вам хорошо заплатят за любую работу, которую вы для нас выполните.

В эту минуту Риз окончательно уверился, что не вопросы реконструкции дома являлись главной темой этой аудиенции.

Мортимер первым предпринял попытку расположить к себе Риза. Он задумчиво теребил подбородок.

– Вы меня знаете, и мне вы почему-то кажетесь знакомым. А-а, вспомнил! Вы тот самый каменщик, который служил посыльным королевы. Мы помним, вы нам очень тогда помогли, ведь, занимаясь своим ремеслом, вы по крупицам собирали важную информацию.

– Совсем немного. Прежде всего я каменщик.

– Свободный каменщик?

– Да. Я высекаю статуи, выполняю отделочные работы, а также занимаюсь вопросами строительства.

– Ваша гильдия одна из самых могущественных. До нас доходят слухи, что члены вашей гильдии лучше шерифов осведомлены о том, что происходит в королевстве.

– Наше ремесло связано с путешествиями, поэтому мы сплетничаем, как и все путешественники. Любому страннику известно то же, что и нам. Но вернемся к дому в вашем поместье. Когда вы хотите, чтобы я поехал и оценил объем предполагаемых работ?

– Это зависит от многого, не так ли? – сказала Изабелла.

– От чего же, Ваше Величество? Она недовольно вздохнула.

– Не притворяйся таким же тупым, как камни, которые ты обтесываешь. Мы хотим знать, о чем говорит народ, хотим знать все сплетни и слухи, которые до тебя дойдут. Нас окружают предатели, и мы должны знать об их планах все, чтобы предотвратить возможные неожиданности. Ты будешь делиться с нами всеми новостями, которые услышишь во время своих путешествий. Таким образом, ты поведаешь нам о настроениях знати во всех уголках нашей страны, ведь каменщикам, как ты сам сказал, все известно, они путешествуют всюду. Если будешь служить нам верой и правдой, получишь работу по реконструкции поместья и даже более того.

Так вот в чем дело! Откровенный подкуп!

– Более того… – эхом отозвался Мортимер. – На самом деле королева имеет в виду не просто реконструкцию, а постройку в поместье нового дворца. Она хочет, чтобы церковь учредила новую епархию с последующим строительством собора.

Отличный подкуп! Просто великолепный! Каждый каменщик мечтает стать строителем, а каждый строитель – зодчим. Но, так или иначе, каждый должен отрабатывать предоставленную возможность. Мортимер прекрасно знал, как продаются и покупаются люди. Неудивительно, что ему удалось приручить большую часть вельмож.

– Я очень сомневаюсь, что то, что я услышу, будет для вас новостью или вообще будет иметь какую-то ценность.

– Предоставь это решать нам. Такие вопросы более сложны, нежели может себе представить человек, подобный тебе.

Несмотря на подкуп, они в действительности не оставили Ризу выбора.

– Конечно, я сделаю все, что в моих силах.

После этих слов они позволили каменщику удалиться и стали что-то тихонько обсуждать. Толстая дверь захлопнулась, заглушив их шепот. Риз спустился в холл, ему было интересно, как долго он сможет делать вид, что собирает нужную информацию.

Он чуть было не прошел мимо.

В задумчивости Риз шагал по городским переулкам, уставившись под ноги. Проходя мимо площади, он краем глаза заметил толпу, собравшуюся, видимо, поглазеть, как будут наказывать какого-то несчастного, но это событие было настолько обыденным, что не привлекало его внимания.

Риз остановился на углу, чтобы купить груш. Расплачиваясь, случайно посмотрел в сторону перекрестка и заметил у колодок, в которые заключали провинившихся, знакомые светлые волосы и бледно-серое платье со следами вышивки. Голова и руки Джоан безжизненно повисли.

Риз посмотрел на солнце. Было уже за полдень, значит, девушка томилась здесь несколько часов. В сознании ли она?

Он продирался сквозь шумную толпу, пока не оказался рядом с ней. Колодки были установлены на помосте, так что его голова оказалась как раз на уровне ее колен. Уклоняясь от гнилых фруктов, которые летели со всех сторон, Риз наклонился и поднял предметы, сложенные у ее ног и указывавшие на причину наказания. Плитка.

Он осмотрел два осколка и понял, в чем дело. Плитка не была должным образом обожжена и, должно быть, раскрошилась, как только ее уложили. Джоан говорила, что пользуется печью плиточника, но сама плитку не изготавливает. Трудно было поверить в то, что женщине, которая так искусно лепила посуду и статуэтки, пришлось отвечать за работу какого-то нерадивого плиточника.

Риз поднял голову. Отсюда было хорошо видно ее лицо: Джоан была полна решимости. Риз отстранился, чтобы получше ее разглядеть, и девушка заметила его. Джоан зажмурилась, и в уголках ее прекрасных глаз появились слезы.

Он сделал шаг в сторону. Отсюда особенно отчетливо было видно, насколько она мала ростом, слишком мала для этих колодок: даже вытянувшись на цыпочках, она почти висела.

Внезапно к ней приблизился какой-то человек. Ухмыляясь, он, словно крыса, обошел вокруг нее, наслаждаясь беспомощностью жертвы. Подойдя сзади, он развязно дернул ее за юбку, и старая материя расползлась у него под рукой, словно была соткана из воздуха.

Теперь сквозь дыру просвечивала ее нога от бедра до ступни. Обрадованный удачей, человек набросился на девушку. Ослепленный приступом бешенства, Риз подскочил к нему и одним ударом опрокинул наглеца на землю.

Ее унижение еще больше завело разогретую толпу. Наиболее смелые подростки решили, что теперь можно будет вдоволь позабавиться. Насмехаясь и расхаживая кругами, они тоже пытались наброситься на девушку. Чтобы положить этому конец, Ризу даже пришлось столкнуть лбами двоих из них.

Он снова посмотрел ей в лицо. Слезы градом катились по щекам Джоан. Она была сломлена. Что ж, надо отдать ей должное, она держалась гораздо дольше других.

Риз снова отошел к женщине, торговавшей грушами.

– Сколько за все, вместе с корзиной?

Изумленная женщина назвала цену. Он заплатил и ринулся со своим приобретением в самую гущу толпы. Спрятав несколько плодов за пазуху, перевернул корзину, и груши посыпались прямо на землю.

Между зеваками сразу же завязалась драка за дармовое угощение. Пока они дрались, подбирая плоды, Риз взял корзину и, перевернув, поставил у ног Джоан. Затем, запрыгнув на помост, пододвинул корзину поближе.

– Встань на нее, ты станешь повыше, и тебе легче будет продержаться до заката.

Джоан попыталась, но едва смогла пошевелиться. Риз заботливо помог ей проделать эту нелегкую процедуру. Она облегченно вздохнула, но тут же застонала от боли.

Риз наклонился к ней поближе и предложил грушу.

– Ты можешь есть?

Она покачала головой и скорчилась от боли. Риз отодвинул веревку в сторону и увидел то, что причиняло ей боль – уродливый багровый рубец от веревки опоясывал шею. Если бы она забылась или потеряла равновесие, то умерла бы от удушья. Смертный приговор не был целью наказания, но время от времени осужденные умирали таким образом.

Он обошел ее сзади и соединил вместе обрывки платья.

– Я останусь здесь, Джоан. Никто больше не посмеет к тебе прикоснуться, никто не обидит тебя. Скоро все закончится.

Ее плечи вздрогнули, и он услышал звук приглушенных рыданий, они эхом отдавались в его груди. Как же ему хотелось остаться стоять здесь, закрывая ее от взглядов зевак! Но это было запрещено. Справедливый или нет, приговор приводился в исполнение, и она должна была полностью отбыть наказание. Он погладил ее по спине, стараясь хоть немного успокоить, но Джоан только сильнее расплакалась.

– Держись, дорогая. Я буду рядом, внизу, ты сможешь меня видеть.

Он спрыгнул с помоста и встал перед ней. Скрестив руки на груди и оглядываясь по сторонам, он стоял как часовой, охраняя покой несчастной женщины.

Джоан была сломлена, сломлена его добротой. Она успешно боролось с унижением и болью, собрав в кулак всю свою гордость и злость, но устоять перед добротой не смогла. Риз позволил ей быть слабой, и она не выдержала.

Джоан все время видела его голову и спину. Риз просто стоял и ждал, словно у него не было никаких других дел. Время от времени он поворачивался, озабоченно проверяя, как она себя чувствует, взглядом подбадривал ее.

Глотать было больно, но, по крайней мере, не нужно теперь бороться за каждый вдох. Ей казалось, что тело настолько сильно растянуто, что вряд ли когда-нибудь вернется в нормальное состояние.

У ног Джоан лежали осколки плитки, из-за которых она и оказалась здесь. Это была не ее вина. В тот день, когда плитка обжигалась, за печью присматривал Джордж. Он был пьян, но не настолько, чтобы проспать целый день, как это обычно случалось. Время от времени ему нравилось выдавать себя за великого мастера. Обычно она придумывала вескую причину, по которой не стоило продавать испорченную продукцию, но в этот раз он все-таки умудрился продать свой товар.

Джордж наверняка знал, что плитка недостаточно хороша. Вот почему так настаивал на том, чтобы Джоан взяла эту партию – ей, а не ему пришлось бы разбираться с покупателями.

Оживление внизу насторожило девушку. Каменщик уходил. Она не могла его упрекнуть, он и так простоял несколько часов. Приподняв голову, она посмотрела ему вслед. Волей-неволей ее взгляд упал на толпу. Люди сновали туда-сюда, останавливаясь, чтобы насладиться зрелищем, но никто не задерживался надолго, на перекрестке было слишком жарко. Волосы Джоан еще больше выгорели на солнце, а к длинному списку пыток добавилась еще одна – жажда.

Уход ее защитника совершенно опустошил девушку. Сердце отчаянно сжималось, она пытаясь собрать остатки воли, но в истерзанном теле не было места ничему, кроме слабости. Что с ней сделают, когда спустят отсюда? Просто бросят на помосте или вышвырнут вон из города? Она была уверена, что будет не в состоянии идти, более того, даже не знала, сможет ли ползти.

Джоан смотрела на осколки плитки сквозь застилавшую глаза пелену слез и проклинала Джорджа. Слабая вспышка гнева придала ей сил. Надеясь на чудо, она молилась, чтобы чувства не покинули ее, господь помог выстоять, но все же на мгновение забыла, где находится.

Как ты осмелился обидеть меня? Как осмелился прикоснуться ко мне? Мой отец об этом узнает. Мой муж убьет тебя…

Кто-то дотронулся до ее плеча. В полузабытьи она повернула голову, готовая кусаться и отбиваться до последнего. Но через мгновение черная ярость улетучилась, и Джоан поняла, что находится в колодках и смотрит на каменщика. Он снова стоял рядом и держал в руках чашку.

Риз обеспокоенно посмотрел ей в глаза и поднес чашку к ее лицу.

– От жары ты теряешь сознание. Наклонись и попробуй отпить сколько сможешь. Чашка наполнена до краев, у тебя должно получиться.

Это был эль, не вода. Она пролила гораздо больше, чем выпила, но немного освежающей влаги все же попало в горло.

– Закрой глаза.

Джоан послушалась и почувствовала, как оставшийся эль вылился на ее голову.

– Фонтан слишком далеко, это должно подойти. Солнце уже заходит, Джоан. Потерпи еще немного.

Она не была уверена, сможет ли терпеть. Как ей хотелось, чтобы все закончилось сию же минуту!

Но оказалось, что Риз не оставил ей выбора. Он встал на прежнее место у ее ног, повернувшись к ней лицом. Разговаривая с ней так, словно они вели светскую беседу за столом, начал рассказывать ей старые легенды. К тому моменту, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, а эль высох на ее волосах, только его голос удерживал ее в этом мире, вернее, очень маленьком мирке, в котором существовали только они двое.

Сумерки. Живительная прохлада.

Незаметно опустел перекресток. Два человека поднялись по ступеням на помост. Один из них повернул ключ в замке колодок, и тяжелый деревянный рычаг просвистел над ее головой.

Джоан попыталась пошевелиться. Безуспешно. Попыталась распрямить плечи и почувствовала такую боль, словно со всего маху ударилась о камень.

Крепкие руки обхватили ее за талию. Она обмякла и начала падать, но эти же руки удержали ее, не дав упасть на помост.

– К чему так переживать из-за какой-то подзаборной шлюхи, мастер Риз? – донесся приглушенный голос надзирателя. – Бросьте ее. Кто-нибудь из родственников позаботится о ней.

– Никто не придет. Я сам позабочусь о том, чтобы с ней ничего не произошло.

– Воля ваша, делайте, как знаете, но есть и более простые способы попасть в рай.

– Может и так.

Все тело Джоан невыносимо болело. Ей было так больно, что его руки у нее под мышками и коленями казались ей железными тисками. Каждый поворот головы причинял невыносимую боль.

Ступеньки, потом темнота. Тишина, только звук его шагов.

– Ты проснулась, Джоан?

– Да.

Она не слышала своих собственных слов и была не совсем уверена, что не спит. Мелькавшие дома казались темными неясными силуэтами.

– У тебя есть какие-нибудь родственники, кроме брата? Друзья в городе?

Пересилив себя, она отрицательно покачала головой.

– Тогда я отнесу тебя к себе домой. Там ты сможешь прийти в себя.

Джоан проваливалась в небытие. Она смутно чувствовала руки Риза, его грудь, дыхание, ритм шагов.

Огни. Один, два, три, еще… Огни загорались прямо у нее перед глазами. Запах топленого жира начал приводить ее в чувство.

Джоан различила черты лица Риза в мерцании свечей, когда он наклонился, чтобы зажечь последнюю. В этом свете он казался еще красивее, чем раньше. Она смогла рассмотреть помещение – большая кухня, очень чистая, опрятная.

Риз посадил ее на скамью у очага, придвинул к ней стол, на котором горели свечи, принес чашку и кусок хлеба.

– Здесь немного эля. Попробуй выпить и поесть. Размочи хлеб, если горло болит слишком сильно.

Казалось, что рука налилась свинцом, но Джоан медленно потянулась, взяла чашку, положила хлеб на колени.

Риз снял тунику и, подойдя к одной из ниш в стене, выкатил оттуда высокую ванну и поставил ее поближе к очагу.

Джоан понемногу откусывала размоченный в эле хлеб и наблюдала за уверенными движениями его стройного тела.

Все это время Риз уговаривал ее поесть еще. Он развел огонь и выйдя через заднюю дверь, вернулся через некоторое время с двумя ведрами воды. Каменщик продолжал носить воду, пока ванна наполовину не наполнилась Последние ведра с водой он поставил греться на огонь.

– Теперь можешь говорить? Горло еще болит? – спросил он, наливая себе в кружку эля.

– Немного, – отозвалась Джоан хриплым шепотом и слабым жестом указала на ванну. – Для меня?

– Да.

Это означало, что нужно будет сдвинуться с места. Только не это!

– Никто не знает о больном теле больше, чем каменщики. Завтра утром ты будешь благодарить меня. И еще. Не обижайся, но после гнилых фруктов, что в тебя кидали, и эля, который я вылил тебе на голову, от тебя ужасно пахнет.

– Ты думаешь, от меня? А я думала, это от тебя.

Риз рассмеялся. Похоже, ему понравилась ее попытка пошутить. Успокоившись, он склонился над очагом и посмотрел на нее.

– Я не знал, что ты еще и плитку обжигаешь.

Она почувствовала, что должна объяснить ему что к чему, но постаралась ответить уклончиво. Хлеб и эль восстановили ее силы настолько, чтобы помнить: с этим человеком необходимо соблюдать осторожность.

– Я работаю на плиточника. Это была его плитка, не моя.

К ее глубокому разочарованию это было все, что Риз хотел услышать.

– За рекой? Мастерские старого Ника неподалеку от Саутуорка? Я знаю этот товар. Строители доверяли отцу, но не покупают у сына.

– Товар все еще качественный, если Джордж пьян в стельку, спокойно спит и не мешает. Но бывает и так, что судьба не столь благосклонна. Он нетерпелив и не выдерживает плитку в печи столько, сколько необходимо.

– Поэтому тебе пришлось отдуваться вместо Джорджа за его «художества». Как ты можешь работать на такого человека?

– Когда я начинала, был жив его отец. Ник учил меня ремеслу. Когда Джордж унаследовал мастерские, я стала работать с ним.

– И заодно обжигала там свои статуэтки и горшки. Ты лепишь из его глины? Используешь ее для своих поделок?

Она слишком устала, чтобы проявлять какие бы то ни было эмоции, но предположение Риза задело ее за живое.

– Я управляю мастерскими. Если бы не я, у Джорджа Тайлера не было бы ни гроша. Ему нечего было бы просаживать в тавернах и борделях, где, надо отметить, он пропадает целыми днями. Да, я стараюсь выжить и использую отходы. Ты собираешься обвинить меня в воровстве? Что ж, наказание будет быстрым, я и почувствовать ничего не успею. После того что я пережила сегодня, это будет только облегчением.

– Очень сомневаюсь, что Джордж платит тебе столько, сколько ты действительно заслуживаешь. Но если ты придумала, каким образом скомпенсировать свои издержки, это не мое дело.

Его вежливое согласие не успокоило ее. Она уже жалела, что рассказала ему об этой стороне своей жизни. Джоан убеждала себя, что берет у Джорджа взаймы глину и дрова для печи, но в глубине души, конечно же, знала – это не что иное, как воровство. Наверняка Риз осуждал ее за это. Ей вдруг стало невыносимо больно при мысли о том, что он считает ее воровкой, настолько больно, что это ранило ее самолюбие сильнее, чем сегодняшнее наказание. Умом она понимала, что не было причин для такой бурной реакции. Если Риз работал на Мортимера, он и сам, наверняка, был не без греха, – но это почему-то не помогало.

Она поставила чашку на стол.

– Мне пора идти. Я уже чувствую себя гораздо лучше. Джоан, пошатываясь, встала на ноги, но он тут же бросился к ней и ласково усадил обратно.

– Ты останешься. Поешь, выкупаешься, отдохнешь, а потом отправишься домой.

– Твоя жена вряд ли одобрит такое проявление милосердия. Когда она услышит обо мне, то подумает, что ты осквернил ее благочестивый дом.

Риз поднял ведра и вылил их содержимое в ванну. Облако пара окутало ее, и этого оказалось достаточно, чтобы сломить сопротивление. Джоан показалось, что она слышит, как каждая клеточка ее тела умоляет об очищении. Как же давно она не принимала горячей ванны!

– Еще раз благодарю тебя, – произнесла она. – Это не единственные слова, которые я знаю, но как я еще могу выразить тебе свою благодарность? Поверь мне, она безгранична. Спасибо, что ты так добр.

Он подошел к полке и открыл старую шкатулку.

– Не думай обо мне лучше, чем я есть на самом деле. Кстати, я не женат.

С куском мыла в руках он вернулся к ванне.

– Кроме меня здесь нет никого, кто помог бы тебе принять ванну.

Мысль о Ризе, как о благородном бескорыстном защитнике, улетучилась в мгновение ока. Что-то в нем насторожило ее даже больше, чем слова. Джоан вдруг почувствовала, что они просто мужчина и женщина, которые по воле судьбы оказались вдвоем ночью в пустом доме. К своему глубокому изумлению она поняла, что он как мужчина совсем не был ей неприятен, как многие другие, например лакей Мортимера, скорее, наоборот. Она вся дрожала, но не от страха или отвращения, а от волнения.

– Надеюсь, тебе чуждо чувство ложной скромности.

– Я достаточно скромна, чтобы не позволить тебе помогать мне в столь интимном деле.

– Но я не вижу иного способа.

– Если другого способа нет, я вовсе не буду купаться.

– Но если ты не выкупаешься сейчас, все твое тело будет еще очень долго болеть.

– Ну что ж, тогда я справлюсь сама.

– Очевидно, к тебе возвращаются силы. Ты уверена, что справишься без посторонней помощи?

– Да. Оставь меня, пожалуйста, одну.

Он подошел к сундуку, извлек оттуда полотенце и вместе с куском мыла положил на скамью.

– Я буду в саду. Позови меня, когда закончишь. Может, ты сможешь выкупаться самостоятельно, но уж лестницу тебе в одиночку не преодолеть, это точно.

– Лестницу?

– Да, ту, что ведет в комнату, где ты сможешь выспаться. Вряд ли мне придет в голову отнести тебя ночью к плиточным мастерским, а если ты попытаешься идти сама, то едва ли доберешься до улицы.

– Но я не могу остаться.

Он лишь улыбнулся в ответ.

– Я не собираюсь тебя совращать, Джоан. К тому же какая от этого радость, если ты настолько больна, что не можешь даже самостоятельно передвигаться?

С этими словами он вышел за дверь.

Этот человек, должно быть, считает, что она наивная дурочка. Всем известно, что мужчины не особенно разборчивы и способны получить удовольствие, даже если женщина едва жива. Она немного посидит в горячей воде, а затем пойдет домой, за реку. И думать тут не о чем, не оставаться же ей здесь на всю ночь.

Джоан медленно поднялась. Тупая боль в ногах сразу же дала о себе знать, но, тем не менее, девушка смогла устоять.

Платье было зашнуровано на спине. Джоан попыталась дотянуться до узла, но руки, затекшие от колодок, отказывались слушаться. Ей едва удалось вытянуть их по бокам.

Это было просто смешно. Какая нелепость: ее разум оказался гораздо более стойким, чем тело! Раздраженная собственной беспомощностью, она прилагала неимоверные усилия, чтобы заставить руки двигаться.

Что-то внутри нее напряглось, задрожало и выстрелило острой болью. На мгновение в глазах потемнело, и, падая, она плечом ударилась о стенку камина. Соскользнув по стене, она опустилась на скамью и замерла, ожидая, когда прояснится в голове.

Поразмыслив о своем положении, Джоан глубоко вздохнула: ну что ж, видимо, ей придется поступиться своей гордостью. Она постаралась как можно громче выкрикнуть его имя, но голос был охрипшим и слабым.

Риз тотчас же вошел, держа в руках еще два наполненных водой ведра. Конечно же, он знал, что у нее ничего не получится, и поджидал у двери.

Поставив ведра с водой у камина, он подошел, сел рядом с девушкой и, не говоря ни слова, начал раздевать ее.

Глава 3

Риз потянул за завязки ее платья. Наверное, прежде шнуровка была сделана из серебристых лент, но теперь платье на спине скрепляли грубые кожаные шнурки.

Он попытался оставаться равнодушным, но это оказалось ему не под силу. Ее плачевное состояние и внезапная покорность затронули струны его сердца, пробудив в нем особую нежность к этой гордой девушке. И все же, несмотря на это, раздевая ее, он с трудом сдерживал охватившее его волнение.

Джоан тоже пыталась оставаться безразличной. На ее лице застыло строгое, несколько отстраненное выражение, и все же ее смущение было очевидным… и возбуждающим.

В том, как она подставила ему спину, чувствовалась привычка. Он догадался, что не был первым мужчиной, которому она позволила себя раздеть, но это его нисколько не удивило. На вид ей было чуть больше двадцати. Редкая женщина, дожив до такого возраста, не имеет в своем прошлом по крайней мере одного мужчину.

Риз решил оставить на ней сорочку, чтобы сохранить хотя бы иллюзию благопристойности, но, когда блеклая ткань распахнулась, оказалось, что под ней ничего нет: от шеи до впадинки у основания позвоночника просвечивалась полоска кремовой кожи.

– Дай мне полотенце, – сказала Джоан строго.

Он подчинился. Отвернувшись, она спустила платье с плеч и, развернув полотно, прикрыла им грудь, а перед его взором предстала изящная узкая и гибкая спина с крепкими мышцами, свидетельствовавшими о регулярных занятиях физическим трудом. Спина восхитительно сужалась к талии, а затем выгибалась у бедер. Складки платья скрывали дальнейшие изгибы этих линий.

Риз встал и помог ей подняться. Изодранное платье соскользнуло вниз, и при его плавном падении обнажилось все остальное – узкая талия, округлые ягодицы и стройные бедра.

Когда при свете свечи ее красота предстала пред ним во всем своем великолепии, дыхание его сбилось, во рту пересохло. Надзиратель был прав: есть более простые способы попасть в рай.

Прижав полотенце к груди, она быстро повернулась. Тонкая ткань очерчивала изгибы ее тела, едва прикрывая верхнюю часть бедер. Полная нагота вряд ли была бы более эротичной.

Джоан подняла на Риза настороженный взгляд, чувствуя себя совершенно беззащитной перед этим сильным мужчиной. Но в обращенных к нему глазах читался не страх и тем более не равнодушие, о чем-то другом говорил ее взгляд, смущение, неуловимый трепет губ. Он достаточно хорошо знал женщин, чтобы понять тайный смысл этих знаков. Он был ей небезразличен.

Это сильно осложняло дело. Риз с огромным трудом сдержал желание погладить рукою изгиб ее тела. Вместо этого он взял восхитительное в своей наготе тело на руки.

– Тебе нечего бояться. Я не могу запретить себе чувствовать, но обещаю ничего не предпринимать без твоего согласия, – он хотел быть честным с ней.

Джоан потянула полотенце, пытаясь скрыть под ним как можно больше.

– Потому что тогда ты перестанешь быть добрым самаритянином?

– Да, и еще потому, что от тебя до сих пор плохо пахнет. – Он поднес ее к ванне. – Тебе придется отбросить полотенце. Оно нам еще понадобится сухим.

– А второго у тебя нет?

– К сожалению, это единственное.

– В таком случае закрой глаза.

Он покорно выполнил ее приказание.

– А теперь опусти меня, только не смотри.

– Не думаю, что…

– Опусти меня, а потом встань за спиной.

– Я попытаюсь, но тебе придется сесть на дно, а ванна достаточно глубока. Спокойнее… ты не такая уж легкая, а делать это вслепую… не смей… черт!

Как только тела Джоан коснулась вода, она попыталась освободиться. В последовавшей за этим неуклюжей схватке она одержала победу: ушла под воду, оставив в его руках только воздух. Это нарушило равновесие его тела, и он, качнувшись, уперся руками о дно ванны.

Вода доходила ему до подмышек, а прелестная грудь была всего лишь на расстоянии вытянутой руки, мягкая, округлая, умеренно полная. Соски были розовыми, как у всех белокурых женщин, розовыми и твердыми. Он не стал притворяться, что ничего не заметил.

Джоан тотчас же обхватила себя руками и погрузилась в воду, так что грудь ее исчезла в темноватой воде. Огонь открывал взору призрачные расплывчатые формы, но и этого оказалось достаточно, чтобы кровь у него взыграла.

– Пожалуйста, встань сзади.

Вода каплями стекала с его насквозь промокшей рубашки, оставляя лужицы на половицах. Недолго думая, он освободился от холодившей теперь одежды, и, достав ковш и чистую тряпку, встал на колени за этой прекрасной спиной.

– Оставь. Я смогу сделать это сама.

Риз пропустил ее слова мимо ушей. Конечно же, ее гордость не позволяла принять его помощь. Зачерпнув ковшом воду, он вылил ее на голову Джоан.

Девушка расплела свою длинную косу, и он помог ей намылить волосы. Они были густыми и тяжелыми и, чтобы вымыть их, требовалось внимание и время. От мыла вода в ванне стала мутной, наконец полностью скрыв ее тело, за исключением верхней части спины, волнующей линии плеч и шеи, выглядывающих из воды согнутых колен с отражавшимися на них язычками пламени.

Джоан начала намыливать свое измученное тело. Когда она делала движения руками, боль отзывалась во всем теле, но он не пытался помочь ей – знал, она не позволит. Пожалуй, это и к лучшему – гладить эти руки и ноги даже ради того, чтобы помыть, – идея не из лучших.

Риз пододвинул поближе ведро с горячей водой, сделал из тряпки теплую мокрую подушечку, прижал к ее шее.

Джоан вздрогнула и отпрянула от обжигающего тепла, но вскоре испуг сменился успокоением, и он почувствовал, как расслабились под его рукой и медленно опустились плечи, голова склонилась набок.

– Ты сказала, что у тебя никого нет, Джоан. Ты вдова?

– Не совсем. Я была обручена, но жених умер.

– Ты решила больше не выходить замуж?

– Я не занималась поисками мужа. Брак может стать помехой для человека, у которого есть цель.

Риз понял, что она имела в виду. Он сам избегал этого, потому что и у него была цель. Однако слышать такие слова от женщины было довольно странно. Ему стало любопытно, какая же цель заставила ее отказаться от нормальной жизни?

Риз приготовил еще одну горячую подушечку, но на этот раз приложил компресс к спине чуть пониже плеч, как раз в том месте, где кандалы впивались в тело сильнее всего. Легкий стон вырвался из ее груди, и звучал он как стон удовлетворенной женщины.

Он откинул мокрые пряди волос в сторону, собираясь приложить компресс левее.

– Как ты оказалась в Лондоне?

Прикрывшись руками крест-накрест на случай, если он вздумает подглядывать, она вынырнула из воды, чтобы ему было удобнее.

– Мои родные умерли, все, кроме Марка. А сюда мы приехали потому, что несколькими годами раньше я познакомилась с Ником Тайлером. Он приезжал класть плитку в одно загородное поместье, там мы раньше жили, и разрешал мне играть с глиной. Я надеялась, что со временем он предложит мне работу. Еще тогда он говорил, что у меня есть к этому способности. – Она пожала плечами. – Больше мне некуда было податься.

– Где ты жила?

– На западе королевства, почти на границе.

– Так значит, кроме тяги в созданию статуй, между нами еще много общего – моя семья тоже родом оттуда. Ты пересекла всю Англию? Для женщины и мальчика, путешествующих вдвоем, это долгий путь.

– Когда я собралась в дорогу, то и не представляла, насколько она будет нелегкой и длинной. Нам потребовалось три месяца и все мои сбережения, чтобы преодолеть это расстояние, но Ник взял меня на работу, так что наше путешествие не было напрасным.

Преодолеть в одиночку расстояние от западных границ до Лондона, да еще с младшим братом на руках! Риз был потрясен. Ему тоже пришлось проделать этот путь, когда ему было примерно столько же лет, сколько сейчас Марку, но он был под защитой отца и у них было достаточно средств, чтобы позволить себе ночевать на постоялых дворах. Однако даже при этом дорога была трудной, а порой и опасной. Их заставила пуститься в путь надвигающаяся вполне реальная опасность; таким образом они стремились обрести свободу и избежать нависшей над ними беды – и только это оправдывало такое рискованное предприятие. Вряд ли ему пришло бы в голову проделать этот путь, чтобы найти работу в мастерской плиточника.

Риз приложил компресс сбоку и прижал к ребрам под мышкой. Кончики пальцев задели мягкую припухлость ее груди. Джоан застыла, протестуя, но живительное тепло так чудно помогало справиться с болью, что она смирилась с этим маленьким неудобством.

– Когда я был еще подмастерьем, такие компрессы научила меня ставить жена моего мастера, – пояснил он. – Через несколько лет мое тело привыкло к работе и необходимость в этом отпала, а если я получал серьезную травму, она лечила меня еще и так, – Риз положил пальцы на плечи девушки и сделал несколько сильных круговых движений, массируя мышцы.

Тело Джоан выгнулось от боли.

– Ой, как больно!

– Потерпи немного сейчас, и ты избавишься от боли завтра. Сиди спокойно.

Она согласилась и не пожалела. Постепенно напряженные мышцы расслабились, тело ее обмякло, голова опустилась на колени.

Наверняка такая процедура помогла бы ее ногам и рукам, но она ни за что не позволила бы ему массажировать эти части ее прекрасного тела. Сладкое видение пронзило Риза – он представил ее обнаженной, лежащей на кровати, в то время как он неторопливо разминает мышцы ее тела.

– Какой хороший дом, – похвалила Джоан его жилище, стараясь отвлечь их обоих от невольно возникавших грешных мыслей. – Просторнее, чем большинство домов в городе.

– Ты хочешь сказать, слишком просторный для одного. Несколько лет назад мне удалось заработать приличную сумму денег, и я решил вложить их в землю – так многие делают. Я построил этот дом для того, чтобы потом продать его.

– Но не сделал этого?

– Думаю, когда-нибудь я так и сделаю. Здесь очень удобно: во дворе есть колодец, а к дому примыкает большой сад, в котором я могу работать. Я привык к этой роскоши. Это первый городской дом, который я самостоятельно спланировал, это мое детище, и я привязался к нему.

Она подняла голову и постаралась повнимательнее рассмотреть кухню.

– Здесь все сделано твоими руками?

– Не совсем так, только работа с камнем.

– Но ты делал проект? Ты руководил строительством?

– В течение нескольких лет я был подручным у мастера, а к тому времени, как купил эту землю, сам получил статус мастера-строителя.

Джоан повернулась, чтобы взглянуть ему в глаза. При этом лицо ее исказила гримаса боли, но это не остановило ее. Как не остановило и то, что скрещенные руки теперь едва прикрывали грудь.

– Так вот как ты служишь Мортимеру и королеве?! Ты их мастер-строитель?

Ее голубые глаза сверкали гневом. Тон был таким же негодующе обвинительным, как и три дня назад, когда он провожал ее до городских ворот.

– Я служу короне.

– Это тебе только кажется, но на самом деле ты служишь именно им, ты потакаешь их прихотям, спешишь выполнить все их капризы.

– Может быть, со стороны это так и выглядит, но…

– Они растрачивают богатства королевства, стремясь удовлетворить все свои желания, тратят тысячи на праздники и развлечения, а ты помогаешь им в этих сумасбродствах?

– Короне служит очень много каменщиков. У меня было всего несколько заказов, и они вовсе не были сумасбродными.

– Но ты надеешься на большее?

Ее воинственность начала выводить его из себя.

– Это мое ремесло, этим я зарабатываю на хлеб. Да, я надеюсь на лучшие заказы.

Но что-то в ее словах задело его за живое, и он почувствовал себя оскорбленным. Мало ему того, что в глубине души он сам мучился от своего выбора; не хватало еще, чтобы эта женщина заставила его оправдываться.

Однако Джоан и не думала униматься.

– Тогда, три дня назад, ты сказал мне, что не строил крепостных стен, но однажды наступит такой день, когда тебя попросят это сделать, не так ли? Не вырезать узоры, не высекать статуи из камня, а создавать сторожевые башни и разрабатывать планы фортификационных сооружений? Когда Мортимер присваивает себе чье-то поместье, он вызывает одного из своих строителей и приказывает ему восстановить укрепления, которые только вчера его солдаты разрушили во время штурма. В один прекрасный день таким строителем станешь и ты, не так ли?

– Сомневаюсь. Я не принадлежу к его фаворитам.

– Ты успокаиваешь себя, но в глубине души знаешь, что такой день настанет. Ты слишком молод для мастера, а это означает, что ты более искусен, чем другие. Когда речь идет о стенах, поддерживающих власть, мастерство – вот что имеет значение.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Мастерство в этом мире не имеет практически никакого значения.

Она взглянула на него, презрительно усмехаясь.

– Я считаю, что в глубине души ты уже сделал свой выбор. Ты сделаешь все, что тебя попросят, если, конечно, за это хорошо заплатят, а оправдаешь свои поступки тем, что просто оттачиваешь свое мастерство. Вероятно, ты утешаешь себя мыслью о том, что твои действия не имеют значения, ведь нельзя одним благородным поступком положить конец несправедливости.

Ее самоуверенность и напыщенный тон чертовски возмутили его. Риз разозлился не на шутку.

– Если я и рассуждаю подобным образом, то лишь потому, что так оно и есть. Я каменщик, женщина, не рыцарь и не барон, а каменщики всего лишь возводят дома, в то время как иные дерутся за власть и стараются поделить между собой мир.

– Каменщики – это люди, которые возводят стены вокруг крепостей, они участвуют в создании осадных машин. Пусть сами они и не сражаются с мечом в руках, но откажись они помогать недовольным своим положением амбициозным рыцарям, баронам, графьям – может быть, не было бы ни войн, ни борьбы за власть.

– Тебя разъедает далеко не праведный гнев оттого, что ты не в силах изменить обстоятельства. Как многие невежественные люди, ты смотришь на мир слишком просто и, высказывая свои глупые мысли, слишком самонадеянно считаешь, что только тебе открылась истина.

– Я не настолько невежественна и глупа, чтобы не разглядеть в человеке лакея.

– Не знаю, что уж ты там видишь, но сейчас перед тобой мужчина, который уже жалеет о своем порыве милосердия и в ярости от того, что вынужден выслушивать оскорбления в своем собственном доме. Не вини меня за несправедливость, царящую в этом королевстве. Если ты думаешь, что каменщик может хоть что-то изменить, то сильно ошибаешься.

– Любой, у кого есть ум, отвага и честь, может что-то изменить. Каменщики, крестьяне и даже…

– …даже плиточники? Если ты в это веришь, то глубоко заблуждаешься. Ты просто наивная дура и мечтательница.

Джоан вспыхнула, словно он влепил ей пощечину.

– Лучше быть дурой, чем добровольно оставаться жертвой! Лучше мечта, питающая надежду, чем покорность, лишающая воли!

Она была сильно возбуждена, казалась доведенной до отчаяния. В ее словах звучал упрек, но не только, в них было что-то еще, словно она пыталась высказать свои потаенные мысли вслух, формулируя их скорее для себя, чем для того, чтобы оскорбить Риза. Но при этом ее слова все-таки были оскорбительны, порождая в нем протест и ярость.

Надо отметить, что это была не только ярость: в продолжение всего спора к ней примешивалось еще и острое желание.

Риз хотел заставить замолчать эту дерзкую, неблагодарную женщину, которая бросала ему в лицо обвинения, сама не вполне понимая, насколько это ранит его. Но не ладонью или словом он хотел остановить ее, а поцелуем. Риз хотел сжать в своих объятиях это трепещущее от мятежной страсти тело и превратить огненные язычки негодования в ее глазах в чистое открытое пламя любви.

Когда Джоан, разгоряченная спором, зло уставилась на него, в его голове возникло видение: он силой овладевает ею. То, что в пылу спора она забыла о своей наготе, лишь усугубляло положение. Отчетливо видимые очертания груди и бедер только распаляли его воображение. Горячечная, бурлящая фантазия вот-вот готова была одержать верх над самообладанием, чего прежде с ним никогда не случалось даже во время физической близости. Вызов, ярость во взгляде девушки еще сильнее распаляли его желание, он сдерживал себя из последних сил. Риз должен был либо подчиниться своему порыву и осуществить его, либо уйти.

Он был в ярости, но какое ей до этого дело?!

Джоан вся кипела от негодования. Как он посмел назвать ее дурой! Что этот каменщик может знать о ней и ее мечтах?! Ему ли понять ее? Конечно, до тех пор пока его счета оплачиваются, в мире не существует такой несправедливости, с которой он стал бы бороться.

Риз смотрел на нее молча, а в ушах эхом звучали ее гневные слова. Он не отводил от нее взгляд так долго, что она вдруг поняла: черты его лица искажены не только яростью, а блеск в глазах появился не только от гнева. Взгляд Риза скользил по ее телу, и она внезапно осознала, что он видит. В запале она совсем забыла о своей наготе, но он, конечно же, не забыл.

Риз хотел прикоснуться к ней, прикоснуться, обуреваемый яростью и желанием. Джоан прочла это в его синих глазах.

Прекрасно. Пусть так и будет. Тогда она сможет ударить его. Ах, как ей этого хотелось! Это помогло бы ей прогнать прочь сомнения, которые внезапно проснулись в ней под влиянием его жестоких слов. Сомнения, которые жили в ее сердце, но от которых она пыталась отмахнуться, чтобы не потерять смысл жизни.

Риз поднялся с места. Затаив дыхание, она напряглась.

Но он не прикоснулся к ней, просто встал, чтобы снять с огня последнее ведро. Вылив парующую воду в ванну, он поспешно вышел из комнаты.

Джоан собралась с мыслями и, успокаивая себя, погрузилась в воду. Последнее ведро сделало ванну снова восхитительно теплой и расслабило ее тело и душу.

Она не смогла бы насладиться купанием по-настоящему, если бы он остался. Она вспоминала его изменившийся взгляд; в его поведении явно что-то было не так. Ее тело могло бы расслабиться под его пальцами, вновь ожить под компрессами, но, пока он стоял на коленях за ее спиной, осознание его близости напрягало ее, и она ничего не могла с этим поделать.

Он не прикоснулся к ней, но хотел это сделать. Не только сейчас, а с того самого момента, как принес ее в этот дом. Нет, с того самого момента, как заговорил с ней. Его желание было таким же осязаемым, плотным, как пар, идущий от ванны.

Вода стала остывать. Дрожь пробежала по ее телу от макушки до кончиков пальцев. Настало время покинуть этот дом.

Ноги больше не казались отделенными от тела – пожалуй, она сможет идти. Опираясь о края ванны, Джоан попробовала встать, осторожно поставила ногу на пол. Наклонившись, чтобы взять полотенце, она едва не упала, но, сконцентрировав на этом все свои силы, с трудом удерживая равновесие, быстро вытерлась.

Теперь она могла идти, пусть медленно, неуклюже, но зато без посторонней помощи. Доковыляв до скамьи и опершись на нее, Джоан нагнулась за платьем, подняла оскверненный, разодранный в клочья наряд – он источал аромат гнилых фруктов и кислого эля. В том месте, где Риз связал части разорванной юбки, торчал безобразный узел. Штопкой здесь дела не поправишь, да и стирка в реке, пожалуй, не исправит положения.

Конечно, в этом платье она была похожа на расфуфыренную дуру: нищенка в своих лучших лохмотьях. Но это ее единственное платье. Было. А теперь и его нет. Придется покупать новое, а это значит, что придется потратить один из так тяжело доставшихся ей шиллингов, а взамен она получит всего лишь еще одни лохмотья.

Это так расстроило ее, что пришлось плотнее сжать губы, чтобы не расплакаться. Не для того она отказывала себе во всем, недоедала, ходила в лохмотьях, надрывалась, словно последняя грешница в аду. Джоан откладывала каждый пенс, прятала в узелок каждый шиллинг, но не для того, чтобы покупать наряды. Деньги нужны были ей для другой цели – для осуществления заветной мечты. Но только мечта так и оставалась недостижимой, как бы она ни старалась. Необходимость выживать мешала ее замыслу.

Наивная дура и мечтательница. Слова Риза эхом отзывались в ушах, разочарование и ярость снова охватила ее. Джоан смахнула слезы обиды с длинных ресниц.

Мечтать о справедливости – это совсем не глупость. Когда-нибудь она добьется того, что справедливость восторжествует, хотя бы в их с Марком жизни; виновные будут наказаны. Она осуществит свою мечту, соберет достаточное количество денег, чтобы нанять воина, который будет сражаться за нее, пошлет храброго рыцаря, чтобы тот отомстил за нанесенную им с Марком обиду, возможно, даже помог вернуть им ту жизнь, которая была у них украдена. Она обязательно сделает это или умрет.

Джоан отбросила в сторону полотенце и, развернув платье, уже собиралась надеть его, но отблески огня камина сверкнули на кое-где сохранившихся золотых стежках вышивки и она замерла, изумленно уставившись на это странное сумеречное сияние. Воинственность как-то сразу улетучилась, и чело ее окутала глубокая печаль.

Перед ее затуманившимся взором крохотные стежки расплывались и таяли. В прошлой жизни этот некогда великолепный наряд был расшит на плечах узорами из вьющихся стеблей плюща. Цвет крыла сизой голубки делал платье неповторимо прекрасным и при этом совершенно непрактичным, впрочем, как и подобает подвенечному наряду.

Теперь оно было испачкано и изорвано в клочья, как и жизнь, которую оно символизировало. Видимо, в насмешку судьба оставила его как напоминание о путешествии от западных границ. Оно было на ней в ту ночь, когда она вынуждена была отправиться в путь, ибо адская смесь спеси, тщеславия и похоти мужчины сделали его причуды слишком жестокими.

«Это платье, Джоан, ты должна надеть сегодня ночью. И ты придешь в мою спальню, придешь в этом платье и снимешь его у меня на глазах, а затем, обнаженная, встанешь на колени у моих ног и будешь просить моей благосклонности», – Джоан снова услышала эти слова, словно они прошелестели в ушах. Давно забытые чувства вихрем поднялись в ее душе. У нее перехватило дыхание, словно кто-то перекрыл ей доступ воздуха, глаза наполнились слезами.

Ее разум судорожно цеплялся за прошлое, необходимость отомстить за свое унижение придавала ей силы.

Какое-то движение нарушило ее тягостные воспоминания. Рядом с ней вырисовалась чья-то тень. Опомнившись, Джоан обнаружила, что это Риз. Он стоял, держа в руках длинную простыню, и его взгляд скользил по ее обнаженному телу, снизу вверх, поднимаясь к лицу. Встретившись с ним глазами, она прочла в них беспокойство, но не гнев и не вожделение.

Он обернул вокруг ее тела простыню, сомкнув руки кольцом на ее плечах. Словно предлагая утешение, на мгновение эти сильные руки замерли. Доверься девушка им, и у нее была бы прочная опора.

Риз скривился при виде серой тряпки, повисшей на ее руке.

– Ты не можешь надеть это. Теперь оно годится разве что заворачивать посуду.

– Сойдет на один-два дня, пока я не куплю себе другое.

– Ты не можешь в нем спать. Утром посмотрим, что с этим можно сделать.

Она встряхнула платье, собираясь надеть.

– Нет, я…

– Нет, не наденешь. И не надейся, домой я тебя не отпущу.

– Мой брат…

Риз отобрал у нее платье и отложил его в сторону.

– Пусть поволнуется. Могу поспорить, тебе часто приходилось оставаться один на один с невеселыми мыслями, когда ночью он не возвращался домой. Завтра он несказанно обрадуется, когда узнает, что ты жива, и будет беспрекословно слушаться тебя хотя бы пару дней. Не спорь со мной, сегодня ты вернуться не можешь, уже слишком поздно, а тебе нужен отдых.

Он не стал дожидаться ответа, а просто взял ее на руки и вынес из кухни.

Темнота, ступеньки. Она ничего не видела, даже Риза, но сквозь складки простыни чувствовала руки, поддерживающие ее плечи и колени, его вздымающуюся грудь, жаркое дыхание.

Риз опустил ее на постель, на пуховую перину. Сколько же лет она не… Джоан утонула в этой мягкой невесомости. Ее тело заныло от удовольствия, но вдруг она насторожилось, оцепенев от пришедшей ей в голову мысли.

На пуховой перине, скорее всего, спит Риз.

Она попыталась сопротивляться, но половицы уже скрипели под сапогами выходящего Риза.

– Спи, Джоан.

Она ждала, пока шаги стихнут. Каменщик спустился по лестнице. Пуховые горы, коварно искушая, поддерживали ее, словно облака.

Постепенно глаза привыкли к бледному лунному свету, и она решилась взглянуть в окно. Над остроконечной крышей дома на противоположной стороне улицы был виден кусочек неба. Несколько звездочек бледными пятнышками светились в темноте. Они замерцали и начали раздваиваться у нее перед глазами, и она погрузилась в крепкий сон.

Оставив Джоан отдыхать в спальне, Риз вылил воду из ванны и вытер мокрый пол. Развесив полотенце и свою рубашку, он наклонился, чтобы закончить уборку, поднял платье и мысленно снова увидел ее такой, какой она была, когда он пришел укутать ее простыней. Стояла перед очагом совершенно обнаженная с влажными распущенными волосами, которые струились, словно вьющиеся стебли, по спине и груди. Она была невероятно хороша собой и совершенно неподвижна, смотрела не отрываясь на это платье, словно зачарованная.

Никогда не забыть ему выражения ее лица. Пламенная ярость, дрожь презрения, отвращение. Вряд ли перепачканное платье могло вызвать эти чувства, видимо было что-то трагическое в прошлом девушки, оставившее неизгладимый след в ее сердце.

Она казалась совершенно сломленной, когда обратила к нему лицо. Настолько сломленной, что ее нагота не имела в этот момент никакого значения. Резкие слова, сказанные друг другу, внезапно потеряли всякий смысл. Ему хотелось утешить ее, заключить в свои объятия и защитить от прошлых обид, но тогда он не решился это сделать, и момент был упущен.

Риз свернул платье и положил его на скамью. Ткань была очень дорогой, возможно, она ей еще пригодится.

Он вернулся в спальню, решив, что она уже спит, нисколько не сомневаясь: в течение многих часов она даже не пошелохнется.

Джоан лежала на боку, завернувшись в простыню, причудливыми складками собиравшуюся до самых лодыжек. Ее еще влажные волосы разметались по подушке, окружая лицо, словно золотой ореол, мерцающий в лунном свете. При этом неверном свете она казалась спящим ангелом.

Риз снял сапоги и вытянулся рядом с ней на кровати. Утром он должен работать и поэтому не мог спать на жестком полу. Она все равно проснется гораздо позже его, и, значит, ее не напугает то, что им пришлось делить одну постель. Кровать была достаточно широка для двоих, а она, умаявшись за день, ничего не чувствовала и не слышала.

Но он не спал, он-то чувствовал и слышал и никак не мог уснуть. Странно, но то, что она лежала рядом, казалось совершенно естественным, и это при том, что они были едва знакомы. Время от времени Риз делил эту постель с женщинами, с которыми он был знаком гораздо ближе, но он всегда воспринимал их как нечто чуждое, временное, как вторжение, иногда умышленное, иногда нет, в его жизнь, посягательство на его свободу. Джоан так естественно смотрелась в этой постели, как будто родилась в ней. Может, ей суждено было заполнить пустоту в его душе и в его постели?

Джоан завозилась во сне и свернулась калачиком рядом с ним, словно обиженный ребенок, ищущий защиты. Ее колени уперлись в поясницу Риза, а дыхание обожгло его плечи.

Риз не шелохнулся, не отодвинулся и не отодвинул ее.

Глава 4

Они с Марком стояли за спиной священника. Вид поля битвы, по которому им пришлось идти, вызывал у Джоан дурноту, ее тошнило уже от того, что пришлось увидеть. Стараясь хоть как-то приободрить маленького Марка, она крепко сжимала его руку. Только необходимость заботиться о брате помогала ей сохранить самообладание.

Они тщетно пытались обойти лужи крови, их было слишком много. Оставшиеся в живых солдаты подбирали уже ненужное мертвым оружие, стаскивали одежду с убитых.

Возгласы ликования победителей, доносившиеся с другого конца поля, казались особенно неуместными на фоне причитаний женщин и воплей детей, отыскавших среди убитых своих мужей и отцов.

Священник прочистил горло и снова затянул молитву. Сделав небольшой перерыв, он со скорбным выражением лица повернулся к девушке:

– Джоан, не надо… Я сам прочитаю молитву за упокой его души. Не ходите туда.

Он немного постоял и направился читать молитву за упокой души человека, вид бренного тела которого он стремился скрыть от взоров Джоан и Марка.

Комок подступил к ее горлу, и она не смогла ответить, лишь покрепче прижала к себе разрыдавшегося Марка, но взгляд не отвела.

Там лежал ее отец – голова без шлема, лицо сохранило строгое решительное выражение. Липкие струйки крови застыли на его доспехах, они вытекали из зияющей черной раны, рассекавшей горло и плечо. При этом его меч покоился в ножнах.

Джоан оцепенела от ужаса. Она и раньше видела смерть, но не такую жестокую, и то был не ее отец. Она чувствовала, что силы вот-вот оставят ее.

Голос. Крик Он будто сквозь пелену проник в ее сознание. Джоан пыталась заставить себя поверить, что это всего лишь кошмарный сон.

Кто-то положил руку ей на плечо, но она не пришла в себя – снова видела перед собой трупы и слышала доносившиеся со всех сторон вопли. Джоан негодующе посмотрела на человека, посмевшего оторвать ее от горестных мыслей. Священник вытянул руку, указывая на центральную башню.

Она повернулась, увидела у ворот башни рыцаря в доспехах и узнала его.

Ги Лейтон. Победитель. Триумфатор. Это был его голос, он кричал, указывая на священника и на них с Марком.

Священник нежно взял ее за руку и подтолкнул вперед.

– Господь всегда помогает слабым, – прошептал он. – Но этот мир не принадлежит Его царству. Все земное бренно, а Его царство вечно, и оно там. – И он махнул рукой куда-то вверх.

Джоан в последний раз оглянулась, чтобы посмотреть на своего отца, и навсегда запомнила его строгим и решительным, поверженным на поле брани, так и не успевшим достать меч из ножен.

Она отпустила руку священника и двинулась вперед. Марк нашел в себе силы и вырвался из крепких объятий сестры.

Шум на поле брани несколько поутих, и солдаты принялись расчищать дорогу.

Победитель ждал, все еще продолжая сжимать в руке меч, с опущенным забралом. Казалось, он сделан из железа и крови. Джоан остановилась прямо перед ним.

Он жестом подозвал слугу, и подбежавший юноша помог ему снять шлем. Теперь перед ней был человек из плоти, но с адским огнем в глазах.

Взгляд этих дьявольских глаз остановился на Марке, и сердце Джоан бешено заколотилось. От рыцаря все еще веяло смертью – он наслаждался, убивая.

Марк тоже почуял запах смерти, исходивший от этого человека, но постарался сохранить достоинство. Стоял, гордо подняв голову и вызывающе глядя на убийцу. Наверное, как и Джоан, он хотел, чтобы пережитое оказалось всего лишь кошмарным сном.

– Он еще ребенок, – хотела сказать Джоан, но из ее уст послышался лишь едва различимый шепот. – Не стоит этого делать.

Она ощутила на себе долгий испепеляющий взгляд, сверкающий всеми огнями ада, дьявольский и опасный. Пожалуй, она никогда не ощущала себя такой одинокой и беззащитной, как под этим ужасным взглядом.

Рыцарь приблизился и приподнял ее подбородок рукой в стальной рукавице, чтобы еще пристальнее взглянуть в глаза.

– Да, наверное, не стоит.

Резкая боль пронзила ее плечо и вырвала из крепких объятий сна. Сонное оцепенение проходило постепенно. Джоан ощущала, что лежит на пуховой перине, но, похоже, не одна, она чувствовала чье-то присутствие, а открыв глаза, увидела человека, лежащего рядом с ней.

Ги Лейтон!

Ночной кошмар внезапно стал реальностью.

Ее охватило безысходное отчаяние. Страх человека, попавшего в западню, отозвался где-то в груди и был настолько острым, что она едва могла дышать. Дрожа всем телом и задыхаясь, девушка пыталась глотнуть хоть немного воздуха.

Риз проснулся и повернулся к ней. Ее сердце, сжавшись в крошечный комочек, готово было разорваться от отчаяния и страха.

– Джоан! Что случилось? Тебе плохо?

Тихий голос проник в ее сознание сквозь пелену небытия, и последняя тень кошмара растворилась в утреннем свете. Теперь она смогла гораздо яснее и четче рассмотреть все вокруг, а время и пространство, завершив свой хоровод, заняли привычное место в ее сознании.

Это не Ги Лейтон.

Она с облегчением вздохнула и расслабилась. Слава Богу! Ощущение спасения было настолько явным, что она чувствовала себя так, словно ее только что вытащили на берег реки, не дав утонуть.

Конечно, нет Ги Лейтона и нет никакой опасности, она совершенно свободна. И ей, и Марку тогда удалось бежать.

Человек посмотрел на нее, его лицо заросло щетиной, в черных зрачках мерцали огоньки. Нет, это не Ги – Риз. Он, наверное, прилег на кровать после того, как она уснула.

Джоан закрыла глаза и замерла, притворяясь спящей. Она знала, что в этом не было необходимости, Риз не обидит ее. Если он не причинил ей вреда вчера, то сейчас тем более этого не сделает. Просто он прилег рядом с ней и уснул.

Ей нужно вставать, идти домой, но она настолько расслабилась, что в сердце не осталось и тени страха. Девушка с удивлением осознала, что его присутствие не пугает, а, скорее, успокаивает ее.

Видения из кошмара не оставляли ее. Помимо ее воли они продолжали проникать в сознание. Этот ужас приходилось преодолевать раз за разом, стоило только заснуть.

Ощущая спокойную силу, исходившую от Риза, она инстинктивно искала у него защиты даже во сне, уповая на то, что он сможет оградить ее от этих ужасных воспоминаний. И, словно защищая, во сне он обнял ее.

Это не пугало ее, напротив, она ощутила, что находится в полной безопасности.

Пуховая перина была просто сказочной, – чистой и девственно белой. Джоан, слышала рядом ровное дыхание Риза и, убаюканная этими размеренными звуками, снова погрузилась в сон.

Ее разбудил шум города. Вместе с ярким солнечным светом он проникал в комнату сквозь открытое окно, приятный свежий ветерок обдувал ее обнаженное тело. Открыв глаза, Джоан посмотрела на скомканное постельное белье. Стряхнув сонное оцепенение, вспомнила, где находится, и сразу до боли отчетливо всплыл в памяти ночной кошмар. Ее снова охватила паника, ночные страхи не хотели отпускать, но, взглянув на лежащего рядом мужчину, Джоан с облегчением поняла, что это Риз, а не человек из железа и крови, кошмарный образ ее сна, – и туман развеялся.

Она осмотрела комнату, сопротивляясь искушению опять заснуть. Для человека, у которого такой большой дом, он живет довольно скромно: в спальне всего несколько сундуков для одежды да скамья.

Окончательно проснувшись, Джоан села на кровати. То, что вчера казалось совершенно невозможным, сегодня давалось легко, движения почти не причиняли боли. Джоан ощупала спину и шею, потом опять посмотрела на свое нагое тело. Она спала рядом с ним в таком виде!

Ее взгляд остановился на сложенной у края кровати стопке одежды. Подойдя поближе, девушка обнаружила, что это женская одежда – три платья и сорочка. Из любопытства развернула платье, лежавшее сверху – простое зеленое платье без вышивки, но из хорошей ткани.

Внимание ее привлек шум, доносившийся из переулка, а боль в желудке напомнила о том, что неплохо было бы подкрепиться. Похоже, уже около полудня, а раз так, нужно спешить. Она и так слишком долго пробыла в этом принадлежащем одному из слуг Мортимера доме.

Джоан примерила зеленое платье. Оно оказалось несколько великоватым для нее и так и норовило соскользнуть с плеч. Короткая завязка на шее, как сильно ее ни затягивай, не спасала положения и была практически бесполезной, но все равно это лучше, чем ничего. Кое-как одевшись и прихватив с собой остальную одежду, Джоан вышла из комнаты.

На террасе мебели тоже было мало: стол, стул и несколько скамеек. Миновав террасу, она вошла в комнату, расположенную с другой стороны зала: кабинет со столом и несколькими скамьями. На деле Риз оказался довольно неприхотливым человеком, совсем не заботящимся о том, какое впечатление произведет убранство его дома на гостей. Это был одиночка, презревший комфорт и обыденность.

Джоан спустилась вниз, па первый этаж. Огромный светлый зал занимал все пространство на нижнем этаже. Никакой лавки или магазина. Продолжив путешествие, она вошла в расположенную в тыльной части дома кухню – нигде ни пятнышка, ни крошки, идеальная чистота.

Вдруг из сада послышался какой-то шум, и Джоан пошла на звук, – наверное, Риз там. Она только поблагодарит его за помощь и уйдет. Ноги все еще болели, но это не шло ни в какое сравнение с той болью, которую она испытывала вчера. Сегодня она легко сможет дойти до мастерской плиточника.

Риз сидел на скамье в тени боярышника, а перед ним на расположенном под углом длинном деревянном щите лежала каменная скульптура. Он склонился над ней с молотком и долотом в руках, осторожно отсекая лишние куски камня со складок драпировки.

Похоже, он ваял святую. Контуры рук и ног были едва видны и только угадывались в глыбе камня, зато другие части скульптуры были почти закончены.

Его работу трудно было назвать легкой. Несмотря на освежающий ветерок, бронзовая грудь мастера блестела от пота. Обнаженный по пояс, только в кожаных охотничьих брюках, он уверенно орудовал острыми инструментами. Любая одежда из ткани быстро пришла бы в негодность от трения о шершавый камень.

Риз выпрямился и, сметая осколки, взглянул на результаты своего труда. Потом наклонил голову, оценивая, как выглядит его детище, если посмотреть на него под другим углом. Джоан хорошо знала эту манеру, да и сама точно так же работала над своими статуэтками – сначала набросок, а затем постепенно, выверяя каждое движение, продвигаться к цели. Как говорится, семь раз отмерь, один отрежь.

Зрачки его добрых глаз расширялись, превращаясь в большие черные точки в те моменты, когда ему хотелось что-то получше рассмотреть. Любуясь профилем Риза, Джоан пришла к выводу, что его красивое лицо со строгими чертами не потеряет своей привлекательности и к старости, как это обычно происходит с людьми, обладающими спокойным, мягким характером.

Он наклонился и легко провернул тяжелое колесо, расположенное под скамьей. Фигура святой начала подниматься, пока не приняла почти вертикальное положение. Риз, перепрыгнув через скамью, уже было занес над головой один из своих резцов, но заметил Джоан и остановился. Его взгляд был более пристальным и более дружеским, чем можно было бы ожидать от просто нового знакомого. События прошлой ночи, а в особенности то, что они вынуждены были спать бок о бок на одной кровати, многое изменили. Похоже, между ними начали устанавливаться более глубокие отношения, которых Риз и не пытался избежать.

На Джоан нахлынули воспоминания о вчерашнем вечере. О том, как крепко, но бережно прижав ее к себе, он нес ее на руках в спальню; о том, как обнимал во сне, словно стараясь защитить от невзгод, выпавших на ее долю. По глазам и движениям Риза чувствовалось, что он думает о том же.

Наверное, он считает, что раз она позволила ему себя обнимать, то таким образом дала повод думать, что он имеет на нее какие-то права. Как же это глупо с ее стороны. Да, вчера она была сломлена и обессилена, но сегодня все изменилось. Ей нужно немедленно покинуть этот дом. Она найдет свое старое платье и наденет его, а эту одежду вернет каменщику. Дружба со строителем, работавшим для королевского двора, не принесет ей ничего, кроме неприятностей.

Риз указал в сторону дерева.

– У меня тут есть эль и сыр, угощайся.

Повелительные нотки послышались ей в тоне Риза, будто он догадался о ее намерениях и попытался остановить ее. Возможно, он увидел страх в ее глазах, не тот постоянный страх, который разъедал ее душу изо дня в день, а еще и другой, новый. Этот красивый мужчина с каменными мускулами спас ее, но в то же время дал ей в полной мере ощутить, насколько она беззащитна и беспомощна перед лицом обстоятельств.

Ноющая боль в желудке не оставляла выбора. Вряд ли в мастерской плиточника предложат пообедать, а ей ведь надо восстановить свои силы после вчерашних событий. Ничего страшного, полчаса в доме этого человека не погубят ее.

Взглянув в ту сторону, куда указывал Риз, Джоан заметила грубый стол, придвинутый к ограждавшей сад стене. Необструганные доски были уложены прямо на каменные глыбы, а на них под салфетками из чистой ткани лежали хлеб и сыр.

Риз тем временем вернулся к работе, и она с удовольствием наблюдала за этим процессом. Про себя она отметила, что его фигура не похожа на фигуру воина – более стройная и мускулистая.

Через некоторое время он остановился и, отложив инструменты в сторону, принялся рассматривать результаты своей работы. Затем, видимо удовлетворенный увиденным, направился к колодцу у противоположной стены и облил себя водой из ведра так, что по его груди заструились извилистые ручейки холодной воды. Таким образом освежившись, он подошел к Джоан и сел рядом. Сняв повязанный вокруг головы платок, откинул свои темные волосы назад. Солнечный свет, пробиваясь сквозь листву деревьев, создавал причудливые тени на его лице, придавая его синим глазам немыслимую яркость.

Зародившиеся вчера вечером чувства не развеялись, подобно утреннему туману. При дневном свете, убаюкиваемые дуновением прохладного ветерка, они, казалось, дремали, но все время напоминали о себе. Его близость волновала Джоан. Ее сердце готово было выпрыгнуть из груди, когда он подошел и как ни в чем не бывало принялся распутывать ее волосы.

Джоан налила ему эля.

– Что это будет за святая?

– Урсула. Это для приходской церкви. Я пообещал сделать ее, если они купят камень, – он улыбнулся, и на его лице появились лучики морщинок. – Священник сказал, что отблагодарит меня, выдав индульгенцию.

– Как я и думала, деньгами здесь и не пахнет. Он рассмеялся.

– Конечно, нет, церковь не расплачивается деньгами.

– Наверное, большая индульгенция.

– Огромная. За эту статую и проявленную мною вчера вечером добродетельность я обязательно попаду прямо в рай.

Она сделала вид, что не заметила упоминания о вчерашнем вечере, хотя в глубине души знала, что он не старается казаться добрым самаритянином.

– Тяжелая работа. По сравнению с ней мои статуэтки – детская забава.

– Они просто другие. Слепить их ничуть не легче, просто у меня плохо получаются работы из глины. Взгляни-ка.

Он подошел к ящику у стены и достал маленький высохший кусок глины. Это был очень грубо выполненный макет статуи святой.

– Мне нужны большие объемы. Все остальное я держу в голове, вот и все. Но я не умею лепить маленькие статуэтки.

– А я не могу себе представить, как можно создавать статуи, откалывая куски камня, ведь их не прилепишь обратно. Что, если ты ошибешься?

– Мы, каменщики, стараемся не допускать ошибок. – Он пододвинул к ней головку сыра. – Ешь.

Риз опять попытался привести в порядок ее прическу, словно гребнем, пальцами расчесывая ее волосы. Джоан казалось, что, прикасаясь к волосам, он мысленно ласкает всю ее; и это ощущение с каждым мгновением все усиливалось. Он вел себя так, будто все, что произошло с ними, давало ему право на такую бесцеремонность.

Она должна уйти. Немедленно. Ее внутренний голос приказывал ей сделать это сию же минуту, но какие-то непонятные причины удерживали ее от этого шага.

Сыр был таким вкусным и жирным, а ее желудок все еще побаливал от голода. Джоан едва сдерживалась, чтобы не проглотить весь кусок целиком.

– Съешь все, – ласково приказал Риз.

– Ты хочешь, чтобы я растолстела?

– Я думаю, что, если позволю тебе взять еду с собой, ты непременно отдашь ее брату, а это, в конце концов, повредит твоему здоровью. Скоро я отправлюсь в таверну и принесу мяса. Просто уверен, что обычно ты все отдаешь брату.

– Я начинаю чувствовать себя бродячей собакой, которую ты пригрел – ванна, пища, ухаживания. А если ты накормишь меня еще и мясом, то это платье станет мне как раз впору еще до того, как я уйду. Откуда оно у тебя? Ты ходил по улицам, выпрашивая для меня милостыню?

– Неподалеку живет моя знакомая, держит трактир рядом с моим домом. У нее очень доброе сердце. Сегодня утром, пока ты спала, я сходил к ней. Она была рада оказать мне эту услугу. – Он посмотрел на платье, сползавшее с плеч Джоан. – Я догадывался, что платья окажутся слишком большими, ведь Мойра более…

– Женственна?

– Ты тоже женственна, Джоан. Она более… пышная, природа щедро одарила ее. – Он прикоснулся к волосам Джоан чуть повыше, поближе к коже.

Девушка взяла остальные платья, лежавшие на столе.

– Она щедра в своем великодушии? Вы любовники? Это рассмешило Риза.

– Если бы мы были любовниками, она вряд ли дала бы мне платья для женщины, которая только что спала в моей постели.

Она могла бы и сама догадаться, но если бы она не задала этот вопрос, то у обоих от разговора остался бы неприятный осадок.

– Просто старая знакомая, – продолжал он. – Ее муж лорд и незамедлительно убил бы меня, если бы я претендовал на что-то большее.

Ее муж лорд. Непринужденность беседы развеялась как дым, прохладный ветерок сразу показался холодным. Этого-то она и боялась. Даже его благие намерения и добрые поступки могли обернуться для нее бедой.

– Нет. Я никак не могу взять эти платья. Перед тем как уйти, я надену свою старую одежду, а платья ты вернешь своей доброй старой знакомой.

– Я не могу их вернуть: она воспримет это как оскорбление. Мне они тоже не нужны, так что ты совершенно спокойно можешь их взять.

– Я не нуждаюсь в ее милосердии, как, впрочем, и в твоем. Риз усмехнулся и, оставив в покое волосы, взглянул ей прямо в глаза.

– Милосердие предполагает бескорыстие, Джоан. Мойра руководствовалась именно такими соображениями, но мы оба знаем, что ко мне это не относится.

Его уверенность и откровенность испугали ее больше, чем ожидаемое ею вероломство. Видимо, у него был богатый жизненный опыт, и для достижения своих целей наряду с грубостью и хитростью он использовал и шокирующую откровенность. В таких случаях Джоан всегда помогал гнев.

Ну что ж, надо отдать Ризу должное: он честно предупредил ее о своих намерениях. Девушка встала.

– Мне нужно идти. День уже в самом разгаре, а я все еще сижу здесь.

Его пальцы сомкнулись на ее запястье.

– Тебе не следует убегать: ты не кролик, а я не удав.

Она многозначительно посмотрела на руку, которая все еще удерживала ее.

– Неужели?

– Я упомянул о том, в чем мы еще и сами толком не разобрались. Но это касается только меня.

– Ты, похоже, достаточно самоуверенный человек.

– Достаточно самоуверенный. Хотя, скорее, опытный, потому что знаю, когда я теряю время, а когда нет. Сядь. Близится вечер, а ты все еще не привела себя в порядок. Мастерская плиточника никуда не денется, она и завтра будет стоять на том же месте, что и сегодня.

Он держал ее руку, пока она не села, и только тогда отпустил. Джоан доела остатки сыра и решила быть такой же откровенной, как и Риз.

– Ты хочешь сказать, что я должна остаться до завтра?

– Да.

Джоан согласно кивнула.

– Значит, ты ожидаешь от меня вознаграждения за свою доброту. Итак, мастер Риз, во сколько вы оцените ванну, ночлег, эль и сыр?

– Не знаю. Сколько у тебя денег?

– У меня нет денег, и ты об этом прекрасно знаешь.

Он задумчиво улыбнулся.

– Что ж, тогда нам придется решить этот вопрос по-другому.

– Но не таким способом, как тебе того хочется, можешь быть уверен.

– Я дразню тебя, Джоан. Ты слишком подозрительна.

– Не слишком, просто не настолько доверчива.

– В глубине души ты понимаешь, что мне от тебя ничего не надо. Если бы я хотел, то уже попытался бы добиться своего вчера ночью или сегодня утром, когда ты, нагая, лежала в моих объятиях.

Такая откровенность Риза усилила чувство тревоги. В ее сердце, словно предупреждение об опасности, вспыхнула маленькая горячая искра. Это еще больше взволновало девушку.

– Я надеялась, что у тебя хватит такта не упоминать об этом.

– Это означало бы притворяться и делать вид, что ничего не произошло. Я не настолько галантен.

– Я не просила тебя о ночлеге, тем более на одной кровати.

– Но знала, что я лежу рядом. Ты просыпалась и видела меня.

– Я не помню. Наверное, я не совсем проснулась.

Она откровенно лгала, не отваживаясь признать, что могла такое допустить.

– Достаточно, чтобы увидеть меня, но это не важно. Мы оба знаем, что меня безумно тянет к тебе, но я не хочу близости с тобой в качестве платы. Даже если бы ты сама предложила, я бы отказался.

Джоан могла бы вздохнуть с облегчением, но теперь, благодаря его откровенности, возникло обоюдное острое желание, как приведение, обретшее тело. В ответ на его признание ее сердце бешено забилось.

– И что теперь?

Риз погладил ее волосы. Его взгляд излучал тепло и уверенность, но не грубость.

– Я прошу тебя всего лишь о поцелуе, но никак не в качестве платы.

Глава 5

– Да или нет? – мягко спросил он.

Она хотела остановить его, опасаясь, что этим поцелуем все будет разрушено, и его образ доброго, внимательного и бескорыстного друга развеется в то же мгновение.

Хотя, может быть, оно и к лучшему. Это позволит ей избавиться от глупого романтического трепета, так некстати охватившего ее. И будет своего рода платой: она сможет уйти, не чувствуя, что еще что-то должна ему за оказанную помощь.

– Хорошо. Но только маленький быстрый поцелуй.

– Мы остановимся, как только ты скажешь.

Джоан приготовилась к грубости, поэтому его нежность смутила ее еще больше. Всего лишь теплое прикосновение губ, ласковое и осторожное. Как это ни удивительно, оно не вызвало у нее отвращения, скорее, трепет, прилив жара к щекам. Он продолжал, рассыпая этот поцелуй на десятки прикосновений и покусываний, от этого блаженство, независимо от ее воли, растеклось, стремясь охватить все ее существо, а он дразнил ее губы, будто водя по ним перышком.

Но вот Риз остановился. Джоан с опаской заглянула в его глаза, их выражение ошеломило ее. Да, в них было сдерживаемое желание, но ни капли грубой похоти, искренняя теплота смягчала острое влечение, превращая его в нечто, что не оскорбляло, а льстило.

Они по-прежнему сидели врозь, склонившись друг к другу. Риз снова поцеловал ее, крепче, настойчивее, не прося – требуя. Огненный вихрь постепенно окутывал ее, опускаясь все ниже; внезапно вспыхнув, все полнее завладевал ею. Словно тысячи крошечных иголочек покалывали ее тело изнутри. Они были везде и всюду. Лицо, грудь, бедра… Все тело ритмично пульсировало, наливаясь какой-то неведомой силой.

Джоан была поражена реакцией своего тела, это делало ее совершенно беспомощной. Такого не должно было произойти.

Риз прислонился к стене и легонько притянул девушку к себе. Ее положение стало еще более неустойчивым, голова кружилась. Она потеряла равновесие, покачнулась, ладони уперлись в его грудь.

Руки Джоан почувствовали приятное тепло, она обмякла, ее кожа соприкоснулась с его кожей, с упругими мышцами. О, он такой сильный, нежный, теплый!

Риз удерживал ее, прикасаясь только к затылку. Его вытянутая рука не давала упасть ее склонившемуся телу. Прервав поцелуй, он заглянул ей в глаза, и его пронзительный взгляд поразил ее своей страстностью, опалил сильнее поцелуя.

– Ты не ответишь на мой поцелуй, Джоан?

Она почувствовала, как пылает ее лицо.

– Нет.

– Никогда?

– Нет, – взгляд скользнул туда, где ее загорелые руки упирались в бронзовую грудь Риза, и лучики света плясали на коже. – И никогда этого не хотела.

Он нежно погрузил пальцы в волосы у основания шеи, а свободной рукой поднял ее подбородок, так что волей-неволей ей снова пришлось посмотреть ему в глаза. От его взгляда у нее перехватило дух – напряженный и в то же время добрый, нежный, теплый, слегка влажный, как и его тело.

– Неправда. Сейчас ты этого хотела, – голос был немного хриплым, глухим.

Риз нежно притянул ее голову. Сильная рука влекла ее, но не к губам, ниже. И вот ее губы коснулись его груди прямо над ее ладонями. Едва ощутимый запах и вкус затуманили сознание, заполнив собой все вокруг. То, что произошло дальше, вышло как-то само собой, помимо ее воли. Сначала она робко коснулась его груди губами, это был даже не поцелуй – легкое касание. Потом, чуть осмелев, провела губами по коже и снова поцеловала, теперь увереннее. Этот порыв наполнил сердце светлой радостью, заставив его биться чаще, словно в такт учащенному дыханию, и принес ей неописуемое наслаждение. Она отвела руку и подарила ему еще один поцелуй. В ответ его рука, крепче обнимая ее, опустилась ниже, а губы прижались к волосам. Она ощутила, как в нем нарастает напряжение, но это не пугало ее. Сметенные восхитительной чувственностью, вдохнувшей жизнь в ее тело, все страхи исчезли. Джоан порывисто целовала ямку в центре его груди, поднимаясь к ключице, затем к шее, а он, поощряя ее, нежно, но крепко прижимал к себе. Когда она подняла лицо, Риз в ожидании смотрел на нее.

Но она не имела ничего против его страстного возбужденного взгляда. Это только подстегивало, доводя накал страсти до предела, переполняя все ее существо. Жажда и безумие бушевали в ней. Прежде Джоан не приходилось испытывать ничего подобного. Тело откликалось на его ласки помимо воли, и это не переставало удивлять девушку.

Риз подвинул ее. Это произошло так незаметно, так естественно, что она и не заметила, как оказалась низко склонившейся, глядя на него снизу вверх, прижимаясь своими бедрами к его бедру. Приподняв ее за плечи, он снова нежно прильнул к губам. Его загрубевшая ладонь ласкала лицо, затем, блуждая, спустилась к шее и рукам.

Тело Джоан откликалось на каждое его прикосновение. В вихре чувств страх и острое, почти нестерпимое желание слились воедино. Разумом она понимала, что следовало бы давным-давно остановить его, но его язык бабочкой порхал у ее губ, зубы нежно покусывали шею и мочку уха, и новая волна ощущений затмила все, кроме этих упоительных прикосновений.

Он не прекращал своих настойчивых ласк вниз, слегка задев грудь, вдоль талии, постепенно продвигаясь к бедрам и ногам. Тело под его рукой забыло стыд, грудь вздымалась от сладостного предвкушения. Она обхватила его плечи, чтобы успокоить свои смятенные чувства, а когда он снова требовательно прижался к ее губам, с радостью ответила на его поцелуй, наконец дав выход своему усиливающемуся влечению.

Риз поднял ее повыше, так что она почти сидела. Его поцелуи стали более страстными и настойчивыми, но и ее ответы не уступали в чувственности. Ее готовность к близости, настойчивое желание слиться с ним озадачивали ее. Долгие годы задавливаемое грузом забот, скрываемое даже от себя, физическое влечение вырвалось наружу, получило свободу, взяло верх над разумом; Риз управлял им с помощью своих рук, поцелуев, ошеломляющего возбуждения, исходившего от его ладоней. Он коснулся ее лица и нежно провел пальцем по губам.

– Доверься мне, Джоан. Если ты не сделаешь этого, я сойду с ума. Несмотря на головокружительные ощущения, она колебалась.

Но дразнящие ласки бедер, манящее дыхание, щекочущее щеку, снова повергли ее в смятение. Надеясь, что это будет не слишком отвратительно, она уступила.

Но это вовсе не было отвратительно. Между ними установилась поразительно глубокая связь, затронувшая потаенные струны их душ, а поцелуи оставили после себя сладостную дрожь и чувство эмоциональной обнаженности.

Что-то изменилось и в нем, словно он почувствовал, насколько она уязвима, и ждал, пока девушка привыкнет к нему. Потом прижал ее сильнее, так что ее грудь слилась с его торсом, а другой рукой обвил бедра. В таких тесных объятиях она была в его полной власти.

Он поцеловал ее сильнее, приподнял еще выше. Его объятия превратились в беспрестанные ласки, но теперь он требовал, а не просил. Вниз по телу, затем вверх, обманывая ее ожидания, распаляя желание. Его рука коснулась груди, лаская ее. Вот ладонь сомкнулась на ней – невыразимое острое блаженство. Это отметало мысли об отказе. Он прикасался к ней так, что заставлял желать этого еще. Еще. Еще. Она не могла думать ни о чем, находясь во власти этого желания, полностью овладевшего ею.

Его пальцы отыскали завязки платья.

– Сегодня утром я чуть было не остался, когда проснулся и увидел тебя обнаженной в моих объятиях. Должно быть, я смотрел на тебя целый час. Я хочу увидеть тебя снова такой, но только чтобы ты не спала и видела меня.

Свободный вырез платья широко распахнулся, так что он смог обнажить ее плечи и грудь. Легкий ветерок щекотал ее возбужденное тело, а его шероховатая ладонь только усиливала желание.

Джоан обхватила его за шею, боясь отпустить, а он играл ее розовым соском, доводя до неистового безумия. Ее дыхание становилось все более прерывистым, возбуждение с каждой секундой усиливалось.

Риз прервал их бесконечный жадный поцелуй и взглянул ей в глаза, делая страстное томление еще напряженнее и мучительнее. Выражение его лица заставило ее сердце подпрыгнуть, а затем бешено заколотиться.

– Ты ведь этого раньше не хотела? Тебя удивляют не мои прикосновения, а тот вихрь чувств, который они в тебе породили.

Она спрятала лицо у него на плече, чтобы скрыть свое замешательство. Риз понимал ее лучше, чем она сама. Он нагнул голову.

– Давай посмотрим, как я могу удивить тебя.

Его язык запорхал по ее груди, подвергая новым возбуждающим пыткам. Джоан закрыла глаза и попыталась сдержать исступлённый стон. Но он не позволил ей этого, использовал арсенал всех доступных ему средств, чтобы лишить ее всякой власти над своими чувствами.

Так и случилось. Она почти растворилась в восторге. Ее тело хотело, а разум молчал. Он заманивал ее в сети безрассудства. Успокаивающая сила его рук, прикосновения его искушенных пальцев обещали, что все остальное будет столь же прекрасно. И она верила в это. Еще ненадолго она отдалась им… и ему.

Снова его ласки, решительные и властные. Вдоль тела, живота, бедер, спускаясь все ниже и согревая ее обнаженные ноги, потом выше, вызывая пульсирующую дрожь, почти боль. Еще выше. Горячие, уверенные и искушенные. Выше, пока все ее тело не содрогнулось от острого желания.

Прикосновение, нежное, уверенное прикосновение.

Восхитительный миг неземного блаженства поглотил ее, но тут же экстаз сменился ощущением пустоты, и от этой резкой смены чувств ее тело и душа в ужасе содрогнулись. Удовольствие грозило обернуться опасностью. В один миг Джоан с ослепительной ясностью осознала, что зашла слишком далеко – он заманил ее дальше, чем она могла себе позволить.

Она схватила его за запястье и отбросила руку. Не понимая причины этого поступка, он застыл, все еще продолжая прижимать ее к себе. Затем коснулся ее подбородка и заставил взглянуть ему в глаза.

– Почему?

– Ты сказал, что мы остановимся, когда я захочу.

– Я мог бы поклясться, что ты этого не хочешь.

– Ты так хорошо знаешь женщин?

Она высвободилась и отодвинулась. Ей стало стыдно. Джоан торопливо зашнуровала платье.

– Я обещала всего лишь один поцелуй. Риз пронзил ее взглядом.

– Ты обещала гораздо больше, прелестная голубка.

– Но не того, чего ты добивался.

Он улыбнулся и поднял руки, сдаваясь.

– Приношу свои извинения за недоразумение. Это моя вина. Она отвернулась и вздохнула.

– Нет, моя.

Воспоминания все еще обуревали их, заставляя чувствовать себя ужасно неловко. Она не могла смотреть ему в лицо.

Один поцелуй. Это должно было положить конец отношениям, зародившимся прошлой ночью во время купания и сна. А вместо этого поцелуй лишь укрепил их отношения, более того, развил и продолжил их. Меньше чем за сутки она зашла с Ризом дальше, чем, как она думала, смогла бы когда-либо зайти с кем бы то ни было. Это приводило ее в замешательство.

– Я должна идти. Он встал.

– Нет. Ты обещала мне поцелуй, а я пообещал тебе хороший обед. Я скоро вернусь и принесу угощение. Это самое малое, что я могу сделать, после того как ты была ко мне столь великодушна.

Ей показалось, что он издевается над ней, но она не могла его винить. Они не были детьми, даже если она и вела себя как перепуганная девочка.

– Ты хочешь сказать, что ты все еще не против, чтобы я осталась на обед?

Риз внимательно посмотрел на нее, словно обдумывая ответ.

– Я понял, что хочу, чтобы ты оставалась у меня столько, сколько пожелаешь, Джоан.

Каменщик, оставив ее наедине с собственными мыслями, направился к дому, и Джоан была благодарна ему за предоставленную возможность побыть одной.

Девушка боролась с собой, пытаясь освободиться от смятения, которое внесла в душу их близость. Она должна уйти, прежде чем он вернется. Этот дом и сад искушают ее. Как оказалось, хозяин тоже. Она не была готова к этому.

Мысли вернулись к тому, что ждало ее на том берегу реки. Она должна сегодня вернуться домой, иного выхода нет. Ласками, уговорами, добротой он мог заставить ее забыть о бедности и заботах, но о ее замысле, цели, мечте – никогда. Она жила ради этого. Горячая ванна и пуховая перина не утолят печаль ее души. Даже приносящие райское наслаждение поцелуи не смогут этого сделать. Они позволят ей ненадолго забыться; но, до тех пор пока не восторжествует справедливость, душа Джоан не будет знать покоя.

Ей понравился такой способ впадать в забытье. Раньше она считала это невозможным, но Риз сумел создать иллюзию блаженства, которая заставила ее забыть обо всем на свете… на какое-то время. До этой минуты.

Со стороны дома донесся звук шагов. Она подняла голову, испугавшись, что Риз уже возвращается. Но это был не Риз – к ней приближался юноша с ярко-рыжей шевелюрой.

– Твой хозяин дома?

Видимо, решил, что она служанка.

– Нет. Он сегодня работает. – Ей показалось, что эта ложь вполне оправданна. Она не хотела, чтобы этот парень околачивался здесь, поджидая Риза.

Юнец оглядел ее с головы до ног.

– Он любит свою работу, если променял такую, как ты, на свой молоток.

«Не только служанка, но и любовница. Что ж, такое случается довольно часто», – подумала Джоан.

– Ему нечего будет есть, если он не будет работать.

Его лицо скривилось в волчьей ухмылке.

– Кому нужен хлеб, если есть другие лакомства?

– Сию же минуту вон из этого дома, грубый мальчишка. Если у тебя есть к нему дело, зайди попозже.

Было заметно, что ее тон обидел юнца. Почему так происходило? Богатый или бедный, молодой или старый – все они обижались, когда Джоан давала им достойный отпор, словно такая девушка, как она, должна быть польщена уже тем, что с ней заговорили.

Посыльный вытащил из рукава пергамент, швырнул его на стол.

– Смотри, женщина, твой хозяин должен получить его. – И большими шагами пошел обратно к дому.

Джоан подобрала пергамент. Его свернутые края были скреплены печатью, герб, оттиснутый на сургуче, был ей знаком. Она видела его раньше на знаменах, которые разворачивала армия Ги.

Эта печать принадлежала самому Мортимеру, и, как выяснилось, Риз знает его достаточно близко, чтобы получать от него личные послания.

Неистовая ярость охватила ее. Этот герб предвещал беду, по крайней мере, для нее. Власть, которую он символизировал, когда-то нарушила привычное течение ее жизни, выбив опору из-под ног.

Яростная решимость тотчас ожесточила ее. Она вернет все, что сможет, и сделает это хотя бы ради Марка. По крайней мере, отомстит за преступления. Пусть ей не добраться до Мортимера, но потребовать справедливой кары для гнусной свиньи Ги Лейтона, который служит ему, она вправе.

Внезапно все остальное потеряло смысл: доброта, забота, сладкое блаженство под деревом в этом саду. Этот день больше никогда не повторится. Риз был тем, кем она его и назвала: лакеем подлеца, который нанимает мясников для выполнения своих гнусных приказаний. Джоан на некоторое время забыла об этом, но это была ее ошибка.

Больше не раздумывая, она отнесла послание на кухню и положила на стол, прижав один угол чашкой. Ее старое серое платье лежало на лавке возле очага, оно ей еще пригодится. «Как же быть с этим зеленым платьем?» – она бросила взгляд на подаренный наряд. Это не его подарок, а той леди. Пожалуй, придется оставить его себе, но только его, больше ничего.

Джоан оглядела кухню, пытаясь отогнать вновь нахлынувшие воспоминания прошлой ночи: его пальцы, раздевающие ее; его руки, бережно опускающие ее в ванну; искреннее участие, когда он обнаружил ее, нагую, возле огня; чувство защищенности, возникшее в его объятиях прошлой ночью, и дрожь волнения, когда он смотрел на нее.

Отчаявшись, она принимала его помощь, забыв о цене. Его великодушие отнюдь не было бескорыстным, он просто выжидал. Его услуги предполагали ответную благодарность, он сам это признал и только что доказал своими действиями.

Риз хотел, чтобы она осталась, и она знала почему. Тем не менее он ни к чему ее не принуждал. Но если бы она когда-нибудь согласилась на такого рода обмен, то попросила бы нечто большее, чем простые удовольствия, потребовала бы столько, сколько у этого каменщика никогда не было и не будет.

Джоан быстро прошла через зал, вышла на улицу и бросилась бежать.

Глава 6

Каменщик, который хоть немного дорожил своей жизнью, ни за что не решился бы отказать Роджеру Мортимеру. Но Риз все же выждал один день, прежде чем ответить на предложение самого могущественного вельможи в королевстве. Хорошенько все обдумав, он решил не напоминать Мортимеру о том, что тот имеет дело со свободным жителем Лондона. Это было бы долго и утомительно, да и ни к чему бы не привело, а отсроченного времени вполне хватило бы на то, чтобы разозлить нынешнего правителя Англии.

Риз нашел Мортимера сидящим на скамейке возле своего имения в Вестминстере с какой-то молодой леди. Женщина выглядела смущенной, как будто боялась, что ее вынудят сыграть в игру, где она заведомо проиграет.

Риз нередко замечал такое выражение на лицах собеседников Мортимера да и на личном опыте хорошо знал, о чем идет речь. Это навеяло горькие воспоминания.

Женщина облегченно вздохнула, когда поняла, что его приход помешал их беседе. Мортимер отпустил ее, и она заспешила к воротам сада.

В душе Риза эта сцена вызвала бурный протест. Низко и гнусно – использовать слабых женщин в своих грязных играх! Но Мортимер не гнушался ничем, применял все доступные ему методы, чтобы добиться желаемого.

Справедливости ради, надо отметить, что среди знати не один он был таким. Большинство лордов считали, что совратить женщину, на которую упал их взгляд, не грех, скорее, достоинство, а уж для их избранницы и просто большая честь. Однажды Ризу уже довелось видеть, что произошло с женщиной, на которую Роджер Мортимер как-то положил глаз. В то время Риз был еще очень юн – ему было всего лишь четырнадцать – и несправедливость оставила в его сердце глубокий след. Ему довелось быть свидетелем мук одной из жертв Мортимера, которую он заставил покориться силой. Он слышал, как страшно она кричала, когда родила мертвого ребенка от человека, которого презирала.

Риз опять окунулся в прошлое, картины событий давно минувших лет, непонятно каким образом извлеченные из потаенных уголков сознания, где они хранились долгие годы, вдруг явственно предстали перед глазами.

Красивая черноволосая женщина с белой кожей медленно спускается по лестнице… Его дядя сидит у огня и не смотрит в ее сторону… Гробовое молчание, и только урчание голодных желудков нарушает тишину.

Никто не вызвался проводить женщину до ворот, где ее уже поджидал рыцарь. Жизнь каждого из присутствующих зависела оттого, согласится ли она принести себя в жертву или нет, однако женщины предпочитали делать вид, что их это не касается, а мужчины вели себя так, что окружающим и в голову не могло прийти, что все это произошло с их молчаливого согласия.

Риз был взбешен их равнодушием, покорностью, несправедливостью того, что происходило. Если его отец и дядя не могут защитить ее, то пусть, по крайней мере, хотя бы успокоят, поддержат в такой трудный момент. Риз вызвался проводить женщину, чтобы она не чувствовала себя такой одинокой и отверженной.

Прежде чем они приблизились к рыцарю, она прошептала: «Передай моему мужу, что мое сердце принадлежит только ему».

Его поразило ее самообладание: она безропотно, не жалуясь и не негодуя, принесла себя в жертву. К сожалению, это стоило слишком дорого. Когда, наконец, надоев Мортимеру, она вернулась, ее душа настолько очерствела, что ничто уже не могло вернуть ей радость жизни.

Риз стоял на лужайке, в двух десятках шагов от скамейки, но его мысли были далеко отсюда, неясные образы затмили рассудок.

Мортимер вытянул руку вперед.

– Ты не особенно спешил, каменщик. Я приказал тебе явиться еще два дня назад.

– Меня не было в городе, я выполнял те заказы, которые нужно было закончить. Пожалуйста, не посылайте больше гонцов за мной в город, я достаточно часто бываю в Вестминстере, и вы легко найдете меня здесь.

Мортимер раздраженно поджал губы.

– Дня ремесленника ты слишком нагл.

– От робкого человека вам будет немного пользы.

Мортимер не предложил ему сесть, но Риз все равно уселся рядом, демонстрируя свою дерзость. Его возмущало, что Мортимер отдает ему приказы. Как и ушедшая женщина, он чувствовал: его пытаются втянуть в игру, из которой он ни за что не выйдет победителем.

– Пока мне нечего вам сказать, ведь прошло только семь дней, – заметил Риз.

Мортимер помолчал.

– Что-то подозрительно тихо, – он задумчиво прищурился. – Ты знаком с Аддисом де Валенсом?

– Я несколько раз встречался с лордом Бэрроубургом.

Риз не просто встречался с ним, Аддис был женат на Мойре, женщине, которая дала ему платья для Джоан.

– Мне сказали, что он в городе, и это в такую жару. Придворные не живут летом в Лондоне.

– Сэр Аддис вам не враг. Он смело сражался за королеву, участвовал во взятии Лондона и не имел никакого отношения к Ланкастерам, взбунтовавшимся против вас два года назад.

– Но он не явился на Совет, не представился королеве.

– Сэр Аддис довольно своеобразный человек, позволяющий себе не обращать внимания на требования этикета. Недавно у него родился еще один сын, наверное, сейчас все его мысли заняты только этим.

– Ты слишком много знаешь о человеке, которого видел всего несколько раз.

– Его дом находится в моем квартале. Я довольно хорошо знаю его жену, был с ней знаком до ее замужества.

Мортимер похотливо ухмыльнулся.

– И теперь продолжаешь с ней общаться? Роскошная женщина, не так ли? Говорят, она из крестьянской семьи. Это самые замечательные женщины, самые страстные. Признаюсь, она заслуживает внимания. Но если ты знаком с женой, значит, вхож в их дом. Меня больше интересует Аддис. Познакомься с ним поближе. Он слишком скрытен, никогда не поймешь, на чьей он стороне.

– Сомневаюсь, что он доверится мне. Мы не друзья.

– Вы когда-то вместе воевали за королеву, а это хороший повод подружиться. Используй это, упомяни о дружбе с его женой. Посмотрим, что тебе удастся разузнать. Что-то определенно затевается, я чувствую. – Мортимер казался искренне озадаченным. – Разузнай, что конкретно он затевает, и получишь больше, чем можешь себе представить. Все, что пожелаешь.

Больше говорить было не о чем, поэтому Риз с радостью удалился. Эта встреча обеспокоила его. Даже без поддержки королевы Мортимер управлял четвертой частью страны, был человеком, с которым хочешь не хочешь приходилось считаться. Кроме того, Мортимер вполне годился на роль покровителя, который был просто необходим любому зодчему, мечтающему добиться успеха.

Больше, чем можешь себе представить. Все, что пожелаешь. Он мечтал о городах, соборах и ратушах; мечтал о том, чтобы ваять статуи так, как он их себе представляет, а не так, как требуют священники; мечтал оставить о себе память в камне, в нетленных произведениях, неподвластных времени; мечтал о том, что люди в течение многих веков будут смотреть и удивляться гению и мастерству человека, создавшего это великолепие.

Все, что пожелаешь. Эти слова снова и снова звучали в его голове. Он не первый, кто вступает в союз с властью из корыстных побуждений, и далеко не единственный, кто готов поступиться своими принципами ради достижения цели.

К счастью, при этом ему даже не придется идти на подлость, предавать друзей, ведь о заговоре не могло быть и речи, а если так, Аддису де Валенсу ровным счетом ничего не грозит.

Риз сел на коня и отправился домой. Он поехал более длинной дорогой, пересекающей все рынки города, прекрасно осознавая, что надеется увидеть торгующую глиняной посудой блондинку.

Вот уже два дня он постоянно думал о ней, ее лицо и тело снова и снова представали перед его взором. Вспоминая, как изумленно она замирала под его ласками, он мгновенно приходил в возбуждение; ее приоткрытые алые губы, сверкающие глаза, прерывистое дыхание вновь и вновь ввергали Риза в пучину страсти.

«Я никогда не хотела». Может быть, так и было раньше, но с ним она хотела. Это было так естественно: сжимать ее в своих объятиях в тени сада. Ему так не хватало ее, словно из их тел отлили форму во время сна, а теперь ее половина почему-то отсутствовала.

Риз не припоминал, когда в последний раз испытывал к женщине влечение такой силы. Это не было просто половое влечение, хотя и этот компонент был гораздо сильнее обычного, – она была интересна ему. Душа Джоан была изранена утратами и нелегкой жизнью, удары судьбы закалили ее характер. Эта женщина заинтриговала его.

Риз беспокоился о ней. Джоан уже дважды нуждалась в помощи. Если с ней снова произойдет какое-то несчастье, кроме малолетнего брата у нее нет никого, кто бы оказал ей поддержку.

Наверняка тот плиточник, на которого она работает, не поможет ей. А если он опять пошлет ее в город с некачественным товаром? Во второй раз наказание будет более жестоким. Кто-то должен объяснить Джорджу Тайлеру что позволять женщине нести наказание за его плохую работу – трусость, а после целого дня в колодках бросить ее в сточной канаве – поступок, достойный порицания. Да, кто-то определенно должен сказать ему пару «теплых» слов по этому поводу.

Это было все, чего он хотел. Просто повод для новой встречи, как и мысль о том, что ему следовало бы купить несколько чашек, и те, обожженные, с тонкими стенками, подойдут как нельзя лучше.

Риз резко развернул лошадь и поехал по другой дороге. Он направился к Лондонскому мосту, держа курс в сторону Саутуорка.

Мастерская плиточника разместилась на клочке земли, отвоеванном у Темзы чуть выше Саутуорка, всего в миле от городка. Подъехав поближе, Риз увидел, что одни рабочие носят из длинного здания с соломенной крышей поддоны с плиткой, другие стоят в огромном чане и топчут глину, чтобы отделить ее от земли. Как это ни странно, рабочими оказались женщины в платках и сорочках без рукавов.

Дорога вела к маленькому дому, а сами мастерские были окружены жалкими лачугами, расположенными у самого берега. Риз привязал свою лошадь к сухому дереву за домом и подошел к двери.

Мужчина с рыжей шевелюрой, сгорбившись, сидел на скамье в тени навеса. Его испачканная рыжеватая борода и глаза с поволокой говорили о том, что он уже пьян, хотя было едва за полдень.

Он наблюдал за женщинами, периодически отхлебывая что-то из треснутой глиняной кружки.

Мужчина не замечал гостя до тех пор, пока Риз не встал прямо перед ним. На секунду плиточник задумался, негодовать ему или радоваться – ведь его отвлекли от созерцания работающих женщин. Риз едва сдерживал свой гнев, ему незачем было угождать плиточнику.

– Ты кто?

– Меня зовут Риз, я каменщик и строитель. Джордж – а это был он – расцвел.

– Значит, ты хочешь купить плитку. Милости прошу, присаживайся.

Он указал Ризу на скамью и поднял свою чашку, предлагая выпить.

Каменщик смерил презрительным взглядом грязного пьянчугу. Он вспомнил, как закованная в колодки Джоан страдала от жажды, и его охватила ярость.

– Я считаю, что от вина сушит горло в такую жару, оно только усиливает жажду. Мы можем поговорить в доме?

– С реки дует прохладный ветерок, да и вид открывается весьма интересный, – Джордж скабрезно ухмыльнулся, указывая в сторону полуголых женщин.

– Я бы предпочел поговорить в доме.

Джордж пожал плечами и направился к своему жилищу. Риз последовал за ним и закрыл дверь.

– Итак, сколько вам нужно плитки, мастер Риз?

– Я приехал не за плиткой.

– Не за плиткой? Но если вы сюда заглянули, а плитка вам не нужна, значит, вы приехали за чем-то другим. Вам приглянулась одна из моих работниц?

Ах вот оно что! Оказывается, Джордж еще и сводничеством подрабатывает. Риз подавил в себе желание закончить этот разговор тотчас же, разрубив этого человека пополам.

– Я приехал не для того, чтобы купить женщину, но хочу поговорить об одной из них. Четыре дня назад одна из твоих работниц провела целый день в колодках на городской площади, а под ногами у нее валялись осколки твоей плитки.

– Она плохо обожгла несколько плиток и попыталась спрятать их, подложив к хорошему товару. Уверяю тебя, что моему товару можно доверять. Это была случайность, которая никогда больше не повторится. Когда она вернулась, я сурово наказал ее.

Риз не мог больше сдерживать свой гнев. Схватив негодяя за шею, он сильно ударил его о дверь. Не убирая рук с горла ошалевшего плиточника, прижал его лицом к доскам.

– Если ты посмел ударить ее…

– Нет-нет, я ее не бил… не бил! – Джордж с окровавленной физиономией дрожал от ужаса. – Я просто отругал ее, вот и все.

– Даже это неслыханная подлость! Ей пришлось отбывать наказание вместо тебя, ублюдок, а ты даже не пришел за ней, когда все закончилось.

– Я ничего не знал! Она не вернулась, и я подумал, что она, должно быть, сбежала, чтобы не платить мне долг, и при этом прихватила мое добро. У нее была моя повозка и вся плитка, ведь так? Я и решил, что она обокрала меня, мне и в голову не пришло, что она отбывала наказание.

– Если бы ты так думал, то обязательно искал бы ее. – Риз оттащил Джорджа от двери, крепко держа за воротник. – Какой еще долг? Ты что-то сказал о ее долге.

– У меня есть расписка. Она подписала договор на пять лет.

Риз отшвырнул Джорджа в сторону.

– Найди его. Я хочу посмотреть этот договор.

Джордж испуганно кивнул и принялся рыться в своих бумагах. Наконец откуда-то из недр сундука появился покрытый жирными пятнами, сложенный вчетверо лист пергамента. Джордж дрожащей рукой протянул его Ризу.

Каменщик поднес документ к окну, – похоже, настоящий. В документе стояло ее имя, этот договор обязывал ее работать на плиточника за десять шиллингов и хижину в течение пяти лет.

Риз ненавидел такие договоры – это была последняя попытка отчаявшегося человека со временем вернуться к нормальной жизни. Хозяин за бесценок получал бесправного раба, с которым можно было делать все что угодно, а раб – скудную пищу, кров и надежду со временем стать свободным. Человек не должен выбирать между свободой и жизнью. Джоан, поставив свою подпись под этим договором, надеялась получить клеймо мастера, как это обычно происходило в таких случаях, а на самом деле добровольно сдавала себя в рабство на пять лет за жалкие гроши и крышу над головой.

Ярость буквально пронзила Риза. Ему безумно захотелось ударить Джорджа, давно превратившегося в жалкое животное. Плиточник съежился, будто угадав мысли Риза.

– Выгодная сделка, Джордж. Она искуснее многих плиточников, и уж определенно искуснее тебя.

Джордж выглядел обиженным, несмотря на страх перед посетителем.

– Она искусна, но вряд ли может сравниться со мной. Она хорошо выполняет свою работу в мастерских, но не намного лучше остальных.

– Я думаю, она руководит работой, пока ты заливаешь вином глаза, таращишься на своих работниц и позволяешь глазеть на них таким же свиньям, как ты сам.

– Я хозяин мастерских, и я управляю ими. Это мое ремесло, я унаследовал его от отца. Джоан полезна в работе, но я легко обойдусь и без нее.

– В таком случае, если она уйдет, ты не будешь особо переживать из-за этого, – слова сорвались с языка раньше, чем Риз успел подумать.

Джордж нахмурился. Риз опустил руку ему на плечо, сжал, словно тисками, и помахал договором перед носом.

– Ты платишь ей десять шиллингов и предоставляешь жилье. Я бы сказал, что все вместе это стоит не более одного фунта. Так ведь?

Казалось, Джордж согласится на все, только бы остаться в живых. Риз между тем продолжал:

– Я возмещу тебе то, что ты потратил. Завтра к тебе придет человек с деньгами, и ты заключишь договор со мной. Согласен?

– Согласен.

– И еще.

– Все что угодно, только не…

– Ты когда-нибудь предлагал ее мужчинам? Заставлял продавать свое тело? Все это время, пока она жила здесь и батрачила на тебя, ты, издевался над ней? – задавая этот вопрос, Риз вспомнил ее страх и отчаяние и уже готов был сжать горло Джорджа железной хваткой.

– Никогда! Клянусь Господом и всеми святыми, что я никогда…

– Ты же пять минут назад предлагал мне уступить одну из своих работниц.

– К ней это не относилось, да она бы и не пошла на это. Ни за деньги, ни за что другое. Она ненавидит мужчин, действительно ненавидит. Однажды я по-дружески предложил ей разделить со мною скромный ужин, выпить эля, и чем же это закончилось, как вы думаете? Проснувшись ночью, я увидел ее стоящей надо мной с ножом в руках. Она грозилась перерезать мне горло, если я только помыслю о чем-либо этаком. У нее скверный характер, подчас она бывает злой, просто чертовка. В конце концов, Джоан моя собственность. Что она о себе возомнила? Кто она такая, чтобы…

– Если я когда-нибудь узнаю, что ты обижал ее или позволял другим обижать – я вернусь, и тогда ты пожалеешь, что родился на свет.

– Если она сказала тебе, что я ее обижал, то обманула тебя. Я никогда…

– Сиди здесь и носа из дома не высовывай, пока мы не уедем!

Джордж обиженно вздохнул.

– Да, для человека, который приезжает и говорит, что совсем не хочет покупать женщину и все-таки покупает ее, вы слишком грубо обошлись со мной, гордость моя задета.

Риз распахнул дверь и вышел на улицу. Здесь, не видя Джорджа, он начал понемногу успокаиваться, ярость уступила место другим мыслям. Он задумался над тем, что только что сделал.

Взглянув в сторону плиточной мастерской, каменщик отметил, что его появление не ускользнуло от внимания Джоан – она вышла из мастерской, но остановилась на полпути, так и не дойдя до хибары Джорджа. Она стояла, опустив руки, и внимательно рассматривала Риза. Взгляд ее был колючим, неприветливым, видимо, это был как раз тот случай, когда в ней проявлялись качества, о которых предупреждал Джордж.

Риз тем временем уставился на грязный пергамент, который держал в руке. Он никак не мог поверить, что только что купил его. Это была безумная выходка, порожденная вспышкой гнева. Раньше он в большинстве случаев осуждал такие поступки.

Он и сам был потрясен своей поспешностью, тем, что только что сделал, и не потому, что не верил в то, что свободу можно купить или продать; он вдруг осознал, что, поступая подобным образом, берет на себя ответственность за эту женщину, практически уже взял, а ведь это могло обернуться такой обузой! Раньше он всегда избегал скоропалительных решений. А это… Это в корне изменит его образ жизни, жизни мужчины, который поступал, как ему того хотелось, и занимался тем, чем считал нужным.

Он должен вернуться и отказаться от всего. Сейчас же, как можно быстрее.

Джоан скрестила руки на груди, с любопытством и подозрением рассматривая Риза.

А он вспоминал, какой она была в тот первый день на рынке, потом в колодках. Он представлял ее отбивающейся от Джорджа и его пьяных дружков, бесстрашную, но сломленную.

Риз опять ощутил вкус ее губ, упругость груди, почувствовал ее тело в своих объятиях.

Он пошел по направлению к мысу, навстречу Джоан, осознавая, что его поступок обусловлен не только достойными причинами, часть из них не имела ничего общего с желанием защитить ее. И снова стремление защитить эту женщину смешивалось с жаждой обладания ею.

Джоан смотрела на него, чертовски привлекательная даже в грязном платке и сорочке, на которой кусками засохла глина. Его ничуть не удивило неприветливое выражение ее лица, Риз понимал, что, даже если они сумеют найти общий язык, Джоан не скоро станет приветливой с ним.

– Что ты здесь делаешь? – поинтересовалась Джоан, когда он приблизился.

– Приехал купить кое-что из твоей посуды.

Она смягчилась.

– Правда?

– Зачем мне врать тебе?

– О чем же ты тогда разговаривал с Джорджем? Думаю, ты приехал еще и проучить его за случившееся.

Похоже, она не одобряла вмешательство Риза в ее жизнь.

– Ты права, и это тоже, но все так перемешалось.

– Это как?

– Я действительно приехал, чтобы купить посуду, – сказал он, показывая пергамент, – но так случилось, что вместо посуды я купил тебя.

Глава 7

– Купил меня?

– По правде говоря, не тебя – я выкупил твой договор ученичества.

– Ты не можешь этого сделать.

– Не только могу, но и сделал.

– Тогда вернись и скажи, что передумал.

– Нет. Сделка заключена.

Джоан показалось, что ее голова сейчас расколется пополам. Она оттолкнула Риза и прошла мимо, свирепо поглядывая на дом Джорджа.

– Тогда я покончу с этим бездельником, этой пьяной тряпкой, и никакой сделки не будет!

Риз поймал ее за руку и удержал. Джоан попыталась освободиться и свирепо взглянула ему в глаза. Взгляд Риза был непреклонен и предупреждал о том, что ей от него не уйти.

– Ты, конечно же, поступил так, чтобы посмеяться надо мной?

– Нет.

– Тогда зачем?

– Мне не понравилось, что ты в долгу перед таким человеком, не говоря уже о том, что ты не свободна.

– Рыцарский порыв. Как благородно! Если уж ты вмешался, чтобы отстоять мои права, дай мне клеймо. Когда оно у меня будет, я заставлю Джорджа заплатить все, что я у него заработала.

– Я не оставлю тебя здесь. Джордж продает своих работниц желающим поразвлечься. Когда-нибудь он и тебя так же продаст.

– Он не посмеет…

– У него нет ни чести, ни совести.

– Но и твоя честь довольно сомнительна, если ты покупаешь меня только для того, чтобы не дать это сделать кому-то другому.

На мгновение Джоан удалось увидеть в его глазах подтверждение своим словам, выражение ее лица осталось непреклонным.

– Пойдем, заберем твои пожитки. Ты едешь со мной, лошадь ждет за домом.

Потемнев от гнева, она перевела взгляд на дом. Безумная мысль мелькнула в ее мозгу, лихорадочно работающем в поисках выхода.

Риз приехал сюда, чтобы увезти ее – вот истинная цель его приезда. Договор ученичества лишь упростил решение его задачи и не оставил ей выбора. А верхом он приехал, чтобы удобнее было возвращаться в город вместе с ней.

Но зачем все это? Недавно его вызывал к себе Мортимер. Что, если в разговоре, как это часто бывает у мужчин, Риз упомянул плиточницу по имени Джоан?

Она подавила накативший волной страх. Что, если и так? Девушек по имени Джоан тысячи, и упоминание о какой-то нищенке с таким именем совсем не обязательно должно натолкнуть Мортимера на мысли о ней. У него нет причин подозревать, что плиточница Джоан окажется той самой Джоан, которая была свидетельницей самых гнусных его преступлений и могла подтвердить слухи о них. Вполне возможно, Мортимер решил, что та, другая Джоан мертва, и давно позабыл о ней.

Она надеялась, что так и есть, но наверняка не знала, а значит, рассчитывать на это нельзя.

– Твой брат здесь? – между тем спросил Риз.

Ее сердце замерло. Девушек по имени Джоан тысячи, но далеко не у каждой из них есть брат по имени Марк, а уж тех, кто пришел сюда от границ Уэльса три года назад, еще меньше.

– Зачем ты пришел? Кто тебя послал?

– Я начинаю думать, что меня послал дьявол. Сейчас мы заберем твои вещи и, если твоего брата нет дома, попросим сказать ему, когда он вернется, где тебя можно найти.

– Я не поеду с тобой.

– Ты предпочитаешь быть рабыней и шлюхой Джорджа?

– Если женщина – шлюха, чья – не имеет значения. Не рассчитывай, что в знак благодарности я осыплю тебя ласками и стану твоей.

– Я на это и не рассчитывал.

– Тогда, скорее всего, ты извлечешь из этого какую-то другую выгоду. Может быть, ты хочешь ублажить своего покровителя?

– Я не жду от этого ничего, кроме неприятностей, и не ублажаю своего покровителя, напротив, придется выслушать нотации от моего цехового мастера и приходского священника. Послушай, давай поскорее унесем ноги из этого места. Солнце и твоя горячность сжигают остатки моего благодушия.

Широкими шагами Риз направился вперед, таща ее за собой. Джоан вырвала свою руку, но последовала за ним, с трудом сдерживая волнение. Даже если все, что он говорит, правда, они с Марком будут подвергаться гораздо большей опасности, поселясь внутри городских стен. К тому же ей придется оставить плиточную мастерскую. Она не будет скучать по этой адской работе, но ей будет не хватать печи. Как она заработает на хлеб им с Марком, где будет обжигать свою посуду, статуэтки? Где возьмет глину?

Пока они шли к хижине, их провожали долгие взгляды работниц.

– Здесь работают только женщины? – поинтересовался Риз.

– Женский труд стоит дешево, а этот пьянчуга платит и вовсе жалкие гроши, но у женщин, которые сюда приходят, нет выбора: им некуда больше идти, разве что в публичный дом.

– Если не считать того, что по ночам это место становится публичным домом.

– Они говорят себе, что здесь неплохо, и верят, что наступит такой день, когда они смогут уйти.

– Не сомневаюсь, что и ты так думала. Но ты все еще здесь, не так ли? Разве он платит тебе достаточно, даже если учесть, что ты ученица и не отказываешься работать по ночам?

– На еду нам с Марком хватает. Джордж понимает, что, если я умру от голода, договор ученичества не будет стоить и ломаного гроша.

Риз тихо выругался.

– Зачем ты подписала его?

– Чтобы выжить, – Джоан толкнула хлипкую дверь хижины. – Когда Ник умер, я была в отчаянии. Пока Ник был жив, он не требовал с нас денег за жилье, но то был Ник, Джордж не такой. Нам нужна была крыша над головой и какие-то деньги. Я надеялась выкупить этот пергамент через год, но…

«Но», так же как и «может быть» постоянно становились у нее на пути. Ее жизнь в течение трех лет была чередованием этих вариантов.

Джоан натянула зеленое платье. Чтобы сложить свои пожитки, ей не потребовалось много времени – несколько застиранных сорочек, серо-коричневых от глины, рваные лохмотья серой ткани, пара глиняных чашек и мисок, грубые приспособления, которые она сделала, чтобы обрабатывать свои статуэтки. Из-под соломенного тюфяка Джоан достала припрятанные монеты и нож, осторожно вытащила деревянную доску из-под единственной лавки – на ней были новые статуэтки. Принесла сундук, в котором хранились остатки завернутой в тряпки посуды, задумчиво посмотрела на маленькие фигурки святых.

– Заверни их в серое платье или в сорочку, – посоветовал Риз.

– Какой в этом смысл? Я все равно не смогу их обжечь.

– Здесь не единственная печь на свете, есть и другие. Если потребуется, заверни их в свою одежду. Попросим передать твоему брату, когда он придет, чтобы принес сундук.

Джоан попыталась возразить, хотя понимала, что это бессмысленно. Риз встал на колени и помог ей, снова завернув статуэтку, с которой она начала.

– Ты не должен был этого делать, – пробормотала она. – Я всегда сама справлялась с Джорджем, я нужна ему здесь, без меня работа замрет.

– В один прекрасный день деньги ему понадобятся больше, чем ты. Тогда в эту хижину войдет незнакомый мужчина и у тебя действительно не будет выбора, вернее выбор будет между повиновением и побоями. – Он встал и протянул ей руку. – Пойдем. Тут ты никому ничего не должна, ты расплатилась сполна.

Джоан оглядела убогую обстановку хижины, последние три года служившей ей домом. Несмотря на нищету, все это время они с Марком были в относительной безопасности.

Прежде чем покинуть это место, она должна выяснить, что же ее ждет впереди.

– Ты действительно ехал в такую даль, чтобы купить посуду и отчитать Джорджа?

Он стоял рядом с ней. Исходившая от него сила заполняла все пространство крошечного помещения, Джоан ощущала ее.

– Да. Но я пришел еще и для того, чтобы увидеть тебя, убедиться, что с тобой все в порядке.

– Ты можешь поклясться, что это все? Поклянись мне, что, когда ты шел сюда, не намеревался забрать меня?

Риз ответил не сразу. Она ждала, и чувство опасности, которое было ей так хорошо знакомо, заставляло кровь стучать в висках.

– Не думаю, что намеревался забрать тебя, но поклясться в этом не могу.

Он снова протянул ей руку, предлагая идти. Как же она хотела ему верить!

– Если ты честный человек, боюсь, ты пожалеешь об этом, если же нет – пожалею я. – И она встала, так и не воспользовавшись его рукой.

– По-моему, мы оба рискуем.

– По-моему, ты не оставил мне выбора.

Он поднял мешок с ее пожитками и открыл дверь.

– Это правда, Джоан, у тебя нет иного выхода – ты поедешь со мной.

Ее брат пришел несколько часов спустя. Риз услышал, как он, разыскивая сестру, выкрикивает имя Джоан на улице. Покинув кабинет, каменщик по лестнице спустился к дверям. В зале витали ароматы хлеба и супа. Такая привычная для многих суета в кухне, которую уже успела затеять Джоан, была для этого дома приятным новшеством.

На улице стоял Марк с деревянным сундуком в руках. Для своего возраста он был довольно высок, а глядя на широкие плечи и гибкое юношеское тело, создавалось впечатление, что ноша ему не в тягость. Белокурые волосы свисали на плечи, а глаза, неожиданно темные для блондина, изучали Риза с некоторой долей враждебности.

– Так значит, это ты, – обратился он к Ризу вместо приветствия.

– Да, я.

Риз, приведя юношу на кухню, где Джоан варила обед, вышел в сад. Он специально оставил их с Джоан наедине: пусть поговорят в его отсутствие.

Риз подошел к скамье, где на подпорках лежала незавершенная статуя. Вчера он, наконец решившись, приступил к работе над ее лицом. Он всегда оставлял это на конец работы. Высеченные им статуи Риз пытался очеловечить. Работая над ними он опирался не на традиционные каноны, устанавливающие позы и характеры, а выжидал, пока в его воображении не возникнет подходящий образ. Когда святые возникали перед его мысленным взором, они представляли собой смешение черт множества лиц, которые ему приходилось видеть в городе, черт, оставивших неизгладимое впечатление в его памяти.

Урсула будет исполнена достоинства и величия, воплощая одновременно осознание своего высокого предназначения и выпавших на ее долю страданий. Она не будет смотреть на прихожан свысока, как большинство изваяний мучениц.

Марк, все еще с сундуком в руках, вышел из дома. Поставив его на стол под деревом, он посмотрел Ризу в глаза, отчасти самоуверенно, отчасти настороженно. Единственный мужчина в их с Джоан семье был готов к обсуждению условий.

– Она говорит, я тоже могу остаться здесь.

– Вряд ли я решился бы оставить тебя на улице.

Марк обдумал эти слова, затем прожег Риза испытующим взглядом.

– У тебя нет жены. – То ли вопрос, то ли утверждение.

– Как видишь.

– Она не будет твоей рабыней, – он отвел взгляд. – Да и я тоже.

– Мне не нужна рабыня, а ты в качестве раба и подавно.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Неважно, как ты это называешь, но она не будет этого делать. Ты сам только что с этим согласился. – Он вытащил из сундука два свернутых мешка. – Я принес наши тюфяки. Неплохо я придумал, а? Даже у каменщика не найдется сразу три тюфяка. Но их нужно набить соломой.

Риз кивнул на калитку в дальнем углу двора и повел Марка к конюшне.

Глаза юноши расширились от восторга, когда они оказались внутри.

– У тебя есть конь?

– Вот он.

Марк подошел к животному и принялся рассматривать зубы и ноги так, словно знал в этом толк.

– Кажется, хороший конь. Сколько ему, около шести?

– Кто тебя научил разбираться в лошадях?

– У моего отца была лошадь. Мы не всегда были бедняками. «Совсем не бедняками, если у отца была лошадь», – подумал Риз.

– Можешь ухаживать за ним, раз уж ты знаешь что к чему.

– Если конь не нужен тебе каждый день, я буду еще и объезжать его.

Риз представил себе, как сияющий юноша, сея панику, галопом мчится по улицам города.

– Я подумаю об этом. Вот, чистая солома здесь.

– Я скажу Джоан, где ее взять.

– Нет, ты сам это сделаешь.

Марк с недоумением взглянул на него.

– Я не буду набивать тюфяки.

– Будешь, если хочешь есть.

– Ты не понимаешь, она не позволит мне.

– Это ты не понимаешь. Не она, а я велю тебе. Если ты будешь здесь жить, то будешь работать. У тебя будут ежедневные обязанности: ухаживать за конем, заботиться о саде. Нужно перекрыть крышу в конюшне. Ты сам будешь отрабатывать свой хлеб, так что не рассчитывай жить за счет сестры.

Марк презрительно хмыкнул и схватил большую охапку соломы. За то время, пока они возвращались к дому, он не проронил ни звука и был угрюм.

Когда мужчины пришли, обед уже был готов – на кухонном столе стояли две наполненные до краев миски. Риз прошел в зал – на длинном столе одиноко стояла третья миска и чашка.

Вернувшись в кухню, он обратился к Джоан:

– Неси-ка туда всю посуду.

– Слуги не едят за хозяйским столом, – сухо ответила девушка.

– А я не люблю есть в одиночестве, и именно поэтому всегда хожу в таверны. Неси все в зал.

Трапеза прошла в тишине. Джоан не отрывала глаз от еды, словно не хотела видеть вокруг ничего… или никого. Даже когда Риз похвалил ее стряпню, она не ответила.

Казалось, Марк не замечал возникшей неловкости. Он с жадностью поедал все, до чего мог дотянуться, и взял бы последний кусок хлеба, не шлепни его Джоан по руке. Понимая, что в возрасте Марка постоянно ощущается голод, Риз отломил себе маленький кусочек, а остальное придвинул к Марку.

Джоан выхватила хлеб из рук своего брата и положила перед Ризом.

– Это твой хлеб, а не его. Перестань все путать, перестань вести себя так, будто мы тебе ровня.

Но Риз снова отдал хлеб мальчику.

– Доедай и ступай набивать тюфяки.

Марк поочередно взглянул на Риза и Джоан, и наконец почувствовав напряжение, стрелой выскочил из зала.

Риз встал и посмотрел сверху вниз на уткнувшуюся в миску Джоан.

– Я должен кое с кем встретиться, Джоан. Когда я вернусь, ты объяснишь мне, как ты себе представляешь нашу дальнейшую жизнь, потому что, кажется, ты разбираешься в этом лучше, чем я.

Вернулся Риз нескоро. Джоан провела весь день в суете, все время прислушиваясь, не звучат ли его шаги? Она боялась, что он вернется не один, со стражниками, и те уведут ее брата, а возможно, и ее.

Несколько раз, пока она мыла чашки и убирала на кухне, она едва не поддалась панике, чуть было не позвала Марка, чтобы сказать ему, что они должны бежать. Она боялась, что Риз отправился в Вестминстер, чтобы доложить, что они у него. Обед был всего лишь уловкой, попыткой усыпить их бдительность, покормить их, а потом убить.

Бежать, но куда? Этот вопрос так волновал ее, что мешал здраво мыслить. У нее не было никаких доказательств того, что Мортимер знал хотя бы о ее существовании, не говоря уже о том, что он догадывался, свидетелем каких преступлений она могла бы быть. Абсолютно никаких доказательств. Она позволила своему воображению сыграть с ней злую шутку. Если бы Мортимер что-то подозревал, он не стал бы посылать Риза в мастерскую плиточника – его солдаты легко нашли бы ее там, впрочем, как и здесь.

Она раздумывала над этим, прикидывала и так и сяк, снова и снова пытаясь решить, что же ей делать дальше. Между тем солнце скрылось за горизонтом, и Марк, уложив тюфяки возле кухонного очага, быстро уснул, таким образом разрешив ее сомнения хотя бы на сегодняшнюю ночь.

Джоан расхаживала по галерее, чувствуя противную слабость в животе, прислушиваясь в тишине к ржанию лошадей и стуку копыт.

Наконец, она устала бояться и, пройдя через сад к колодцу, смыла с себя остатки глины и пятна от стряпни.

Город отходил ко сну. Теперь он был мирным и очень тихим, и эта тишина успокаивала ее. Укрытая от посторонних глаз ночью и стеной, она, высвободив руки через широкий вырез, спустила лиф платья и сорочку до бедер, чтобы умыться более основательно.

Прохладная вода так приятно бодрила кожу, а ночной ветерок, освежая тело, высушивал влагу своим легким дыханием.

Внезапно Джоан почувствовала, что не одна. Риз был здесь, в саду – сидел за столом под деревом. Она не повернулась и не посмотрела, просто ощутила его присутствие.

Риз сидел здесь уже давно, он вошел через садовую калитку и, пока она умывалась, молча наблюдал за ней при свете луны.

Пытаясь как-то выйти из этого положения, прикрывая грудь, Джоан быстро натянула сорочку. Она услышала, как Риз пошевелился, встал и подошел к ней.

– Ты должен был как-то обнаружить себя, что-то сказать, кашлянуть, в конце концов, – осуждающе сказала она.

– Я и хотел, но не смог, – слова застряли у него в горле.

Джоан завозилась, пытаясь отыскать у сорочки рукава. Он подошел к ней сзади и помог. При этом его сильные руки будто невзначай обвились вокруг ее тела, и она, ощутив его горячее дыхание, с бешено колотящимся сердцем просунула руки в рукава.

Пальцы Риза скользящим движением коснулись ее плеча, и по всему телу девушки прошла дрожь. Чтобы не ощущать его близость, Джоан сделала шаг в сторону.

– Ты был в Вестминстере?

– Я ходил в ратушу. С чего ты взяла, что я был во дворце? В такой поздний час там никого нет.

– Я подумала, что ты пошел туда, потому что тебя вызвали.

– Да, меня вызывали, и я там был, но не сегодня.

Она все еще неуклюже возилась с платьем, а он внимательно наблюдал за ней. У Джоан было такое чувство, будто Риз видит ее лучше, чем она его. От его пристального взгляда ей было так неловко, словно она стояла перед ним совершенно нагая.

– Если ты знаешь о том вызове, значит, ты была здесь, когда приходил гонец. Поэтому ты тогда ушла? Он что, обидел тебя?

Джоан наконец-то справилась с платьем, расправила его на плечах, подтянула шнуровку на талии, но это почему-то не добавило ей уверенности – она по-прежнему чувствовала себя голой.

– Этот наглец наговорил мне кучу гадостей, но я ушла не из-за этого.

– Тогда из-за чего?

– Я не хотела оставаться, не хотела, чтобы наши отношения получили продолжение. Но оказалось, что ты этого не понял. Теша свое самолюбие, ты придал слишком большое значение тем нескольким поцелуям, но для меня они ничего не значили.

– Я целовался достаточно часто, чтобы понять их значение, А ты?

– Достаточно часто, говоря твоими словами. По-моему.

Он протянул руку и кончиками пальцев погладил ее губы.

– Если учесть, что ты никогда не целуешь сама, если, конечно, не хочешь этого.

Она отвернулась, но он не убрал руку, кончики его пальцев задержались на ее нежной коже.

«Лучше покончить с этим сразу», – решила Джоан.

– Ты хочешь, чтобы я переспала с тобой, не так ли? Сегодня в мастерской ты солгал, когда сказал, что не рассчитываешь на это.

– Я никогда не стану принуждать тебя, прелестная голубка, но и притворяться, что между нами ничего нет, тоже не намерен.

Она заставила себя отстранить его руку.

– Между нами ничего нет. Мне не нравятся мужчины, в определенном смысле.

– Этот мужчина тебе нравится как раз в этом смысле, – к ней потянулись его руки, нежно сомкнулись на плечах, развернули ее так, что бедра оказались прижатыми к краю колодца.

Риз гладил руки Джоан сверку вниз. Разведя их в стороны, он прижал ее ладони к выступу колодца. Джоан с раскинутыми руками была крайне уязвимой. Он стоял так близко, что бугристые мышцы его торса касались ее груди.

– Совершенно очевидно, Джоан, что между нами что-то есть, я думаю, что-то весьма многообещающее, – и он нежно коснулся губами ее шеи, затем мочки уха, губ.

«Больше, чем многообещающее – восхитительное», – мелькнула мысль. Это нахлынуло, обожгло, охватило ее мгновенно, словно она только этого и ждала. И Джоан поняла, что так и было на самом деле: предвкушение этого вихря чувств было частью ее тревоги, страха и даже гнева, смешивая все переживания.

Страсть пробудилась в ней, и ее порывы становились все настойчивее. Риз нежно прикусил ее нижнюю губу, требуя большего. Это испугало Джоан. Печаль бесцеремонно вторглась в ее душу, отрезвляя ее и заставляя отказаться от ожидаемого блаженства, не давая погрузиться в зарождающийся океан чувств. Она никогда не сможет позволить себе дать ему то, чего он хочет: ни прошлое, ни будущее не позволят ей этого.

Он ласкал ее руки, поднимаясь к плечам, но вдруг остановился, словно почувствовав ее напряжение.

– Ты непостижимая женщина.

– Скорее, просто добродетельная. В мире таких осталось немного.

– Это было бы слишком просто, Джоан. Я не верю, что ты на самом деле так думаешь, но, если я ошибаюсь и оскорбил твою добродетель, так и скажи. Посмотри мне в глаза и скажи: это грех, – и я никогда больше не прикоснусь к тебе.

Джоан не могла ответить. Он услышит нотки сомнения в ее голосе и поймет, что она лжет. Джоан давно уже не руководствовалась в жизни общепринятыми представлениями о добродетели, о том, что хорошо, что плохо. Похоже, он тоже хлебнул лиха и знал, что почем. Это отнюдь не плохо. Если уж на то пошло, это даже слишком хорошо.

Риз обхватил ее лицо руками.

– Мне кажется, ты знаешь, что это такое, Джоан, но меня больше интересует, что из этого может получиться.

Его шероховатые ласковые ладони напомнили ей о том, каким нежным и заботливым он был на рынке, потом возле позорного столба, во время купания. Его слова всколыхнули в ней воспоминания о зарождавшемся между ними в ту ночь чувстве, которое они не смогли скрыть друг от друга. Эти воспоминания сделали желание еще более острым. От чувств, переполнявших Джоан, сердце ее так сжалось, что она готова была разрыдаться.

С огромным трудом справившись с собой, Джоан выскользнула из его рук.

– Я не могу позволить большего. Надеюсь не слишком долго пробыть в Лондоне, меня ждут безотлагательные дела.

– Что же это за дела?

– Это мои личные дела и никого, кроме меня, не касаются. Я ничего не смогу тебе дать, кроме услуг служанки, которые ты купил, и ничего не смогу от тебя принять, кроме возможности приютиться на несколько ночей.

– По крайней мере, есть еще дружба. Но почему мы не можем доставить друг другу удовольствие?

– Если я когда-нибудь отдамся мужчине, то не ради этого.

– А ради чего тогда? Ты сказала, что замуж выходить не хочешь.

– Нет, только не замужество. Это рабство длится гораздо дольше, чем ученичество. Если бы я этого хотела, то уже давно вышла бы замуж и мне не пришлось бы последние три года гнуть спину в мастерской плиточника.

– Но если не ради любви или замужества, то ради чего? Зачем ты себя бережешь?

Я хочу смерти одного человека.

Она чуть не произнесла это вслух. Джоан была настолько близка к этому, что прикусила язык. Она становилась слабой в присутствии Риза, делая признания, которые могли поставить под угрозу все.

– Я берегу себя для себя, для выполнения обязательств и замыслов, которые появились у меня задолго до нашего знакомства. И не позволю тебе помешать этому.

Она проскользнула между ним и колодцем, направляясь к дому, но он последовал за ней.

– Мы не договаривались об услугах, на которые ты рассчитываешь, – Джоан пыталась перевести разговор на другую тему, чтобы скрыть волнение.

– Они определятся сами собой, но знай: я не считаю тебя служанкой, поэтому не настаивай, чтобы я обращался с тобой соответствующим образом.

– Значит, я твой гость?

– Раз ты не будешь моей любовницей, скорее всего, да.

– Ты оказываешь странное гостеприимство. Обычно гости всегда могут уйти.

– Я не стану держать тебя против твоей воли. Ты сможешь уйти, когда будешь знать, куда идешь, когда я буду уверен, что о тебе позаботятся и ты не вернешься в мастерскую плиточника.

– Слишком много условий.

– Не думаю, это все условия, которые я ставлю. Покупка твоего договора ученичества вместе с правами наложила на меня и обязательства. Теперь я отвечаю за тебя.

Новые строгие нотки зазвучали в его голосе.

– Я не освобождаю тебя от твоих обязательств и прав. Я уйду, когда захочу, без каких-либо объяснений. – Они вошли в кухню. – Однако я не собираюсь покидать твой дом сегодня ночью, так что сторожить меня нет нужды.

Когда Риз удалился, Джоан рухнула на лавку у очага. У нее было такое чувство, словно она не дышала несколько часов подряд.

Нужно немедленно разбудить Марка и уходить. Только покинув этот дом, она сможет освободиться от Риза и того смятения, которое он вносил в ее жизнь.

Но на что они будут жить, когда закончатся так тяжело доставшиеся ей деньги? У нее есть всего две вещи, которые она может продать, чтобы они выжили, ее ремесло и тело. Джоан не знала, где найти работу, чтобы заработать первым способом, а от мысли прибегнуть ко второму ее начинало тошнить.

Риз догадывался о том, что безысходность будет удерживать ее здесь гораздо крепче договора. Да, он был мужчиной, не лучше и не добродетельнее остальных.

Но на какое-то время они с Марком были в безопасности. Теперь Джоан была уверена, что Риз ничего не знает о ее прошлом. Не знает, но когда-нибудь может узнать. И что тогда? Молчание может дорого ему обойтись, тогда как, выдав их, он обретет благосклонность могущественного человека. Джоан не могла рассчитывать на то, что мужчина станет рисковать жизнью ради нее, пусть даже это тот, кому интересно узнать, что же из этого может получиться.

Джоан посмотрела на Марка. Впервые за многие годы он по-настоящему сыт. Сегодня вечером он не отправился в город искать приключений. Ему будет здесь хорошо.

Они останутся, пока она не придумает, что делать дальше. Джоан разузнает про другие мастерские и печи. Освободившись от Джорджа, она сможет больше заработать своим ремеслом. Может, через несколько недель… может быть.

Глава 8

Джоан плеснула водой на дощатые половицы и наклонилась, чтобы вымыть пол в углу застекленной террасы. Она делала это каждое утро, хотя в этом вряд ли была необходимость. Верхними комнатами пользовался только Риз, а в доме он проводил совсем немного времени, но убирала она все равно каждый день. Девушка не хотела допускать нарушения установившегося соглашения и поэтому строго придерживалась выполнения всех взятых на себя обязательств.

Сегодня плоды ее труда будут особенно заметны. Прошел дождь, и солнце выглянуло только сейчас. Легкий ветерок задувал в окно, принося с собой смесь свежести и влаги, что бывает только после летней грозы. Пол не успеет полностью высохнуть до возвращения Риза.

В привычном городском шуме Джоан выделила взрыв смеха, потом шарканье ног. Хриплые голоса галдящих подростков, проникнув с улицы в дом, продолжали нарастать, все приближаясь. Преодолев лестницу, Марк ввалился на террасу, подталкивая незнакомого мальчика.

– Это моя сестра, Джоан, – представил он ее, весело нацелившись своему дружку в бок локтем. – А это Дэвид.

Дэвид выглядел младше Марка – ниже и худее его, он еще не преодолел тот порог, после которого мальчик стремительно превращается в мужчину, как это произошло с Марком за последний год. Однако Дэвид был красив: синие глаза и золотисто-каштановые волосы.

– Он ученик торговца тканями, живет здесь недалеко, – объяснил Марк, расхаживая вместе с Дэвидом по комнате и с любопытством рассматривая все вокруг.

– Тогда разве ты не должен быть в лавке? – спросила она мальчика, поднимаясь с колен, чтобы поздороваться.

– Мой хозяин ушел сегодня в Вестминстер показать какой-то леди образцы шелка. Старшие мальчики пошли с ним, и он закрыл лавку. – Дэвид заглянул в спальню. – Довольно пусто для такого большого дома, а? Мне всегда это казалось странным – один человек в таких хоромах. Дом, конечно, не такой большой, как у моего хозяина, но слишком велик для одного.

– Ну, теперь здесь живут три человека. Ненадолго, – сказал Марк тоном старшего.

Очевидно, решил, что его возраст и сила дают ему право быть главным в отношениях со своим новым другом.

Дэвид выглянул в окно. Что-то там привлекло его внимание, и странное, почти жестокое выражение застыло на его лице. На мгновение он напомнил Джоан уличных бандитов, с которыми прежде знался Марк. Похоже, новый друг Марка питает страсть к неприятностям.

Мальчик так долго, не отрываясь, смотрел в окно, что Джоан стало любопытно, что же он там увидел? Бросив тряпку, она подошла к окну и тоже выглянула, но не увидела ровным счетом ничего интересного. Дэвид указал пальцем.

– Вон там, в тени того узкого прохода между домами, какой-то человек. Я заметил его, когда мы еще шли к дому, и с тех пор он так и не сдвинулся с места. Вы должны сказать об этом мастеру Ризу. Может быть, это вор, интересующийся домом.

Джоан прищурилась. Постепенно из тени проступила темная фигура.

– Он мог выяснить, что большую часть времени дом пустует, – продолжал Дэвид. – Может, он ждет, когда в доме никого не будет.

Острый укол страха пронзил Джоан. Да, возможно, это вор или просто какой-то человек шатается без дела, а возможно, это человек, посланный разузнать про женщину, которая теперь здесь живет.

Она понимала, что это глупо, но ее разум не мог справиться со страхом. Ее страх всегда жил своей собственной жизнью, он не подчинялся ей. Внезапно, против ее воли, внутри начинала расти тревога, и она ничего не могла с этим поделать.

– Смотри, что я нашел, – объявил Марк.

Джоан повернулась и увидела, что он стоит перед открытым ящиком, светясь от восторга и держа в руке большой лук и колчан со стрелами.

– Я видел в конюшне мишень, но подумал, что это чужая. Да тут еще есть и отличный кинжал!

– Тебе надоело есть досыта? Хочешь спать в поле? Ты же прекрасно знаешь, что тебе не следует шарить по ящикам. Я не хочу, чтобы нас отсюда вышвырнули, прежде чем я найду себе новое место работы.

Марк глупо ухмыльнулся, не отрывая восхищенного взгляда от лука.

– Тебя он не вышвырнет, и он знает, что ты не останешься здесь без меня.

Если его друг и услышал в этих словах намек, то не подал виду. Он присоединился к Марку и вытащил из ящика кинжал.

– У всех горожан есть оружие, чтобы в случае чего защитить город, но это – просто отличное.

Марк направился к лестнице.

– Я пойду, постреляю в цель. Столько лет прошло. Интересно, я все так же меток или все уже подзабыл? Думаю, теперь мне будет легче, чем в последний раз, с тех пор я сильно вырос.

– Нет, ты положишь все это на место, – сердито приказала Джоан.

– Все будет на месте еще до наступления ночи. Если он обнаружит пропажу, вали все на меня.

С этими словами Марк исчез. Дэвид вместе с кинжалом последовал за ним вниз по лестнице.

Джоан знала, почему проиграла в споре: Марк рисовался перед своим новым другом и ни за что не уступил бы ей.

Она подошла к окну и сверху смотрела на все, что происходило в саду. Через калитку вынесли мишень, Марк поставил набитый соломой круг на лавку возле дальней стены и, измерив шагами длину сада, занял позицию, прицелился и, наконец, выпустил стрелу. Свист пронзил вечернюю тишину.

Глухой стук стрелы, попавшей в цель, внезапно острой болью отозвался в ее сердце. Джоан слишком хорошо знала эти звуки. Но с тех пор, как в последний раз их песня звенела в ее ушах, прошло много лет. Услышав ее снова, она вспомнила, что это не всегда детская забава, несмотря на мальчишеский смех и шутки.

Тревога и гордость наполнили ее сердце: у Марка меткий глаз. Большинство мальчиков не умеют обращаться с луком лет до четырнадцати, но Марк был высоким и сильным, и отец вручил ему лук за год до того, как им пришлось бежать.

Джоан вернулась к уборке. Время от времени она поднималась с колен и смотрела вниз, на черный силуэт на другой стороне улицы: человек в переулке не уходил.

Его постоянное присутствие терзало ее. К тому времени, как весь пол был вымыт, она довела себя до состояния крайнего смятения.

Джоан ненавидела это волнение, ненавидела то, что оно угнетало ее, и она не собиралась провести остаток дня в таком состоянии. Если опасность реальна, она это выяснит.

Девушка спустилась с ведром вниз в сад и вылила воду под дерево.

– Положите оружие на место, в ящик, – скомандовала она мальчикам. – Потом возвращайтесь сюда, у меня есть для вас поручение.

Возможно, они послушались ее из-за тона, которым она отдала приказ, а может, им просто надоело играть. Ураган юношеского буйства влетел в дом, поднялся вверх по лестнице и замер перед ней.

– Тот человек, что прячется в тени домов на противоположной стороне улицы скоро уйдет. Я хочу, чтобы вы пошли за ним и выяснили, кто он такой.

Дэвид тут же направился, к садовой калитке.

– Мы будем ждать его на улице и там возьмем след. Пошли, Марк, я тебя проведу. Не волнуйтесь, никуда он от нас не денется, эти улицы и переулки – мое королевство.

Джоан уверенно вошла в дом и, миновав зал, оказалась у входной двери. Решительно пересекла улицу и направилась прямо в тень, к тому подозрительному человеку.

– В Лондоне воров вздергивают на виселице, – обратилась она к нему, стараясь запомнить тучное тело, светлую бороду и круглое лицо. Его костюм был прост, но хорошо сшит. Он был преуспевающим вором, если, конечно, вообще им был.

Ее неожиданный выпад вывел его из себя.

– Кто ты такая, чтобы обвинять меня? Я не вор!

– Тогда что ты здесь вынюхиваешь? Зачем прячешься?

– Я не вынюхиваю и не прячусь – просто хотел помочиться, но я не из тех, кто делает это у всех на виду, прямо на улице.

– Если ты все время, что провел здесь, мочился, то Господь наделил тебя мочевым пузырем величиной с озеро. Я слежу за тобой уже довольно долго.

Мужчина весь раздулся от негодования.

– Что за черт! Прислуга угрожает свободному человеку. Да к тому же женщина! Попридержи язык, иначе я велю, чтобы тебя наказали. И должен заметить, это только пойдет тебе на пользу.

– Кто прислуга? Я? Вот уж нет. Пошел вон отсюда, а не то я схожу за моим резаком и выпущу из тебя немного пара!

– Что за черт, – пробормотал он, но все-таки покинул свой наблюдательный пункт и направился вниз по улице.

Джоан ждала Марка на кухне. Еле сдерживаемое волнение не давало ей покоя. Ее дерзкий поступок, видимо напугавший человека, прятавшегося в тени, совсем не означал, что она чувствовала себя неуязвимой.

Мальчики долго не возвращались. Наконец, довольные своими приключениями, они ввалились в сад, где Джоан встретила их у закрытой полотном статуи святой.

– Он направился в таверну и выпил с горя эля, – доложил Марк, падая на верстак. – Потом пошел к западной окраине, а потом – к Новым Воротам.

– Он покинул город?

– Нет, зашел во вторую таверну. Только на этот раз он встретился там с каким-то человеком. Мы долго ждали, пока он выйдет, но этот человек все не выходил, и мы, в конце концов, сдались, ведь уже начало темнеть.

– Второй мужчина был в ливрее?

Марк стал серьезным. Он вдруг понял, зачем сестра послала их следить за этим человеком.

– Нет, на нем не было ливреи.

Сведений было не так уж много, но, по крайней мере, их подопечный не отправился прямиком в Вестминстер и не встречался ни с кем из прислужников Мортимера.

Дэвид рассматривал накинутый на верстак топорщившийся холст. Мальчик приподнял ткань за край и вгляделся в спрятанную под ним статую.

– На человеке, которого он встретил, не было ливреи, – эхом отозвался Дэвид, наклоняя голову, чтобы получше рассмотреть статую, – но, судя по покрою его костюма и прическе, это был француз.

– Наверняка ты этого знать не можешь, – заметил Марк, слегка раздраженный тем, что его друг разглядел больше, чем он.

Дэвид улыбнулся и пожал плечами, продолжая изучать статую. Что-то в его улыбке подсказывало Джоан, что он и в самом деле знал это наверняка. У подмастерья торговца тканями глаз на такие вещи должен быть наметан.

– Если второй был французом, это странно, – пробормотал Марк Джоан тоже так думала. Это было очень странно.

Риз упаковал свои инструменты и собрался идти домой. Домой, к Джоан.

Как это ни удивительно, но он не мог не признать, что слишком часто думает о ней. Каменная отделка требовала большого умения, но не требовала чрезмерных умственных усилий, и поэтому, когда его руки дробили камень, в голову так и лезли мысли о его постоялице. Это ему было не очень-то по душе.

Джоан быстро заполнила его мир, пространство дома и сада, его комнаты. Как тысячи отпечатков женских ног сопровождают процесс обработки глины и оставляют след на мокром сырье, так и печать ее присутствия была теперь повсюду, она изменяла его привычный мир, изменяла его самого. Каждый раз на закате дня он возвращался в свой дом и думал: что же ждет его здесь в этот раз, какой след она оставит в его душе сегодня?

Присутствие Джоан в доме было чем-то вроде пытки. Каждый вечер был похож на маленький чарующий танец молчаливого желания, взаимного желания, что она отказывалась признавать. Риз следил, как, проделывая очередное па этого танца, Джоан осторожно ставит ногу, чтобы не оказаться слишком близко к нему, и терпеливо ждал, когда же она оступится и упадет в его объятия.

Риз перекинул мешок с инструментами через плечо и пошел вслед за остальными каменщиками к выходу со двора монастыря. Поравнявшись с воротами, он заметил рыжего юношу, которого Мортимер что-то уж слишком часто посылал к нему с нетерпеливыми приказами. Паж был без ливреи.

Юноше не нужно было ничего говорить. Риз просто последовал за ним и был препровожден в маленький уединенный сад, где Мортимер любил назначать аудиенцию.

На этот раз, по крайней мере, рядом с ним не сидела испуганная женщина.

– Ничего не хочешь мне сказать, каменщик? – раздраженно спросил Мортимер.

– Пожалуйста, не забывайте, что я по-прежнему должен зарабатывать себе на хлеб. У меня есть работа, которая меня кормит. Конечно, я ничего не могу рассказать, но как быть, если никто ни о чем не говорит?

– Говорят. Что ты разузнал про сэра Аддиса?

– Я уже говорил вам, что его жена отлеживается после родов. Еще слишком рано наведываться в их дом, это только вызовет подозрение. Возможно, через несколько дней я загляну к ним.

Мортимер впился зубами в грушу. Пристально изучая стоявшего перед ним ремесленника, он с шумом всасывал сок.

– Значит, через несколько дней. А что касается твоего заработка, то у меня на этот счет есть интересная мысль, новый проект. Маленькая королева недовольна своими покоями. Она хочет поставить в них новую перегородку и еще кое-что переделать. Ее мать склоняется к тому, чтобы дать на это разрешение. К чему расстраивать девочку?

Ризу показалось, что вокруг его шеи затягивается петля. Безусловно, Мортимер тащит его в пропасть.

– Разве король не сам будет выбирать строителя, как это принято?

– Он слишком молод, чтобы разбираться в таких вещах. Для него все строители одинаковы. Я полагаю, на постройку той стены уйдет какое-то время. Даже довольно много времени, в течение которого ты будешь часто бывать в королевских покоях, выполняя свою работу.

Да, часто. Достаточно часто, чтобы стать незаметным. Видеть, кто пришел, кто ушел, услышать неосторожно брошенное словцо, которое может открыть умному человеку больше, чем нужно. А Мортимер не будет долго ждать, и отделываться от него разными пустячными причинами с каждым днем будет все труднее и труднее.

Теперь Риз учится еще одному танцу. Он может наслаждаться танцем желания, которым наполнены его ночи, но он возненавидит танец выживания, которым будут омрачены его дни.

Услышанная новость совершенно испортила ему настроение, пока он ехал домой. Ведь он ничего такого не хотел. После восстания Риз порвал с политикой и интригами, но, как дурак, позволил Джону заманить себя в сети, поддержав его единомышленников в том злосчастном мятеже против Мортимера два года назад. Трагедия двухлетней давности окончательно укрепила его в решении не ввязываться больше в политические авантюры. А неспособность баронов поддержать Ланкастера и Стратфорда лишний раз доказала, что нельзя изменить мир к лучшему, если даже одни из самых могущественных людей изменяют своей клятве ради корысти.

Тогда он не хотел шпионить для Стратфорда, а теперь тем более не хочет идти на это ради Мортимера. Ризу нужно одно – чтобы его оставили в покрое и дали заниматься своим ремеслом. Он хочет ходить по улицам города, не оглядываясь по сторонам, а возвращаясь домой, каждую ночь любить красавицу-плиточницу неукротимого нрава, с загорелой кожей и шелковыми волосами. Привязав лошадь и проходя через сад, Риз вспомнил проявления ее нрава, и эти мысли были как удар хлыста. В мрачном настроении он переступил порог кухни.

Джоан сразу ощутила его присутствие. Она склонилась над горшком, что стоял на огне, и не могла его видеть, но, услышав звук шагов, слегка пододвинулась, освобождая для него место.

Неуловимое отступление. Уведомление о границах. Первый шаг в танце. Обычно он находил ее искусство в этой игре занятным. Сегодня вечером оно разбудило в нем дьявола.

Джоан всегда знала, когда Риз возвращается домой. Даже когда он заходил через парадный вход и она не слышала звука его шагов, то чувствовала его появление. Этот дом, может, и был велик для одного человека, но ей казалось, что Риз присутствовал в нем везде.

Вот и сегодня, еще до того как Джоан услышала шум в конюшне, она уже знала, что он там. Чувствовала, как он идет к ней через сад, даже не повернув голову в его сторону. Чувствовала его появление на пороге так же явственно, как если бы он коснулся ее плеча.

Так было всегда, и это ужасно раздражало ее, но в этот вечер ощущение его близости было особенно сильным.

– Где Марк? – спросил он. – Почему не пришел принять у меня коня?

– Извини, я забыла, что ты сегодня верхом. Марк познакомился с мальчиком, учеником торговца тканями. Они ужинают у него.

Риз прошел через кухню в зал. Джоан, не отрывая глаз от горшка, продолжала помешивать что-то и инстинктивно отодвинулась в сторону, чтобы дать ему больше места для прохода.

Он остановился.

– Прекрати так делать. Это оскорбительно для меня. Создается впечатление, словно ты думаешь, что если я приближусь к тебе меньше чем на десять шагов, то прижму тебя к стене и возьму силой.

– Я не хотела…

– Черта с два ты не хотела!

Он широкими шагами пересек кухню. Джоан услышала, как он поднялся наверх, прошел на застекленную террасу.

Господи, да он же не в себе! Она пожалела, что поддалась на уговоры Марка и разрешила ему поужинать вместе с другом.

Риз снова спустился, и Джоан быстро налила суп в миски и отнесла их в зал. Он стоял и потягивал эль, который она приготовила для него, уже сняв кожаный фартук и набросив полотняную безрукавку.

Риз следил за каждым ее движением, наблюдал, как она ставила суп на стол, как возвратилась в кухню за хлебом и сыром.

Да, ей не следовало позволять Марку оставить ее сегодня вечером наедине с каменщиком. Этот огромный дом вдруг показался ей таким маленьким. Соблюдая крайнюю осторожность, она закончила приготовления к трапезе и села на свое место.

Как всегда, Риз сидел напротив, с другой стороны стола. Девушка попыталась незаметно сдвинуться на самый краешек, но это не очень-то помогло. Они были одни, и их колени почти соприкасались. Казалось, отсутствие Марка сильнее сближало их.

Джоан не отрывала глаз от своей тарелки и пыталась не обращать внимания на сидящую напротив клокочущую грозовую тучу, вот-вот готовую разразиться громом и молнией.

– Мне нравится твой брат, но я рад, что сегодня он не ужинает с нами, – наконец произнес Риз. – Когда наступает вечер, ты постоянно таскаешь его за собой и всегда следишь, чтобы он был рядом. Приятно поужинать с тобой вот так, без щита между нами.

Джоан не думала, что ее манипуляции с Марком были столь очевидны.

– Пол наверху мокрый, – сказал он. – Он часто бывает мокрым, местами, но не так, как сегодня.

– Сегодня было сыро из-за дождя, поэтому он долго сох.

– Ты не обязана мыть пол во всех комнатах каждый день. Это лишнее.

– Я не против работы.

– А я против. Со временем доски испортятся.

– Я пробуду здесь не настолько долго, чтобы они успели испортиться.

– Я знаю, зачем ты это делаешь. Все это мытье. Стремишься доказать, что ты отрабатываешь кров и хлеб, чтобы…

– Так как пол я мою тебе, а еда и крыша твои, я не понимаю, что ты имеешь против этого?

Если не считать стального блеска, появившегося в его глазах, можно было подумать, что он не услышал ее слов.

– …чтобы доказать, что ты отрабатываешь свою пищу и крышу над головой, и чтобы я не рассчитывал на другую плату, – закончил он.

По крайней мере, ее коленки болели не напрасно. Вот только она не ожидала такого поворота в разговоре.

– Я же сказал тебе, Джоан, что ничего такого не будет. Разве я напугал тебя или дал повод думать, что солгал? Разве в моем отношении было что-то, кроме почтения?

– Нет, но… – она замолкла на полуслове. Риз посмотрел ей прямо в глаза.

– Но что-то есть между нами. Ты это собиралась сказать, не так ли? – закончил он за нее.

– Да, что-то непонятное, неуловимое. Когда ты возвращаешься и даже когда уходишь. Словно туман, такой плотный, что до него можно дотронуться. Ты говорил слишком дерзко у колодца в ту первую ночь и посмотри, что из этого вышло? Я не боюсь тебя, но ты заставляешь меня быть осторожной.

Он протянул руку. Отчасти зачарованная, отчасти потрясенная она смотрела на эту руку. Прикосновение. Наинежнейшее прикосновение к ее щеке.

– Дело не только во мне, прелестная голубка, и всегда было не только во мне. Моя искренность возле колодца тут ни при чем – ты не доверяешь себе, так же как и мне. Хотя в глубине души знаешь, что нам будет хорошо вместе.

На мгновение она замерла, не в силах пошевелиться. Казалось, тепло его грубой ладони удерживает ее на месте, проникает сквозь кожу, будоражит. Манящее живительное тепло.

Джоан откинулась назад, затем встала и отошла к краю стола, чтобы он образовал между ними барьер.

– В этом ты весь: в первую же ночь, как только моего брата нет со мной, снова позволяешь себе вольности. Кажется, я правильно делаю, когда прикрываюсь им как щитом. Говоришь, что все это время относился ко мне почтительно? Зачем же тогда сейчас своими поступками противоречишь сам себе?

– В нежном прикосновении нет ничего непочтительного.

– Это не просто нежность. В самый первый день ты сказал, что не настолько свят, чтобы не желать соблазнить меня, и мне кажется, именно это ты задумал сделать сегодня ночью.

– В том, чтобы желать женщину, тоже нет непочтительности.

– Есть, если она равнодушна и сама не хочет этого.

Он посмотрел на нее через стол. Выражение его лица было ей непонятно.

– Ты все время повторяешь, что равнодушна. Ты в этом уверена? Минуту назад я почувствовал трепет под своей ладонью, увидел что-то в твоих глазах, что говорит совсем о другом.

– Совершенно уверена.

Конечно же, она лукавила. Внутри Джоан что-то жадно откликнулось на это прикосновение, которое было как обещание блаженства. Она знала, что может жестоко обмануться, но ее женская сущность не могла не отозваться на его призыв.

И Риз знал это.

– Тогда садись и доедай свой суп. Если ты и вправду равнодушна – рядом со мной ты в безопасности.

Он издевался над ней, бросал ей вызов. Стоит ей сесть на свое место, как он снова прикоснется к ней, и, может быть, одного раза будет достаточно, чтобы проверить, так ли уж она к нему равнодушна.

Их обоюдное влечение неимоверно усилилось; искушая, он незримо притягивал ее, а она слабо сопротивлялась. Риз вел себя так намеренно, словно демонстрируя свою власть. Только стол был преградой, удерживающей Джоан на месте.

– Что ж, – наконец сказал он. – По крайней мере, нам больше не нужно притворяться. Но если сила этого притяжения столь велика, что мы постоянно ощущаем его, я не могу понять, почему ты отказываешься?

– Я уже объяснила. Я не задержусь здесь надолго.

– Да. Тебе нужно идти и делать что-то важное. В этом мы с тобой похожи. В отличие от большинства мужчин, я тебя понимаю, так как знаю это по себе. Но, похоже, ты не собираешься уходить очень уж скоро. Я уже пообещал, что не буду связывать тебя обещаниями или останавливать. Что же произойдет с тобой в моих объятиях, чего ты боишься?

– Разочарования.

Очень откровенный взгляд… Медленная, чувственная улыбка… Опасный огонь этих синих глаз.

– Что же, Джоан, я клянусь показать тебе все, на что способен. Я постараюсь не разочаровать тебя.

Джоан невольно проговорилась, а он усмотрел в ее словах вызов. Впрочем, это и к лучшему. Если бы она начала объясняться, это унизило бы их обоих.

– Если мне когда-нибудь захочется узнать, на что ты способен, я дам тебе знать.

Ей потребовалось собрать остатки самообладания, чтобы сказать это.

Его глаза снова блеснули огнем. Он смотрел на нее слишком пылко: вот-вот разразится буря. Она уже решила, что сейчас он встанет, подойдет к ней и попытается убедиться в ее отказе. Но он не сделал этого, просто расслабился, откинувшись на стуле, и она поняла – бури не будет.

Джоан принялась собирать миски.

Ее движения были стремительны, она опасалась, что он дотронется до нее. Опасалась и надеялась на это. Слишком сильно надеялась, с горечью призналась себе. И Риз тоже об этом знал. Она чувствовала, что знал.

Джоан повернулась, направляясь на кухню со своей ношей.

– Убегаешь?

– Да.

– Интересно, что бы ты сделала, если бы я не позволил тебе сбежать.

Это предположение взывало к одной ее половине, но вторая тут же показала коготки.

– Я бы возненавидела тебя.

– Приблизительно так я и думал. Поэтому-то я и не решаюсь сделать это. А когда решаюсь, то оказывается, что на дворе уже глухая ночь и я сплю.

– И ты хотел бы, чтобы я была более покладистой?

Мелкие морщинки появились в уголках ее рта, но улыбка оставалась жесткой, а взгляд прямым.

– Покладистой? О нет! Тебя можно только укротить! Нет, Джоан, я представляю тебя такой, какой уже однажды видел – стонущей от наслаждения и требующей большего.

Она закрыла глаза и попыталась развеять его чары, затем повернулась к нему спиной и уверенно направилась на кухню, пытаясь, несмотря на слабость в коленях, держаться с достоинством.

Риз остался сидеть на месте. С одной стороны, Джоан почувствовала облегчение, но с другой – где-то в недрах ее души билось желание, которое она была не в силах подавить.

Кажется, избегая одного разочарования, ей приходится мириться с другим, может быть, более горьким.

Глава 9

Торговцы буквально наводнили рынок. Теперь это были не только продавцы хлеба, мяса, овощей и фруктов, что вполне обычно для этой части города – пришла пора ярмарок, и купцы и ремесленники со всей округи стекались в Лондон, где кочевали с одной ярмарки на другую.

Джоан, держа корзину в руках, протиснулась сквозь толпу. Это был не тот рынок, который находился неподалеку от дома Риза, и где она обычно покупала продукты. Она решила последовать его совету и отказалась от каждодневного мытья полов. За счет этого у нее появилось свободное время, которое девушка решила потратить на прогулку по городу. Она купит продукты, а заодно зайдет в лавки, торгующие глиняной посудой и плиткой, и сможет расспросить там о поставляющих товар ремесленниках.

Поравнявшись с тележкой гончара, Джоан замедлила шаг и внимательно осмотрела его товар: посуда обожжена в печи. За последние несколько дней она уже видела на рынках города разных торговцев с такими же чашками и вазами.

– Вот эта очень хороша, – похвалила она, поднимая вазу. Ваза была необожженной, но видно было, что при ее изготовлении пользовались гончарным кругом. – Вы не из Лондона. Живете где-то поблизости?

– В Кенте.

Кент. Совсем недалеко.

– Я вижу, у вас в тележке есть и плитка. Вы и ее делаете?

– Не я, мои братья. У нас одна печь.

– Пробудете здесь всю неделю?

Гончар покачал головой.

– На этой неделе будет ярмарка неподалеку от Кентербери. Через два дня я отправлюсь туда, чтобы занять местечко получше.

Если вам нужна именно такая плитка, приезжайте в Кентербери, мой брат тоже будет там.

Девушка внимательно рассматривала седеющие волосы и доброе лицо гончара. Он показался ей довольно приветливым… и неопасным, и она решила задать вопрос, который сегодня уже успела обсудить с несколькими ремесленниками.

– Вы сами делаете всю эту посуду?

– У меня два ученика и несколько рабочих, чтобы замешивать глину, но в основном все, что вы видите, сделано моими руками.

– Я тоже занимаюсь изготовлением посуды. У меня нет гончарного круга, но мои клиенты не догадываются об этом, настолько она хороша. Я ищу место, где могла бы заниматься своим ремеслом. Раньше я работала в плиточной мастерской. Может, вам или вашему брату нужен еще один работник?

Гончар с любопытством посмотрел на нее.

– За плату или просто за жилье и питание?

– За плату. Я хороший мастер.

– Каждый может сказать, что он хороший мастер.

– Я могу это доказать. У меня есть несколько чашек, которые я сделала. Завтра у собора я встречаюсь с одним мастером, хочу показать ему образцы своей работы. Если хотите, приходите и вы. Лучшего работника, чем я, вам не найти. Вы не будете в накладе, для вас это будет только выгодно, ведь я работаю так же усердно, как и любой мужчина, а труд мой стоит дешевле.

– Я не собираюсь стоять у собора и торговаться с женщиной. По утрам я пью эль в таверне, что рядом с собором. Постарайтесь принести ваши чашки до того, как я покину город, тогда и посмотрим, чего вы стоите.

Она пообещала ему прийти и затерялась в толпе. Джоан почти бежала от охватившего ее опьяняющего волнения. Какая удача! Ей удалось повстречать сегодня двух гончаров, согласных нанять работников. Через две недели она оставит этот город. С учетом того, что произошло за ужином, ожидание казалось бесконечным, но ничего, она потерпит.

Обдумывая свои дальнейшие действия, Джоан направилась к выходу из рынка. Она возьмет самые лучшие из своих чашек и выйдет из дома до того, как Риз проснется. Если она испечет сегодня вечером хлеб, ему будет что поесть утром, а к тому моменту, когда он обнаружит ее отсутствие, все уже будет решено.

Послышался звук приближающихся шагов, повеяло знакомым теплом. Она недоуменно подняла глаза и увидела улыбающегося Риза.

– Далековато ты забрела от дома, Джоан.

– Куры на нашем рынке были тощими, и я решила прийти сюда. Возможно, я и далеко от дома, но ты еще дальше от Вестминстера.

Он взял корзину из ее рук.

– Я часто возвращаюсь в город после обеда. Другие каменщики спят в это время, но мне это не нужно. Я иду в лавку писаря, чтобы купить пергамент. Почему бы тебе ни отправиться со мной? Это довольно любопытное место.

Риз нес корзину, а Джоан шла рядом. Чтобы усыпить его бдительность, посещение лавки писаря было вполне подходящим занятием.

Она находилась в нескольких кварталах от площади, где располагался рынок, и была затеряна среди других лавок с роскошными товарами. Проходя мимо, Джоан разглядывала все, что было выставлено в витринах. Украшения, меха… В окне лавки торговца шелком и бархатом были видны дорогие ткани, рядом мелькала каштановая с золотистым отливом шевелюра. Дэвид, новый друг Марка, заметил ее и в знак приветствия поднял руку.

– Здесь жил мой мастер, поэтому многие ремесленники здесь хорошо знают меня. Этот писарь, к которому идем, продает свой пергамент, поэтому мне не нужно тратить время на поиски более дешевого, да к тому же мне не так уж много его надо, – пояснил Риз и направился дальше.

Его друг-писарь выглядел преуспевающим. Большинство писарей работали за столами в соборе, а у этого были даже ученики.

Она с интересом рассматривала свитки, листы, книгу, которую один из подмастерьев расписывал цветными чернилами. Риз купил два листа желтого пергамента. Джоан заметила, что довольно крупная сумма перекочевала из одних рук в другие.

На улице он поставил корзину на землю и аккуратно сложил листы.

– Они очень дорогие, – заметила Джоан.

– Да. Это единственная роскошь, которую я себе позволяю. Другие покупают ножи с дорогими инкрустациями или роскошные украшения, а я покупаю мечты.

– Когда не тратишь свои деньги на непокорных женщин.

Он улыбнулся.

– Я уже говорил тебе, Джоан, ты тоже мечта, – Риз положил один лист пергамента в корзину. – Это тебе. Я дам тебе перо и чернила. Мне кажется, ты скучаешь по своему ремеслу.

– Это будет непростительной порчей материала. Перья и чернила не являются частью моего ремесла. Или моей мечты.

– Все это творчество, проявление одного и того же ремесла. Если ошибешься, то сможешь все стереть. Я покажу, как это делается.

Он пошел дальше по переулку и остановился у лавки ювелира.

– Я думаю, то, что нам действительно нужно, находится именно здесь.

– Золото? О да, это действительно мечта.

Он поманил ее пальцем, приглашая зайти в лавку.

Единственным золотым изделием, которое можно было здесь увидеть, оказалась миниатюрная статуэтка святой, которую в глубине комнаты обрабатывал мастер. Зажав ее в маленьких тисках, он обтачивал тонкие линии фигуры. Поприветствовав вошедших и вернувшись к работе, он продолжая поглядывать на Джоан и по-мальчишески улыбаться.

– Она полая внутри, пустая, – объяснил Риз. – У нее нет задней стенки, ее потом прикрепят к чему-нибудь – мне кажется, это называется ракой.

Ювелир кивнул.

– Да, рака для Блэкфраеров.

– Чтобы сделать ее полой и уменьшить расход золота, он сначала делает макет из глины. Потом статуэтка отливается в воске и покрывается гипсом, – пояснил Риз. – Потом все это нагревается, воск плавится, а расплавленное золото заливается в образовавшуюся полость. Когда металл остывает и становится твердым, мастер ломает гипс, отделяет фигуру от глины и получает маленькую святую. Все драгоценные изделия изготавливаются таким образом, точно так же отливают церковные колокола.

– А после всего этого я должен ее обработать, чем сейчас и занимаюсь, – сказал ювелир. – Может, когда-нибудь ты сделаешь бронзовую статую, Риз. У королевы для этого достаточно денег.

– Даже она не настолько сумасбродна. К тому же я не отливаю статуи, я их высекаю. – Он указал на Джоан. – Но моя знакомая лепит из глины. Может, у тебя осталось немного материала и ты продашь его нам?

Джоан удивленно посмотрела сначала на Риза, а потом на ювелира. Ювелир отложил в сторону свой напильник.

– У меня осталось совсем немного глины, к тому же я использую ее не один раз. – Он взглянул на Джоан и опять улыбнулся своей доброй улыбкой, а она улыбнулась ему в ответ. – Ну хорошо, я продам вам часть.

Джоан с удивлением наблюдала, как Риз вытащил из кошелька еще несколько монет. Он взял маленький комок глины и бросил его в корзину. Глины было совсем немного, но ее хватит, чтобы слепить статуэтку. Или две чашки. Новые невысохшие чашки она могла бы завтра показать гончарам как доказательство того, что лепила их сама.

– Я, пожалуй, сам отнесу это домой, – сказал Риз. – С глиной корзина сильно потяжелела.

Это было очень мило с его стороны. Он часто бывал добрым, но не в такие моменты, как тот, когда Риз выкупал ее контракт или грозился ее совратить. Может, сегодня он был подчеркнуто добрым, стараясь загладить свою вину?

Риз занес корзину в кухню и вышел через зал. Как только он ушел, Джоан схватила глину и, положив ее на стол под деревом, уставилась на комок, ковыряя его пальцем. Было бы здорово вылепить статуэтку. В последние несколько недель она представляла себе несколько статуэток, которые хотела бы вылепить, но, так как у нее все равно не было печи для обжига, Джоан могла бы вылепить из той же глины несколько статуэток, одну за другой.

Нет, все-таки лучше сделать из этой глины чашки. Не так интересно, но гораздо полезнее в данной ситуации.

Джоан полностью погрузилась в свои мысли, но вдруг испугалась, услышав рядом чьи-то шаги.

Риз все-таки не ушел: положив перо на стол, он поставил рядом чернильницу.

Джоан смотрела на эти предметы, а потом – опять на комок глины. Она вспомнила о пергаменте, который все еще лежал в корзине. Сегодня было так здорово ходить по лавкам и болтать на разные темы.

Она сжала податливый комок, и ее пальцы погрузились в глину. На ощупь очень хорошая.

– Спасибо тебе, что помог мне найти материал. Я отдам тебе деньги.

– Это подарок. Я бы не вынес, если бы не смог заниматься своим ремеслом. Думаю, и для тебя это нелегко.

Джоан была глубоко тронута такой заботой, но не хотела принимать от него никаких даров. Она найдет какой-нибудь способ, чтобы отплатить ему, даже если он никогда об этом не узнает.

Возможно, стоит начать лепить статуэтку, а потом переделать ее в чашки.

– Джоан, мастер Джеймс и мастер Нейл не будут ждать тебя завтра. Они оба решили, что в качестве работника красивая женщина им не нужна.

Его тихие слова разрушили состояние эйфории. Она изумленно посмотрела на Риза.

– Ты видел? Ты следил за мной? Говорил с ними после того как…

Внезапно черты лица Риза стали жесткими.

– Хорошо, что я так поступил. Далеко не все люди, которые работают с глиной, настолько сговорчивы, как Джордж. Если они согласились встретиться с тобой и посмотреть на образцы, это совсем не значит, что они готовы купить твое мастерство.

– Они бы непременно наняли меня, если бы увидели мои работы.

– Ты хороший мастер, но они лучше.

– Совершенно верно. Мне было бы чему поучиться у любого из них. У меня появилась бы возможность научиться работать с гончарным кругом. Ты не имел права вмешиваться!

Его глаза вспыхнули, черты лица стали резкими и суровыми. Джоан внезапно все поняла, и гнев исказил ее лицо.

– Ты сделал это не для того, чтобы защитить меня, а потому, что решил оставить меня здесь, ты не хочешь меня отпустить. – Она подняла глину и бросила ее на стол. – Ты рассчитывал отвлечь меня вот этим!

Риз не отвечал, но ответ читался в его твердом взгляде.

– Что ты им сказал? Какими словами испортил то, что я с таким трудом начала?

– Я сказал, что ты принадлежишь мне.

Эти слова прозвучали холодно и жестко.

Джоан охватила ярость. Она почувствовала, как сжались ее челюсти.

– Нет, каменщик, я принадлежу себе, не забывай об этом!

Глаза Риза вспыхнули, он наклонился и поднял ее со скамьи.

Сердце Джоан бешено заколотилось, когда она увидела его лицо.

– Да, ты принадлежишь только самой себе, Джоан, и я всегда помню об этом, – он нес ее на руках. – Я никогда ничего не забываю, никогда не забуду и об этом, но и ты не забудь, – его губы приникли к ее губам в долгом настойчивом поцелуе.

Она позволила поцеловать себя скорее от невероятного испуга, чем по доброй воле. Риз застал ее врасплох, вот и все. Джоан неистово убеждала себя в этом, тогда как бешеный вихрь страсти овладевал Ризом все сильнее и сильнее. Джоан теряла силы от безудержного влечения.

Настойчивые поцелуи осыпали ее лицо, страсть делала их горячими и возбуждающими. В эти несколько мгновений победа, поражение и восторг сменяли друг друга с невероятной быстротой. Джоан почти сдалась. Риз обхватил ее лицо руками и посмотрел в глаза.

– Да, ни ты, ни я не забудем этого.

Выражение его лица было слишком жестким и суровым.

– Да, ты будешь говорить мне, что ты принадлежишь только себе и что у меня не может быть на тебя никаких прав. Но сначала скажи мне, почему ты так сильно боишься рискнуть и потерять эту мнимую свободу?

Джоан была зла на саму себя за то, что еще тогда, под деревом, она позволила поцеловать себя; она негодовала на собственную слабость, из-за которой ей пришлось искать защиты у мужчины. Она знала, что нравилась ему, он страстно желал ее.

Джоан злилась в основном на себя, но при этом досталось и Ризу за то, что он, сам того не желая, заставлял ее думать о том, о чем она думать не хотела: о чем-то отвратительном, ужасном, таящемся где-то в глубине ее сознания, о чем-то сжавшемся, невидимом, но все еще живущем в ее душе.

Она выплеснула на Риза весь свой гнев, пытаясь выразить его словами:

– Ты делаешь вид, что своим постоянным вмешательством защищаешь меня, но это не так, каменщик, это больше не так с того момента, как ты забрал меня из мастерской плиточника. Ты проиграл, я никогда не буду твоей любовницей, поэтому позволь мне уйти.

– Ты прекрасно знаешь, что не в этом дело. Если бы я искал любовницу, тех денег, что я отдал Джорджу, хватило бы на то, чтобы покупать самых изощренных шлюх в течение нескольких лет.

– Тогда покупай их! – Она с силой оттолкнула Риза. Он не попытался ее обнять, и к лучшему, так как Джоан была настроена драться, если бы он попытался удержать ее. – Покупай их, Риз, потому что я не продаюсь!

– Я купил тебя. Мы оба знаем, что это так.

– Нет, не так! Так никогда не будет! Никогда! Я больше не собираюсь оставаться в твоем доме! Я хочу зарабатывать на жизнь своим ремеслом, а не лепить статуэтки для развлечения. Я найду место, где меня возьмут на работу, и тогда я уйду, и никакие удовольствия в мире меня не остановят! – Она направилась в кухню с твердым намерением закончить этот разговор.

– Мне кажется, ты как раз боишься, что остановят.

– Оставь меня в покое, – выпалила она, не оборачиваясь. – Ты ничего обо мне не знаешь. Кто я такая и чего боюсь – тебя не касается.

На следующий день Джоан ходила и к собору и в таверну, но ни один из гончаров не пришел. Что бы Риз им ни сказал, его слова подействовали. Возможно, его рост и сила сами по себе были весомым аргументом.

Она старалась не обращать внимания на глину, которую подарил Риз, но та манила, словно мифическая сирена. До того как на рынках началась торговля, Джоан сломала чашки, которые сделала вчера, движимая неукротимой яростью, и начала лепить одну из святых, которую уже представила в своем воображении.

Марку пришлось сегодня идти на рынок вместе с ней, и он совсем не был этому рад. Надо отдать должное Ризу, он поступил умно, – у Марка появилась еще одна дополнительная обязанность – таскать корзину с купленными на рынке продуктами, чтобы сестра не надрывалась под тяжестью такой ноши. Конечно, Марку не нравилось ходить по всему городу, выполняя женскую работу, делать покупки в лавках и у ремесленников на рынке. Нагрузив таким образом ее брата, Риз лишил Джоан необходимости уходить далеко от дома.

Они вернулись с покупками раньше обычного. Пройдя сквозь калитку сада, занесли продукты в кухню, и Марк ушел через зал, чтобы прихватить лук. Он продолжал совершенствовать свое мастерство в стрельбе из лука и использовал для этого любую возможность, при условии, конечно, что Риза нет дома. Джоан устала с ним спорить и оставила все как есть. Невзирая на работу в саду и конюшне, Марк был неутомим, а стрельба по мишени обычно выводила его из состояния угрюмости. Однако Джоан не услышала звука его шагов на лестнице. Вместо этого Марк опять появился в кухне с пустыми руками.

– Развлечения на сегодня отменяются, – пробормотал он. – Риз рано вернулся. Сейчас, наверное, наверху. Я слышал его шаги. Придется на обед кроме хлеба с сыром приготовить что-нибудь еще.

У Джоан на сегодняшний день были совсем другие планы, и она не собиралась их менять. Сейчас она, к примеру, снова пойдет на рынок.

И она направилась в зал, уже приготовившись сказать какую-нибудь колкость в ответ на предупреждение Риза о том, что он собирается обедать дома.

Джоан сразу услышала шаги. Замерла и внимательно прислушалась. В затылке закололо. Это не Риз. Она хорошо знала звук его шагов, слишком хорошо. Когда он был дома, ее кровь пульсировала им в такт, а когда его не было, ей все равно казалось, что она слышит его шаги в пустом доме.

Джоан бесшумно вернулась в кухню.

– Это кто-то другой, я уверена, – прошептала она. Глаза Марка загорелись от волнения.

– Я пойду посмотрю. Какой толк держать нас в доме, если его грабят, пока мы греемся в саду?

– Не ходи туда без оружия, – попросила Джоан.

– У меня есть руки и кулаки, этого вполне достаточно, – парировал Марк.

– Тогда я пойду с тобой.

Он начал было возражать, но Джоан взглядом заставила его замолчать. Смирившись с неизбежным, Марк жестом показал, чтобы она следовала за ним, и пошел через зал, стараясь не шуметь.

Шаги были слышны в дальнем конце дома, оттуда, где находился кабинет Риза. Джоан на цыпочках поднималась по ступенькам, стараясь не отставать от Марка. Незваный гость наверняка обосновался в святая святых Риза, ведь никто не стал бы ожидать вторжения со стороны террасы.

Марк бесшумно подкрался к сундуку, в котором хранилось оружие, поднял крышку и вытащил лук и стрелу. Пока он прилаживал стрелу к тетиве, Джоан вооружилась кинжалом.

Из кабинета по-прежнему доносились приглушенные звуки, будто крыса копошилась в мусорной куче. Марк тихо встал у двери комнаты, приготовил лук к бою и… ринулся внутрь.

– Так это ты?! – послышался голос ее брата.

– Господи! – прозвучал испуганный голос.

– Джоан, выходи на улицу и громко зови стражу! К нам забрался вор. Он, без сомнения, прячет награбленное под одеждой!

– Вор? Я совсем не вор! Разденьте и обыщите меня, если хотите. Я ничего не взял!

– Тебя разденут после того, как повесят!

– Вы хотите, чтобы меня повесили?

– Выходи, да не вздумай бежать! Эта стрела догонит тебя, если сестра не успеет пронзить своим кинжалом.

Вор направился к выходу.

– Господи! – причитал он. – Вот дьявол!

При дневном свете они смогли его рассмотреть, – тучный, хорошо одетый бородатый блондин, ничем не примечательный человек с улицы.

Марк шел за ним, держа натянутый лук со стрелой на расстоянии ладони от спины незнакомца.

– Поосторожнее, юноша. Ослабь тетиву, ладно? Соскользнет чего доброго и…

– …и ты покойник. Не забывай об этом!

Джоан встретила вора с кинжалом в руке.

– Марк посторожит тебя, пока я приведу стражника. Если ты решился влезть в этот дом, значит, воровал и у других.

– Клянусь вам, я не вор! – человек в страхе опустился на скамью, нервно похлопал себя по карманам. – Видите? Ничего нет.

– Тогда зачем ты сюда явился? Что тебе было нужно в этом доме?

Он посмотрел на нее настороженно и в то же время умоляюще.

– Пожалуйста, скажи брату, чтобы перестал в меня целиться, – сказал он, кивнув в сторону Марка.

Джоан подумала, что он хочет объясниться. В его глазах читалось желание прояснить ситуацию.

– Марк, спустись-ка вниз. Ты можешь понадобиться, если этот человек попытается удрать. Я послушаю, что он скажет, прежде чем пойти за помощью.

Марку это не понравилось, но мысль о захватывающей погоне, должно быть, показалась ему привлекательной. Он опустил лук и спустился по лестнице.

Джоан продолжала держать в руках кинжал, чтобы незваный гость постоянно видел ее грозное оружие.

– Если вашему поведению есть какое-то разумное объяснение, я не пойду за стражей. Но лучше сами объясните, в чем тут дело.

– Я вовсе не скрываюсь от стражи, но не хочу встречаться с твоим хозяином. Я предпочел бы, чтобы он не знал, что я был здесь.

– Понятно.

– Нет, это не то, о чем ты подумала. Это не воровство. Меня зовут Джон, и я служу у епископа Стратфорда.

Джоан замерла от удивления. Епископ Стратфорд был могущественным священником, равным любому вельможе.

– Чем Риз так заинтересовал епископа? Ты проник сюда по его приказу?

– Нет, он не знает… Я надеялся кое-что разузнать, прежде чем встречусь с ним. Черт возьми, я боюсь, что этот клубок совпадений уничтожит меня.

– Лучше клубок совпадений, чем петля виселицы.

– Да, конечно лучше, – это напоминание заставило его продолжать. – Послушай, женщина, что ты думаешь об этом человеке, который важно расхаживает по королевским покоям и водит за нос саму королеву-мать? Что ты думаешь о графе Мортимере?

– О Мортимере? Да я ненавижу его.

После этих слов глаза мужчины заблестели, а лицо осветилось надеждой.

– Мой епископ тоже ненавидит его, впрочем, как и я сам. Есть люди, которые хотят низвергнуть этого человека, понимаешь?

– Рада об этом слышать. Но как это связано с посещением тобой этого дома?

– У меня есть подозрение, что твой хозяин может помешать нашим планам. Я искал подтверждение своей догадки.

– Каменщик не может помешать планам епископа. Мне кажется, ты лжешь.

– Вот здесь-то клубок и начинает запутываться. Послушай, я знаком с Ризом. Считая его своим единомышленником, я, выпив эля, сболтнул при нем лишнее. Теперь я беспокоюсь, как бы он не нарушил свое обещание никому не говорить об этом. У меня есть основания считать, что он встречается с Мортимером.

– Он королевский строитель, а у Мортимера много планов, касающихся строительства. Если они и встречались, то только по этому поводу, – Джоан сказала это насмешливым тоном, но почувствовала, как по телу пробежала мелкая дрожь. К Ризу сегодня приходил посыльный, значит, он наверняка встречался с Мортимером, по крайней мере, один раз.

– Да, может быть, и так. Но мне нужно в этом убедиться, верно? Потому что, если они встречались и разговаривали не только о строительстве и Риз, к примеру, передал Мортимеру мои слова, мне придется рассказать об этом епископу и всем остальным, а они-то будут чрезвычайно недовольны. С другой стороны, если это планы какого-то строительства, мне не стоит поднимать шума, так ведь?

Он заискивающе улыбнулся.

– Теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтобы кто-то знал о моем тайном посещении этого дома, не правда ли? Если мне придется все объяснять, это только еще больше запутает дело.

– Ты нашел то, что искал? Какое-нибудь подтверждение того, что твой секрет раскрыт?

– Твой брат помешал мне. Может быть, я лишь… – он с надеждой повернулся к двери кабинета.

– Нет.

Она должна была выпроводить этого человека, а вечером рассказать Ризу о вторжении Джона и о том, в чем его подозревают. Но старые страхи пытались вытеснить чувства, которые Джоан испытывала к каменщику, давшему ей хлеб и кров. Он заботился о ней, не жалея своего времени, пытался дать ей больше, чем она когда-либо могла бы ему вернуть, но в то же время находил способы удерживать ее в своем доме.

Отразившиеся на ее лице сомнения придали Джону уверенности.

– Я понимаю, ты считаешь неправильным позволить мне здесь шарить, но этим ты окажешь услугу епископу. Если что-нибудь увидишь, услышишь или случайно найдешь во время уборки или другой работы по дому, сообщи мне.

Его интересовало нечто большее, чем случайные сведения, это было понятно.

– Я прошу об этом только потому, что на карту поставлено слишком многое. Мы всего лишь хотим, чтобы этот человек соблюдал закон, хотим предотвратить преступления, которые он может совершить.

Преступления. Ужасные преступления. Она знала, насколько они ужасны.

– Мы будем благодарны тебе. Твоя помощь не останется незамеченной или невознагражденной, – отважился заявить Джон. – По крайней мере, несколько шиллингов ты получишь. Стыдно было бы отложить намеченные дела только потому, что я не знаю, могу ли доверять старому знакомому. Хорошо было бы выяснить, что у Риза на уме, кому он служит? Ты понимаешь меня, так ведь?

Да, неплохо было бы понять, кто же он такой. Что представляет собой настоящий Риз? Благодетель, защитник или прихвостень Мортимера, который совращал женщин, пользуясь ясным взглядом своих синих глаз и красотой тренированного тела?

Джон поднялся со скамьи.

– Будет лучше, если сейчас я уйду. Ты предупреди своего брата, хорошо? Скажешь, чтобы он пропустил меня?

Джоан не пыталась остановить Джона. Итак, она приняла решение.

– Больше никогда не приходи сюда, – сказала она.

– Конечно, но, если вдруг ты захочешь мне что-то рассказать, меня можно найти в таверне на рыночной площади, как раз за собором.

Джоан сомневалась, что когда-нибудь ей захочется поговорить с ним. Он ошибался: Риз мог состоять на службе у Мортимера в качестве строителя, но никак не в качестве шпиона, и она не собиралась искать то, что было нужно Джону, – пусть сам ищет.

Она была почти уверена в этом. Почти.

Глава 10

Когда Риз, пообедав в монастыре, вернулся на работу, его внимание привлек мужчина, без дела слонявшийся по двору церкви. Он был без ливреи, но казался Ризу знакомым, похоже, он видел его в Вестминстере. Рыжий паж, наверное, заболел.

– Ты меня ждешь? – спросил Риз, когда мужчина поймал его взгляд.

– Да. Вам велено явиться.

На этот раз его повели не в сад – сопровождающий препроводил его во дворец. Сначала через черный ход, а затем наверх по узкой лестнице. Миновав несколько комнат, Риз очутился перед королевскими покоями в сопровождении двух стражников. Дверь открылась и Риз вдруг очутился лицом к лицу с королем Англии.

– Каменщик, – представил его сопровождающий.

– Ты, должно быть, Риз, – отозвался Эдуард, жестом приглашая его войти. – Я наслышан о твоем мастерстве. – Он обвел рукой свои покои. – Мы с моей женой хотели бы кое-что здесь переделать, а моя мать говорит, что ты лучший из лучших.

Эта комната служила в королевских покоях приемной. Обстановка была довольно дорогой, но не такой пышной, как в покоях королевы-матери. Изабелла и Мортимер весьма неохотно выделяли средства для двора короля.

Эдуард сидел в мягком резном кресле, которое едва вмещало его необычайно высокую фигуру, и жестом велел Ризу сесть в кресло рядом с ним.

Эдуард внимательно изучал каменщика. Риз тоже украдкой рассматривал своего повелителя. Юноша, коронованный три года назад, превратился в высокого и сильного восемнадцатилетнего мужчину. Рыжевато-каштановые волосы свисали до плеч, короткая заостренная бородка делала его на несколько лет старше. Говорили, что он больше похож на своего деда, чем на отца, но тот факт, что он спокойно наблюдал за тем, как его мать и ее любовник узурпировали власть, говорил не в его пользу.

– Большая часть переделок будет в других покоях, не здесь. Моя жена хочет, чтобы наш сын был при ней, она желает, чтобы в ее спальне для этого поставили перегородку. Полы здесь, как видишь, деревянные, а она считает, что это слишком убого. У нее дома в Гайнолте полы были мозаичные. Филиппа хочет, чтобы здесь были такие же.

Он встал и провел Риза в королевскую опочивальню.

– Я хочу, чтобы ты устроил мне вот еще что, – он указал на одну из стен. – Хочу, чтобы здесь была дверь.

Стена шла перпендикулярно той, в которой был сделан главный вход в приемную, через который он только что вошел и перед которым стояла стража, преданная королеве.

Мортимер ничего не говорил о новой двери. Риз смотрел на эту стену и отчетливо понимал, что ни к чему хорошему эта затея не приведет.

– Ваше Величество, вам не нужен каменотес, чтобы поставить перегородку или сделать дверь. Для подобной работы больше подходит обыкновенный каменщик.

– Меня уверили, что ты не болтлив. Я бы предпочел, чтобы все было сделано без шума.

«Надо прикинуться дурачком», – решил Риз.

– Невозможно долбить каменные глыбы без шума.

– Будет много шума при укладке пола и при установке новой перегородки, так что моя мать решит, что все из-за этого. Она дала свое согласие на эти изменения, надеясь ублажить мою жену. Кто может сказать, какой шум от какой работы?

Риз мысленно чертыхнулся.

– Я польщен, что вы сочли возможным прибегнуть к моей помощи в этом деле, но, возможно, другой…

– Мне сказали, что ты лучший из тех, кого можно найти. Моя мать доверяет тебе, потому что ты когда-то помог взойти ей на трон, но я знаю больше, знаю то, чего она не знает: ты также помогал тем людям, которые позднее пытались лишить ее власти. Решено, мастер Риз, вы назначаетесь главным каменщиком этого строительства.

Если учесть еще и то, что Мортимер против воли завербовал его в свои шпионы, выхода у Риза не было.

– Я, безусловно, выполню эту работу. Могу начать прямо сейчас. Что касается плитки для пола, есть ли у королевы какие-либо предпочтения относительно цвета, и хотите ли вы, чтобы я заказал ее в Испании?

– Она точно знает, чего хочет. Если она будет настаивать на том, чтобы получить ее из Испании, так и делайте, но я бы предпочел оказать поддержку английским ремесленникам, если это возможно.

Эдуард проследовал в примыкающие апартаменты, приглашая Риза идти за ним. Королева Филиппа сидела в своих личных покоях. Что правда, то правда, красавицей она не была, но ее лицо излучало доброту, особенно сейчас, когда она держала на руках сына.

Она описала плитку, которую видела в доме своего отца. Риз попросил перо и пергамент и быстро зарисовал. Они условились, как он будет попадать в покои, и Риз откланялся.

Он не вернулся на монастырский двор – отправился домой, чтобы сегодня у Мортимера не было возможности вызвать его. У Риза была уважительная причина, так как из-за последних изменений узора оконных стекол ему необходимо было сделать перерасчет каменной кладки.

Но он стремился в кабинет и по другой причине: хотел перенести на пергамент полученные им сведения о расположении дворцовых покоев. Если память ему не изменяла, стена, в которой должна быть прорублена дверь, отделяла покои Эдуарда от покоев хранителя королевской печати.

Интересно, кто будет переступать порог этой двери?

Джоан сняла закипевший суп с огня и, вынув свежеиспеченный хлеб из печи, оставила на столе несколько пенсов и кувшин. Когда Марк вернется, надо будет напомнить ему о том, что нужно купить эль. По вечерам брат теперь практически не бывал дома. К этому времени его новые друзья, такие же подмастерья, как Дэвид, наконец освобождались, и он отправлялся к ним.

Вооружившись веником и тряпкой, она направилась вверх по лестнице, держа курс на кабинет Риза. За те две недели, что Джоан вела здесь хозяйство, она никогда не убирала в этой комнате. Хотя Риз и не запрещал, она чувствовала, что ему будет неприятно ее присутствие в его святая святых, но сегодня она все-таки решилась вторгнуться и не только ради того, чтобы подмести.

Кабинет был совсем небольшим: почти все свободное пространство занимал длинный стол, одной стороной примыкавший к выходившему на улицу окну, через которое внутрь проникали звуки города. Вся комната была завалена пергаментами. Свитки лежали на полке рядом с фигуркой ее маленькой Святой Агнессы, покрывали стол. Казалось, что они в беспорядке разбросаны повсюду, но что-то подсказывало ей, что, если она нарушит этот мнимый хаос, это не укроется от глаз хозяина. Но она не собиралась ничего здесь нарушать – ну, может быть, совсем чуть-чуть.

Неплохо было бы понять, кто он такой. Да, это было бы совсем неплохо. Ей не нравилось жить в неведении, а высказанные Джоном подозрения не давали ей покоя.

На верхнем листе пергамента была нарисована маленькая церковь, каменный портал, какие-то ажурные узоры для отделки окон, городские ворота. Изображения в беспорядке были набросаны на бумагу. Создавалось впечатление, что автору в голову приходили какие-то идеи, и он просто хватал первый попавшийся под руку лист и делал наброски, сопровождая их только ему понятными пометками.

Джоан почувствовала неимоверное облачение – это всего лишь наброски его проектов, и в этом нет ничего подозрительного ни для Джона, ни для кого бы то ни было. И все-таки…

Она осторожно подняла за краешек еще один лист и заглянула под него, затем еще один…И почувствовала укол совести: Риз мог вмешиваться в ее жизнь и ее планы, мог говорить, что хочет защитить ее, в то время как хотел обладать ею, но, тем не менее, он не сделал ей ничего плохого. Возможно, Джон всего-навсего подозрительный тип. Она не должна была верить его обвинениям, а тем более искать им подтверждение на столе у Риза.

Но слова Джона эхом отзывались в ее голове: «…ради правого дела… чтобы наказать преступника…».

Может быть, еще несколько верхних листов – просто, чтобы убедиться…

На лестнице раздались шаги. Она знала, что это Риз, чувствовала это. В замешательстве Джоан взглянула в окно: до наступлении темноты еще не меньше часа, он не должен был вернуться так рано. Девушка схватила веник и принялась подметать.

Риз вошел в комнату, очень красивый в рабочей блузе без рукавов и кожаных крагах, но почему-то мрачный.

– Ты сегодня рано вернулся.

Она махнула веником в углу, ловя паутину. Сердце бешено колотилось в груди: и потому, что ее едва не застигли на месте преступления… и потому, что он был рядом. Джоан всегда была немного настороже, когда знала, что Риз в доме. Его поведение прошлым вечером во время ужина только усугубило положение. Как только они оказывались рядом, между ними начинался бесконечный молчаливый спор, и не имело значения, о чем они говорили вслух, это их мысленное противостояние накладывало отпечаток на отношения.

– Болван, отвечающий за изготовление стекла, изменил его узор, не предупредив меня об этом, и теперь я должен срочно придумать подходящую отделку.

Он придвинул ногой к столу лавку, сел, порылся в пергаментах, наконец нашел совершенно чистый лист. Открыв коробку, вынул из нее какой-то деревянный инструмент, имеющий форму буквы V.

Джоан подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть его.

– Что это?

– Этим рисуют круги, смотри.

Риз установил одну ногу устройства вертикально, а второй прочертил линию. Серая линия образовала идеально ровный круг. Он подвигал ножки устройства, делая букву V то слишком узкой, то слишком широкой.

– Смотри, можно получить окружность меньше или больше. Попробуй.

Она отбросила веник, взяла инструмент и сама нарисовала окружность.

– Маленький прообраз бесконечности, – заметил Риз, – без начала и конца. Совершенная форма, все точки на равном расстоянии от центра.

– Какое поэтичное определение окружности.

– Если долго заниматься геометрией, она и в самом деле покажется чем-то вроде поэзии. Мой мастер любил повторять, что в числах он сам Бог. Садись, я покажу тебе еще кое-что почти магическое.

Джоан скользнула на скамью, и он вручил ей прямоугольный треугольник.

– Сначала попробуй-ка нарисовать квадрат.

Следуя его указаниям, она нарисовала квадрат обожженной палочкой, которую он вынул из коробки.

– Теперь установи ножку этого инструмента посредине нижней линии. Так, а теперь открывай его, пока рисующая ножка не достанет до одного из верхних углов. Теперь проведи дугу вниз, выходя за квадрат, но остановись, когда дойдешь до черты, которая могла бы служить продолжением нижней линии. Продолжи нижнюю сторону квадрата до этой точки и, опираясь на нее, дострой прямоугольник.

Она никак не могла заставить одну ножку стоять ровно, пока поворачивала вторую. Помогая ей провести дугу, Риз накрыл ее руку своей ладонью.

Его прикосновение заставило сердце Джоан сжаться. Он настолько волновал ее, что потребовалось какое-то время, чтобы закончить рисунок.

– Не слишком ли много усилий, чтобы нарисовать обыкновенный прямоугольник?

– Это не обыкновенный прямоугольник – прямоугольник с такими пропорциями называется золотым сечением. Дополнение на стороне квадрата – это еще один прямоугольник с таким же соотношением длин сторон, что и большой, и его тоже можно разбить на квадрат и получить еще одно золотое сечение. И так далее, до бесконечности.

В этом действительно было что-то магическое, и это вызвало у нее легкую дрожь, словно ее разум столкнулся с какой-то высшей мудростью.

– Ты хочешь сказать, что этот процесс не имеет конца? Еще один прообраз бесконечности. Перед этим нельзя не замереть в благоговении.

Кажется, Риз был доволен тем, что это произвело на нее такое впечатление.

– Зодчие постоянно пользуются правилом золотого сечения. Оно помогает им придерживаться в своем искусстве гармоничных соотношений, которые радуют глаз. Часто это правило служит основой при закладке соборов.

– Это похоже на волшебство. Наверное, твой мастер был прав, в числах он сам Бог.

– Некоторые подмастерья очень холодно относятся к геометрии, хотя она совершенно необходима для того, чтобы стать хорошим каменщиком, но я всегда думал, что эта наука позволит мне одним глазком взглянуть на замысел Создателя.

Большинство людей, чтобы достичь этого, обращаются к молитве, а не к числам. Однако я не говорю о постижении воли Господней, я имею в виду логику построения мира.

Джоан никогда прежде не встречала человека, который бы размышлял над такими вещами, и понимала, что далеко не каждому он пытался объяснить все это. Риз позволил ей «одним глазком» взглянуть на то, как мыслит он.

– Иногда мне кажется, что я постигаю Его, когда леплю из глины, – сказала она, надеясь, что это не прозвучит слишком высокопарно, – тогда у меня все получается, мои руки не ошибаются, а фигура обретает именно ту форму, какую я создала в воображении. Такие моменты наполняют душу восторгом, каким-то неземным светом, более чистым, чем тот, что нисходит на нас в церкви. Он неописуемо прекрасен, но не так совершенен и безупречен, как эти числа.

– Да, это очень похожие чувства. Когда нами движет ремесло, мы постигаем не Разум, а Душу.

Он все понял, и это поразило ее. Джоан не думала, что все, кто своими руками придают чему-то новую форму, чувствуют одно и то же. Оказывается, и Ризу было знакомо это дивное состояние!

Признание того, что они разделяют самое глубокое из возможных переживаний, взволновало ее сильнее, чем прикосновение его руки. Он словно незримо приласкал ее душу.

Это ощущение согрело ее и пробудило острую тоску. У них было так много общего: обоих жизнь забросила далеко от того места, откуда они были родом, обоим пришлось испытать муки и восторг творчества. Судя по этому дому с его спартанской обстановкой, по отсутствию детей и жены, Риз тоже не собирался оставаться здесь надолго, словно ему предстояло проделать какой-то путь, выполнить какое-то важное предназначение, достичь заветной цели. С уст Джоан едва не сорвался вопрос о том, что это за путь и какова его цель.

Риз смотрел на нее с пониманием. В этот момент общего переживания они не нуждались в словах. Он зачаровал ее, и она не в силах была ни уйти, ни рассеять эти чары.

Молчание затянулось, с каждой минутой они становились все ближе. Чем дольше они смотрели друг на друга, тем более осязаемой становилась сила, притягивающая их друг к другу. Она подумала, что еще чуть-чуть и она неизбежно упадет в его объятия так же, как в тот день под деревом.

– Ты ждешь, чтобы я поцеловал тебя, Джоан?

Она отвела взгляд, смутившись, что позволила ему так подумать.

Риз взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. Его большой палец нежно гладил ее губы, заставив их слегка дрожать. Он мягко надавил на них, дав ей понять: он понимает, что означает эта дрожь.

– Мне кажется, ты ждешь этого.

Девушка отпрянула и замерла, загрустив оттого, что ей приходится отказываться от той сладкой близости, которую они только что испытали. Затем она повернулась и направилась к двери. Только что испытанное единение показалось таким далеким.

Сзади послышался шорох. Преграждая ей путь, сильная загорелая мужская рука прижалась к стене.

– Я не могу позволить тебе убежать в этот раз, Джоан, я не настолько хорош.

Она чувствовала исходившее от него тепло. Он не касался ее, но она все равно ощущала его близость. Сердце учащенно билось в груди, она завороженно смотрела на его руку.

– Посмотри на меня, Джоан.

Она не осмеливалась. Ей следовало нырнуть под эту руку и в самом деле убежать. Он ведь не удерживал ее. Но ноги отказывались слушаться. И воля тоже.

Тепло на ее волосах, виске. Не поцелуи, просто тепло его дыхания, он все еще не касался ее, но расстояние между ними постепенно уменьшалось. Все внутри у нее сжалось от предвкушения развязки.

Его тихий голос звучал возле самого ее уха, и будь он даже беззвучен, она все равно слышала бы слова Риза.

– Повернись ко мне, прелестная голубка. Я не настолько свят, чтобы не желать соблазнить тебя, но ведь это не будет совращением.

Джоан повернула голову на этот голос, чтобы объяснить, что вообще ничего не будет. Вот зачем она повернулась.

Его поцелуй опередил все слова, которые она собиралась сказать. Восхитительный поцелуй. Теплый и многообещающий. Приглашение исследовать нюансы близости, зародившейся между ними.

Ее женское естество давало о себе знать. То, что жило внутри нее, сбросило цепи, выкованные ее прошлым, и расправило крылья. Все затрепетало в ней. От предвкушения чего-то радостного, неземного хотелось рыдать и смеяться одновременно.

Может быть… может быть…

Риз повернул ее к себе, и его рука скользнула по спине, лаская и обнимая. Его рука была прочна и надежна, словно скала, и в то же время слегка наклоняла ее.

Его ладонь на ее щеке. Своими губами, дыханием, языком он ласкал ее лицо и шею. Он стал ветром, необходимым для полета крыльям ее души… соблазняя… искушая… Тот дух единения, что только что наполнял их души восторгом, все еще витал над ними.

Своим прикосновением Риз предлагал больше, чем простое удовольствие, впрочем, так было всегда. И предвкушение обещаемых этим прикосновением радостей зачаровывало Джоан. Ожидание блаженства все крепло, наполняя ее существо тайным знанием о чем-то прекрасном, что было уже близко. Что-то внутри нее отгоняло прочь все глупые мысли и страхи, заливало ее ярким светом, наполняло порывами весеннего ветерка.

Риз смотрел на нее. Ни капли торжества не было в его добрых глазах; уверенность и сила, но ни единой искорки уничижительного огня победителя, с презрением взирающего на побежденного.

– Ты не ответишь на мой поцелуй, Джоан?

Этот же вопрос он задал тогда в саду. Вихрь воспоминаний всколыхнул ее. Блаженство того путешествия в мир грез… и в конце тревожили Джоан.

Риз снова заманил ее на этот путь, он сулил ей освобождение, прекрасное и неизбежное. Освобождение от оков страха казалось таким близким, когда он смотрел в ее глаза, разочарование казалось таким пустячным, таким невозможным.

Может быть… может быть…

Она обняла его и поцеловала.

Он притянул ее к себе, его поцелуи стали более страстными. Риз ласкал ее губами за ухом так долго и так нежно, что она чуть не лишилась чувств от откуда-то навалившейся слабости. Он поцеловал ее снова, теперь в губы, на этот раз проникая глубже, отметая прочь ее слабые попытки не уступать ему.

Один раз получив разрешение, он больше не спрашивал его. Решительно и уверенно его рука, лаская, спускалась по ее телу настойчиво и бесстыдно, словно Джоан была обнажена. От наслаждения у нее перехватило дыхание. Эта пылающая тропка, прокладываемая им вдоль ее талии и бедер, заставила ее изогнуться дугой.

Поцелуи на ее шее. Ниже. Осторожные, медленные, горячие поцелуи. Крепкая сила его рук заставила ее изогнуться еще сильнее, когда эти поцелуи спустились к ее груди. Он поддразнивал ее, скользя губами по соскам.

Сознание затуманилось, Джоан ничего уже не понимала, не чувствовала ничего, кроме настойчивого желания, которое существовало в ней самой, восхитительного желания, неотделимого от удовольствия.

Оно стало таким острым, что она взмолилась. Своими объятиями, призывно вздымающейся грудью она безрассудно просила большего, слегка сжимая его голову и едва не произнося просьбу вслух, но и вздохи, доносящиеся до его слуха сквозь затуманенный рассудок, были достаточно красноречивы.

Он заставил ее подождать еще немного, усиливая пытку. Когда он вернулся к ее губам, она чуть не закричала, протестуя. Но его губы на ее груди сменила рука, усиливая накал страсти легкими прикосновениями.

Пронзительное желание лишило ее стыдливости. Она страстно, неистово поцеловала его в ответ.

Он едва прикоснулся к ее соскам, сначала к одному, потом второму. Два мгновения изощренного облегчения, достаточных для того, чтобы бросить ее в омут безрассудной страсти, чтобы напомнить о блаженстве, в котором она скоро растворится. Нет, не сейчас!

Риз прижал ее к стене. Прошла бесконечность, пока он распустил шнуровку на ее платье, и целая вечность, пока он спустил его и сорочку с ее плеч. Одежда соскользнула до талии.

Он посмотрел на ее обнаженное тело, затем прямо в глаза, рука гладила обнаженную грудь. Во взгляде сквозила страсть, но на этот раз мелькнули и торжествующие искорки в ответ на ее прерывистые вздохи.

– Я говорил тебе, Джоан: то, что существует между нами, исходит не только от меня.

Он опустил голову. Его пальцы запорхали над одним соском, а язык – над другим. Наслаждение горячей волной растеклось по ее животу и чреслам. Она внезапно очутилась в неизвестном ей ранее мире, мире, полном блаженства.

Но ненадолго. Наслаждение быстро сменилось нетерпеливым желанием чего-то еще. Какая-то часть ее пробудилась и молила, требовала продолжения. Несмотря на свое опьянение, она понимала, что на самом деле он искушает ее, прибегая при этом ко всем известным ему способам. Он использовал удовольствие, чтобы соблазнить, ведя ее шаг за шагом, пока одних прикосновений ей станет недостаточно.

Это ее волновало, но должно было и беспокоить, но у Джоан не хватало на это сил. Она была обречена на поражение в этой игре, обречена уже в тот момент, когда ощутила первый поцелуй на своих губах, когда сказала первое «может быть». Ей казалось, что эти слова эхом отозвались в ней.

Все выше на крыльях взмывала ее страсть. Блаженство этого полета – это все, что она осознавала.

Нет, не все, что-то вмешалось в ее сказочный полет – отдаленный шум голосов, шаги. Эти посторонние звуки доносились откуда-то с задворок их тесного мирка, затем стали отчетливее. Она пыталась не обращать на них внимания, но они, проникнув в дом, вырвали ее из мира блаженства.

Звуки раздавались уже с лестницы, когда она вдруг ясно поняла, что это было: Марк и Дэвид поднимаются наверх, чтобы взять оружие, в твердой уверенности, что Риза еще нет дома.

Грубо ворвавшаяся в грезы реальность отрезвила ее. Она оттолкнула Риза и, взглянув на себя, увидела свою наготу и его сильную руку, сжимающую ее грудь. Почти свершившаяся близость, которой она поклялась избегать, ее глупость и слабость, – все это ужасная ошибка женщины, соблазненной надеждой, поверившей в то, чего не может быть.

Риз отпустил ее. Не говоря ни слова, он большими шагами прошел на террасу. Джоан услышала, как он идет по лестнице, услышала, как тут же смолкли шаги – это мальчики увидели его. Она поняла, что Риз молча указал им на дверь и услышала топот ног мальчиков, бегущих в сад через зал.

Джоан поспешно натягивала платье. Прошлое снова напомнило ей о себе.

Она закончила шнуровать платье и подняла глаза: Риз прислонился к дверному косяку и наблюдал за ней. Джоан не могла смотреть ему в глаза и поэтому сосредоточила все свое внимание на узле, который никак не хотел завязываться.

Она чувствовала, как пылает ее лицо, и не знала, что сказать. Она не могла произнести слова, которые он хотел от нее услышать.

Джоан взглянула на стол, на построенное золотое сечение, и сердце ее сжалось.

– Это чудесно – то, что ты мне показал, – сказала она, похлопывая по пергаменту. – Интересно, прямоугольник с каждым разом становится все меньше и меньше, пока не исчезает? И тогда все прекращается, не так ли?

– Нет, оно незримо продолжается.

В это невозможно было поверить.

– На это можно взглянуть и с другой стороны: прямоугольник становится все больше и больше, пока не охватит весь мир.

Представить это было еще труднее.

Она подошла к двери, надеясь, что он даст ей уйти после того, что между ними произошло.

Но этому не суждено было сбыться: он заключил ее в свои объятия. Нет, он не удерживал ее, просто объятия были очень крепкими, затем поцеловал ее, и то, что они только что пережили, отозвалось в ней грустным эхом.

– Я не могу позволить тебе уйти, – сказал он.

Звонкий голос Марка, подшучивающего над своим другом, ворвался в комнату через раскрытое окно.

– Я не могу позволить тебе уйти. Я должен поцеловать тебя еще крепче и прижать к себе, а потом отнести в мою постель. Я должен освободить твое прекрасное тело от одежд, как в ту первую ночь, и ты предстанешь передо мной такой, какой являешься в моих мечтах. Я должен осыпать тебя ласками, я должен любить тебя. Мне кажется, нам обоим уже совершенно ясно, что этого не избежать, – он снова поцеловал ее. – Приходи ко мне сегодня ночью.

Тиски желания сжали ее сердце. Как ей хорошо в его объятиях! Как приятно хотя бы ненадолго довериться этим рукам!

Джоан коснулась его лица. Что-то внутри нее протестовало, заставляло быть осторожной.

– Ах, Риз, все будет совсем не так, как ты себе представляешь, это не принесет счастья ни тебе, ни мне.

Она заставила себя отстраниться, сделала несколько шагов и переступила порог. Звонкий голос брата, раздававшийся в вечернем воздухе, будто вел ее через террасу.

На лестнице Джоан на мгновение остановилась, чтобы проглотить ком, сжимавший горло, затем продолжила спуск. Она спешила покинуть верхний этаж, пока Риз не почувствовал ее замешательство и не догадался о ее смятении. С тяжелым сердцем спустилась она вниз, ее душа была полна разочарования, того, о котором она знала заранее и которого так хотела избежать.

Но не только это тяготило ее, а еще и то, что она так и не смогла узнать, кто же он на самом деле. Он говорил о том, что их ожидает блаженство, но она думала иначе. Если так будет продолжаться, она не сможет смотреть ему в глаза, потому что волей-неволей будет видеть в них только страсть. Она боялась, что со временем сумеет увидеть в этих глазах истинное отражение самой себя, а в ее сердце были такие потаенные уголки, куда она и сама не осмеливалась заглядывать.

Риз мог подарить ей неземное блаженство, но со временем все развеется, как туман, каким бы желанным он ни был. Он мечтал о жизни вместе с ней, но она никогда не мечтала о жизни с ним. Однако если ей привидится во сне, что Риз или кто-то другой овладевает ею, она не сомневалась, что тут же проснется с таким чувством, будто ее заманили в ловушку и погубили.

Глава 11

Риз приступил к строительству новой стены в королевских покоях. Его присутствие привлекало внимание окружающих всего в течение нескольких часов, не более того. Слуги тоже приходили посмотреть на него, но вскоре и они потеряли интерес.

Он просто стал одним из них, незаметным и незначительным. Препятствием, которое нужно было обходить, совсем как ограду или скамью.

Риз полностью погрузился в работу. Он решил положить новую кладку так, чтобы она не отличалась от старой, чтобы новая стена казалось частью первоначальной постройки.

Это занятие несколько отвлекло его от мыслей о Джоан, возбуждающих мечтаний, наполненных ее стонами и запахом ее кожи. Интересно, почему она с таким упорством отвергала его предложения? Он пытался понять, почему Джоан продолжает возводить между ними преграды, препятствующие их страсти и такому желанному единению, которое, как ему казалось, было вполне возможным, но все же недосягаемым.

Риз не торопился пока с изготовлением двери. Никто не подгонял его с этой работой, а ему хотелось верить, что эта дверь будет вести всего лишь в пустую комнату, которую король Эдуард намеревался использовать в качестве гардеробной. Риз изо всех сил пытался убедить себя в этом.

Он так был увлечен работой, что ничего не слышал вокруг себя, никаких новостей, которые могли быть интересны известному лицу. Он даже казался довольным развитием событий. Выходило так, что извечная подозрительность Мортимера сослужила Ризу Мэйсону хорошую службу, без всякого риска введя его в круг приближенных короля. Пусть граф Мортимер продолжает беспокоиться, может быть, волнения подорвут его здоровье.

Правда, это имя, произнесенное молодым рыцарем, вошедшим в опочивальню королевы вместе с королем. Обрывок почти законченного диалога, когда молодой человек пришел, чтобы попрощаться с Филиппой. Единственное четко услышанное слово в потоке почти беззвучного шепота – Аддис.

Риз совсем не хотел услышать это имя. Особенно с тех пор, как бароны перестали наведываться в королевские покои, минуя королевскую стражу. Вместо них приходили новоиспеченные рыцари в блестящих доспехах без единой царапины, друзья, с которыми молодой король пьянствовал и развратничал. А это совсем не те люди, которые умеют хранить секреты, и совсем не те люди, которые окружают Аддиса де Валенса, лорда Бэрроубурга, и могут часто произносить его имя.

Удары молотка Риза стали немного сильнее, когда он услышал это имя. Он пытался выбросить его из головы, убедить себя в том, что ослышался, убеждал себя, что нужно просто не обращать на это внимания, но Мортимер упоминал это имя и высказывал вслух свои подозрения.

Риз закончил работу пораньше и отправился в город верхом. Мортимер надеялся, что он навестит Аддиса де Валенса. Откладывать больше было нельзя.

Риз просунул голову в дверь таверны: в глубине помещения у дальнего окна сидела женщина и кормила ребенка грудью.

– Мойра, ты одна?

– Аддис на террасе, ты это хотел узнать?

– Да, именно это, – Риз подошел ближе и взглянул на крошечного младенца. – На вид здоровый малыш. Два сына за три года. Твой муж, наверное, счастлив?

– Да, и играет с одним, в то время как я кормлю другого. Позволь, я позову его, чтобы он мог с тобой поздороваться.

– Не надо, пусть играет с сыном. Он знает, что я прихожу повидаться с тобой, – Риз придвинул скамью к стене и сел так, чтобы видеть Мойру в полоске тусклого света, падающего из окна.

Густые каштановые волосы ниспадали на ее плечи, ребенок, прислонившись к ее плечу, сосал грудь с сонной умиротворенностью, словно знал о щедрости своей матери. Если бы ей представилась такая возможность, Мойра накормила бы целый свет. Когда Ризу пришлось высекать Чарити, он вспоминал ее черты. Его каменная Чарити сидела в такой же позе, оказывая помощь страждущим.

Когда-то он почти любил ее. Не так, как сейчас Джоан, а как старого верного друга. Она была единственной до Джоан женщиной, с кем он мог бы связать свое будущее. В то время она была рабыней Аддиса, и тот был от нее без ума. Ризу казалось, что это повторение той страшной истории, свидетелем которой он стал в детстве, и, наверное, поэтому он стал настойчиво добиваться руки Мойры. Но ему не было известно, что Аддис завладел ее сердцем еще прочнее, чем свободой. Она полюбила сына Бэрроубурга больше жизни.

Ее повелитель тоже любил ее. В конечном итоге он взял Мойру в жены, несмотря на низкое происхождение, и не противился тому, чтобы и ее кровь текла в жилах его сыновей.

Риз недолюбливал мужа Мойры, а Аддис, в свою очередь, до сих пор продолжал ревновать свою жену к Ризу, но каменщик отдавал должное этому человеку и уважал его хотя бы уже за то, что он вступил с Мойрой в брак.

– Ты уже две недели не показывался, Риз. Слишком много работы?

– Да, оформляю окно в монастыре. Средства на строительство были пожертвованы королевой, и аббат хотел, чтобы работа была сделана как можно быстрее, чтобы деньги не потратили на какое-нибудь сумасбродство. Работали десять каменщиков.

– Значит, все это время тебя не было в городе?

– Я возвращался поздно вечером.

В тусклом свете Риз различил озорной огонек, вспыхнувший в ясных голубых глазах Мойры.

– К своей плиточнице?

Черт возьми.

– Мойра…

– Нет-нет. Не нужно мне ничего объяснять. Я просто не могу сдержать своего любопытства. У тебя и до того бывали женщины, но в первый раз ты привел женщину в свой дом. – Ребенок уснул. Мойра переложила его и прикрыла свою грудь. – Говорят, сейчас она твоя служанка.

– От кого ты такое слышала? Все ты врешь, ты ведь пока даже в церковь не ходишь.

– У меня есть слуги и есть посетители. Они приносят мне разные интересные сплетни и слухи. Вообрази себе мое удивление, когда оказалось, что лучшая сплетня недели – о тебе. – Она положила младенца на плечо и нежно похлопала. – Некоторые утверждают, что ты купил ее, но я всем говорю, что ты-то меньше всего на такое способен.

Она улыбнулась в ожидании благодарности. Риз растерянно уставился в окно, но краем глаза заметил, как улыбка сползла с лица Мойры.

– Ты? Человек, который был готов драться из-за меня с Аддисом? Человек, который не брал подмастерьев, потому что верил в то, что рабство даже в течение десяти лет – все равно рабство?

– Я никого не брал, поскольку ответственность за них ограничивала свободу моего передвижения, а не потому что…

– Человек, который помог свергнуть короля, потому что был убежден, что злоупотребление властью нарушает права граждан! Ты купил свободу женщины и сделал ее своей любовницей?

– Правда в том, что я выкупил ее контракт, но не держу ее и она мне не любовница.

Мойра бросила недоверчивый взгляд в его сторону.

– Неужели? Ты с ней не спишь?

– Не сплю, – и он улыбнулся, Мойра оставалась Мойрой. – Но это не значит, что я не предлагал ей этого.

Она по-матерински посмотрела на него. Нежно, но весьма многозначительно.

– Похоже, ты искушаешь ее почище дьявола.

– Да, этим я и занимаюсь, – он знал, что это так.

Дьявол жил внутри него. Голос в ночной тишине нашептывал ему, какова вероятность успеха, если преследовать Джоан более настойчиво, сравнивал силу его страсти с непоколебимой решительностью Джоан… и ее страхами. Только знание об этих страхах и нежелание заставить ее бояться снова, а совсем не мнимая порядочность сдерживали сейчас Риза.

– Возможно, тебе следует отпустить ее, – сказала Мойра. – Я найду здесь работу и ей и ее брату.

– Нет.

Он вымолвил это так жестко, что Мойра осуждающе взглянула на него.

– Значит, ты удерживаешь ее не контрактом, а нуждой в жилье и пище.

«Я намерен удерживать ее любыми доступными способами». Вот оно, откровенное признание. Он никогда не думал, что придет такой день, когда он поймет, почему Аддис вынуждал Мойру оставаться своей рабой. Теперь он понял.

– Она действительно для тебя так важна? Надеюсь, это не просто кровь твоя взыграла.

Он рассмеялся.

– Взыгравшей крови больше чем достаточно, Мойра. Так много, что у меня не остается сил подумать обо всем остальном.

– Ты должен взять ее с собой на праздник крещения, что будет на следующей неделе. Я хочу увидеть ее своими собственными глазами.

– Увидеть кого? – послышался голос из темноты.

Риз повернулся к направляющемуся к ним Аддису де Валенса. Риз знал, что Аддис придет, и ждал его.

– А, это ты, каменщик. Одна из женщин сказала, что к нам пришел какой-то человек Хитрый и молчаливый – так она выразилась.

– Здравствуй, Аддис. Пришел полюбоваться на твоего младшенького.

– И на мою жену, полагаю.

– В этой игре я пас, – оба относились к этому, как к шутке, но по интонации Аддиса было ясно, что он все еще опасается посяганий на его жену со стороны Риза. Вот почему он спустился с террасы.

– Так кого же ты хочешь увидеть? – повторил он.

– Женщину, – ответила Мойра.

– Твою женщину, Риз? Красавицу, которую ты привел в свой дом?

Хозяин Бэрроубурга обычно не интересовался городскими сплетнями. Наверное, Мойра ему рассказала об этом.

Мойра поднялась со своего места, бережно придерживая ребенка, уснувшего, прижавшись к ее груди.

– Я должна уложить малыша. Не уходи, Риз. У меня есть розовое платье и покрывало, которые я хочу передать Джоан.

И она пошла укладывать сына, оставив Риза с Аддисом наедине.

– Говорят, твоя женщина очень горда, – сказал Аддис, садясь в то кресло, где только что сидела Мойра. Полоска сумеречного света упала на левую часть его лица, осветив длинный шрам, протянувшийся ото лба к подбородку. – Это хорошо. Некоторым мужчинам нравятся застенчивые женщины, но я всегда считал, что это от недостатка смелости и мужской силы.

– Да, она очень горда.

«И она не принадлежит мне».

Однако он не сказал этого вслух при Аддисе. К сожалению, Мойра наверняка все ему разболтает.

– Ну, как поживаешь, Риз? Допоздна работаешь во дворце? – живо поинтересовался Аддис, словно они были давними друзьями, – но это было совсем не так.

– Да. Только что закончил выкладывать окно, деньги на строительство пожертвовала сама королева. А сейчас я удостоен чести работать в палатах короля. Это ты рекомендовал меня Эдуарду, Аддис? Он сказал, что за меня замолвил словечко человек, которому он доверяет.

– Может, и я.

– Он говорил, что сначала мной заинтересовалась его мать.

– Может, и говорил.

– Не думаю, что должен благодарить тебя за это. Ты поставил меня в сложное положение, я совсем не стремился к этому. Я буквально хожу по краю пропасти. Приглашение короля сильно ограничивает возможность маневра.

– Ты говоришь так, будто не знаешь, куда поставить ногу, к кому примкнуть.

– Если я решу рисковать жизнью за убеждения, то хочу, чтобы это было моим осознанным выбором, а для этого должна быть очень веская причина.

– Ты говоришь так, словно кто-то ждет от тебя каких-то действий. Я почти уверен, что это Мортимер. Чего он хочет?

Аддис говорил так, будто его догадки подтвердились, и Риз ответил ему более откровенно, чем, может быть, следовало.

– Ему нужна информация. Он говорит, что нутром чует: что-то не так.

– Правда? И к кому же он принюхивается?

– Видишь ли, Аддис, сейчас к тебе.

Аддис помолчал, обдумывая услышанное.

– Он так и сказал?

– Более чем внятно.

– Наверное, ему совсем нечем сейчас заняться, если он решил шпионить за мной. Я должен его интересовать меньше всего.

– Ты не на его стороне. Он будет подозревать всякого, кто не поддерживает его.

Уже совсем стемнело, но, казалось, Аддис очень хорошо видит Риза. В его темных глазах вспыхнули золотые огоньки.

– Ты пришел сегодня, чтобы убедиться в правильности его подозрений?

– Я пришел навестить Мойру и посмотреть на новорожденного.

– Но если ты пришел, то Мортимер подумает, что ты, по меньшей мере, попытался что-то разузнать.

– Да, так он и подумает.

– Мне кажется, ты хорошо научился балансировать на краю пропасти и не упадешь. Приходи столь часто, сколько тебе будет нужно, чтобы Мортимер был доволен.

Это были слова если не друга, то, по меньшей мере, приятеля. Причиной такого доверия между ними стали отнюдь не убеждения – причиной была Мойра.

– Наверное, тебе надо сходить к королеве.

– Тогда он решит, что ты предупредил меня и начнет принюхиваться к тебе. Даже по сравнению с простым каменщиком, я в безопасности. У меня нет ничего общего с королевой, и я не собираюсь тешить ее тщеславие.

Служанка внесла в комнату две свечи. Аддис подождал, пока она не выйдет, и продолжил:

– Ты можешь не разделять моих убеждений, но ты ни за что не дашь в обиду Мойру или ее детей. Я думаю, ты пришел не только для того, чтобы повидаться с моей женой, но и для того, чтобы предупредить меня о том, что Мортимер заинтересовался моей персоной.

– Я должен был сказать тебе об этом, прежде чем уйти.

– Благодарю тебя. Правильно, что ты дождался, пока Мойра выйдет, – не хочу, чтобы она волновалась по пустякам.

Он поудобнее устроился в кресле. Шрам разделил его лицо на две половины: одну – молодую и красивую, другую – старую и грозную. В его последних словах прозвучала какая-то особая вопросительная нотка.

Это были именно те слова, та интонация, тот взгляд, которые сказали больше, чем можно выразить речью. Этого и ждал Риз, за этим пришел сюда. Теперь он наверняка знал: Мортимер волновался не напрасно, он забрасывал удочку в правильном направлении. Этим жарким летом лорд Бэрроубург вернулся со своей семьей в Лондон неспроста, на то была веская причина, отвлекшая его от отдыха. Оставалось только ждать осенней прохлады.

Риз постоянно ворочался и никак не мог уснуть. Встреча с Аддисом вынудила его посмотреть правде в глаза. Определенно, готовился какой-то заговор. Теперь, когда он это понял, вспомнил и другие слова, чье-то молчание, чьи-то беглые взгляды – то, на что он упорно не обращал внимания. К сожалению, так дальше продолжаться не могло.

Джон говорил об армии, которую собирают во Франции. Это звучало нелепо, ведь королева Изабелла была француженкой, и ей наверняка стало бы известно об этом первой; правда, были и такие провинции, на которые ее власть не распространялась, например Бретань, Бордо, другие регионы, которые Джон называл Францией. Они не отличались лояльностью по отношению к французской королевской семье.

Риз обдумывал свое положение – ну и в передрягу же он попал! Тревога гнала сон прочь. Если что-то произойдет, Мортимер ни за что не поверит, что Риз не знал об этом заранее. Если же заговор будет сорван, Джон, без сомнения, расскажет Стратфорду и Ланкастеру о том, что один каменщик мог им помочь, но отказался. Джон может отозваться о нем еще резче, но это будет зависеть от положения дел. Джон может решить, что Риз предал заговорщиков, да и Аддису может прийти в голову такая мысль.

Вот как обстояли дела. Многое зависело теперь от простого каменщика, от его слова или молчания, даже взгляда, хотел он того или нет. Ничего определенного, но неосторожного слова будет достаточно для того, чтобы такой проницательный человек, как Мортимер, догадался об истинном положении вещей. Может, оно и к лучшему, если все закончится прежде, чем полетят головы.

Проклятье! Ему и раньше было знакомо это чувство, чувство опасности, но тогда он рисковал хотя бы по собственной воле.

Риз свесил с кровати ноги, сел. В такие моменты он обычно жалел о том, что не женат. Как было бы замечательно обнять сейчас женщину! Тепло женского тела могло бы отвлечь его от тяжких дум, успокоить.

Казалось, комната уменьшается в размерах, словно стены надвигались на Риза, пытаясь раздавить его; положение, в которое он попал, вызывало такие же ощущения. Он оделся и отправился в сад взглянуть на звездное небо.

Проходя мимо кухни, он услышал, как Джоан повернулась на своем соломенном тюфяке. Риз остановился, посмотрел на нее, и его душа сразу же успокоилась. Раздумья этой ночи предостерегали об опасностях завтрашнего дня.

Ему нравилось наблюдать за спящей Джоан, даже несмотря на то, что ему почти ничего не было видно в темноте. Он наслаждался ее присутствием и думал о том, что она скоро уйдет. Теперь он не сомневался в этом. Ее сопротивление, все, что произошло между ними в его кабинете, не оставляло сомнений: она уйдет не из-за него, причина скрыта в глубине ее души и не имеет к нему никакого отношения.

Интересно, что это? Он почти ревновал Джоан к той цели, которая целиком поглощала ее мысли, позволяла устоять под напором чувств. Он вспомнил, как тогда, ночью в кухне, она взывала к справедливости и отвергала факты, которые он упрямо бросал ей в лицо. Это было столкновение горячей веры, присущей молодости, с печальным опытом зрелости. Джоан напомнила Ризу его самого десять лет назад. Наверное, поэтому он был с ней жестче, чем обычно.

Что бы это ни было, она уйдет. Ни сила, ни чувства не удержат ее, так же как не удержит и уют этого дома. Ей не нужно было все это, по этой же причине она не заводила знакомств с соседями, не пыталась найти более уютное место для сна. Она избегала всяких привязанностей. Он понял это и смирился. Гораздо легче быть мужественным, если тебе нечего терять.

Она сказала, что ей нужны деньги. Нужно было бы дать их ей – так бы поступил любой друг.

Нужно было бы, но он этого не сделает. Его привязанность к ней больше, чем просто дружба. Она была права: его сострадание и доброта не были бескорыстными. Да он и не отрицал этого, но всегда старался быть честным и с ней, и с самим собой.

Джоан и во сне была прекрасна. От одного ее присутствия в доме становилось уютно и тепло. Она могла отвергать близость, о которой мечтал Риз, могла отрицать даже возможность подобной близости, но он все равно был рад ее присутствию в его жилище. Ежедневно балансировать на краю пропасти гораздо легче, если мыслями каждую ночь стремиться к ней.

Джоан нужны были деньги. Она уйдет, чтобы их заработать, если только не сможет заработать их здесь. Хорошо, он может это устроить. Не бескорыстно, не сию минуту, но все же он сможет помочь ей.

Сон Джоан был беспокойным, будто Риз вмешивался и в ее сны. Она ворочалась с боку на бок, сворачивалась калачиком и съеживалась, словно ее мучили кошмары.

Риз подошел и коснулся ее плеча. В ответ ее тело напряглась. Риз нежно тронул ее плечо, но Джоан, не просыпаясь, только перевернулась на спину.

Когда она все-таки проснулась, Риз обратился к ней:

– Пойдем со мной.

– Нет!

Она неправильно поняла его.

– Не в спальню – в сад. Я хочу с тобой поговорить.

Он вышел, не зная, пойдет ли она следом. После того случая в кабинете Джоан отчаянно пыталась восстановить дистанцию.

Он ждал среди цветов у дальней стены, где ни деревья, ни дом не загораживали звездного неба.

Она пришла. Лунный свет нежно играл ее волосами, пока Джоан шла через сад.

– Что тебе угодно?

– Я хочу сделать тебе одно предложение. Ты сказала, что искала на рынке гончаров, чтобы устроиться на работу и получить возможность зарабатывать деньги. Я знаю, как все можно устроить.

Джоан резко повернулась, собираясь последовать в дом.

– Когда я говорила, чтобы ты покупал шлюх, я не имела в виду, что буду одной из них.

– Я никогда не унижу нашей дружбы, предлагая тебе за это деньги. У меня другое предложение.

Джоан остановилась.

– Продолжай.

– У меня есть новый заказ. Для него требуется плитка, но я не плиточник. Я могу судить о качестве готового товара, но не о мастерских, где его будут производить. Чтобы быть уверенным в том, что мастерские выполнят работу качественно, мне нужны будут рекомендации профессионала. Только после этого я смогу заключить договор на изготовление плитки. Если ты согласишься сопровождать меня, то сможешь оценить возможности мастерской выполнить работу должным образом, если я закажу плитку.

Джоан, обдумывая предложение Риза, теребила в руках стебель какого-то растения. В этот момент она так была похожа на ребенка.

– Ты заплатишь мне за эту работу?

– Да.

– Сколько?

– Сколько скажешь.

– Я буду выбирать с тобой мастерские, судить о качестве печи и мастерстве работников, это все?

Да, с этим, пожалуй, она управится слишком быстро.

– Я хочу, чтобы ты еще пару раз наведалась в мастерские после того, как они начнут выполнять наш заказ, и проверила, правильно ли все делается. Пол в комнатах деревянный, поэтому тебе наверняка придется посмотреть, понадобится ли дополнительная обработка, прежде чем на него начнут класть плитку.

– Где эти комнаты?

– В Вестминстере.

Она замерла.

– Это покои Мортимера?

– Нет, короля.

– Ты получил новый заказ от короля? Значит, ты будешь работать на него?

– Можно и так сказать.

Для того чтобы в это поверить, Ризу явно не хватало умения притворяться высокомерным.

Она бродила среди цветов, раздумывая:

– Я согласна помочь с оценкой мастерских. Десять пенсов за каждую мастерскую. Если я еще буду здесь, когда плитку начнут делать, то десять шиллингов за то, что прослежу за качеством работы, но я не поеду с тобой в Вестминстер. Найди человека, который кладет плитку, пусть он и посмотрит на состояние пола.

– Будет проще, если этим займешься ты.

– Я не хочу ехать в Вестминстер. Я буду чувствовать себя неловко среди его важных обитателей.

– Ты будешь со мной, а я не отношусь к его обитателям. Таких, как мы с тобой, там никто не замечает.

– Нет.

– Как хочешь. Тогда через несколько дней начнем осматривать мастерские.

– Брат одного из гончаров на рынке, того, что из Кента, производит плитку. У него, похоже, достойный товар.

– Тогда с него и начнем. И еще одно. Через два дня Мойра будет крестить своего сына. Она хотела, чтобы ты пришла на праздник.

– Ты говорил, что ее муж лорд. Там будут рыцари и другая знать?

– Сейчас почти никого нет в городе. В основном будут люди из нашего квартала. Она ведь была добра к тебе. Ты обязательно должна прийти и поблагодарить ее. Сама знаешь, что должна.

Джоан это не понравилось. Ее волнение не ускользнуло от Риза. Возможно, она беспокоилась о том, что, если придет с Ризом, соседи окончательно утвердятся в своих подозрениях на ее счет. Пожалуй, Джоан не могла не догадываться о слухах, будто она служит Ризу не только за пищу и кров.

– Ну, если там будут только люди из нашего квартала, я пойду, чтобы поблагодарить ее. Не хочу прослыть неблагодарной, – сказала она, направляясь к дому.

В ее словах явно звучали нотки беспокойства.

Глава 12

Мойра заметила их сразу же, как только они вошли в большой зал. Некоторое время ее ясные голубые глаза внимательно рассматривали Джоан, потом она одобрительно кивнула.

– Я отругала Риза за то, что не познакомил нас раньше, – сказала она, обхватив руками ладони Джоан. – Пойдем, познакомишься с моим мужем, старшим сыном и малышом, чье крещение мы сегодня празднуем.

Аддис стоял у колыбели, в которой спал младенец. Его старший сын, Патрик, постоянно крутился под ногами, польщенный вниманием такого большого количества взрослых к своей персоне и к младшему брату. Лорд Бэрроубург, не скрывая интереса, взглянул на Джоан, и та немного смешалась под его пристальным взором.

Тем временем Мойра взяла сонного младенца из колыбели и ко всеобщему удивлению передала его не Джоан, а Ризу.

Это взволновало его больше, чем он ожидал. Охваченный благоговением, Риз смотрел на чистое невинное лицо младенца. Позже он понял, почему Мойра вручила малыша именно ему: она хотела показать, в чем разница между пожизненным рабством и бескорыстной любовью. Его тронул этот жест, видимо, Мойра искренне желала ему счастья.

Ребенок изобразил на лице некое подобие улыбки, и Риз улыбнулся ему в ответ. Подняв глаза, он заметил, что Джоан наблюдает за ним. Ее красивое лицо хранило спокойствие, но глаза блестели от выступивших слез. Риз услышал, как горестно она вздохнула.

Мойра, должно быть, тоже почувствовала состояние Джоан. Она взяла ребенка у Риза, но не передала его Джоан, а вместо этого положила обратно в колыбель, постаралась развлечь Джоан беспечной женской болтовней.

Это позволило Ризу остаться наедине с Аддисом.

– Твой сын уже подрос, Аддис. Какое имя вы выбрали для него?

– Разве она тебе не сказала? Мойра попросила, чтобы я назвал его Ризом.

От этих слов Риз отступил назад. Молча размышляя над значением этой новости, он решил пока посмотреть, что же будет дальше.

– Спасибо за оказанную честь.

– Она сказала, что твоя дружба была бескорыстной, и именно ты однажды указал ей путь, который привел ее к счастью.

Риз вспомнил тот день. Это не было бескорыстным поступком в его понимании. Просто умный мужчина не женился на женщине, чье сердце принадлежало другому. Если бы он тогда не согласился с доводами Мойры, призрак лорда Бэрроубурга преследовал бы их повсюду, даже на супружеском ложе.

– Она хотела, чтобы ты стал крестным отцом нашего сына, но я не могу этого допустить.

– Понятно и без слов.

– Уверен? Если ты считаешь, что причина кроется в твоем происхождении, ты плохо меня знаешь.

Непринужденно болтая, они дошли до двери, ведущей в кухню. Увлекая за собой Риза, Аддис уверенно шел вперед, направляясь в сад. Наконец он остановился на лужайке среди высокой травы и полевых цветов. Луч света, пробившийся сквозь крону дерева, освещал его лицо.

– Я заверил Мойру, что ты совершенно не подходишь в качестве крестного отца для нашего ребенка, но это не так, – сказал Аддис, следя, чтобы их никто не услышал. – Я не хочу, чтобы твое имя связывали с семейством Бэрроубург. На имя младенца внимания, скорее всего, не обратят, а вот афишировать наши отношения, скрепляя их официальным родством, было бы крайне нежелательно в данный момент для нас обоих.

– Тебе не надо объяснять мне этого. Дав мое имя младенцу, вы оказали мне большую честь, это больше, чем я заслуживаю.

Аддис сорвал желтый цветок с высокого стебля и отвел Риза в укромный уголок сада, чтобы их не было видно из окон дома.

– Эдуард хочет знать, поддерживаешь ли ты его.

– Конечно, он мой король.

– Он имеет в виду не просто лояльность.

Сегодня Аддис готов был преподнести ему массу сюрпризов, это настораживало Риза.

– Ты хочешь сказать, что он заключил союз с Ланкастером? Что армия, которую вербуют во Франции, встанет под его знамена?

– Он не собирается связывать свою судьбу с Ланкастером и не верит этим глупым мечтам об армии. Он окружает себя людьми, которым доверяет, и будет действовать от своего имени и в свое время.

– И много он уже собрал народу?

Он знал ответ. Ему было бы уже известно, если бы значительная часть королевства поддерживала молодого монарха.

– Всего лишь горстка преданных людей, не более.

– Ему нужны бароны и рыцари, а не каменщики.

– Ему нужно, чтобы тот каменщик, который прорезает потайную дверь в стене, был предан ему. Ты, конечно же, и сам это прекрасно понимаешь. Ему нужен каменщик, который будет доводить до сведения Мортимера определенную информацию в определенные моменты времени.

– Мне кажется, ты втягиваешь меня в опасную авантюру, Аддис. Дело-то, похоже, безнадежно.

– Не так уж это и опасно и совсем не безнадежно. Служить королю – помазаннику Божьему – не является государственной изменой.

– Я обязательно объясню это палачу.

Аддис рассмеялся:

– Я тоже. Так ты на нашей стороне?

Поставленный в лоб вопрос пробудил в Ризе воспоминания о том, как он когда-то, не жалея себя, сражался со всем миром, стремясь восстановить справедливость. Он знал, насколько захватывает человека возможность изменить окружающий мир, а не приспосабливаться к нему.

Но этот огонь в свое время погасило горькое разочарование тем результатом, который был достигнут. Это чувство разочарования преследовало его уже в течение двух лет, а в последнее время у него возникло непреодолимое желание знать, что же будет дальше с ним и Джоан. Ризу казалось, что принятое им сейчас решение может оказать очень сильное разрушительное воздействие на все его планы, а ему впервые в жизни было что терять.

– Я буду держать в тайне наш разговор и никому не расскажу о двери. Но ни на что большее не рассчитывайте, я не могу на это согласиться.

Голоса потревожили тишину сада и привлекли их внимание. Это, непринужденно болтая и любуясь цветами, вышли из дома Мойра и Джоан.

– Как ты можешь рисковать ее будущим и будущим твоих детей? – удивился Риз.

– Она не знает, но, если бы и знала, ей пришлось бы смириться: другого выхода у нее нет.

Он имел в виду, что это и была цена ее брака с сыном Бэрроубурга. Мойра все знала, и Аддис понимал это, но они оба притворялись, что ничего не происходит. Она потому и оставила Аддиса наедине с Ризом, что хотела, чтобы ее мужа окружали люди, которым можно доверять.

Джоан наклонилась, чтобы понюхать позднюю розу, Мойра что-то сказала, и обе рассмеялись.

– Ты можешь все потерять. Не боишься? – Риз сформулировал свой вопрос по-другому.

Аддис посмотрел так, будто этот вопрос слишком задел его.

– Я не собираюсь ничего терять. Но если так случится, я могу работать на полях, зарабатывать на хлеб своими руками и быть счастливым человеком, ведь рядом со мной будут мои жена и сыновья.

А если ты потеряешь жизнь, что тогда?

Мойра заметила их, приветливо помахала рукой, сообщив, что скоро подадут угощения. Аддис и Риз двинулись ей навстречу.

– Это извечная опасность для рыцаря. Признаюсь тебе, что буду спать спокойнее, если буду знать: произойди что-то непоправимое, найдется каменщик, который не откажет моей семье в крыше над головой.

Между Мойрой и Ризом было нечто большее, чем обычная дружба. Джоан чувствовала это по тому, как открыто и свободно они общались. Ей было интересно, любил ли когда-то Риз эту рожденную рабыней женщину?

Возможно, он до сих пор любит ее. Джоан не могла обвинять его в этом. Мойра была очень мила. Спокойная, щедрая, сердечная, она стала бы Ризу хорошей женой, он был бы счастлив с ней.

Так говорил ее рассудок, но сердце не соглашалось с этим. Оно негодовало от той непринужденности общения, которая установилась между Ризом и Мойрой; оно сжималось, когда они, приветствуя друг друга, обменивались дружескими поцелуями; оно трепетало в течение всего праздника от каждого взгляда, которым они обменивались.

Конечно же, их отношения ее совершенно не касались. Ну какое ей дело до того, что он, как дурак, увивается за женой лорда? Когда же под конец праздника она села рядом с Мойрой, любопытство взяло верх.

– Ты, похоже, давно знакома с Ризом.

– Не очень давно, но он один из моих лучших друзей.

– Ты познакомилась с ним в Лондоне?

– Вскоре после моего первого приезда. Я тогда служила у Аддиса, была его рабыней, – она не притворялась, что может это забыть.

– Вы были тогда соседями? Ты познакомилась с Ризом на рынке? – Джоан надеялась, что не услышит рассказа, похожего на историю ее знакомства с Ризом. Не то, чтобы это было важно, но для нее все-таки играло какую-то роль.

– Не на рынке и не как соседи. Однажды вечером он пришел к нам в дом в компании еще нескольких человек. Это было как раз перед мятежом – они пришли уговаривать Аддиса присоединиться к ним.

Джоан посмотрела в ясные голубые глаза женщины, качающей на руках младенца. Она наверняка что-то не так поняла.

– Они пришли просить Аддиса выступить против короля? Нарушить клятву верности? – на всякий случай решила Джоан уточнить.

– Аддис не нарушал никаких клятв. Когда он был в крестовом походе, у него отняли дом. Ему не пришлось присягать на верность предыдущему королю.

Но история Аддиса ее не особенно интересовала.

– Ты сказала, что их привел Риз, что он был с ними.

– Конечно, он был с ними, весь Лондон был на их стороне, все королевство поддерживало их.

Не все королевство. Ее отца не было среди мятежников.

– Если Риз привел людей к Аддису, он, должно быть, принимал самое активное участие в мятеже?

– Он был одним из немногих жителей Лондона, кто помогал организаторам мятежа и рисковал больше других.

– Насколько больше? – этот вопрос прозвучал слишком резко. Мойра пристально посмотрела на Джоан.

– Наверное, тебе стоит расспросить об этом его самого.

– Это ведь не секрет, правда? Насколько активно он участвовал в мятеже? Насколько сильно рисковал?

– Он рисковал всем, как, впрочем, и Аддис, и все, кто выступал против королевского произвола. Если бы у них ничего не вышло, их действия рассматривались бы как государственная измена и все они были бы казнены.

Успешно завершился мятеж или нет, но все-таки это была измена. Измена, которая привела Роджера Мортимера к власти, а Ги Лейтона – на границу с Уэльсом.

Внезапно ею овладели негодование и ярость и на мгновение ослепили ее.

– Боюсь, я расстроила тебя, – нежно сказала Мойра. – Я думала, ты знаешь. Это ведь не секрет, это известно всем в Лондоне. Риз тогда оказал королеве неоценимую услугу. А когда пришло время встречать королеву у ворот Лондона, он, как и подобает рыцарю, отправился встречать ее и самоотверженно защищал на пути ко дворцу. Он, как и все мы – я, Аддис, представители самых разных сословий, от епископов до слуг – присутствовал при отречении короля от престола в пользу своего сына.

Джоан едва успевала переваривать все сказанное Мойрой. Как же она была наивна, как глупа, как слепа! Теперь понятно, почему Ризу предлагали работать во дворце, почему, несмотря на свой возраст, он уже стал одним из главных строителей королевства. Понятно, почему Мортимер присылал к нему гонцов и встречался с ним. Он вошел в этот крут совсем не потому, что был особо искусным каменщиком.

Риз помог свергнуть короля и за свои услуги был награжден должностью и привилегиями. Он помог Мортимеру прийти к власти и был вознагражден за свою помощь. Он примкнул в войне к сильному противнику и не прогадал. А вот те, кто встал на путь чести и справедливости, были уничтожены.

Обрывки ужасных воспоминаний вихрем проносились в голове, каждый раз пронзая ее сердце стрелами боли.

Джоан с самого начала знала, что Риз не так прост, знала, но старалась не обращать внимания на то, что могло подтвердить ее опасения, отказывалась слушать свой внутренний голос, умоляющий ее быть осторожной. Подозрения Джона совсем не беспочвенны: Риз однажды помог Изабелле и Мортимеру, поможет еще раз. Он не захочет, чтобы его покровители были низвергнуты, он обязательно предупредит их, если узнает о грозящей им опасности.

Джоан ошеломленно взглянула на Мойру, которая с озабоченностью и интересом наблюдала за ней.

Наконец-то Джоан взяла себя в руки, теперь ее лицо казалось совершенно спокойным. Итак, Аддис де Валенс тоже поддерживал Роджера Мортимера. Ей вдруг стало очень неуютно в этом гостеприимном доме.

– События тех дней были больше, чем обыкновенный мятеж крошечной горстки смутьянов, – продолжила Мойра, словно не заметив несколько затянувшегося молчания своей собеседницы. – Что же касается того, к чему это все привело, то все произошло по воле судьбы, никто из мятежников этого не хотел. К сожалению, не все в этом мире зависит от исполнителей, не всегда можно управлять ходом событий, и уж меньше всего это зависит от каменщика.

Слова Мойры не принесли Джоан успокоения. Напротив, ее вновь охватили такие страх и смятение, которых она не чувствовала уже в течение многих месяцев. Она вдруг ясно поняла, насколько уязвима и беззащитна, как необходимо ей соблюдать осторожность. Нет, слова Мойры не успокоили ее, но не потому, что она им не поверила, просто переполнявшие ее душу чувства нельзя было успокоить словами.

Риз прошел мимо, разговаривая с каким-то купцом. Джоан смотрела ему вслед и не могла поверить, что была настолько глупа, что поддалась его чарам, ослепла от его красоты, купилась на его мнимую доброту. Оказывается, он был не простым лакеем, все было гораздо хуже, он отнюдь не простой лакей. В то время как ее жизнь расползалась по швам, он был среди тех, кто, дергая за ниточки событий, отбирали у нее последнюю надежду.

Джоан была подавлена. Чувства переполняли ее, она боялась, что сойдет с ума. Она не могла здесь оставаться больше ни минуты, не могла болтать о соседях и соседских детях, притворяться, будто ничего не изменилось. Джоан поднялась.

– Я должна идти. Пожалуйста, передайте Ризу, что я нехорошо себя чувствую и решила вернуться домой.

– Позволь, я пошлю за ним, чтобы он помог тебе дойти.

– Нет, не надо, – промолвила она хрипло, словно отдавая приказ, потом глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. – Пожалуйста, не надо беспокоить Риза. Я лучше пойду прилягу, отдохну, и все пройдет.

Мойра попрощалась с ней. Риз не видел, как она ушла, и не пошел следом.

Глава 13

– Я все-таки решила пойти и осмотреть пол в королевских покоях. Пойду взгляну на него.

Джоан произнесла это во время завтрака, через два дня после праздника. За все это время она обратилась к нему впервые. Но он ожидал услышать от нее совсем не это.

Обвинения, оскорбления, – вот что вынашивала она в своей душе во время своего молчания. И он знал почему. Мойра рассказала ему, что Джоан теперь знает о его роли в мятеже.

Он прекрасно знал, как она относится к Мортимеру, к той власти, которую тот получил в результате отречения короля, чему способствовал и он, Риз. Джоан очень четко изложила ему свое отношение ко всему этому еще в тот первый день, сидя в ванне.

Однако ее реакция была совсем не такой, как он ожидал. Он провел последние два дня, думая об этом, складывая воедино обрывки когда-то брошенных ею фраз.

Слово, взгляд, вздох… Ненависть, вопрос, отказ…

«Все будет совсем не так, как ты себе представляешь», – в голове Джоан созрело решение.

– Я могу прийти сегодня, – сказала она, хлопотливо снуя по кухне, подыскивая, на чем бы остановить взгляд, чтобы не смотреть на него.

Это предложение удивило его. В последнее время она отдалилась от него, и ему пришлось признать, что это сильно задевало его. Ему не нравилось жить с ней вот так, словно два чужих человека. Ему было мало только ее услуг, которые он купил, хотя это было все, на что она когда-либо соглашалась.

И поэтому, несмотря на то что он десятки раз клялся себе, что не посмеет больше никогда будить ее ярость, заставлять ее бросать ему обвинения, он все сделал с точностью наоборот.

– Мойра сказала мне, что поведала тебе, как мы с ней познакомились.

Колючий взгляд, острый, как кончик шпаги.

– Да, она рассказала мне, как ты помогал этому мяснику. И сейчас помогаешь?

Про себя он подумал, что ее пронзительный взгляд был красноречивее слов. И все же она ждала, словно хотела услышать ответ.

Он встретил взгляд Джоан в надежде, что она поверит ему, если это, конечно, еще имеет для нее значение.

– Нет.

Что-то промелькнуло в ее взгляде. Облегчение? Мимолетное смятение? Неуверенность? Слово. Взгляд. Молчание… Вопрос и надежда.

– Откуда в тебе эта ненависть к Мортимеру, Джоан?

– Мне не нравится то, что он делает. И я не одинока в своей неприязни к Мортимеру.

– Твоя ненависть так неистова, что вряд ли это можно назвать обычным недовольством. Мойра сказала, что ты пришла в отчаяние, когда узнала правду обо мне на празднике. С тех пор ты относишься ко мне как к врагу. Как умерли твои родители? Ты никогда не рассказывала мне об этом.

Джоан моментально насторожилась. Наверное, ему следовало оставить в покое ее прошлое, но, задав вопрос, он понял, что ему просто необходимо было это знать.

– Ты обвиняешь Мортимера в постигших тебя несчастьях? Действительно, после захвата власти он не знал пощады на границах. Его армия напала на твой город?

– Да, – ожесточенно сказала она. – Я обвиняю его в этом.

И тебя. Это сквозило в ее тоне, во взгляде, который она на него метнула.

– Твой брат знает, как обращаться с лошадьми, и говорит, что у твоего отца была конюшня. Ты потеряла не только своих родных, не так ли?

– Да, не только родных.

– Что произошло?

– Я никогда не говорю об этом.

– Да, не говоришь, но сейчас я прошу тебя сделать это.

Ее глаза ярко вспыхнули, а губы сжались, было видно, что она стиснула зубы.

– Его войска пришли на наши земли, чтобы силой отобрать владения у лорда, который остался преданным королю. Мой отец присоединился к защитникам крепости. Он погиб после того, как крепость пала, как и все, кто защищал главную башню. Новый лорд, один из фаворитов Мортимера, оказался подлецом и мародером: он присваивал себе все, принадлежавшее тем, кто сопротивлялся ему, а бывших владельцев просто убивал, и все это он делал, прикрываясь интересами государства, во имя короны. Поэтому мы с Марком, как только смогли, покинули город и пришли сюда.

Она выпалила все это на одном дыхании. Ярость вспыхивала и меркла за ее трепещущими ресницами, голос дрожал от негодования.

– Ты потеряла больше, чем я мог предположить. Я считал, что ты была горожанкой, дочерью ремесленника. Оказывается, у твоего отца была земля, и он совсем не был бедным свободным землевладельцем, ведь так? Судя по твоим словам, он был йоменом. Неудивительно, что твой брат разбирается в лошадях и считает ниже своего достоинства набивать тюфяки.

– Не надо нас жалеть. Я не хочу сочувствия, тем более от человека, который отчасти виновен в наших несчастьях, но притворяется, что это не так, от человека, который скрывает свое истинное лицо.

Вот оно.

– Я всегда был честен с тобой.

– Нет, ты лгал. Уверял, что только благодаря твоему ремеслу тебе удалось достичь твоего нынешнего положения, но, оказывается, у тебя были и другие заслуги.

– Да, у меня были и другие заслуги, но мне нравится думать, что я достиг того, чего достиг, благодаря своему мастерству.

– Ты обманул меня.

– Нет. Просто даже упоминание имени Мортимера причиняло тебе такую боль, что я старался избегать разговоров об этом человеке, тем более что то, что произошло несколько лет назад, не имело к нам с тобой никакого отношения.

– Как ты мог поддерживать такого, как он? Как мог допустить, чтобы верховная власть сосредоточилась в руках этого человека, который творит теперь все, что ему вздумается?

– Я поддерживал не его, мы помогали королеве и ее сыну, мы боролись, чтобы избавить королевство от короля, который был марионеткой в руках людей без чести и совести. Вероятно, в доме отца ты не видела того, что творилось тогда.

– Ты хочешь сказать, что я была ослеплена достатком?

– Я хочу сказать, что ты была молода, защищена, ограждена от несправедливости.

– Все изменилось, не так ли?

– Джоан, то, что случилось с тобой и твоей семьей, причиняет мне боль. Невозможно было предугадать, чем закончится мятеж, но последнего короля необходимо было низвергнуть. Я не стану извиняться за то, что помог свергнуть монарха, не достойного трона.

– Как тебе, должно быть, удобно с твоими высокими принципами! Как спокойно на душе, когда знаешь, что ты поступил правильно, по крайней мере, как тебе кажется! Как легко играть в опасную игру, когда ты твердо знаешь, что тебе нечего терять, кроме жизни!

– Это не так уже мало.

– Я на собственном опыте убедилась, что жертвовать собственной жизнью гораздо проще, чем жизнью тех, кого любишь. Ты не создал семьи и не пустил корней, ты сделал так, чтобы тебе никогда не пришлось предстать перед этим ужасным выбором. На твоих глазах могли бы растоптать невинных, и ты бы не заметил этого, потому что эти невинные не имеют к тебе никакого отношения. Да, я не помню тех времен, когда благородные мужи вершили великие дела во имя высоких идеалов, но зато я отчетливо помню залитый кровью крепостной двор и храбрецов, жестоко убитых при попытке сдаться, и завоевателя с глазами дьявола, исторгнутого из ада!

Джоан резко отвернулась и сделала шаг по направлению к очагу. Он смотрел на ее гордо распрямленную спину и даже по ней видел, что Джоан будет непреклонна в своем неприятии его оправданий, понимал, что ему не хватит всех слов мира, чтобы оправдаться.

Он вернулся к обсуждению будничных дел – на какое-то время.

– Если ты хочешь осмотреть полы, приходи в Вестминстер сегодня в восемь. Я встречу тебя у ворот и проведу в покои. Затем мы съездим в Кент и посмотрим плиточную мастерскую. Я узнал, где она расположена, это совсем недалеко от города.

Он ждал, что она откажется. Женщина, презирающая мужчину, не захочет проводить с ним столько времени. Но она подумала и кивнула. Взяв котел за ручку, она отправилась к колодцу.

Он хорошо рассмотрел ее лицо, пока она проходила мимо: оно было полно решимости, в глазах полыхал огонь.

Слово. Взгляд. Вздох.

Джоан вышла из дома задолго до восьми, чуть позже Риза, и пересекла рынок.

В таверне у собора Джона не было. Она села на лавку у стола в темном углу и стала ждать. Если он не придет сегодня утром, она попробует встретиться с ним в другой раз. Женщина, разливавшая эль, вопросительно посмотрела на нее, и Джоан покачала головой в ответ. У нее не было денег на эль, и еще долго не будет, но у нее будут деньги на другие, более важные вещи.

Наконец Джон появился на пороге, вошел в темный зал, огляделся. У Джоан было такое чувство, что он ищет в зале просто знакомое лицо, а не кого-то конкретно. Что бы он там ни делал для епископа Стратфорда, похоже, эту таверну он использовал как свой личный кабинет.

Увидев Джоан, он направился к ней, лавируя между столами и присел на лавку напротив.

– Прошло столько времени. Не думал, что ты захочешь помочь.

– Ты не сказал мне, что Риз принимал участие в мятеже. Если бы ты сказал мне об этом, я пришла бы раньше.

– Не думал, что для тебя это имеет значение. Тогда все было иначе. Многие помогали мятежникам, и я тоже. Некоторые из нас стремятся исправить свою ошибку, другие надеются извлечь из этого выгоду.

– И ты опасаешься, что он в рядах последних.

– Я просто хочу знать, как обстоят дела. Раньше он был с нами, но теперь все не так. Убеждения могут меняться, – он замолчал и погладил свою бороду. – Ты узнала, не изменились ли его убеждения?

– Вчера я пыталась найти среди его вещей в доме что-нибудь, что подтвердило бы или опровергло твои подозрения. Я просмотрела все пергамента в его кабинете, но ничего не нашла.

Это оказалось труднее, чем она думала. Чувство вины и постоянный страх быть пойманной за этим неблаговидным занятием заставляли ее сердце биться быстрее. Неожиданно она почувствовала себя предательницей, и не только потому, что рылась без его ведома в его вещах, но и потому, что рассматривала пергаменты, раскрывающие его внутренний мир. Ее поступок разрывал связь между ними, но то, что она увидела в его записях, только укрепляло ее.

Некоторые рисунки были обычными и законченными, но некоторые – иногда всего лишь наброски – были фантастическими фрагментами чего-то невыразимо прекрасного: причудливые и свободные, непрактичные и невозможные, статуи в движении, чего никогда не сделать из камня, двери такой формы, какую придать им было совершенно невозможно.

Джоан отогнала эти образы и закрыла сердце для мужчины, который их создал.

– Ты сказал, что заплатишь мне.

– Но ты ничего не нашла.

– Я закончила то, что ты начал. Теперь ты знаешь то, что хотел узнать. Как бы то ни было, ты искал доказательства, и я их принесла.

Джон нахмурился, но уступил: полез в кошелек, и на стол опустился шиллинг.

– Нет, я хочу три. Я многим рисковала. Если Риз узнает об этом, я окажусь на улице.

– Такие, как ты, никогда не оказываются на улице. Есть другие мужчины, которым нужна…экономка.

Его плотоядный взгляд скользил по ее телу. Джоан рассердилась.

– Тогда четыре шиллинга.

Он начал вскипать от негодования, готовый взорваться.

– А я говорю, это стоит один шиллинг.

– Если ты так со мной поступишь, значит, ты просто мошенник, и я больше не стану тебе помогать. Иди и расскажи об этом своему епископу, скажи, как совершил глупейшую ошибку, позволив себе некоторые вольности в обращении со мной. Увидишь, в какой он будет ярости: еще бы, его планы могут сорваться из-за такого пустяка!

От ее слов у Джона перехватило дыхание.

– Ты думаешь, что сможешь и дальше помогать нам? Сейчас крайне важно знать, на чьей он стороне, ведь он работает в покоях короля. Если он служит Мортимеру, короля необходимо срочно предупредить.

Да, знать, на чьей стороне Риз важно, и не только ради короля.

– Я живу в его доме и буду помогать ему в работе во дворце. Если он работает на Мортимера, думаю, я скоро об этом узнаю, – она постучала по столу. – Но если я это сделаю, если мне удастся разузнать, что это так, я должна буду получить за это пять фунтов, а не пару жалких шиллингов.

Он пожевал губу и пораскинул мозгами.

– Хорошо, женщина, пять фунтов, но не вздумай кормить меня баснями.

– Я не стану ничего придумывать. Если бы я была на это способна, я бы сегодня же принесла тебе обрывки писем, которые написала сама.

Она встала, чувствуя себя запачканной липкими взглядами Джона и глубоко въевшейся в дерево грязью. До встречи с Ризом еще оставалось время, но ей не хотелось проводить его с этим человеком, наоборот, хотелось бежать отсюда как можно дальше.

– Если я что-то узнаю, то пришлю кого-нибудь, кто передаст тебе, где меня найти. Наверное, весь город знает, что ты сидишь здесь каждый день, я не хочу, чтобы меня кто-нибудь увидел в твоей компании.

Его лицо омрачилось от ее тона.

– Мы делаем это во имя справедливости Божьей, ради правого дела. Джоан сгребла свои монеты, повернулась на каблуках и ушла. Да, во имя справедливости Божьей. И ее собственной.

Чтобы пойти в Вестминстер, ей понадобилось собрать в кулак все свое мужество.

Она никогда прежде не заходила внутрь двора, даже когда торговала посудой. При приближении к дворцу кровь застучала в висках, заломило от страха в затылке – это давали о себе знать ее старые страхи перед этим местом и его обитателями.

Стараясь не растерять последние остатки воли, она нашла ворота, через которые входили и выходили слуги. Если она узнает то, что было нужно Джону, у нее сразу появится вся необходимая ей сумма, если же нет, то, по меньшей мере, какие-то деньги она получит за работу у Риза, а ее визиты в плиточную мастерскую смогут обеспечить ей возможность зарабатывать больше.

Она не станет обращать внимание на тяжесть в сердце, нет. Она будет помнить, что это Риз сделал ее такой коварной; такому человеку, как он, нельзя доверять, не говоря уже о том, что не стоит ждать от него преданности.

Она подошла к толстой женщине, которая несла ведро и спросила, как ей найти королевские покои. Женщина удивленно подняла брови.

– Никто не имеет права туда входить без приглашения. Если у тебя прошение, погоди, пока его не рассмотрят, или обратись к кому-нибудь из свиты.

– Я пришла не для того, чтобы подавать прошение или смотреть на короля. Я должна встретиться с каменщиком, который работает на строительстве.

– Ах, ты к Ризу, что ли? Мы все его знаем. Такое лицо и тело, как у него, женщины всегда замечают. Странно, однако, что он велел тебе искать его в королевских покоях. Там ничего еще не готово, да его там все равно нет. Я только что видела его совсем в другом месте.

– Мы договорились, что он встретит меня возле ворот, но я пришла раньше времени, поэтому и подумала, что смогу найти его в королевских покоях.

– Пойдем со мной. Я покажу тебе, где он, но тебе придется подождать и не входить, пока он не освободится.

Помахивая ведром, она повела ее по каким-то лестницам и коридорам, затем пальцем ткнула в окно. Внизу в маленьком саду на скамье возле стены сидели двое. Одним из них был Риз.

– Кто этот второй мужчина? – Она уже знала, каков будет ответ, не успев задать вопрос.

– Ты что, совсем темная? Это же не кто иной, как Роджер Мортимер. Пойдем, я покажу тебе, где подождать. Твой хозяин, когда выйдет из сада, будет проходить мимо, ты его обязательно увидишь.

Но она не слушала, что говорила ей женщина, она не отрывала взгляд от этих двоих в саду. Казалось, они свободно общаются – не так, как граф разговаривает с каменщиком, когда отдает ему распоряжения, а, скорее, как друзья или соратники.

Ярость поднималась в ней… и тоска. Тоска оказалась сильнее, она сжимала сердце, подступала к горлу и наполняла слезами глаза.

Женщина сделала знак и провела ее вниз. Однако Джоан не осталась там, где, как ей сказали, будет проходить Риз. Как только ее провожатая ушла, она поспешила прочь, по дороге спрашивая, как ей пройти к тем воротам, через которые она вошла.

Оказавшись на свежем воздухе, она прислонилась к стене. Тоска душила ее, бороться с ней было почему-то гораздо труднее, чем с яростью, которая охватила ее, когда Мойра рассказала ей про участие Риза в мятеже. Тоска была пронзительной и обжигающей, словно огонь пылал в ее голове. Она чувствовала себя так, будто ее вот-вот накроет, захлестнет темная волна опасности.

Кое-как ей удалось вырваться из цепких объятий тоски и вынырнуть на поверхность. Как все последние три года, ее поддерживало и придавало силы только одно – ее цель.

Джоан отстранилась от стены и пошла по тропинке, но не в дворцовые покои.

Скоро у нее будут деньги, много денег, целых пять фунтов.

В восемь часов Джоан не оказалось у ворот. Риз долго ждал, терпеливо стоя там, где Джоан не могла его не заметить, всматриваясь в лица, заглядывая под вуали проходивших мимо женщин. Она не захотела прийти, скорее всего, снова передумала.

Он не знал, что заставило его повернуться и бросить взгляд на тенистый уголок дальнего двора, туда, где закругляющаяся стена исчезала за домами. Он просто посмотрел, словно кто-то невидимый против воли повернул его голову в ту сторону.

Несмотря на расстояние, он разглядел Джоан. Он узнал ее зеленое платье, которое до сих пор болталось на ней, хоть она немного набрала в весе за то время, что провела в его доме; узнал ее грациозную осанку, знакомый наклон головы. Он увидел все это так явственно, словно она стояла прямо перед ним.

Рядом с ней шел какой-то мужчина, рыцарь в доспехах. Должно быть, он пришел с ристалища.

Риз не пошел ей навстречу, а остался стоять возле ворот, следя за развитием событий. Джоан сделала несколько шагов в сторону от своего спутника и, наклоняя голову то вправо, то влево, старалась получше рассмотреть его, совершенно не скрывая своего любопытства. Рыцарь шагнул к ней и хотел уже прикоснуться к ее лицу, она слегка отвернулась, но не убежала – это было неодобрение, но не полный отказ.

Грудь Риза напряглась, а зарождающийся в нем приступ ревности удивил его. Чтобы сбросить напряжение, он начал думать о совершенно ином.

Может, он неправильно все понял. Вероятно, ее настроение в последние два дня никак не было связано с ним и с тем, что она узнала на празднике. Твердость в ее глазах могла означать совсем другое: она приняла решение добиться своей цели любым способом, и, если нужно, расплатиться не деньгами, а чем-то иным.

Вероятно, все было совсем не так, как он думал, – ведь тогда она могла бы обратиться к нему. К сожалению, она не давала ему возможности отплатить ей тем, чего она хотела на самом деле.

Прощаясь с рыцарем, она пятилась назад, по-приятельски помахивая рукой. Он представил, что она должна была при этом говорить. Дальше не ходи. Там меня ждет один мужчина, ему не понравится, если он увидит тебя со мной. Ему нравится думать, что между нами что-то есть и что он имеет на меня права, хотя я не перестаю повторять, что это совсем не так.

Веселая и довольная собой, она подошла к нему. Джоан-плиточница была удовлетворена своим посещением Вестминстера.

Риз не упомянул о том, что только что увидел, а просто отвел ее в покои короля, и она походила по доскам, обращая внимание на те, которые требовали работы. Это не заняло много времени, так как королева была больна и они не смогли осмотреть ее комнаты. Еще до полудня они уже пустились в путь, направляясь в Кент.

Каждое мгновение, пока Джоан была рядом, в нем бурлила адская смесь эмоций: ревность и ярость, любопытство и беспокойство. Слова, взгляды, молчание – образы снова и снова всплывали в его памяти, выстраиваясь то так, то иначе, образуя цепочки, ведущие к разным, порой противоположным заключениям. Что-то приводило его в бешенство, что-то волновало, а к чему-то примешивалось чувство обиды.

Риз считал, что теперь наконец-то знает, к какой цели она идет. Более того, он был уверен, что угадал одну из причин, толкавших ее к этому; понимал, почему она считает, что не должно быть так, как хочется ему.

Он молил Бога, чтобы оказалось, что он ошибался, но вряд ли это было так.

Риз не стал мешать Джоан в плиточной мастерской. Он позволил ей самой ознакомиться с возможностями печи, оценить качество товара, поговорить с рабочими. Когда она закончила, он попивал с плиточником эль, и она легким шагом отправилась к дому, где его брат, гончар, занимался своим ремеслом.

Джоан бродила по мастерской, наблюдая за гончарным кругом и задавая вопросы о какой-то особой, имевшейся у него, серой глине. Ее добывают из земли возле Дувра, объяснил он, и чашки из нее получаются лучше, чем обычные. Она решила, что из нее получились бы прекрасные статуэтки.

Джоан расспрашивала о работе, но как-то равнодушно. Теперь в этом не было необходимости. У нее будут деньги, и очень скоро. Пяти фунтов ей будет достаточно. Тот рыцарь был счастлив поболтать с женщиной, которая ему улыбнулась, пусть даже она была не его сословия. Он уверил ее, что если дело правое, то за пять фунтов она легко наймет победителя турнира. В то же время его поведение говорило о том, что, если женщина прекрасна и благоволит к рыцарю, можно договориться и без денег. Но это она как раз знала и сама.

Когда она покинула хижину гончара, Риз уже ждал ее возле повозки.

– Работа хорошая, но мастерская небольшая, – пояснила она, взбираясь на сидение. – Не думаю, что они смогут сделать столько, сколько тебе нужно, пока погода продержится.

– Тогда мы посмотрим другие мастерские, прежде чем принять решение.

Это означало новые, более длительные путешествия. Им придется ездить в мастерские, которые расположены на некотором удалении от Лондона, дальше, чем эта мастерская, а следовательно, ей придется больше времени проводить с Ризом.

Весь день он был молчалив и задумчив. Вероятно, Джоан слишком резко говорила с ним сегодня утром, когда он спросил про ее дом. Она выпалила все, чем было полно ее сердце, дав волю своим ужасным воспоминаниям и видениям, которые не переставали мучить ее после откровения Мойры.

Риз сказал, что больше не помогает Мортимеру, и на мгновение убедил ее в этом, но разум тут же подверг сомнению его слова, хотя глубоко в душе ей отчаянно хотелось верить в то, что он говорил правду.

Джоан украдкой бросила на него взгляд: красивый, четко очерченный профиль. В его синих глазах отражались мысли, а может, это были следы ярости и досады. Риз о чем-то глубоко задумался. Вероятно, его встреча с Мортимером прошла не так, как он хотел.

Нет, дело было в другом. Она только что поняла это. Находясь рядом с ним, она впервые за два дня не находила себе места. Его близость лишала ее решимости и уверенности в своей правоте. Она вспомнила о двух мужчинах в саду. Что на самом деле она видела? Не так уж много, и ничего предосудительного. Обида, чувство, что ее предали, охватившее после разговора с Мойрой, заставили ее допустить больше, чем следовало.

Джоан вспомнила его глаза, когда утром он говорил ей, что не служит Мортимеру. Вспомнила таившуюся в них глубину и его уверенный ответ. Он произнес те слова так же отчетливо, как произносят присягу или клятву.

Ее разум, попавший в плен страха и гнева, отказывался это признать, но сердце говорило, что он не лжет. Сейчас, сидя рядом с ним, скорее чувствуя, чем понимая этого мужчину, она внимала голосу своего сердца, ибо он звучал громче обычного.

Она не расскажет о том, что видела, Джону, она никогда не увидит этих пяти фунтов.

Смирившись с этим, Джоан удивленно прислушалась к себе: никакого разочарования, только легче стало на душе. После двух дней тайной вражды так внезапно, вопреки доводам рассудка принятое решение вселило в нее уверенность и она тут же успокоилась.

Мысли Риза стали еще мрачнее. Он заметил, что она наблюдает за ним, и это вывело его из задумчивости. То, как сжались его губы, заставило ее пожалеть об этом.

– Что у тебя за дела с тем рыцарем, Джоан?

Он видел! Это она стала причиной его мрачного настроения: он ревновал.

– Я пришла слишком рано и решила пойти посмотреть, как на ристалище дерутся рыцари. Я всего лишь сделала комплимент его мастерству.

– Длинный комплимент.

– Я задала ему еще несколько вопросов. Это не то, что ты думаешь.

– Что я думаю, Джоан? Что ты была похожа на распутную женщину, заигрывающую с красивым молодым человеком?

Его слова заставили ее вспыхнуть от смущения и негодования.

– Так ты хочешь, чтобы я была распутной только с тобой? Нужно выражаться яснее.

Его взгляд стал холодным.

– Да, только со мной. Это было ясно и так, даже если мы с тобой никогда об этом не говорили.

Она решила, что сейчас лучше ему вообще не отвечать. Только он не дал ей молчать.

– О чем ты его спрашивала?

– О его лошади, его жизни – о разном.

– Я не стал бы на твоем месте хитрить, Джоан. Я научился понимать, когда ты врешь.

– Если я вру, то лишь потому, что ты слишком любопытен.

– Ты расспрашивала его о жизни и лошади. А ты спрашивала о толщине его кошелька?

– Зачем мне это?

– Потому что ты рассматривала того человека так, словно собиралась купить его.

Его проницательность ошеломила ее. О чем еще он догадывается?

– Но только это невозможно, не так ли? – продолжил он. – Даже если ты вынашиваешь какой-нибудь детский план мщения за своих родных, ты не сможешь позволить себе купить такого, как он.

Детский!

– Конечно, не смогу. Вот видишь, насколько ты глуп.

– Конечно, ты могла бы решиться заплатить ему не деньгами, а чем-то другим, но для этого тебе незачем было ждать три года. Разве что только если ты потеряла терпение.

– Мы просто шутили, вот и все. То, что я сказала сэру Жерару не твоя забота. Тебя это совершенно не касается.

Не нужно было этого говорить! От этих слов молния сверкнула в его синих глазах.

Риз заставил лошадей свернуть с дороги и остановил повозку в зарослях деревьев. Затем соскочил на землю, подошел и ссадил ее. Она пыталась сопротивляться, но он не обращал на это никакого внимания. С каменным лицом и сверкающими глазами он потащил ее к деревьям.

– Да, это меня не касается. Ты все время повторяешь мне это. Куда ты идешь, когда вернешься, что будешь делать, что в твоем сердце – все это меня не касается. – Он прижал ее к дубу, сжал в объятиях. – Но это касается меня, потому что вот это – касается.

Риз поцеловал ее крепко, яростно. Это был поцелуй требования и утверждения. Утверждения возможности распалить ее страсть, если он пожелает.

Это напугало Джоан. Нет, не страсть, не железная хватка его объятий – ее реакция. Несмотря на ее возмущение и шок, этот поцелуй мгновенно обезоружил ее. Чем больше она боролась, тем более податливым становилось ее тело. Внутренний протестующий голос постепенно ослабевал, утопая под натиском признания его правоты, идущего от самого сердца. Потаенные струны ее женской души затрепетали, расправились крылья, которые уносили ее все выше и выше. Она упивалась головокружительной высотой, где парила ее душа, влекомая порывом его ураганной страсти.

Все померкло – дурные предчувствия, планы, решения. Этот мир переставал существовать, когда он целовал ее. И так было всегда. Она не могла сопротивляться его притягательности. Ее сердце страстно стремилось забыть все дурное.

Риз прервал поцелуй, но не отпустил ее. Он прислонился к дубу и, притянув ее ближе, раздвинул коленом ее ноги, так что она обхватывала его бедрами, носки ее туфель едва касались земли. Его глаза вспыхнули, заметив, как она отреагировала на это.

– Эта часть твоей жизни определенно касается меня, Джоан. По-моему, это означает, что и все остальное тоже.

– Тебе досталась самая малая часть, Риз, и самый легкий способ предъявлять права.

Его колено продолжало прижимать ее, возбуждение усиливалось, напоминая ей, к чему это могло привести. Должно было привести.

– Это самый древний способ отношений между мужчиной и женщиной, прелестная голубка. Самый первый способ. И если бы мы оба не испытывали наслаждения, я бы не стал предъявлять права ни на твое тело, ни на твое сердце, ни на твой разум.

Риз говорил о многом, о том, что ждало их впереди, а ее сердце изнывало: с ней этого никогда не случится. Самый первый, самый древний способ сопереживания. Такой способ ей не подходит, для нее это табу.

Она должна дать ему понять, как это безнадежно, как мучительно.

– Для меня наслаждение длится лишь до определенного момента, а затем все меняется. Я с самого начала говорила тебе, что не могу дать тебе того, что ты хочешь, что в каком-то смысле я ненавижу мужчин.

Он только сильнее обхватил ее руками и посмотрел долгим, внимательным взглядом. Слишком долгим, слишком внимательным. Она ожидала совсем не такой реакции.

– Ты отдалась своему жениху, Джоан? Этот вопрос шокировал ее.

– Ты отдалась ему?

– Нет.

– Значит, когда он погиб, ты все еще была девушкой?

Он нащупал ее болевые точки. Джоан опешила от такого вмешательства в свою жизнь.

– Однако я не думаю, что и сейчас ты девственница. Я ошибаюсь?

Она стиснула зубы.

– Нет. Теперь ты удовлетворен? Теперь оставишь меня в покое?

– Я хочу знать, почему ты боишься пойти до конца? Почему думаешь, что наслаждение внезапно должно оборваться?

Джоан боролась с вихрем тягостных воспоминаний, выпущенных на волю его вопросами, но они все равно терзали ее сердце.

– С тобой что-то случилось, когда пришло войско Мортимера? После того, как мужчины твоей семьи были убиты и ты осталась без защитника? Поэтому ты хочешь заработать денег и нанять рыцаря? Ты мечтаешь отомстить не только за потерю семьи и дома?

Она не могла ответить, не могла смотреть ему в лицо. Она хотела, чтобы он перестал расспрашивать ее об этом. Джоан так сильно хотела этого, что в отчаянии подняла лицо, предлагая ему свой поцелуй, чтобы отвлечь от этих болезненных для нее расспросов.

Он принял предложенное, но не поцеловал ее в ответ, лишь мягко отстранил, словно знал, зачем она это делает.

– Джоан, тебя взяли силой?

Она почувствовала себя униженной, во рту все пересохло от отчаянного усилия скрыть свой позор. Страх, отвращение, оглушающая тоска взорвались в ней.

И злость на Риза. Ну почему он не хочет оставить ее в покое? Зачем нужно было бередить ее рану, ковырять ее до тех пор, пока ее защита не ослабла? Зачем было снова погружать ее в прошлое? Неужели лишь для того, чтобы потешить свое самолюбие, убедиться в том, что ее отказ не был отказом подчиниться ему.

С трудом удерживая глупые слезы, которые она поклялась никогда никому не показывать, Джоан резко отбросила его руки и взглянула ему в лицо с такой яростью, какой никогда еще не испытывала в своей жизни.

Он хочет знать? Ему зачем-то это нужно? Тогда, черт подери, пусть знает!

– Меня не насиловали и не принуждали, – она повернулась и уверенно направилась к повозке. – Я пошла на это по собственной воле. Я продала себя.

Глава 14

Дьявол в его душе взял верх, и теперь Риз горько сожалел об этом. Оставшуюся часть пути Джоан ехала в полном молчании. Неподвижно, как фигура, высеченная из камня.

Риз обернулся и быстро взглянул ей в глаза. До краев наполненные болью, они как будто стали глубже и не замечали его взгляда и ничего вокруг. Он знал этот взгляд, видел его прежде – таким же был взгляд темноволосой женщины, носившей под сердцем мертвого младенца.

Они вернулись в город за час до заката солнца. Джоан спрыгнула с повозки, как только они остановились у конюшни, и побежала в дом. Риз распряг лошадь и передал ее Марку, как только тот пришел покормить и почистить ее.

– Что это? – спросил Марк, поднимая большой плетеный мешок. – Он довольно тяжелый.

Риз совсем забыл о мешке.

– Это глина.

– Глина? Для Джоан? Позволь, я скажу ей, у нее такой несчастный вид. Это поднимет ей настроение.

– Не надо. Оставь его здесь. Пусть Джоан побудет одна. Позаботься о лошади, а потом можешь идти к своему другу Дэвиду.

Риз отнес мешок в сад, поставил на стол. Поскольку было еще достаточно светло, а Джоан хотела уединиться, Риз снял холст со статуи, намереваясь поработать. Низко наклонив ее, он поставил скамью у ее лица и взял тонкий напильник, чтобы закончить рот.

Святая мученица Урсула. Ложу вождя гуннов она предпочла смерть. С ней погибли еще одиннадцать тысяч девушек, пожелав сохранить свою непорочность, навеки оставшись невестами Христа. Он пришел к выводу, что Урсула ему не нравится, не нравятся и другие святые мученицы, даже если эта статуя ему и дорога.

Чему научила Джоан приключившаяся с ней история? Почему так часто необходимо заключать сделку с дьяволом, чтобы выжить?

Он полностью углубился в работу, и это отвлекло его. Он никого и ничего не замечал вокруг себя. Не замечал он и появившуюся в саду Джоан, пока она не поставила на стол кружку эля.

Несмотря на свое подавленное состояние, она сходила в таверну. Бодрящий напиток стал почти ритуальным: каждый вечер, когда Риз возвращался домой, в зале на столе его ждала кружка холодного эля. Если ночь выдавалась холодной, Джоан обычно разводила огонь в очаге и ставила возле него кресло своего хозяина. Однако он редко грелся у огня. Обычно он нес кружку с элем в кухню и проводил время перед ужином в компании Джоан и Марка.

Риз взглянул ей в лицо, ее грусть разрывала его сердце. Он угадал ее прошлое, но и не подозревал, насколько до сих пор болит ее душа.

Она смирилась с тем, чего на самом деле не могла изменить, и делала вид, что не замечала того, что ей неподвластно, но это не залечило ее душевной раны. Поступок, который не вызывал понимания, ее жертва, которую считали позорным малодушием и осуждали, – это не могло пройти бесследно. Поселившаяся в сердце обида обязательно напомнит о себе. Она медленно проделает себе дорогу из потаенного уголка души, разрушая все на своем пути.

Джоан направилась было в дом, но заметила мешок.

Риз наблюдал, как она его рассматривала, с любопытством щупала пальцем, потом заглянула внутрь. Риз отвернулся к статуе.

Ничего. Ни единого звука. Наконец он решился повернуться.

Джоан все еще заглядывала в мешок, но ее лицо уже не было таким смертельно бледным.

– Ты купил это для меня?

– У гончара из Кента была лишняя. Он с радостью отдал ее мне.

– Просто замечательная глина, и много.

– Ты можешь какую-то часть залить водой, так она лучше сохранится.

Она стянула мешок и уставилась на глиняную глыбу, как будто не помнила, что с ней нужно делать.

Риз поднялся, подыскивая широкую доску, а найдя, положил на противоположный край скамьи.

– Ты можешь работать здесь.

– Но у меня нет печи.

– За плату Джордж позволит тебе пользоваться его печью. Но даже если ты не сможешь обжечь свои работы, сам процесс принесет столько же удовольствия, сколько и готовый товар. По крайней мере, для меня это именно так.

– Да и для меня тоже.

Он вернулся на свое место. Джоан продолжала рассматривать глину. Оторвав большой комок, положила его на доску.

– Слишком жесткая. Нужно замесить.

Не обращая внимания на присутствие Риза, она, расшнуровав платье, сняла его. С голыми руками и ногами, в одной сорочке села на скамью и погрузила пальцы в серую глину.

Однако она не забылась, он чувствовал это. Ее невеселые думы будто витали в воздухе. Он ощущал ее печаль так же явно, как и инструмент в своих руках.

Глина действительно была очень жесткой, жесткой, как камень.

– Нужна вода? – поинтересовался Риз.

– Да, наверное, – печально ответила Джоан.

Он встал, набрал из колодца воды, принес, а сам примостился на противоположном краю скамьи. Не выдержал и, решив ей помочь, плеснул немного воды.

Они молча замешивали глину. В ее движениях не чувствовалось жизни, они были механическими и слабыми, голые колени выглядывали из-под подоткнутой сорочки, но ей не было до этого никакого дела.

– Ты знал, – сказала она тихо.

– Я угадал. Я не был уверен.

– Как?

– Построил умозаключения из того, что ты рассказывала. Собрал по кусочкам. Я умею читать мысли, даже если сказано всего одно-два слова.

– И тебе пришлось спросить, потому что ты не был уверен.

– Это действительно меня не касается, Джоан. Все не так, как ты думаешь.

Она недоверчиво посмотрела на него и ударила кулаком по глине.

– Но это касается меня.

Он задумался, в каком тоне лучше вести беседу, и понадеялся, что выбрал верный.

– Когда я был мальчиком, еще младше, чем Марк, женщина, которую я знал, приглянулась одному знатному человеку – местному лорду, который привык получать все, что хотел. Она отказала ему, но он не сдался. Она была свободной девушкой из семьи ремесленника, но это было не важно.

Джоан не смотрела на него, ее пальцы напряглись на комке глины.

– Он мог бы подкараулить ее и взять силой, но это было не в его манере. Вместо этого он заставил ее страдать. И не только девушку, но и всю ее семью. Он приказал, чтобы никто не давал им пищи и работы. Он запугал каждого, кто мог бы им помочь, но ни разу не обидел ее лично. Все ее родственники голодали, даже дети.

Ее руки остановились. Она смотрела на глину.

– И как она поступила?

– А как она могла поступить? Пошла к нему. По своей воле, как того требовало его честолюбие, но это был вынужденный поступок. Если бы он приставил к ее горлу нож, она была бы более свободна в своем выборе. Он не вынуждал ее стать его любовницей, но, чтобы она осознала степень его могущества, заставил всю семью расплачиваться за ее упрямство. Так я впервые стал свидетелем того, как порок и коварство одержали победу над добродетелью и любовью.

Джоан закрыла глаза. Дрожь пробежала по ее телу. Он накрыл ее руки своими ладонями.

– За что тебе пришлось расплачиваться, Джоан?

Она сидела неподвижно, но ее рука сильно сжала комок глины.

– За Марка, – прошептала она. – За жизнь моего брата. Он убил бы его, и никто не смог бы этого предотвратить.

Боже праведный! Он крепко схватил ее за руку, чтобы сдержать свои чувства и успокоить ее. Ей не нужно было говорить, кем был «он». Он не был пьяным рыцарем, празднующим победу; он был человеком, который шел в бой под флагом Мортимера.

– Дорогая, у тебя не было выбора. Пойми и прими это, и никогда больше не говори, что продала себя.

Джоан опустила плечи еще ниже. Воспоминания стали одолевать ее. Риз подошел к ней.

– Джоан…

Она вытянула руку вверх, останавливая его.

– Нет, пожалуйста, не надо. Пожалуйста, дай мне побыть одной.

Он поднялся, неохотно отступая. Она казалась ужасно слабой, несчастной и одинокой. Он чувствовал, что его сердце вот-вот разорвется от сострадания к ней.

Проходя мимо, он погладил ее волосы настолько нежно, что она и не почувствовала его прикосновения.

– Прости, Джоан. Я должен был раньше это понять. Боюсь, что с каждым моим прикосновением к тебе возвращаются те тягостные воспоминания.

Джоан принялась замешивать глину, вкладывая в это всю свою силу и молясь, чтобы глина впитала в себя все ее страхи. Но что-то работа не спорилась в ее руках. Отчаяние охватило ее, переполняя душу, сжимая горло, оно хотело покинуть тело – пролиться соленым дождем. Джоан собрала всю свою волю, чтобы не допустить этого, но тяжелый ком рос, стремясь вырваться наружу, пока слезы не закапали на ее руки, замешивающие глину.

Время пришло, хотела она того или нет. Больше трех лет ей удавалось лавировать между Сциллой и Харибдой, сдерживая себя, идя на компромиссы, но сейчас все изменилось. Вопросы Риза разбередили еще кровоточащие душевные раны, слезы безысходности лились из ее печальных глаз, и она не могла остановиться. Ни один из верных способов убежищ не помог – ни злость, ни ненависть, ни ремесло.

Раньше работа с глиной всегда приносила ей успокоение, но сейчас она чувствовала, что это не помогает – чувства рвались на свободу, а душа не могла обрести равновесие. По мере того как чувства волнами накатывали на нее, она все ожесточенней принималась месить глину; при этом, отдаваясь болью во всем теле, из груди вырывались прерывистые рыдания. Слезы лились ручьем на комок глины, а картины событий прошлых лет настолько явственно вставали перед ее глазами, что, казалось, этих трех лет как и не было.

Воспоминания о Ги и его домогательствах почти не терзали ее бедный рассудок, настоящей пыткой были не события той ночи. Гораздо мучительнее было вспоминать о безысходности, сродни чувствам попавшего в западню зверя, которую она испытала, проснувшись на утро после той страшной ночи. Теперь она наконец отчетливо поняла, что та давняя трагедия была трагедией не столько ее тела, сколько духа. Душевные муки на протяжении этих трех лет изо дня в день опустошали ее. И вот теперь – оцепенение, одиночество и беспомощность… отвращение и ненависть к себе самой. У нее было такое чувство, будто она вывалялась в грязи, и никакая ванна никогда не поможет ей отмыться.

Она боролась с прошлым, стараясь не признавать этого, боролась ожесточенно, заглушая боль трудом, не гнушаясь самой тяжелой работы. Боль сковывала ее душу и тело, проникая в самые потаенные уголки, сжимая ее в своих тисках все сильнее и сильнее, пока Джоан не обессилела.

Безудержно рыдая, как бы проваливаясь куда-то, она слепо продолжала вымещать свою злость на глине. Чувства готовы были покинуть ее, сознание отказывалось понимать, что происходит, оно ускользало, пытаясь найти, но не находило убежище в чем-то привычном.

Голова раскалывалась от боли, грудь готова была разорваться, рыдания душили, не давая дышать. Она обхватила свое тело руками в отчаянной попытке успокоиться.

Это была самая острая тоска, которую она когда-либо испытывала. Поняв, наконец, что ее мучит, Джоан почувствовала себя немного лучше, но чувства по-прежнему были остры, она не могла успокоиться, – осознание утраты разбивало ее сердце, пронзительная тоска усилила боль.

Джоан наклонилась, прижимая руки к груди, словно защищаясь от чего-то. Она скорбела о том, чего ее лишили, – не беспечности, нет – невинности, счастья и веры. Она скорбела о своем детстве, о той девочке, которой когда-то была.

Нахлынувшие воспоминания закружили ее, словно бешеный ураган. Она как будто на мгновение потеряла рассудок, вся сосредоточившись на боли, немилосердной боли, грозившей разорвать ее сердце.

Медленно, но как и все бури, ослабла и эта. Джоан пыталась восстановить равновесие, судорожно сглатывая, подавляя приступы мучительной ярости. Ее глаза высохли, но в горле еще першило.

Как медленно возвращалось все на круги своя! Покой постепенно воцарялся в ее душе, неся с собой иное видение мира, иное восприятие всего, что окружало ее, и едва ощутимое облегчение.

Она пришла в себя, и как будто заново взглянула и на скамью, и на ком глины. Пока она боролось с собой, над садом сгустились сумерки. Джоан опустила руки в теплую массу на доске между коленями: глина была неоднородной, с комками и неровностями.

Джоан сжимала и разглаживала комок до тех пор, пока у нее не получился плоский круг. Ее наполнило непреодолимое желание поскорей обработать его. Как луч солнца, выглянув из-за туч после бури, дарит всем тепло и свет, так тонким лучиком прорезала мрак ее сознания надежда на утешение, на обретение себя в работе.

Прежде она всегда находила спасение в своем ремесле. Возможно, и сейчас из этого что-нибудь да выйдет. Податливая глина казалась ей единственным средством, которое сможет уберечь ее от опустошенности.

Она слепит что-нибудь красивое – образ из прошлого – и придаст форму тому, что осталось от нее самой и что когда-то называлось добродетелью.

Уняв слезы, она принялась за работу. На этот раз она не станет лепить статуэтку, сделает что-нибудь рельефное. И она принялась формовать глину, делая в нужных местах углубления и выпуклости.

Это занятие полностью поглотило ее. Джоан успокоилась; нельзя сказать, что тоска отступила, но она уже не разрывала ей душу. Было довольно темно, и она едва видела то, что у нее получалось. Руководствуясь душевным порывом, она не особенно задумывалась над тем, что делает. Ее пальцы подсказывали ей, что все получается так, как надо. Это будет красивая, безупречная работа, маленький памятник тому человеку, каким она когда-то была, человеку, которого она когда-то знала.

– Что у тебя там? – это был Марк.

Войдя через калитку в сад, он направлялся к Джоан. Было уже совсем темно и он не мог разглядеть, чем она занимается.

– Я еще точно не знаю. Думаю, лицо отца.

Марк подошел к ней очень медленно, и Джоан вдруг пожалела, что произнесла это. Она не хотела, чтобы ее настроение передалось и Марку.

– Принеси мне, пожалуйста, свечу.

Он отправился в кухню и вернулся оттуда с маленькой свечой в руке. Джоан взяла ее.

– Тебе пора спать.

Марк беспрекословно подчинился сестре: ему не хотелось смотреть на лицо отца. Душа юноши была изранена не меньше, чем у его сестры, вот только раны он залечивал по-своему. Джоан поднесла пламя поближе. Свеча отбрасывала на доску неверные блики. На ощупь ей удалось вылепить голову человека довольно грубо, но черты лица угадывались безошибочно.

Это был не отец, не образ из прошлого, это был человек из настоящего – Риз.

Глава 15

Риз снова и снова подходил к окну террасы: рыдания Джоан не давали ему покоя. Наконец все стихло, но она не спешила вернуться в дом, а, несмотря на то что уже стемнело, все сидела на скамье. Но теперь она не пыталась сдержать рыдания – просто что-то лепила из глины.

Это обнадеживало. Ее руки сами выразят то, что бередит ее душу. Созидание, создание чего-либо из бесформенного материала – это в большей степени духовный, чем физический труд. Он может исцелять от многих недугов. Риз осознал это, еще когда был ребенком. Именно поэтому, невзирая на все увеличивающееся количество зданий, которые ему приходилось проектировать, он продолжал заниматься скульптурой.

В саду забрезжил крошечный огонек. Риз наблюдал за его мерцанием, в то время как Джоан сидела совершенно неподвижно, держа свечу в руке. Похоже, она успокоилась.

Риз отошел от окна, предоставив ей возможность остаться наедине с собственными мыслями. Он снова прошел в глубину комнаты, откуда слушал ее доносившиеся из сада рыдания.

Джоан не понравится, если она узнает, что он все слышал. Он предпочел бы, чтобы она никогда не знала тех горестей и печалей, что выпали на ее долю. Ее горе разрывало его сердце на части, а сочувствие и любовь не давали ему возможности покинуть Джоан. Он был виноват, и не только потому, что довел ее до такого состояния, но и потому, что не смог предотвратить событий, наложивших отпечаток на всю ее жизнь.

Он чувствовал, что должен отомстить виновнику несчастий Джоан хотя бы за ее израненную душу. Это не было правильное решение, но было для него просто единственно возможным. Тогда, три года назад, военачальники обладали неограниченной властью в любой части королевства, бароны не тли с ними ни в какое сравнение. Власть пьянила, некоторые чувствовали себя всемогущими, стоящими выше законов, почти богами. Тогда было совершенно ясно, что сын человека, который сам устанавливает законы, никогда не предстанет перед судом.

То, что произошло с Джоан, предполагало трезвый расчет, преступный, попирающий всякие законы трезвый расчет. Если женщина отдалась по доброй воле, как она сможет доказать, что ее к этому принудили?

Неделями Риз вынашивал в своей голове фантастические планы, упражнялся в стрельбе из лука, долгие дни посвятил наблюдениям, однако, когда появилась возможность перейти к действиям, засомневался, струсил. В результате все закончилось крахом и бегством через всю Англию.

Если бы он был смелее и быстрее, Мортимер погиб бы в тот день, а королевство освободилось бы от его произвола, войска не пришли бы к дому Джоан три года назад, никто из прихвостней Мортимера не унизил бы ее.

Риз приехал в этот город, поклявшись драться, если в этом возникнет необходимость, и никогда больше не колебаться, когда нужно будет разить насмерть. Никогда, но это не распространялось ни на его отношения с этой женщиной, ни на отношения с Мортимером.

Эта клятва определяла его жизненную позицию и поступки, следование ей стало такой же частью его натуры, как и страсть к строительству. Но судьба капризна. В борьбе за справедливость он сам помог захватить власть человеку, за чью жестокость он хотел мстить еще в далекой юности. Он сам сделал правителем насильника, которого однажды уже пытался убить.

Его надежда на лучшее, его упования оказались тщетными. Хуже того, он сам стал предателем собственных убеждений.

Риз поднял с пола свернутый трубкой пергамент, переключаясь на свои фантазии, чтобы отвлечься от происходящего в саду. Совершенно бесполезно – он долго таращился на чертежи, но на самом деле ничего не видел. Часть его все равно была там, в саду, рядом с Джоан, чувствуя ее боль и молясь, чтобы эти слезы очистили сердце от того невыносимого горя.

Он развернул чертеж: старый план, начерченный еще во время мятежа. Как только где-то вдалеке забрезжила угроза войны, все его воображение было брошено на создание проектов хорошо укрепленных замков. На старом чертеже с мельчайшими подробностями были изображены стены крепости и ее главная башня. Чертеж был гораздо подробнее его обычных набросков.

«Он вызывает одного из своих строителей и приказывает ему восстановить укрепления, которые только вчера его солдаты разрушили во время штурма. В один прекрасный день таким строителем станешь и ты», – Риз вспомнил слова Джоан.

Она сразу же сердцем поняла это. Увидела то, что он отказывался принимать; ее обостренное чувство справедливости, все еще сильное и чистое, позволило ей распознать потерю веры в нем.

На лестнице послышались медленные шаги. Должно быть, это Марк, запасающийся на вечер водой. В проеме лестницы показались светлые волосы и горящая свеча, нежное лицо и ярко-голубые глаза. Это не Марк – сегодня Джоан решила выполнить эту работу сама.

Она посмотрела на ведро, чтобы убедиться, что вода не пролилась, и, прежде чем заметила Риза, сидящего у холодного очага, успела выйти на террасу и направилась к спальне.

Заметив его, Джоан остановилась с тяжелым ведром в руке. Маленькая свеча, которую она держала, отбрасывала дрожащую тень на ее сорочку, ноги и руки – она забыла надеть платье.

Риз всматривался в ее лицо, надеясь увидеть подтверждение того, что ей удалось справиться с воспоминаниями. К ней вернулось самообладание – это хороший знак. Она старалась держаться уверенно, но Риз чувствовал хрупкость этого состояния. Он знал: малейший повод – и Джоан может снова разрыдаться.

Ему захотелось подойти к ней поближе, обнять, но она, похоже, не хотела этого.

– Кто она была? Та женщина, о которой ты рассказал мне. Откуда ты знаешь о том, что с ней произошло?

Ее голос казался далеким. Она продолжала разговор, начатый в саду так, будто и не было этих двух часов адских мучений.

– Моя тетка, жена брата моего отца.

Джоан задумалась, словно ей требовалось время для того, чтобы осознать смысл его слов.

– И ты был единственным во всей семье, кого ее поступок не оставил равнодушным?

– Да.

Еще одна пауза.

– Ты любил ее?

– Она была молодой девушкой, немного старше меня. Я любил ее как родственницу, хотя, может быть, и как-то иначе.

– Все хотели, чтобы она пошла к нему, да? Чтобы не голодать? Все презирали ее, несмотря на то что она вас спасала?

Риз понял, к чему она клонит, и проклинал весь свет за ханжеское, примитивное понимание женской добродетели и тот груз ответственности, который сваливался на женские плечи.

– Не могу отвечать за других, но я не презирал ее – я ее уважал. Тело Джоан напряглось. Ведро в руках задрожало и вода плеснула через край.

– Ты презираешь меня. Видишь во мне падшую женщину.

Эти слова прозвучали твердо, словно вызов. Джоан смотрела прямо на Риза, стараясь понять, права ли она. Он протянул вперед руку.

– Подойди ко мне, Джоан.

Она засомневалась, но затем все-таки поставила ведро и подошла. Он задул свечу и поставил ее на пол, затем взял ее руки и поднес к своим губам.

– Глядя на тебя, я вижу храбрую девушку, спасшую жизнь своему брату.

– Не девушку.

– Нет, девушку, непорочную и чистую.

В ее взгляде читалась благодарность, ответ успокоил ее.

Она оставалась на террасе, будто не могла найти повод, чтобы уйти, а Риз продолжал держать ее за руку и ждал, пока Джоан решит, зачем она пришла.

– Пожалуйста, не говори Марку, он ведь ничего не знает. Я отправилась по воду только потому, что он начал меня расспрашивать. Интересовался, почему я была в саду, что меня так расстроило? Надеюсь, когда я спущусь вниз, он уже будет спать.

Но она пришла не поэтому. Она была так прекрасна в неверном свете свечей – немного загадочная и очень одинокая. Что-то детское было в ее растерянности. Она привыкла рассчитывать только на себя, но даже сильным иногда нужна поддержка.

– Я могу побыть здесь, пока он не заснет?

– Можешь оставаться здесь, сколько тебе будет угодно. Можешь остаться на всю ночь, я всегда тебе рад.

Джоан поняла намек и задумалась, застенчиво теребя сорочку.

– В прошлый раз твоя кровать осталась девственно-чистой.

Возможно, ее поступок был вызван желанием оградить брата от горькой правды, а может быть, она просто искала убежища, стремясь спрятаться от одиночества и горя. Риз не стал раздумывать, почему именно она осталась, он просто был благодарен судьбе за то, что у него появилась возможность утешить Джоан. Ему стало спокойнее оттого, что он знал: она не останется на ночь наедине со своими мыслями.

– Так может быть и сегодня. Наши отношения могут оставаться настолько непорочными, насколько ты захочешь, и так долго, как тебе будет угодно.

Ее губы вздрогнули в едва заметной улыбке. Джоан казалась немного зажатой и смущенной, но в то же время искренней и прекрасной. Она взглянула на засохшие пятна глины на своих руках и коленях.

– Я вся в глине. Я испачкаю тебе белье.

Риз поднялся и указал ей на стул.

– Садись сюда, сейчас мы смоем с тебя глину.

Он принес ведро и встал перед ней на колени. Взяв полотенце, начал вытирать засохшую глину.

Джоан позволила ему сделать это. Как измученный битвой солдат, она расслабленно сидела на стуле, и ее красивые ноги едва касались пола. Воспоминания о той первой ночи, когда она купалась в его ванне и спала рядом с ним, витали между ними в звенящей вечерней тишине.

Тогда кровать осталась девственно-чистой, но когда-нибудь она станет свидетелем их близости. Смирившись с бушующими в ней чувствами, Джоан, казалось, готова была принять и это.

Риз встал и подал ей руку, помогая подняться со стула; начал задувать свечи.

– Мы можем взять одну? В прошлый раз, когда я проснулась, мне показалось…

Он взял самую длинную свечу.

– Она должна гореть большую часть ночи. Я хочу, чтобы ты была уверена, что человек рядом с тобой – я.

Он отвел Джоан в спальню и поставил свечу на сундук. Свеча тускло мерцала, но давала достаточно света, чтобы различать предметы.

Джоан остановилась в задумчивости, словно не могла решиться. Едва заметно передернув плечами, она подняла покрывало и забралась под него, забившись в дальний угол кровати.

Риз улыбнулся ее смущению и, раздевшись и скользнув под покрывало, оказался рядом с ее изогнувшейся спиной. Она не просила его отодвинуться подальше, и он решился прикоснуться к ее плечу.

– Иди ко мне.

Джоан бросилась в его объятия, словно только и ждала этих слов. Она была рядом с ним, такая теплая и женственная! Вот она склонила голову ему на плечо; она была так близко, что Риз чувствовал на груди тепло ее дыхания.

Тугая, аккуратно заплетенная коса на его руке. Риз приподнялся и развязал шнурок – распущенные волосы на мгновение накрыли его.

Джоан расслабилась. Ее тело стало гибким и идеально гладким – живая скульптура. Она придвинулась еще ближе, обняла Риза одной рукой, чувствуя, как стучит его сердце, как ритмично вздымается в такт дыханию грудь. Ей было так приятно ощущать его рядом с собой! Риз пообещал, что эта постель останется целомудренной настолько долго, насколько она того пожелает, но не навсегда. Джоан уже сделала первый шаг к освобождению, а дальше по этой дороге ее поведет он.

Распущенные волосы Джоан закрывали его руку, рассыпаясь по постели. В тусклом свете они казались сияющим морем золота.

– Что с ней стало?

Риз считал, что эта часть истории не принесет Джоан упокоения.

– Он пресытился ею, и она вернулась.

– Она вернулась невредимой?

Она слишком хорошо понимала, что произошло, это так было похоже на ее жизнь.

– Нет.

– Где она сейчас? Живет с твоим дядей?

– Она умерла год спустя.

– Покончила с собой?

Риз похолодел от прямоты, с которой был задан этот вопрос.

– Нет. Она не накладывала на себя рук, но желала смерти. Она не боролась за свою жизнь и тихо угасла.

– Я думала о смерти. Однажды на пути в Лондон мы остановились около озера. Оно казалось таким спокойным, безмятежным, чистым, сулило вечный покой. Мне хотелось просто войти в его воды и уже никогда не выходить.

Сердце Риза было переполнено тихой нежностью, кончиками пальцев он поглаживал ее руку.

– Но мне нужно было заботиться о Марке. Ему тогда было всего двенадцать. Это и остановило меня. И еще злость, ярость от осознания того, что мы стали жертвами. Я тогда памятью своего отца поклялась, что сделаю все, что смогу, хотя бы для Марка. Я поклялась вернуть наш дом и добиться того, чтобы тот человек понес наказание за все, что сделал. Я обязательно выполню свою клятву. Ты сегодня был прав: я действительно расспрашивала сэра Жерара о победителях турнира. Три года я жила впроголодь, отказывая нам с Марком в самом необходимом, и откладывала деньги от продажи статуэток, чтобы нанять рыцаря. Наступит такой день, когда я соберу нужную сумму и смогу послать к тому человеку рыцаря, который поможет мне заставить его заплатить за все, что он с нами сделал. Я брошу вызов этому дьяволу, а уж тщеславие не позволит ему не принять его.

Это было признанием, родившимся от союза пылкой страсти и боли душевной раны. Джоан поделилась своими самыми сокровенными мыслями, но в то же время честно предупредила его о своих планах. Возможно, сегодня она все осознала, но, тем не менее, не отказалась от своих намерений.

Я не останусь, и ты знаешь почему.

Он больше не будет спорить с ней по этому поводу. Как-нибудь в другой раз он объяснит ей несбыточность надежд и тщетность усилий, убедит в необходимости отказаться от подобных планов.

Они лежали тихо, оба сознавая, насколько горько ее откровение. Риз поцеловал волосы Джоан, всего один раз, только чтобы дать понять, что он не осуждает ее за проявление минутной слабости у озера. Она выбрала жизнь и борьбу и не собиралась отдавать смерти ни свою жизнь, ни свою душу. Он восхищался ее силой и мужеством, независимо от того, что стояло за этим.

– То, что ты сказал в саду, было неправильным, – прошептала Джоан. – Ну, когда ты уходил. Я не хочу, чтобы ты так думал. Твои прикосновения мне очень приятны.

– Я рад это слышать. Мне было даже думать страшно о том, что я причинил тебе боль.

– Нет, ты не причинил мне боль. Если честно, твое внимание ко мне надолго избавило меня от кошмаров. Я не думала, что такое возможно. Но в то же время мне было страшно, ведь я не должна позволить себе все забыть, верно? У меня ничего не получится, если я позволю себе забыть прошлое.

Она говорила так, будто думала о чем-то, имеющем отношение и к ней, и к нему, и к их отношениям.

Риз долго думал, прежде чем ответить, старался невольно не обидеть ее:

– Ты должна жить так, как велит тебе сердце, Джоан. Но если бы я был на твоем месте, я бы старался забывать, когда это возможно, и вспоминать, когда это необходимо.

Джоан долго молчала. Она почти не двигалась, но Риз знал, что она не спит. От невысказанных слов тишина была напряженной. Он не мог выразить то, что было между ними, словами – это должна была сделать она сама.

И как раз в тот момент, когда Риз уже смирился с тем, что она так ничего и не скажет, Джоан удивила его:

– Ты хочешь меня поцеловать?

– Ты же знаешь, что хочу.

Она подумала.

– Даже если этого не может быть… даже…

– Да.

– Ведь это не потому, что тебе меня жалко, правда? Если это так, я этого не перенесу.

Он выскользнул из ее объятий и повернулся, чтобы посмотреть ей в лицо.

– Не думай обо мне лучше, чем я есть на самом деле. Мой интерес к тебе никогда не был бескорыстным, небескорыстен он и сейчас. Я верю – придет день, когда ты поймешь, что радость по-прежнему живет в тебе, нужно только разрешить ей проявиться. Мне хотелось бы верить, что в моих силах ускорить приближение этого дня. На лице Джоан появилась несмелая улыбка.

– Я боюсь, что это будет не то, чего ты хочешь.

– Уверяю тебя, что бы это ни было, этого будет достаточно. Только не бойся.

В ее глазах зажегся огонь страсти:…сомнение…осторожность…желание. Она позвала его и Риз не смог оставить ее наедине с ее сомнениями. Его тело не позволит ему равнодушно наблюдать, как она пытается сделать выбор. Если еще не время, если так не должно быть, они оба сразу почувствуют это.

Он нежно прикоснулся к ее губам, еще совсем недавно дрожавшим от горестных рыданий.

– Я не попрошу больше того, что ты захочешь мне дать. Ты веришь?

Джоан кивнула. Он мог только догадываться, насколько сильна была ее уверенность. Она очевидно думала о том, что же будет после.

– Тогда давай начнем медленно, чтобы тебя ничего не испугало.

Риз поцеловал ее нежные губы. Через мгновение еще раз. Она подняла руки, чтобы обнять его. Ее доверие льстило Ризу и сдерживало готовое вырваться непреодолимое желание.

Он терпеливо целовал Джоан, пока не почувствовал ее возбуждения. Он сдерживал свои ласки до тех пор, пока в огне страсти не растворились ее осторожность и смущение, а ее объятия не стали более крепкими. Только после этого он нежно коснулся ее руки, ожидая, когда она будет готова к большему. Он отдался во власть страсти, целуя нежную кожу ее шеи и лаская языком мочку уха, ощущая подрагивание ее щек кончиками пальцев, чувствуя, как пылает ее тело, когда она, изогнувшись, повернула лицо так, что он смог целовать самые чувствительные участки ее шеи. Отложив на потом свое собственное удовлетворение, он наслаждался искусством медленных ласк.

Риз поцеловал ее раскрытые губы. Его сразу же поглотили ощущения тепла, нежности и близости. Несмотря на собственные ощущения, он все время следил за ее реакцией. Даже начиная все сначала и сдерживая свое растущее желание, он следил за немым языком ее рук, тела, слышал тихие вздохи. Риз строго соблюдал свое обещание: ничто не должно испугать ее.

Ее объятия стали еще крепче, тело призывно изогнулось. Риз прошептал:

– Ты хочешь, чтобы я ласкал тебя?

– Да, – прошептала она в ответ.

Он погладил ее, постепенно опуская ладонь к талии и бедрам. Джоан грациозно двигалась навстречу ему. Он чувствовал ее приглушенное дыхание. Ее уже невозможно было остановить. Доверяя Ризу и сама желая того, Джоан отдалась его ласкам.

Она была так прекрасна в своей страсти! Поцелуи прекратились. Риз смотрел, как его рука медленно перемещается по ее телу. Джоан немного повернулась, открывая свою грудь.

Не сейчас. Он хотел, чтобы все происходило медленно. Его интересовала не только эта ночь. Он просто покажет ей, как это может быть, чтобы она снова и снова возвращалась к нему, пока не настанет тот день, когда она отдастся ему раз и навсегда. Он заполнит ее душу новыми ощущениями, так, чтобы для старых не осталось места.

Риз, успокаивая, поцеловал ее в щеку и откинул волосы назад, чтобы видеть ее лицо. Сорочка мягко обвила ягодицы и бедра, оставляя открытыми красивые ноги. Затем он перевернул ее на живот. Она глядела на него широко открытыми глазами, не понимая.

Он наклонился и через ткань покрыл ее спину поцелуями сверху донизу, дойдя до ложбинки на пояснице. Ее тело выгнулось, дыхание участилось. Ему нравился ее изумленный шепот и ощущение тепла ее тела на гyбax.

Желание полностью овладело ею, она больше не контролировала порывов своего тела. Риз немного приподнял сорочку, чтобы чувствовать вкус ее кожи и нагнулся ниже, целуя бедра. Она немного раздвинула ноги, становясь еще более открытой. Он почувствовал запах ее возбуждения и губами ощутил мускусную влагу.

Ему пришлось заставить себя остановиться. Риз ощущал прилив горячей крови, пульсирующей в висках, и решение продлить игру дольше, чем он рассчитывал, пришло само собой как следствие ее готовности.

Риз поднял сорочку выше, все больше обнажая спину и ягодицы. Он поднял сорочку на плечи и полностью стянул ее. Теперь Джоан лежала перед ним совершенно нагая в тусклом свете свечи, такая, какой он видел ее в то первое утро, такая, какой приходила к нему в его грезах.

Риз погладил ее круглые крепкие ягодицы, спускаясь ниже и ниже. Джоан еще больше раздвинула бедра. Короткие возгласы восторга, приглушенные подушкой, слышались при каждом дыхании.

Риз нежно гладил ее ноги сзади, его легкие прикосновения все приближались к источнику, увлажнившему ее кожу. Мелодия волнующего удовольствия лилась из ее тела.

Почувствовав прикосновение к плечу, Джоан повернулась, крепко обняв Риза. Горячо отвечая на поцелуи, она приняла вызов страсти, которая ни на секунду не ослабляла пульсацию крови в его висках.

Ее поцелуи стали неистовыми, а стоны еще более призывными. Риз придвинулся ближе, продолжая гладить ее. Она почувствовала, что достигла той грани, за которую не решилась перешагнуть тогда в саду под деревом.

Риз мог взять ее в иной мир, мог выполнить ее желания, но он хотел точно знать, что ее разум не будет протестовать против этого. Она сама должна была сделать выбор. Поглаживая внутреннюю сторону ее бедер, он прижался губами к ее виску.

– Чего ты хочешь, любимая? Скажи мне. Молчание… Затем еле слышный шепот:

– Всего, давай попробуем. Я хочу испытать все это с тобой!

Риз не ожидал такого ответа. Внутренний голос твердил ему, что сегодня еще слишком рано, но желание и восторг заглушали его.

– Ты уверена?

– Да, пожалуйста!

Он нежно прикоснулся к ней, проверяя, готова ли она. В саду ее желание прервалось, и он ждал, не произойдет ли этого снова.

Джоан нерешительно выгнулась, словно пытаясь защититься. Но напряжение мгновенно прошло, и она сильнее раздвинула ноги в стороны.

Никаких мыслей! Никаких сомнений! Желание полностью затмило его рассудок. Он прижал свое тело к трепещущему телу Джоан. Она опять напряглась. Непостижимым образом ему удалось превозмочь себя, и он остановился в ожидании.

И опять желание победило страх – она прижалась к нему, целуя.

Он начал, сдерживаясь, получать драгоценную награду.

Напряжение, расслабление. С первым же его прикосновением к ее святая святых Джоан затрепетала.

Он опять остановился, едва дыша от усилий, которых ему это стоило. В мозгу раздавался голос, призывающий отбросить все сомнения.

Джоан не отталкивала его, не сопротивлялась, но он знал, что произошло: они зашли дальше, чем должны были.

Риз неподвижно застыл, влекомый жаром ее тела, борясь с желанием продолжить. Он едва справлялся с велением плоти. Сжав зубы и проклиная себя, он оставил Джоан и сдвинул ее бедра. Они сомкнулись на нем. Это все, что он смог себе позволить.

Риз почувствовал облегчение и открыл глаза после мгновения блаженства. Джоан закрыла лицо рукой.

– Прости, – прошептала она.

– Просто еще слишком рано. Я должен был догадаться.

– Мне казалось, что я смогу.

– Мне не нужно твое геройство, Джоан. Я не хочу, чтобы ты себя заставляла. Ты сама поймешь, когда придет время.

– По крайней мере, я не бросила тебя… по крайней мере, ты нечто было бы… Я чувствовала бы себя еще ужаснее.

Он целовал ее до тех пор, пока не улетучилось ее смущение, затем заключил в свои объятия.

– В следующий раз мы не будем торопить события, и я доставлю тебе истинное удовольствие.

– Я и так достаточно удовлетворена. Не думаю, что смогу испытать что-то большее.

«Она обязательно испытает, но не сейчас. В другой раз», – подумал Риз.

Он обвил Джоан руками, чтобы она чувствовала себя защищенной. Она очень плотно прижалась к нему, словно они были одним целым.

Глава 16

Джоан приблизилась к трону лорда в зале. Его занимал не тот, кому он принадлежал по праву, этот человек был слишком молод и слишком жесток. Он рассматривал ее с интересом, которого никогда не было в глазах предыдущего лорда.

Горе убило в ней страх перед ним. Кошмары последних дней сделали ее безучастной. Она знала, чего он хочет, но уже решила, что лучше убьет себя, чем будет потакать его прихотям.

Лорд смотрел на нее как на свою собственность. Он всегда смотрел на нее так, с того самого момента, как впервые увидел. С того самого дня она знала, что он попытается применить силу, но пока он не позволял себе этого.

– Садись и ешь, Джоан. Я не дам тебе зачахнуть.

Она села рядом с ним. Его заботливый тон дал выход накопившейся горечи. Его теплота была подобна кипящей воде, выплеснутой на лед, сковавший ее сердце.

– Ты не должен был убивать Пирса.

– Он бросил мне вызов. С его стороны это было черной неблагодарностью. Когда пала крепость, я пощадил его в память о том, что когда-то мы сражались под знаменами одного и того же повелителя. А он вместо того чтобы выразить мне свою признательность, забросал угрозами.

– Ты заставил его бросить вызов: ты был слишком дерзок со мной. Он мой… он был моим женихом, моим мужем перед Богом. Чтобы защитить свою и мою честь, у него не осталось выбора, кроме как бросить тебе вызов, несмотря на свои раны, и ты это знал.

Он кротко улыбнулся. Очаровательная улыбка, но в уголках рта залегли жесткие складки.

– Да, твой жених. Теперь он больше не стоит между нами. Так было угодно судьбе.

Внезапно она все поняла. Все, наконец, стало ей предельно ясно. Пирса хитростью вынудили бросить этот вызов. Все это было подстроено, предрешено в тот самый миг, когда Ги узнал, кем был для нее Пирс. Для этого наместника дьявола все это было не более чем забавной игрой, а она была в ней и приманкой, и призом.

– Ты сошел с ума, если думаешь, будто его смерть сделает меня более сговорчивой. Я только еще больше возненавижу тебя.

Ги невозмутимо потягивал вино, глаза его торжествующе сверкали.

– Ты будешь моей, и ты будешь сговорчивой. Сначала ты, может быть, и будешь меня ненавидеть, но все изменится. Твоя безопасность зависит от моей благосклонности.

– Неужели ты думаешь, что меня волнует моя безопасность? Надеюсь, однажды ты потерпишь поражение и поймешь, каким подарком может быть смерть, когда все, что ты любил, разрушено, погублено чьими-то безжалостными руками.

Он снова оглядел ее с ног до головы. Вожделение, горящее в его глазах, вызвало у нее отвращение. Затем повернулся и уставился в зал.

– Не все, что ты любишь, погибло. Я был великодушен.

Она проследила за его взглядом и увидела, что привлекло его внимание: ее брат Марк сидел в углу зала вместе со слугами. У нее похолодел затылок, по спине пробежали мурашки.

Его рука накрыла ее ладонь.

– Это не просто животное влечение, Джоан. Если бы это была только похоть, я мог бы удовлетворить ее хоть сейчас, и мы оба знаем об этом. Твоя красота и гордость приводят меня в восторг, и я настолько очарован тобой, что хочу, чтобы ты сама меня захотела.

На мгновение в ней вскипело негодование, но она подавила его. В этот момент она оставила всякую надежду и испытала едкую горечь поражения.

Ночной кошмар растаял, и Джоан поняла, что это сон, в тот момент, когда переживала его последние мгновенья.

Она спокойно открыла глаза. В душе ее не было тревоги, не было отчаяния, безысходности. В серебристом свете утренней зари едва проступали очертания мужчины, рука которого властно покоилась на ее бедре, но ей не нужно было видеть его, чтобы понять, кто это. В тяжести этого прикосновения чувствовалась забота и доброта.

Она должна разбудить его, а то он опоздает во дворец. Но под сладкой защитой его объятий не хотелось торопиться. Медленно проникал в комнату дневной свет, освещая картину ночной близости.

Смутные воспоминания о том, как они любили друг друга, вызвали вспышку замешательства и смущения.

Если бы Джоан знала, как далеко это может зайти, она, возможно, не позволила бы этому начаться. Она никогда не предполагала, что наслаждение может завладеть всем ее существом, не подозревала, что прикосновение мужской руки может успокоить и телесную и душевную боль.

Правда, ненадолго. До определенного момента. Воспоминание о ее поражении снова привело ее в замешательство.

Наверное, прошлой ночью она совершила ошибку. Нуждаясь в его тепле и силе, она начала то, что не могла довести до конца и не знала, как остановить.

Его рука крепче обняла ее обнаженное тело и осторожно придвинула поближе. Она повернула голову и увидела, что он внимательно смотрит на нее. Риз не спал, он ждал ее пробуждения. Он точно знал, что новый день принесет ей новые страхи.

Риз поцеловал ее грудь, простое проявление нежности возбудило ее. Он пробудил в ней то, что она никогда не сможет скрыть от него, и он это знал.

– Ты опоздаешь, – сказала она.

– Я ни перед кем не отчитываюсь, – он потянулся и встал, прошел к двери. Вернулся с ведром воды. – Хочешь, я поговорю с твоим братом, или ты сделаешь это сама?

Джоан уставилась на ведро: конечно, Марк уже давно проснулся, а когда он принес наверх ведро воды, пустая терраса подтвердила его догадки о том, где она провела сегодняшнюю ночь.

– Я сама, – сказала она, совсем не в восторге от предстоящего разговора.

Пока Риз приводил себя в порядок после сна, Джоан нашла свою сорочку и натянула ее. Его упоминание о Марке свидетельствовало о том, что сегодняшняя ночь многое изменила, она заронила в его сердце надежду на будущее, их совместное будущее.

Почему она не подумала об этом раньше? Прошлой ночью ей это не пришло в голову, все произошло само собой, а ее неукротимые чувства не дали ей возможности подумать о последствиях.

Ее счастье омрачилось воспоминаниями о прошлом. Она не сможет остаться в этом доме и не сможет забыть то, что в нем произошло; с другой стороны, вряд ли это сможет повториться снова. Это было бы жестоко и несправедливо по отношению к Ризу.

Джоан хотела подняться, покинуть это ложе любви.

– Я пойду приготовлю тебе поесть.

Он подошел и встал возле края кровати, не позволяя ей уйти.

– Я что-нибудь найду.

– Я должна… мы должны…

Его взгляд не дал ей закончить. Он знал, о чем она думает: «Мы должны найти способ вернуть это расплескавшееся вино обратно в бочку».

– Ты больше не убежишь, Джоан. Я не позволю тебе. Я предупреждал, что не настолько бескорыстен, – он наклонился и поцеловал ее. – Ты не уйдешь сейчас. То, что ты должна сделать, может немножко подождать.

Он говорил так, словно понимал, что так не может долго продолжаться. Она немного успокоилась.

– Когда ты будешь говорить с Марком, скажи ему, что два тюфяка на кухне больше не нужны – ты будешь спать здесь, со мной.

Он ушел, а она встала и привела в порядок постель. Потом неторопливо умылась, всячески желая оттянуть встречу с братом. У нее здесь даже не было одежды. Ей придется спуститься вниз в том виде, в каком она поднялась, – в одной сорочке.

Она не слышала криков. Марк не набросился на Риза. Когда она сошла вниз по лестнице и вошла в кухню, то поняла почему.

Марк сидел возле окна, глядя в сад. Услышав ее шаги, повернулся к ней. У нее внутри все оборвалось, когда она увидела его лицо. Яростный взгляд не мальчика, а молодого мужчины обжигал ее пламенем.

Нет, он ни слова не сказал Ризу. Он приберег все слова для нее.

Марк потянулся за розовым платьем, лежавшим рядом на скамье, и швырнул его ей.

– Одевайся.

Она оделась, чувствуя себя неловко и глупо под его внимательным взглядом. Наверное, сегодня утром они поменялись ролями, и теперь он стал старше ее на семь лет, а не наоборот.

– Значит, теперь он рассчитывает, что ты будешь его шлюхой?

Джоан не могла объяснить ему толком, что произошло прошлой ночью.

– Он с самого начала положил на тебя глаз, но я думал, он предоставит тебе право решать самой.

– Я сама сделала выбор.

– О, да, но по наущению дьявола. Он дал нам пристойный дом и пристойную еду и ждал, пока мы привыкнем к этому, прежде чем сделать свою постель частью сделки. Вот что произошло вчера, не так ли? Последний ход в его игре. Он сказал, что ты должна прийти к нему или убираться, не так ли? Вот почему ты была в таком смятении, когда вернулась, – он стиснул зубы и отвел взгляд. – Я не позволю тебе торговать собой, чтобы накормить меня. Лучше мы оба умрем.

– Все было не так. Он не такой.

– Он мужчина, сестра, а в этом смысле мы все одинаковы.

– Он не такой.

Вдруг он понял. Его глаза сверкнули еще ярче.

– Ты влюбилась в этого каменщика?

Его скептический тон разозлил ее.

– Да, – резко ответила она.

Буря, вызревавшая в нем в течение трех лет, разразилась. За последние несколько недель этот ураган несколько поутих, но теперь он вырвался на волю.

– Нравится тебе это или нет, но ты рождена не для того, чтобы быть любовницей ремесленника.

– А еще я рождена не для того, чтобы месить глину, жить в хижине и носить лохмотья.

– Тебе кажется, что это лучше? Ты вдруг обрела удовлетворенность в доме этого человека? Ты нашла счастье в его постели? Ты забудешь все только потому, что он приручил тебя и покормил мясом?

– Я этого не говорила.

– Хорошо, что ты этого не говорила, потому что наши судьбы связаны воедино. Я никогда не забуду, что ждет меня, даже если тебя заставят смириться с тем, что произошло с помощью пары старых платьев и мягкой пуховой перины. Я твоей крови, единственный мужчина в твоей семье, и я напоминаю тебе: ты не имеешь права позволять кому бы то ни было прикасаться к тебе без моего разрешения.

Черная ярость овладела Джоан. Ее взбесил не столько его тон, столько то, как он отзывался о Ризе.

– Как ты смеешь говорить о своих правах на меня? Как ты смеешь обвинять меня в том, что я продалась? Я испытала не меньше унижений, чем ты. Если я решилась на время забыть об этом, воспользовавшись тем, что мне дарят доброту и любовь, ты не вправе ни останавливать, ни мешать мне, да тебе это и не удастся.

– Меня тревожит не то, что ты можешь ненадолго забыться, сестра, а то, что забудешь все навсегда. Нищета мастерской не смогла тебя сломить, но покой и беззаботность этой жизни могут, – он встал. – Я слишком долго предоставлял вести все дела тебе. Кажется, настала пора возглавить наше сражение. Нельзя и впредь зависеть от воли ветреной женщины.

– Ветреной?! Никакие невзгоды не могли сломать меня. Три года я надрывалась, чтобы осуществить все то, что я задумала, и защитить твою честь.

– Меня волнует не моя честь, а твоя. Он заставляет тебя забыть, кто ты и откуда. Ты пала так низко, что это кажется тебе спасением.

– Неправда!

– Это написано у тебя на лице.

Он протопал через зал, и его туфли застучали по лестнице. Через минуту он вернулся с луком и стрелами в руках и пошел в конюшню за мишенью.

Следующие два часа, пока она замешивала тесто и варила суп на ужин, он пускал стрелу за стрелой. Их свист сливался в тошнотворную мелодию, песню его негодования, его презрения к ней.

Джоан остановилась и посмотрела на него сквозь открытую дверь. Как он высок, как широк в плечах! А ведь раньше она этого не замечала. Он уже мужчина, а не неуклюжий юнец. Без устали, без передышки, он вставлял стрелу за стрелой, натягивал и отпускал тетиву.

Как давно это случилось? Недавно, подумала она, только он не поверял ей своих решений, созревших в глубине сердца, решений, к которым его подтолкнули воспоминания, терзавшие его душу. Он старался отогнать их, так же как и она, но прошлой ночью почему-то не сумел. В тот тяжелый для него час он расстался со своим детством и вступил на путь возмужания, а ее не было рядом, чтобы поддержать и утешить его.

Наконец пение стрел прекратилось. Марк отнес мишень в конюшню, а сам с луком в руках зашел в кухню и стоял за ее спиной, пока она помешивала суп.

– Сколько у тебя денег? – спросил резко.

– Их не хватит.

– Сколько? – на этот раз он не спрашивал, а требовал ответа.

– Чуть больше двух фунтов.

– Дай мне один.

Она повернулась, уперев руки в бока.

– Нет. Я заработала их, и они будут у меня до тех пор, пока я не решу, что пришло время распорядиться ими так, как надо.

– Что-то ты не особенно спешишь.

С этим она не могла спорить: потраченные впустую годы доказывали его правоту.

– Что ты хочешь делать с этими деньгами?

– Я собираюсь купить меч. Думаю, мне за эти деньги удастся раздобыть какой-нибудь, пусть и старый, меч.

– Ты не знаешь…

– Я знаю основные приемы, а имея собственный меч, смогу их отрабатывать. Я буду совершенствовать свои умения, в ближайшем будущем нам это понадобится. Так что дай мне денег, Джоан, время настало. Хотя на самом деле оно настало уже давно.

Она хотела отговорить его, но слишком ясно видела, что это ни к чему не приведет – он уже все решил. Пока он был мальчиком, он должен был слушать свою сестру, но теперь он вырос, он уже мужчина.

Джоан пошарила за поленницей и извлекла оттуда свой маленький кошелек, где прятала драгоценные монеты. Она попыталась скрыть сжимающую сердце тревогу, но голос выдал ее.

– Пообещай мне, что не будешь поступать безрассудно, пообещай, что не будешь ничего предпринимать, пока не научишься…

– Риз знает о нас? – он взял монеты.

– Нет.

– Думаю, ты говоришь правду. Его внимание льстило тебе, и ты знала: если он узнает обо всем, его интерес остынет.

– Не поэтому.

– Тогда почему? Ты не доверяешь ему? Ты провела ночь в постели с мужчиной, в котором сомневаешься?

Неужели это так? Джоан заглянула в глубь своего сердца и поняла, что больше не сомневается в Ризе. Он не предаст и не причинит ей боли ради выгоды или безопасности.

Однако это означало, что теперь она подвергает его опасности вместо того, чтобы оградить от нее.

– Не говори ему, – попросил Марк. – Если он ничего не будет знать, это позволит нам оставаться здесь еще некоторое время, и у меня появится возможность многому научиться.

– Тебе понадобятся годы, чтобы набраться мастерства для поединка с Ги.

– Сколько бы времени у меня ни было, мне его хватит.

Тревога испуганной птицей колотилась в ее груди: своим безрассудством он убьет себя, а она не вынесет, если потеряет и его.

– Ты должен поклясться, что не будешь ничего предпринимать, не сказав мне об этом, – сказала Джоан. – Тренируйся, но не позволяй своей горячности толкнуть тебя к опрометчивому поступку. Я ничего не скажу Ризу, мы останемся, и ты сможешь упражняться. Поклянись, что выполнишь мою просьбу.

Он помолчал, затем пожал плечами.

– Хорошо, я поговорю с тобой, прежде чем отправиться на встречу с ним.

Может быть, завтра он немного поостынет? Может быть, пройдут годы, прежде чем он решит, что готов, и у нее хватит времени, чтобы заработать денег и нанять вместо него опытного воина, победителя рыцарского турнира?

Глава 17

Лошадь по-прежнему доставляла ей хлопоты. Даже при том что Святой Георг стоял подле нее, а не сидел верхом, корпус животного был слишком тяжел для его глиняных ног.

Не зная, как исправить положение, Джоан тяжело вздохнула. Риз выглянул из-за поднятой вертикально статуи Святой Урсулы.

– С камнем еще труднее. Прислони его к лошади и соедини их в одно целое, как делают каменщики. Это поможет удерживать вес.

Она посмотрела на фигурки – да, это должно сработать. Риз вернулся к своей работе, и его лицо снова скрылось за фигурой святой.

– И больше округли кобыле зад. Ты не привыкла лепить животных, а их нельзя спрятать за складками одежды. Сходи на конюшню и посмотри, как выглядит лошадь. Твоя от этого станет только лучше.

Он был прав. Если с первого взгляда лошадь казалась вполне сносной, то при более детальном рассмотрении отдельные ее части не совсем естественными.

Теперь, когда она задумалась об этом, ноги Святого Георга показались ей неуклюжими. Так как он был в доспехах, она не могла спрятать их, скрыть в складках одежды. Джоан улыбнулась сама себе. Ей придется получше присмотреться к ногам Риза, когда на них не будет одежды.

А пока она решила поработать над теми деталями, которые не нуждались в дополнительном уточнении. Постепенно темнело, но ей хотелось, чтобы этот день длился вечно. Как мирно они работали вместе в саду в это воскресенье! Марк ушел на речку с друзьями, и они с Ризом провели так весь день: он вырезал статую на одном конце верстака, а она лепила свою на другом. Ее творчество приобрело удивительную глубину с тех пор, как она стала заниматься им рядом с тем, кто понимал ее проблемы и при случае мог дать дельный совет.

Мы постигаем не разум, а душу. Да, именно это родство душ связывало их, даже в постели. Физическое наслаждение продолжало удивлять ее, но абсолютное единение она испытывала, когда Риз обнимал ее. Их тела могли не соединяться, но на более глубоком уровне их души уже давно слились воедино. Сегодня, увлеченные процессом творчества, создавая свой мир из мертвого материала, они продолжали постигать глубины тайн мироздания. Их души слились воедино и никогда уже не разделятся снова.

Ветерок принес прохладу, предупреждавшую, что лето подходит к концу. Цветы на клумбе у стены радовали богатством красок, они предприняли последнюю попытку остаться в вечности, выбросив семена. Дни становились все короче. Таких дней, как сегодняшний, осталось немного.

Джоан отставила статую в сторону и наклонилась, чтобы достать еще глины из кадки. Шлепнула ее на доску и принялась месить.

Риз отложил свои инструменты и, подойдя и перекинув ногу, сел на лавку у нее за спиной. Протянув руки и таким образом заключив ее в объятия, он принялся помогать ей, передавая свою силу глине. Его пальцы сжимали сопротивляющуюся массу рядом с ее пальцами, плавно скользили и касались их, восхитительно и чувственно. Сильные загорелые кисти рук Риза зачаровывали ее. От ощущения тепла за спиной вниз по ее телу пробежала острая дрожь.

– Я подумывал о том, чтобы делать плитку в мастерской Джорджа, – сказал он, наклонившись, чтобы запечатлеть на ее шее легкий поцелуй.

Джоан удивленно изогнулась, чтобы посмотреть на него.

– Не делай глупостей. Ты знаешь, что она будет плоха.

– Мне кажется, она будет довольно хороша.

– Джордж пьяный дурак. Он, если сможет, постарается подсунуть негодный товар. Один плохой обжиг – и испорченная плитка перекочует во все повозки.

– Джордж дурак, а ты нет. Я подумал, что, наверное, тебе следует управлять мастерской, пока будут делать эту плитку.

Счастливая безмятежность тут же испарилась, словно сон, отлетевший при пробуждении. Все внутри у нее похолодело. Джоан снова сосредоточилась на глине.

– Ты вернул Джорджу мой договор, и теперь я должна делать эту плитку?

– Что за глупости!

– Не такие уж и глупости, если ты надеешься, что я буду управлять мастерской.

– Я не надеюсь – просто спросил. Вчера я купил его мастерскую. С твоим уходом она перестала приносить доход, и Джордж был рад от нее избавиться.

– Ты купил плиточную мастерскую? Теперь ты ее хозяин? – она перекинула ногу через скамейку и встала, чтобы видеть его.

– Да. Единственная трудность в том, что у меня нет ни времени, ни умения, она станет мне обузой. А у тебя все это есть.

Ее сердце забилось быстрее. Если Ризу принадлежит мастерская, ему принадлежит и печь.

Риз сосредоточился на глине, словно не понимал, что только что предложил ей решение многих ее проблем, путь к осуществлению всех ее мечтаний и планов.

– Ты займешься этим?

– Конечно. Могу я обжигать там мои статуэтки?

– Ты можешь их обжигать, покрывать глазурью и брать столько глины, сколько тебе понадобится.

Джоан с трудом сдерживала радость.

– Я прослежу, чтобы ты привез королю плитку ничем не хуже испанской. Я сама покрою глазурью каждую, если в этом возникнет необходимость. Я дождусь, пока все будет готово, и лишь тогда понесу свой собственный товар на рынок.

– Мне кажется, ты можешь выкроить несколько дней до начала изготовления королевского заказа.

Она бросилась ему на шею.

– Не могу поверить, что ты сделал это. Печь! Я смогу лепить статуэтки всю зиму, обжигать их и продавать. И я непременно сделаю так, что мастерская будет приносить доход. Товар будет первоклассным, так что ты сможешь запросить высокую цену. У тебя будет прибыль, обещаю тебе.

Риз обвил ее руками, развернув к себе лицом. Притянув ее к себе на колени, он раздвинул ее ноги так, что они обхватили его бедра.

– Так же, как и у тебя: мы партнеры. Мастерская может быть моей, но умение – твое. Ты будешь получать свою половину, сколько бы ни было дохода.

Джоан с удивлением вглядывалась в его лицо. Понимает ли он, что делает? Она знала, какой доход приносила мастерская в лучшие времена, и половина от этого будет составлять почти всю сумму, что ей необходима. Следующим летом она будет близка к своей цели. И уйдет от него.

Налетевшая печаль омрачила ее радость. Она прижалась к нему плотнее, отгоняя грусть. Джоан крепко обнимала его и говорила себе, что должна быть благодарна за то, что он не понимает, что только что сделал первый шаг к их расставанию.

Его губы прижались к ее волосам. Она откинула голову, заглянула в его глаза и убедилась: он все понимает, он просто не верит, что, когда придет время, она в самом деле уйдет.

И в это мгновение она осознала, что она действительно не захочет уходить. Это означало покинуть лучшего друга, который у нее когда-либо был, и утратить самую тесную связь с мужчиной, которая когда-либо была в ее жизни. С ее уходом какой-то части ее существа уже не будет. Как только она вновь соединит осколки своей прежней жизни, появятся новые дыры, которые никогда уже нельзя будет заполнить.

Джоан предугадывала боль, которую испытает в тот день. Ее прошлое, ее семья и ее брат настойчиво требовали, чтобы она ушла. Когда-то она поклялась памятью отца, что никогда не забудет нанесенной обиды. На карту поставлено больше, чем ее покой и счастье, которое она нашла в этом саду, с этим мужчиной.

Его руки сжались, и он приподнял ее для поцелуя. Не того нежного поцелуя, с которого он обычно начинал, не осторожного, а лихорадочного и глубокого. Страсть разгоралась в ней, смешиваясь с чувством тоски, пока ее не переполнило обжигающе острое желание. Он целовал ее так, словно видел в ее глазах будущее и отчаянно стремился поспорить с ним. Как она хотела, чтобы он выиграл в этом споре!

Риз встал и, не меняя положения, отнес Джоан к кусту боярышника, сел на скамью. Она по-прежнему обвивала его ногами.

Он стянул сорочку с ее плеч и спустил до бедер, так что она собралась плотными складками вокруг талии, практически ничего не прикрывая. Его поцелуи прекратились, но страсть не остыла. Он отклонял ее назад, пока плечи не коснулись края стола, а обнаженное тело не стало похожим на одну из его статуй, лежащую на наклонной поверхности.

Его руки блуждали по ее телу. Он был творцом, а она его глиной. Он ласкал и гладил ее, передвигаясь кругами, невероятно сосредоточенно следя за своими руками. Ее собственные руки могли дотянуться лишь до его предплечий, и она отчаянно ухватилась за них, в то время как чувства, пробужденные его страстными ласками, поглотили ее сознание.

– Ты всегда начинаешь с того, что удерживаешь меня так, словно не знаешь, хочешь ли ты этого, Джоан, даже если и хочешь, – он ласкал ее грудь до тех пор, пока она не изогнулась от страстного желания. – Ты цепляешься за меня так, словно боишься того, что тебя ждет, так же сильно, как и хочешь испытать.

Наслаждение лишило ее сил, чтобы ответить ему.

– Ты все еще боишься своей страсти? Что ты так боишься потерять, когда отдашься ей? Прошлое, к которому не стоит возвращаться?

Его руки соскользнули к ее рукам и разжали пальцы. Он развел ее ладони в стороны, так что руки раскинулись на столе, поддерживая приподнятые плечи.

– Я хочу, чтобы сегодня ничто не сдерживало твою страсть, даже объятия.

Его пылкий взгляд повторил путь, проложенный его руками вниз к ее бедрам и талии. Он слегка приподнял ее, чтобы сжать ягодицы в ладонях и бесстыдно следил за ритмом ее тела.

Риз заглянул в ее глаза, и понял, что должен сделать. Поэтому она не удивилась, когда он встал и опрокинул ее на стол, так что она легла на него, обнаженная, обдуваемая легким ветерком, словно лакомое любовное яство. Он встал над ней, и его мозолистые ладони своими волшебными прикосновениями превратили ее страсть в безумное исступление.

Он поднял ее ноги и, согнув их в коленях, положил ступни себе на плечи. Удерживая ее ягодицы в своих ладонях, он приподнял бедра, словно священную чашу, и склонился над ней.

На мгновение она испугалась, что наслаждение исчезнет, но оно не исчезало. Доверие помогло ей сделать этот новый шаг, получить эту необыкновенную свободу. Его торжество помогло ей достичь удивительного состояния эйфории. Ничего не существовало, кроме пытки наслаждения, расплывчатых пятен листьев, неба и света над головой.

Напряжение нарастало, пока все, кроме ее желания, не утратило значения. Ее тело взмолилось, а затем будто вдалеке она услышала свой голос. Он опустил ее бедра и провел рукой, лаская то место, где его поцелуи пробудили пульсирующую чувственность. Она опустила взгляд на свое распластанное обнаженное тело и увидела, что он смотрит ей в глаза, одновременно доводя ее до взрыва эмоций, до чувства полного, безусловного освобождения.

Накатившая волна восторга повергла Джоан в экстаз пресыщения. Он снова усадил ее на скамью так же, как она сидела прежде, обхватив его ногами. Она ощущала его запах, силу его рук и плеч, упав от слабости в его объятия.

Его тихий голос прошептал ей на ухо.

– В следующий раз, когда это произойдет, я хочу быть внутри тебя.

– Наверное, я скоро смогу, я хочу этого.

Он поцеловал ее в висок.

– Наверное, сейчас тебе мешает не прошлое, а будущее. Я хочу, чтобы ты подумала об этом. Свое будущее ты хочешь посвятить мести за то, что произошло в прошлом. Может быть, живя ради того, что ты должна сделать в будущем, ты не позволяешь себе жить настоящим?

Она подумает об этом. Подумает, но не сейчас. Она не хотела тревожиться об этом. Ей нужно было только обнимать его, наслаждаясь тем сладостным восторгом, который он подарил ей.

Так спокойно. Если бы она осталась здесь навсегда, она была бы счастлива. Возможно, настанет такой день, когда она перестанет думать о том, что было потеряно, потому что найдет утешение в том, что обретает.

Может быть, ей следует отказаться от своих обязательств. Она смирится с тем, что произошло. Она сможет стать новой Джоан в новой жизни и новом мире. Эта мысль понравилась ей больше, чем она ожидала.

Какой-то слабый звук вторгся в ее безоблачное счастье. Она повернула голову и окинула взглядом сад. Через калитку вошел Марк, нагнулся и спрятал что-то в зарослях высоких цветов у стены.

Меч! Марк не ходил на речку. Сегодня она обнаружила пропажу еще одного шиллинга и решила, что он взял его, чтобы заплатить за обучение. Так вот как он провел воскресный день – с мечом в руках, готовясь мстить.

Он прошел мимо них, направляясь к дому, но не заметил их тел, переплетенных в тени дерева.

Джоан попыталась снова погрузиться в то состояние умиротворенности, которое только что познала. Но ее попытки вернуть его оказались тщетными.

Она повернула голову туда, откуда был виден верстак с огромной каменной статуей в центре и ее маленькой глиняной скульптурой на другом конце. Несмотря на разницу в их размерах, они уравновешивали друг друга на этой длинной доске и создавали приятную гармонию. Совершенный замысел.

Она постаралась запечатлеть в своей памяти их очертания, близость Риза и стук его сердца. Она хотела навсегда запомнить этот день.

Глава 18

Статуэтки Джоан выстроились величавой процессией на высоком столе, который сделал для нее Риз. На рынке каждый, кто проходил мимо, не мог не заметить их.

Дама, купившая фигурку Святого Георга, вернулась вместе со своей подругой, чтобы посмотреть на статуэтку Святого Себастьяна. Он привлекал всеобщее внимание. Одетый в одну лишь набедренную повязку, привязанный к дереву, он поднял глаза к небу, ожидая смерти. Стрелы, вонзившиеся в его тело, не ослабили его духа и его веры.

Женщина рассматривала обнаженный торс с большим знанием дела. На самом деле Джоан не хотела продавать эту статуэтку и поэтому запросила за нее два шиллинга в надежде обескуражить покупательницу, но из этого ничего не вышло. В ту же секунду, без торга, монеты оказались в ее руках.

Джоан жалко было расставаться со своим детищем. Она прилежно следовала советам Риза об изучении форм тела при лепке этой копии. В результате торс, лицо и ноги Святого Себастьяна оказались очень схожими с торсом, лицом и ногами вполне реального человека.

Она провожала взглядом женщину, уносившую статуэтку, и ее сердце стучало при мысли о человеке, который послужил моделью для этого изделия. Если бы Риз не дал ей ничего, кроме совершенствования ее мастерства, она все равно была бы благодарна ему. Но он дал ей гораздо больше.

Теперь большую часть дня Джоан проводила, управляясь в плиточной мастерской. Там все гудело от работы, как при жизни Николаса. Королевский заказ на плитку заставлял всех рабочих, и особенно ее, напряженно трудиться. И все-таки каждый день она умудрялась выкроить часок-другой, чтобы заняться лепкой своих святых. Работа в мастерской была тяжелой и утомительной, но Джоан никогда прежде не испытывала такого удовлетворения от своего труда. А дома ее ждали маленькие радости – беседа с Ризом за ужином и, наконец, истинное блаженство – засыпать в его объятиях.

Ее сладкие грезы увели ее далеко-далеко. Она невидящим взглядом смотрела на ряд своих святых, а сама думала о пуховой перине и о том, что на ней происходило; о том, что она навсегда рассталась со своими отвратительными переживаниями из прошлого.

Она спокойно приняла решение. Она уже готова пойти до конца. Она позволит их союзу длиться столько, сколько получится. Она забудет все – ненадолго, пока может не помнить – и позднее, гораздо позднее, вспомнит обо всем, когда должна будет вспомнить.

Она не увидела, как подошел новый покупатель. Она не замечала его до тех пор, пока он не встал возле ее прилавка. Даже тогда она не подняла глаз и не поприветствовала его, а позволила себе насладиться теплом своего решения, согревшего ее кровь. Она пожалела, что Риза нет сейчас дома. Если бы он был там, она бы собрала свои поделки и бросилась домой. Она бы даже могла раздать их просто так, если бы это ускорило ее встречу с ним.

Риз скоро придет за ней, придет, чтобы забрать ее. Они снова вместе посетят королевские покои и еще раз осмотрят пол. Внезапно ей во что бы то ни стало захотелось увидеть его.

Мужчина не двигался с места. Похоже, этот покупатель особенно назойлив. Все еще не замечая его, поглощенная своим радостным решением, она не поднимала головы и видела лишь отдельные фрагменты его наряда: превосходные сапоги… дорогое зеленое котте длиной до колен… строгая линия хорошего меча.

Неуловимый пряный запах…

Чувство опасности проснулось в ней, взревело в ушах, оглушило и отрезвило. Она хорошо помнила этот экзотический, опасный запах. От этого запаха волосы у нее на голове встали дыбом.

Она застыла, не в силах поднять глаз. Ужас парализовал ее, блаженное счастье рассеялось вмиг, сдерживая просившийся наружу пронзительный крик. Нет, только не это! Она продолжала смотреть на своих святых, моля о том, чтобы ее догадка оказалась ошибочной.

Рука потянулась к ней. Палец украшало кольцо, которое она не однажды видела раньше.

Ее сердце упало и разбилось, и она с чудовищной очевидностью осознала, что ее счастье только что было уничтожено.

Она отшатнулась от прикосновения к своему подбородку, но это не остановило его. Он заставил ее поднять голову, и она увидела ненавистное лицо.

– Почему ты ведешь себя, словно перед тобой приведение? – улыбнулся он. – В конце концов, кажется, это ты должна быть мертва.

На одну минуту она пожалела, что это не так. На одно мгновение она пожалела, что не утопилась в том озере три года назад.

Он наклонил голову, изучая ее лицо, так же, как покупатели изучали ее статуэтки.

– По-прежнему прекрасна. И гораздо умнее, чем я мог предположить.

Она не шелохнулась. Она никогда не позволяла ему почувствовать, как она его боится, и сейчас не позволит, несмотря на то что ужас объял все ее существо, оглушил, словно нескончаемый, пронзительный свист.

Ги Лейтон был воплощением дьявола с ангельским лицом. Он был красив почти божественной красотой: золотые волосы, фиалковые глаза и совершенное, точеное лицо, которое казалось мальчишеским, когда он был спокоен. Но она видела язычки адского пламени в этих глазах, она знала, что он получал наслаждение, сея боль и смерть. При такой уродливой душе его физическая красота поражала еще сильнее, как насилие над самой природой.

Еще тогда она сразу же поняла, как черна его душа, а он почувствовал, что она знает об этом. Это приводило его в восторг, тешило тщеславие, заставляло быть с ней изощренно жестоким.

Какой-то человек подошел к ее прилавку, привлеченный необычным товаром. Ги тут же одарил его ядовитой улыбкой, мужчина моментально ретировался.

Он все еще держал ее за подбородок и, похоже, не собирался отпускать. Он просто обошел стол и потащил ее к стене собора, ведя ее за собой, словно животное.

Он втиснул ее в тень, прижав к каменной стене и закрыв ее тело своим. Упершись рукой в стену над головой, он внимательно изучал ее лицо.

– Я искал тебя, Джоан. Всю неделю я провел на рынках в поисках прелестной белокурой горшечницы.

– Откуда ты знал, где меня искать?

– Ко мне пришел один человек. Он проходил через этот город, возвращаясь из странствий, и увидел тебя на рынке. Так как он слышал о твоей гибели, то не мог поверить своим глазам, сомневался, что это действительно ты, но я-то поверил. Я сразу понял, что ты обманула меня, ты вовсе не утонула, переходя ту реку, – он погладил ее по щеке, вызвав у нее приступ дикого отвращения. – Меня рассердило, что ты посмела сбежать после всего того, что мы пережили вместе, после того, как я подвергался из-за тебя опасности. Ты просто неблагодарная сучка, Джоан.

Последнюю фразу он произнес раздраженным тоном. Он говорил как любовник, которому наставили рога, вел себя так, словно она отказалась от чего-то прекрасного. Может быть, он действительно так думал. Мир существовал для него только таким, каким он его видел.

– Слишком Неблагодарная, чтобы удостоиться твоего внимания. Все считают меня мертвой, и, как видишь, это почти так и есть. Оставь мне мою ничтожную жизнь, и пусть все считают, что мои кости покоятся на дне реки.

Ее доводы забавляли его.

– Все не так-то просто.

Нет, все было совсем непросто. Он пришел сюда не только для того, чтобы найти ее.

– Твой брат, полагаю, тоже жив.

Он задал свой вопрос как будто между прочим, но она увидела живой интерес в его глазах. И что-то еще. То, чего она никогда не видела прежде, – страх.

– К сожалению, нет, река поглотила его. Я тоже чуть не погибла. Я ухватилась за ветку, но…

– Вы переходили реку не там, где мы нашли вашу одежду, вынесенную на берег. Это была хитрость, и твое полное жизни тело – верное тому доказательство.

– Да, но он погиб, клянусь тебе.

– Тот человек сказал, что позже видел с тобой светловолосого юношу возраста Марка и высокого темноволосого мужчину.

Новый укол страха, на этот раз за Риза.

– Я почти незнакома с тем мужчиной, так, случайный покупатель. Тот мальчик был его родственником, а не моим братом. Я их совсем не знаю, а в тот день, когда меня видел твой приятель, просто болтали, чтобы скрасить досуг. На рынке так все делают.

Он обхватил ее лицо рукой и держал так, пристально изучая. От его хватки болели скулы, но она не подавала вида, что ей больно.

– Ты лжешь. Ты никогда не умела лгать, и за эти три года так и не научилась. Он жив, так же как и ты. Вот в этом-то вся загвоздка, Джоан. Я сказал моему хозяину, что вы оба мертвы. Мне будет очень неудобно, если придется объяснять, что вышла ошибка.

– Так не объясняй.

Он прислонился к стене, так что его тело совсем придавило ее. Его рука отпустила лицо и скользнула ниже, лаская шею и плечи. Она терпела, чтобы хоть такой ценой выиграть время для Марка, для себя и для Риза, но все ее существо сжималось от отвращения.

– Я скучал по тебе. Кажется, я даже огорчился, когда получил известие о твоей смерти.

– Сомневаюсь, чтобы ты скучал по мне. Уверена, твоя постель не пустовала ни дня.

– Это не одно и то же. Ты бросала мне вызов. Обладание тобой дарило мне восхитительное чувство. Не думаю, что взятие крепости может сравниться с этим.

– Вздор. Когда ты берешь крепость, то можешь предать воинов мечу.

– А когда я брал тебя, то заставлял испытать удовольствие даже против твоей воли. Уверен, ты не забыла этого.

Она подавила приступ подкатившей к горлу тошноты и закрыла глаза, чтобы не видеть его, затаила дыхание, чтобы не вдыхать этот пряный запах. Она хотела, чтобы он исчез, растворился, и этот день начался заново. Джоан молила, чтобы, когда она откроет глаза, ее обнимала пуховая перина Риза, а весь этот ужас оказался всего лишь ночным кошмаром.

Пальцы Ги блуждали по ее лицу, очерчивая нос, подбородок, губы.

– Наверное, мне не стоит ничего объяснять моему хозяину. Может быть, мы сможем заключить заново нашу прежнюю сделку.

Никто никогда не понимал меня так, как ты. Мне недоставало твоего присутствия.

Она изумленно взглянула на него и увидела, что отчасти это было правдой. Не от физического наслаждения, – нет, его он мог получить с любой другой женщиной – его извращенное честолюбие получало удовольствие от ее ненависти. Она притягивала его, как нормальных людей притягивает любовь. В нем все было вывернуто наизнанку, все изуродовано, поставлено с ног на голову. Его любовь к ней подпитывалась ее ненавистью, подобно тому, как других мужчин пленяет влюбленность дамы их сердца.

Он был прав: она очень хорошо его понимала. Даже лучше, чем он думал. Он мог снова преложить ей сделку, но теперь он не станет соблюдать условия, как в прошлый раз. Реально она никогда не могла защитить своего брата. Своими действиями она просто оттягивала момент его смерти. Цепь случайностей, которые почти требовали смерти Марка, заставила ее посмотреть правде в глаза. Последней ступенью ее унижения стало осознание того, что она продалась ни за что.

Она вспомнила тот момент, когда окончательно решилась на это. Прижатая к стене собора, снова ощутила безысходное отчаяние. Но это черное мгновение не сломило ее, наоборот, дало жизнь ярости и силе, и теперь в ее крови снова полыхал огонь.

Она однажды победила этого человека – перехитрила его. Она сможет сделать это снова. Она не даст страху сломить ее, не будет его жертвой.

Он пересек все королевство из-за них с Марком. Сейчас он был один, рыскал по рынкам без свиты. Ему приказали убедиться, что Марк мертв, так же мертв, как его отец и все остальные мужчины и подростки, защищавшие ту башню, но он сам приехал искать ее, потому что боялся: вдруг Мортимер узнает, что ему не удалось уничтожить всех свидетелей той резни. А это значит, что только он знает о том, что они с братом живы.

Она должна задержать его. Ей нужно время, чтобы найти Марка и бежать из Лондона.

– Ты предлагаешь те же условия? Мой брат будет в безопасности? – все ее существо восставало против этих слов. Она еле выдавила их из себя.

– Я буду покрывать его как всегда. Это всего лишь маленький обман моего хозяина, но ты того стоишь.

Ги Лейтон говорил искренне и при этом лгал безнаказанно. Он верил в то, что говорил в данный момент, но с легкостью отказывался от своих обещаний, если они оказывались неудобными. Это пугало в нем Джоан больше всего. У него просто не было совести, никакого понятия о том, что дурно.

Он взял ее за руку.

– Пойдем со мной. Я живу во дворце, но о тебе там никто не узнает. Ты сможешь показать, как благодарна мне, прежде чем мы найдем твоего братца.

Она еле сдержалась, чтобы не плюнуть ему в лицо. С трудом скрывая отвращение в голосе и отгоняя ожившие воспоминания, ответила:

– Даже не думай, что сможешь в своих покоях в Вестминстере принять нас с Марком. Там мы будем в опасности.

– Совсем ненадолго. Через два дня я уезжаю.

– Тогда я приду к тебе через два дня. Я не стану твоей до тех пор, пока мой брат не окажется в безопасности далеко отсюда, пока я не буду уверена, что ты выполняешь свою часть уговора.

– Ты пойдешь сейчас и скажешь мне, где найти Марка.

– Нет. Все будет по-моему, или я умру, прежде чем ты узнаешь, где его найти. Я умру, прежде чем позволю тебе узнать о том доме.

– За эти три года ты стала строптивой, а жизнь в нищете сделала твой язычок слишком острым. Мне гораздо больше нравилось, когда ты была застенчивой и покорной.

– Я больше не девочка. Если тебе нужно это – поищи себе другую. Ги внимательно посмотрел на нее, словно на послушную лошадь, которая вдруг проявила свой норов.

– Нет, думаю, ты мне понравишься и такой, Будет интересно выпустить твою ненависть на волю. Встретимся возле церкви Темпля в девять и сразу же двинемся в путь.

– Ты должен быть один и с полным снаряжением для дороги.

– Я приехал сюда не один, и мои люди должны вернуться вместе со мной, но тебе их опасаться не стоит. И ты, и твой брат будете под моей защитой, как и прежде.

Наконец он отпустил ее. Она с облегчением вздохнула, как только он убрал от нее свои руки.

Его взгляд встретился с ее глазами, и в этих фиалковых глазах промелькнуло слишком многое: болезненные узы прошлого и то, что ожидало в будущем. В них сверкнуло и еще что-то. Слабое пламя ярости? Подозрение или ревность? Она знала, что случится, если эти крошечные искры найдут себе пищу.

– Тот темноволосый мужчина, которого видели с тобой на базаре. Как его звали?

Ее сердце бешено заколотилось. Она прижала ладони к холодному камню за спиной, чтобы успокоиться.

– Не знаю. Мы с ним были едва знакомы.

– Надеюсь, ты говоришь правду. Хочется верить, что он не присвоил себе то, что по праву принадлежит мне.

– Нет. Ты убил меня для других мужчин.

Его честолюбие было удовлетворено ее словами. Она сомневалась, что он понимает, что означали для нее эти слова, как глубоко было ее бесчестье.

Ги снова шагнул ближе и взял ее лицо руками.

– Не вздумай обмануть меня, Джоан. Твое бегство и предательство расстроили меня, в следующий раз я не буду столь великодушным. Постарайся быть у Темпля, как мы условились, иначе я найду твоего братца и прикончу его, как собаку. Где бы ты ни пряталась, я отыщу тебя и накажу того, кто вздумает тебе помогать.

Она знала, что так и будет, но еще она знала, что такая же участь ждет их, если они с братом придут. Как только она приведет Марка к Темплю, его тут же убьют, а после недолгого ада в постели Ги и ее тоже, потому что она знает слишком многое. Если он узнает о Ризе… Господи, если он узнает о Ризе…

Да, она очень хорошо его понимала, но не могла ничего ему противопоставить.

Он насильно поцеловал ее, и она еле сдержала спазм в горле. На прощанье он склонился в изысканном поклоне.

– Через два дня, прелестная Джоан. Смотри же, будь у Темпля.

Джоан привалилась к стене, и безысходное отчаяние нахлынуло на нее. Она закрыла глаза и спиной прижалась к холодному камню. Какой-то каменщик вытесал и поставил здесь эти глыбы, и они выстоят века, пока какой-нибудь другой каменщик не снесет их.

Как ей хотелось, чтобы жизнь была такой же прочной и надежной. Кажется, ее собственная жизнь была построена из песка. Зловещие ураганы с ревом проносились над ней, сдувая хрупкие постройки ее счастья прежде, чем ей удавалось превратить их в свой дом.

Она не боролась с разочарованием, не пыталась сдержать слезы, струившиеся по ее щекам. Оплакивание того, что она только что потеряла, не лишит ее мужества. В тот момент, когда все в ней сжалось от горя, она чувствовала, что другие эмоции ждут своей очереди. Гнев, смелость и отчаянная решимость застыли на краю ее печали. Она могла себе позволить на несколько мгновений отдаться горю, прежде чем вооружиться этим суровым оружием и выступить на защиту мужчины, которого она любит.

Мучительная боль затопила ее, словно темное, бездонное море. Но эта боль казалась даже приятной по сравнению с тем, что за ней последует. Должно быть, она простояла целый час, прислонившись к собору, так бесконечно было ее погружение. Наконец она заставила себя всплыть на поверхность, к ожидающему ее солнечному свету и реальности.

Она открыла глаза и сразу же встретила напряженный вопросительный мужской взгляд. Ее сердце дрогнуло. Держа поводья лошади в руке и закрывая от нее рынок своей повозкой, возле ее стола стоял Риз.

Прочитав сомнение в его глазах, она поняла, что прошел не час, а всего несколько минут. Он был здесь, когда Ги разговаривал с ней, и все видел. Он видел, как Ги прикасался к ней, целовал, и теперь Риз решал, что же ему обо всем этом думать.

Когда он повернулся, чтобы увидеть удаляющуюся фигуру золотоволосого рыцаря в зеленом, в его взгляде вспыхнула безудержная ярость. Не сводя глаз со спины Ги, он нагнулся и привязал лошадь к столу, а затем большими шагами направился за человеком, который, как он решил, оскорбил ее.

Она бросилась за ним, зная, что бежит навстречу беде. Джоан надеялась, что сможет придумать такую ложь, которая не причинит ему боли и убережет всех их от беды, но теперь это стало невозможным. С другой стороны, она не могла позволить ему встретиться с Ги; как бы ни была задета ее честь, она не могла позволить Ги узнать, кто этот черноволосый мужчина с рынка.

Она схватила Риза за руку, заставляя остановиться.

– Не надо. Он рыцарь, и у него есть меч. Риз попытался оттолкнуть ее.

– Пусть достает свой меч, мне плевать на это. Она отчаянно цеплялась за него.

– Ты хочешь погибнуть из-за какой-то дурацкой храбрости?

– Ты так уверена, что я не смогу его победить? Я знаю, что делаю. Я не позволю никому подобным образом оскорблять тебя, и он скоро узнает об этом.

– Ты уверен, что то, что ты видел, было оскорблением?

– Он нагло хватал тебя!

– Разве ты видел, чтобы я кричала? Или сопротивлялась?

Риз окаменел. Он посмотрел на нее, и что-то новое зажглось в его глазах.

– Что ты сказала?

– Я сказала, что не позволю тебе драться с ним просто потому, что ты случайно увидел то, что не должен был увидеть.

Джоан с радостью предпочла бы десять раз умереть, чем видеть, как рушится его доверие. Она смотрела, как он пытается убедить себя в том, что неправильно ее понял, ослышался, что она не имела в виду того, что сказала. Острая тоска наполняла ее сердце, и она безмолвно молила его увидеть, что она лжет, пусть даже ценой этой веры станет его безопасность.

Они стояли, а вокруг них бурлила толпа, две неподвижные фигуры, обменивающиеся взглядами вместо слов. Риз ждал, когда она подаст знак, переубедит его, скажет, что он неправильно все понял, а она заставляла себя изображать равнодушие, хотя ей так хотелось броситься ему на шею, поведать ужасную, опасную правду.

Джоан терпела ради его спасения и спасения Марка. Она глубоко спрятала свои чувства и с каменным лицом наблюдала за тем, как разочарование медленно рвет его доверие на клочки.

Какой-то прохожий толкнул их. Риз шагнул назад и огляделся вокруг.

– Мы начинаем привлекать к себе внимание. Давай запакуем твой товар и поедем во дворец.

– Я не хочу ехать во дворец.

Там может быть Ги, ей не стоит так рисковать, особенно вместе с Ризом. И замерять полы больше не было никакого смысла, даже если Риз об этом еще не знает.

– Полы нужно поскорее закончить.

– Да, но не сегодня. Я хочу вернуться домой. Если у тебя есть дела в другом месте, я могу пойти пешком.

– Нет, мы вернемся вместе, и ты объяснишь все дома, – жестко сказал он, беря ее за руку и ведя к повозке и столу.

Он помог ей завернуть статуэтки и разобрать стол. Его проворные руки работали быстро, а красивое доброе лицо оставалось бесстрастным. За исключением глаз. Она видела в них все, и это так угнетало ее, что она опасалась, сможет ли довести задуманное до конца.

Молчаливая прогулка длилась достаточно долго, чтобы его разочарование превратилось в ярость. Джоан чувствовала, как меняется его настроение. Она почти слышала, как в мыслях он пришел к выводу, что все это время она просто дурачила его. Джоан чувствовала, как его душа уверенными, твердыми шагами отдаляется от нее.

Это разбило ее сердце. Ей так неимоверно хотелось выложить всю правду и избавить их обоих от мерзости, которая ожидала впереди. А вместо этого ей придется камень за камнем выстраивать преграду из лжи до тех пор, пока эта стена неправды не достигнет такой высоты, что сможет защитить его от опасности, неразрывно связанной с ней.

Только страх за него помог ей сохранить твердость и не изменить своего решения, только любовь к нему придала ей сил и не позволила выдать своих страданий. Лучше принести ему огорчение, чем смерть. Если она расскажет ему правду, если признается, кем на самом деле оказался рыцарь в зеленых доспехах, Риз ни за что не согласится с ее доводами, не поможет ей бежать. Он решит встретиться с этим дьяволом, и его добродетель почти наверняка потерпит поражение в борьбе с этим средоточием пороков.

Риз остался разгрузить повозку и отвести лошадь в конюшню, а она направилась к кухне, чтобы там дождаться его. Сидя возле окна, она пыталась придумать, как бы понадежней спрятать Марка, но ее разум отказывался находить решение. Голова Джоан раскалывалась, не в силах справиться с навалившейся на нее печалью, которая так рвалась наружу – ей страстно хотелось дать выход своей боли.

Риз неторопливо шел к ней через сад, но что-то в нем неуловимо изменилось, словно разочаровался в том, к чему вчера стремился всей душой. Он прошел мимо верстака, на котором стояла накрытая статуя, и остановился, бросив взгляд на куст боярышника. От этого она чуть не лишилась самообладания. Ее глаза заволокло туманом, и воспоминания, разрывавшие ее душу на куски, нахлынули на нее.

Забудь, пока можешь забыть, и вспомни, когда должна будешь вспомнить. Она собралась с силами и сдержала слезы – пришло время вспомнить.

Риз вошел и посмотрел на нее, и по этому взгляду она поняла: он все еще надеется, что она развеет его сомнения, скажет, что это было недоразумение. Несмотря на свой гнев и ее холодность, он все еще верил в нее.

Ей придется сказать ему то, за что он станет презирать ее.

– Кто это был?

– Рыцарь, которого зовут сэр Ги. Знаменитый победитель турнира. Он уже несколько раз приходил ко мне на рынок. Клянется, что влюблен в меня.

– На вид он совсем мальчишка, не старше двадцати двух лет.

– Часто именно в этом возрасте достигают ратного мастерства.

– Произошло что-то, отчего ты стала думать, будто тебе нужна его дружба? Что-то напугало тебя, и ты считаешь, что моей защиты будет недостаточно?

– Нет, он известен своим мастерством в вопросах владения мечом. Я говорила тебе, что ищу такого мужчину.

– Ты говорила мне, что собираешься расплатиться с ним деньгами, а то, что я видел, предполагает другую форму оплаты.

– На это могут уйти годы, да и сэру Ги, похоже, нужны от меня не деньги.

– Да, отнюдь не деньги, прелестная голубка. Это слишком очевидно, – он скрестил на груди руки, словно пытаясь сдержать ярость, рвущуюся из его тела. – Я не верю, что ты способна на такое. Не думаю, что ты решишься.

– Я тоже не думала, что так произойдет, но оказалось, что его внимание мне не противно. Кажется, теперь все изменилось.

Ей было больно и стыдно произносить эти слова. Она знала: они приведут его в бешенство. Так и вышло. В его глазах вспыхнул гнев, и она поняла, что он хочет ударить ее. Но он ни за что не поднимет на нее руку. И это она тоже знала.

– Рад был оказать тебе услугу, Джоан. Я просто счастлив, что ты сочла меня пригодным для того, чтобы в моих объятиях вновь стать женщиной. Я чувствую удовлетворение, ведь я помог тебе подготовиться к достижению главной цели твоей жизни.

В каком бы отчаянии она ни была, она не могла позволить свести все к этому.

– Именно поэтому я не спала с тобой.

– А я не прикасался к тебе, чтобы, будучи нетронутой, ты могла отдаться другому. Теперь я вижу, почему ты не могла решиться на это со мной. Если бы все пошло не так, как надо, ты не смогла бы заниматься этим с другим. Это расстроило твои планы, не правда ли?

Его слова, его резкие выпады, словно тысячи кинжалов, вонзались в ее сердце и резали его на куски. Чтобы не потерять самообладания, ей пришлось отвести глаза. Сердце разрывалось от этой пытки, а ведь час назад она была так счастлива! Джоан пыталась отделаться от всплывавших в ее мозгу мимолетных воспоминаний о солнечных мгновениях перед появлением Ги, когда она готова была решиться на это с Ризом. Сегодня, как только они вернулись бы в этот дом, она хотела отдаться ему.

Но сейчас они говорили в последний раз, и все, что она могла ему предложить, – это оскорбления и боль.

– На этот раз ты действительно хочешь продать себя. Ты это понимаешь, не так ли?

– Да.

Он отвел взгляд, стараясь не показать своего смятения… и отвращения.

– Вероятно, если бы я предложил помочь тебе реализовать план мести и пошел бы для этого на убийство, мы оба остались бы довольны, – ирония звучала в его голосе.

– Мне не нужна от тебя такая жертва.

– Нет? Тебе нужен профессиональный убийца, не так ли? Настолько пресытившийся, что может обменять чью-то смерть на удовольствие провести с тобой ночь? У тебя ничего не выйдет: благородный рыцарь не пойдет на такую сделку, а тому, кто согласится, нельзя верить.

– Этому, думаю, можно.

– Тому, к чему ты стремишься, не суждено произойти. Никто не осмелится выступить против человека Мортимера.

– Найдутся такие. Этот осмелится.

– Если и так, если он все-таки победит, что ты получишь? Свершится месть? И больше ничего. Ни владений твоего отца, ни твоей прежней жизни уже не вернуть. Твоего врага заменит кто-то другой, но для тебя все останется по-прежнему. Твой враг всего лишь доверенное лицо, а реальная власть принадлежит его хозяину, Мортимеру. Предмет твоих желаний – детская мечта. Девочка, бежавшая от ужасов войны, могла и не понимать несбыточности этой мечты, но ты уже женщина.

Его безжалостная логика задевала ее, его доводы грозили подорвать ее веру в себя. Своими словами он клеймил не только ее честность, бросал в лицо не только измену.

– Может, это и детская мечта, но она все эти годы придавала мне силы. Мой план мести был единственным, что поддерживало меня все эти три года. Может быть, это будет лишь миг радости, но я хочу испытать его, отомстив виновнику несчастий моей семьи, и этого мне будет довольно.

Его гнев внезапно улетучился. Он посмотрел на нее долгим, пронизывающим взглядом. Должно быть, он нашел то, что искал, потому что сдался.

Он направился к двери в сад.

– Прошлое поработило тебя сильнее, чем я предполагал. Иди, ищи своего рыцаря. Вижу, я выполнил свою миссию в твоей жизни. Предложи ему себя. Если так ты сможешь освободиться от этого, я готов молиться, чтобы он пошел с тобой на сделку. Я надеялся, что ты откажешься от мести, но теперь вижу, что ты никогда не отступишь.

Он уходил, уходил из ее жизни. Она встала и едва не бросилась, чтобы удержать его. Хотела закричать, что он не прав, что ее сердце больше не приковано к прошлому. Но это было бы ложью.

Она должна была объяснить ему все, прежде чем они расстанутся навсегда. Она хотела, чтобы он понял.

– Все, что грело меня эти долгие три года, – надежда добиться справедливости. Если бы я отказалась от нее, я бы отказалась от всего. И с чем бы я тогда осталась?

Он едва взглянул на нее, но в этой мимолетной встрече взглядов она увидела такое глубокое разочарование, что оно оглушило ее.

– Со мной. У тебя остался бы я.

И, больше не оглядываясь, он широкими шагами направился к садовой калитке. На этот раз он не остановился, чтобы взглянуть на куст боярышника.

Глава 19

Риз шел по городу как слепой, поддерживая огонь своей ярости воспоминаниями о том, как тот дворянин ласкал и целовал Джоан. Ее спокойное признание в том, что она собирается предложить свои услуги в обмен на услуги этого воина, звучало в его ушах, заглушая голос разума.

Он знал, что ведет себя словно неопытный мальчишка, и от этого ему было еще хуже. Он негодовал и злился оттого, что позволил ей стать настолько близкой, чтобы так глубоко задевать его. Кровь бешено бурлила в его жилах. Сыпля себе под нос проклятия, он шагал по улицам и переулкам, налетая на прохожих в надежде, что кто-нибудь из них толкнет его в ответ, и тогда он обязательно ввяжется в драку, потому что кулаки у него так и чесались.

Джоан считала его дураком, каким он и был. Она играла на его чувствах и давала ровно столько, сколько было необходимо для того, чтобы получить как можно больше взамен. С одной стороны, она не подпускала его к себе, а с другой – приманивала рыцарей и, словно торгаш, строила планы, как она продаст то, что, как она утверждала, не может предложить ему. Скорее всего, она лгала ему даже о том, что с ней случилось. Она была всего-навсего расчетливой, безжалостной, бессердечной шлюхой.

Бешеная обида нахлынула на него. Ослепившая его ярость немного рассеялась и высеченный оскорбленной гордостью образ Джоан предстал перед затуманенным взором: смесь искусительницы и гордячки в сиянии ореола распутства. В этом образе было мало сходства с той женщиной, которую он знал.

Он помнил ее терзания в саду, стыдливость в постели. Нет, в этом она не лгала.

Неохотно признав это, он не почувствовал облегчения. Так только усложнялось то, что он хотел упростить Он хотел, он должен был предположить самое худшее. Но новые воспоминания, сладкие и мучительные, назойливо мешали его усилиям обратить любовь в ненависть.

Все еще кипя и негодуя, он продолжил путь, но уже с новой целью. Он направился к собору, к тому месту, где он стоял, когда увидел Джоан под сенью стен. Вновь пережив предательство, он сможет одержать верх над своей слабостью.

Он напрягал свою память, но она сперва не спешила ему помогать. Лишь освободившись от того потрясения, которое пережил, он воссоздал в своей памяти картины недавних событий отчетливее, чем это предстало перед ним в реальности.

Он понял, что в действительности видел. Джоан в ее коричневом платье, прижатая к стене, лица не видно из-за плеч мужчины. Ее подчинение ласкам и поцелуям, но никаких признаков приветствия этого ухаживания, никаких ответных объятий. Она застыла неподвижно, скованная гордостью, а может, страхом?

Он мысленно вспоминал, как она вела себя с ним в повозке и дома. Ушедшая в себя, сдержанная, с каменным лицом, полным достоинства и лишенным сожаления. Спокойная. Слишком спокойная, учитывая то, что она стерпела. Бесстрастное лицо и такие непроницаемые глаза, что он не мог прочесть ее мыслей.

Он увидел в ее безразличии, скорее, отрешенность, чем пылкий отклик на ласки рыцаря, но возможно, на самом деле она защищалась.

Действительно ли она с радостью принимала ласки того мужчины? Или лгала, чтобы уберечь его, Риза, от драки с вооруженным мечом дворянином?

Он отказывался верить первому предположению, но последнее его беспокоило еще больше. Он не хотел признать, что она могла разрушить то, что существовало между ними только потому, что не верила в его способность защитить себя… или ее.

Он мог бы стерпеть обиду, если бы это означало, что она заботилась о нем. Может быть, она и заботилась о нем, но дело было не только в этом. Не все в их ссоре было произнесено с безразличием. Когда она говорила о цели, поддерживающей ее, о том, что больше у нее ничего не осталось, знакомое пламя зажглось в ее глазах.

Не начало ссоры ранило ее глубже всего, а конец.

Он продолжил свой путь, немного успокоившись. Его волновал тот золотоволосый дворянин. Возможно, он действительно был хорошим воином, может быть, он даже влюбился в Джоан и поможет реализовать все ее планы, пойдет до конца ради нее, но ведь могло быть и не так. Он мог оказаться просто хвастливым трусом, который соблазняет женщин своей красотой и обещаниями.

Надеясь, что последнее и окажется правдой, он направился к тому, кто мог знать юного сэра Ги. Если его подозрения подтвердятся, у него появится повод сразиться с этим покорителем женских сердец.

Служанка проводила Риза в сад, где, удобно устроившись на траве, Мойра плела корзинку. Когда она была бедна, ее ремесло помогало ей выжить, теперь же она занималась этим просто ради удовольствия.

Она подняла глаза и встретила его спокойной улыбкой, которая погасла, когда он подошел ближе. Ярость все еще кипела в нем, и он решил, что она могла заметить его настроение.

Мойра жестом предложила ему сесть на землю рядом с ней, как он часто делал много лет назад, когда приходил в этот дом, ухаживая за добросердечной плетельщицей корзин. Он редко вспоминал о том времени, редко думал о том, что с ней могло произойти, сложись ее жизнь по-иному, но сейчас вплотную приблизился к этому вопросу. Мойра была самым чистым, честным и открытым человеком, которого он знал. Риз решил, что это именно то, что ему нужно в данный момент.

– Я рада, что ты пришел, – сказала она. – Я собиралась послать к тебе служанку. Сегодня днем мы уезжаем из города, и я хотела увидеть тебя перед отъездом.

– Разве ты и малыш готовы к путешествию?

– Прошел уже почти месяц. Я не какая-то изнеженная придворная дама, а малыш может спать, где бы ни находился. Аддис решил, что сейчас самое подходящее время покинуть город. Мы хотим покинуть Лондон, прежде чем начнутся осенние дожди.

Она вынула тростинку из ведра с водой и начала вплетать ее, заканчивая край корзины.

– Я отдам тебе эту корзину, подаришь ее Джоан. Она мне понравилась, хоть она и сложный человек. Мне кажется, мы с ней могли бы стать подругами, но я никогда до конца не буду уверена, что знаю ее.

Его первой реакцией на ее критику было раздражение. Он напомнил себе, что это Мойра, она никогда не придиралась к другим женщинам от нечего делать.

Мойра обратила на него свои ясные голубые глаза и слегка нахмурилась.

– А ты ее знаешь?

Еще вчера он мог поклясться, что знает, но теперь его одолевали сомнения.

– Довольно хорошо. Она улыбнулась.

– Этого достаточно.

Они болтали обо всякой чепухе, о ее детях, о его работе. Сидя вместе с ней на траве, он успокоился. Зайдя к ней, скорее, ради приличия, теперь он не спешил уходить. Если Мойра уезжает за город, когда они еще смогут так поговорить?

Она догадалась, что он пришел не только для того, чтобы повидаться с ней.

– Аддис на террасе, – сказала она, когда корзина была закончена, и вручила ему еще сырое изделие. – Скажи Джоан, что через несколько дней она будет полностью готова, высохнет – и можно пользоваться. А ты должен постараться приехать к нам в Бэрроубург. Если сможешь, привози Джоан. Я буду рада ее видеть, – она устремила на него открытый, искренний взгляд. – Ты ведь знаешь, наш дом всегда открыт для тебя и твоих близких.

В ее глазах он прочитал больше, чем она могла вложить в слова. Ей, рожденной рабыней, как никому из его знакомых, было присуще природное чутье. Она кожей ощущала витавшую в воздухе опасность, знала, чем в ближайшее время будет рисковать ее муж. Она предполагала, что человек, стоящий перед ней, разделит с ним этот риск.

Может, он так и сделает. Вдруг ему снова стало нечего терять.

Он взял ее руку и поцеловал.

– А мой дом всегда открыт для тебя и твоих близких, Мойра.

Он нашел Аддиса на террасе, тот складывал в деревянный ящик пергаментные свитки.

– Ваш отъезд из Лондона, Аддис, так внезапен. Надеюсь, ты не спасаешься бегством.

– Просто пора ехать, вот и все.

– Планы короля отложены на какое-то время?

– Мортимер очень пристально следит за каждым из нас. Мы рассредоточимся, чтобы усложнить ему жизнь. Но если ты будешь с ним разговаривать, скажи, что его подозрения подтвердились. Пусть знает, Эдуард начинает беспокоиться.

– Это только подтолкнет его к действию.

– Он приготовился действовать еще в тот день, когда Эдуард достиг совершеннолетия… Пусть знает, что его время подходит к концу. Посмотрим, сколько наглости у этого узурпатора.

– Ты готов к этому?

Аддис не ответил. Он не стал откровенничать с человеком, который не присягал на верность его делу. Поставив ящик на пол, он наполнил вином два кубка.

– Сядь и выпей со мной, каменщик. Поговорим о чем-нибудь простом, незамысловатом.

Риз заметил мрачные тени в глазах своего собеседника. Нет, они еще не были готовы, и Аддис знал об этом. Но события стали развиваться слишком стремительно, что-то их форсировало – то ли подозрительность Мортимера, то ли нетерпеливость короля. Аддис не спасался из Лондона бегством, но он увозил из города свою семью, стремясь защитить их.

Мужчины расположились для беседы в креслах у камина, что пылал в большой комнате. Сбоку находилась дверь, которая вела в хозяйскую спальню.

– Сегодня в городе я видел рыцаря, которого я не знаю в лицо.

– А ты всех знаешь в лицо?

– Многих. Он был молод и на нем не было ливреи лорда, по которой я смог бы узнать, к чьему клану он принадлежит. Однако он богат, слишком шикарно одет для молодого человека без покровителя. Я слышал, как его назвали сэр Ги.

Это имя отвлекло Аддиса от его мыслей.

– Опиши его.

– Золотоволосый, среднего роста, очень красив, почти как женщина. У него был меч с желтым камнем на эфесе.

– Ты описываешь Ги Лейтона. Он человек Мортимера, в ливрее или без нее. Если его вызвали в Вестминстер, ничего хорошего это не предвещает.

– Почему?

– Человек такого сорта убьет короля и получит от этого удовольствие.

Это и в самом деле плохая весть, но не по тем причинам, что волновали Аддиса. Риза волновал не столько характер Ги, сколько благополучие Джоан. Связавшись с ним, она может оказаться втянутой во что-то весьма опасное.

– Откуда ты его знаешь?

– Брат моей первой жены поссорился с ним несколько лет назад, когда Ги был еще совсем мальчишкой. Он и тогда отличался жестокостью, а с возрастом стал еще хуже. Ги обратил на себя внимание Мортимера во время мятежа. Мортимер дал Ги армию и послал укреплять северные пределы Уэльса, отобрать земли, принадлежавшие Деспенсеру и Аранделу. На словах это делалось во имя короны, но на самом деле – в интересах рода Мортимеров. Я думаю, ты наслышан о той кровавой бойне, мне не нужно тебе напоминать о ней. Но Лейтон может быть виновным не только в привычных для войны деяниях. Поговаривают, он избавлялся от женщин и детей, если те могли помешать его планам.

Риз замер. Смысл слов дошел до него не сразу, но, еще не дослушав до конца, он знал наперед, что услышит.

Не знаменитый победитель рыцарских турниров прижимал Джоан к стене собора – это был человек, который ее обесчестил.

Риз понял, что в глубине души он ждал этого, он пришел к Аддису, чтобы услышать этот рассказ. Его гордость не хотела замечать правды, но сердце сразу обо всем догадалось.

– В одном из случаев было проведено расследование, – продолжал Аддис. – Ничего не удалось доказать, но одна девушка и ее брат утонули в реке, и, похоже, Ги приложил к этому руку.

Ризу показалось, что в комнате внезапно стало очень жарко.

– Расследование? Странно. На войне люди гибнут постоянно.

– Но не дети баронов. Не сын и дочь маркграфа. Его сердце замерло.

– Расскажи мне об этом.

– Это случилось три года назад. Даже если слухи окажутся правдой, Ги вряд ли поплатится за это, разве что его настигнет вечное проклятие.

– Все равно расскажи мне. Как звали того барона?

– Маркус де Брекон. Его владения лежали к югу от земель Деспенсера и были гораздо меньше, но он был главным владельцем лена,[1] присягавшим непосредственно последнему королю.

Риз слышал о Маркусе де Бреконе. Жители марки[2] знали имена всех маркграфов. Де Брекон был благородным человеком, он остался верен своему сюзерену до конца, поэтому после отречения короля он был особенно уязвим. Мортимер заявил, что де Брекон вступил в сговор с Деспенсерами, и послал Ги лишить его права владения вотчиной. В Совете поговаривают, что Ги действовал по собственной инициативе, но на документах стоит королевская печать. Многие подозревают, что Мортимер без ведома королевы пользуется печатью, но ни один не может доказать.

Риз слушал, а в его голове, словно фон к рассказу Аддиса, звучал другой, хорошо знакомый, голос – голос Джоан, рассказывающей на кухне о бедах своей семьи. «Его войска пришли на наши земли, чтобы силой отобрать владения у лорда, который остался преданным королю. Мой отец присоединился к защитникам крепости».

– На самом деле ты хочешь сказать, что никто не станет пытаться доказать это, чтобы не навлечь на себя неудовольствие Мортимера. Маркус погиб в битве?

– Он оказал сопротивление. Лейтон не предлагал перемирия, он никогда этого не делает.

Он погиб после того, как крепость пала, как и все, кто защищал главную башню.

– Говорят, он погиб, когда наконец решил сдаться. К тому времени все, кто был внутри башни, были зверски убиты, но опять-таки тому нет никаких доказательств. Так как его сын и дочь мертвы, никто не может потребовать от короля или парламента восстановления справедливости. После той битвы не осталось ни одного свидетеля, которого суд счел бы законным. Как я говорил, было проведено расследование, кроме того, предпринята попытка выяснить судьбу наследника и его сестры. Ланкастер этой историей пытался возмутить спокойствие баронов, но ничего из этого не вышло. Многие считают, что это исчезновение очень удобно Мортимеру. Таким образом устранены свидетели, а также возможность того, что мальчик оспорит право Мортимера на эти земли.

Новый лорд, один из фаворитов Мортимера, оказался подлецом и мародером: он присваивал себе все, принадлежавшее тем, кто сопротивлялся ему, а бывших владельцев просто убивал, и все это, прикрываясь интересами государства, во имя короны. Поэтому мы с Марком, как только смогли, покинули город и пришли сюда.

Черт побери!

Его охватило смятение. Не в силах усидеть на месте, он встал и начал ходить по комнате, пытаясь осмыслить, к каким последствиям может привести это его открытие.

– Их имена, сына и дочери. Как их звали?

– Меня не было в суде, когда это обсуждали. Если мне когда-то и называли их имена, я их позабыл.

Марк и Джоан. Их звали Марк и Джоан.

Он повернулся спиной к Аддису и сделал вид, что разглядывает гобелен на стене. Незачем лорду Бэрроубургу видеть, какое впечатление произвел на гостя его рассказ.

Противоречивые эмоции овладевали Ризом, волны изумления сменялись волнами гнева: она обманула его, не солгав, а промолчав. Доверяла ему, но не настолько, чтобы признаться во всем. Считала, что он не сможет обеспечить ее безопасность. Он мог понять ее в самом начале, но потом…

Она не была дочерью йомена или мелкопоместного дворянина, она была дочерью маркграфа, Джоан де Брекон, дамой самых благородных кровей.

«Я берегу себя для себя, для выполнения обязательств и замыслов, которые появились у меня задолго до нашего знакомства. И не позволю тебе помешать».

В его голове образы, вышитые на гобелене, сменялись другими. Джоан, на глазах у которой убивают ее благородного отца… Джоан лицом к лицу с сэром Ги в том аду, которым стал ее мир, осознающая, что только она одна стоит между своим братом и его смертью… Джоан, с глазами, горящими яростью и решимостью, цепляющаяся за мечту о справедливости, спасающую ее душу от разрушения.

Она была права: ей нельзя было забыть прошлое. Простой человек без имени и титула мог забыть все раз и навсегда, но не она. Они с братом спаслись бегством, но опасность того, что прошлое последует за ними, всегда подстерегала их.

И это случилось. Прошлое настигло ее сегодня на рыночной площади.

– Они уязвимы, – услышал он собственный голос, в то время как перед его мысленным взором возник сэр Ги, нависший над Джоан возле собора. Самоуверенный и дерзкий, довольный собой, словно ястреб, поймавший беззащитную голубку.

Он отмахнулся от этого воспоминания и повернулся. Аддис с любопытством рассматривал его.

– Они уязвимы, Мортимер и королева. Во дворце, в его коридорах и покоях он беспечен. Выслеживает и вынюхивает в надежде увидеть и учуять армию. Я свободно хожу по Вестминстеру и несколько раз бывал с ним наедине. Я легко могу…

– Нет, – слово прозвучало как не подлежащий обсуждению приказ. – Если тебя схватят, ты умрешь, и даже Эдуард не сможет помешать твоей казни, и неважно, насколько на руку ему будут твои действия. И это не может быть делом рук наемного убийцы. Это должен сделать король, законный правитель Англии, его решение должно касаться и королевы, а не только ее любовника.

– Тогда заставь Эдуарда действовать. Не на поле битвы, а в его собственном доме. Ты говоришь, у него есть горстка людей, которым он может доверять. Пусть они вместе с ним пойдут к королеве и Мортимеру и арестуют их.

– Мортимер может быть беззащитным перед ремесленником, но не перед королем, которого он стремится удержать в узде. Когда он видится с Эдуардом, то всегда окружен стражей.

– Если сделать это внезапно, все может получиться. Пусть не в Вестминстере, в другом замке, где стражников будет меньше. Там это удастся наверняка. Насколько велика власть Мортимера над его союзниками? Он покупает их, пока находится у власти, а как только он ее лишится, они сами оставят его. Королевство устало от его причуд и излишеств, не одному мне противно осознавать, что я своими руками привел его к власти. Несколько человек, Аддис, и скорость. Все будет кончено, прежде чем он сможет собрать подкрепление. Я думаю, его дворцовая стража не решится поднять руку на законного наследника престола, помазанника Божия.

Аддис встал и начал расхаживать взад-вперед. Его огромное тело кружило по комнате, а глубоко в темных глазах вспыхивали золотые огоньки.

Риз следил за его внутренней борьбой и очень надеялся, что убедил Аддиса. У Джоан не было возможности ждать, пока король соберет армию.

– Может получиться, – признал наконец Аддис, – не в Вестминстере, в каком-нибудь другом замке. Несколько человек, говоришь? Если они смогут пробраться в покои королевы, дело будет сделано, – он скрестил руки на груди. – Да, может получиться. Должно получиться. Если Мортимер вызвал к себе Ги Лейтона, то, может статься, он и сам что-то затевает. Такие люди, как Мортимер и Ги, в отличие от меня, не остановятся перед убийством из-за угла.

Ги появился не для этого. Его никто не вызывал. Он приехал сам по себе, чтобы найти сына и дочь Маркуса де Брекона. Приехал, чтобы убить мальчика, в смерти которого уверил своего хозяина. И его сестру.

– Дверь в покоях короля уже закончена?

– Да, она уже прорублена.

– Хорошо. Думаю, сегодня, прежде чем вывезти семью из Лондона, мне следует повидаться с хранителем королевской печати. Но если я хочу успеть это сделать, то я должен идти прямо сейчас. – Он крепко пожал Ризу руку в знак дружбы. – Я попросил тебя поговорить о простом, и ты так и сделал. Нам, баронам, кажется, что, для того чтобы сразиться за правое дело, нужна целая армия, но твой незамысловатый план пришелся мне по душе. Если сможешь, поговори с Мортимером еще разок. Скажи ему, что в городе неспокойно, пусть он неуютно себя почувствует в Вестминстере. Дай ему понять, что король проявляет нетерпение.

– Хочешь ли ты, чтобы я сделал что-то еще? Аддис поднял бровь.

– Значит, ты с нами?

Да. Не ради королевства и не ради высоких принципов, не ради чего-то возвышенного или сложного – он будет с ними ради Джоан. Если Мортимер падет, падет и Ги Лейтон, а она сможет добиться справедливости. Тогда она будет в безопасности, более того, сможет вернуть себе имя и владения, свою прежнюю жизнь.

– Я с вами, но я молюсь, чтобы снова не произошло ошибки, как в прошлый раз. Я не хочу стать свидетелем еще одной кровавой резни.

– За свою короткую жизнь Эдуард не видел ничего, кроме раздоров, и порядком от них устал. Он стремится исцелить королевство и не станет никому мстить, кроме Мортимера, конечно. Король очень зол на него и поступит с узурпатором так, как тот и заслуживает.

– Значит, завтра я поговорю с Мортимером и предупрежу его об опасности, как ты и сказал. Если я вдруг понадоблюсь, пришли за мной.

Они вместе спустились во внутренний двор. Мойра, стоя на пороге зала, помахала ему на прощание рукой. Аддис грустно улыбнулся.

– Она успокоится, когда узнает, что ты с нами. Она не доверяет скоропалительным решениям и необдуманным клятвам людей знатного происхождения, говорит, что такие клятвы подобны соломе, которая разлетается, стоит ветру подуть в другую сторон) .

– Ты рассказал ей?

– Она знала. Это только кажется, что она держится в стороне, но от ее взгляда ничего не ускользает.

Да, ничего не ускользает. За один день она разглядела в Джоан больше, чем он за несколько месяцев. «А ты ее знаешь?»

– Она беспокоится, – сказал Аддис. – Ради нее я хотел бы все закончить побыстрее.

– Давай и в самом деле закончим на этот раз, Аддис. Доведем до конца то, что мы начали, и покончим с этим.

Глава 20

Когда Риз вошел в сад, дом был темным и немым. Ни один лучик света не пробивался сквозь окно в кухне, чтобы рассеять сгущающиеся сумерки.

Джоан ушла. Он знал, что она уйдет. Она больше не могла оставаться. Не только из-за их ссоры и слов, которые он бросил ей на прощанье – ей снова нужно было бежать, чтобы скрыться от дьявола с ангельским лицом.

Он остановился между кустом боярышником и верстаком, не хотел заходить в дом. Она ушла, но следы ее недавнего присутствия остались повсюду. Шлейф ее запахов, призраки ее смеха подстерегали его то там, то тут. Сад хранил воспоминания о ней, в кухне и зале каждая вещь еще помнила прикосновение ее рук, а уж в его комнате, в их постели напоминание о том, что ее нет рядом, будет постоянным и невыносимым грузом ложиться ему на сердце.

Чувствуя себя таким же опустошенным, как дрожащая тишина, окружавшая его, он сел на верстак. От его движения с доски что-то упало, и он в поисках принялся шарить рукой по земле. Пальцы наткнулись на один из инструментов Джоан, крошечный кусочек железа, которым она прорезала линии на своих глиняных статуэтках. Еще несколько металлических приспособлений лежало там, где она оставила их, на том месте, где обычно сидела и лепила свои фигурки. Риз представил ее: сосредоточенное выражение лица и порхающие руки, полуденное солнце, просвечивающее сквозь тонкую рубашку тело.

Должно быть, она очень спешила, если не захватила своих инструментов. Конечно спешила, она должна была спешить, если хотела спасти брата. А может быть, она думала, что спасает кого-то еще. Может быть, она хотела немедля порвать с этим домом, чтобы защитить человека, которому он принадлежал.

Эта мысль оставила после себя горький осадок. Одно дело – признать, что она считала его не способным защитить ее, и совсем другое – допустить, что она чувствовала себя обязанной его защищать.

Вероятно, она была очень напугана. Его сердце сжималось при мысли о том, что она заставляла себя скрывать свой страх от него. Всю обратную дорогу до дома, в продолжение всей их ужасной перепалки она и виду не подавала, что напугана, что панически боится за Марка. Хуже того, она заново переживала все то, что было связано со сделкой. Риз ни на минуту не сомневался, что сэр Ги, не задумываясь, разбередил затянувшиеся раны и, вероятно, намеревался нанести новые.

Она должна была рассказать ему, должна была позволить ему помочь. Неужели Джоан сомневалась в нем? Неужели думала, что он сбежит от опасности и оставит ее одну? Неужели могла решить, что, узнай, кто она такая и что ей грозит, он бросит ее ради спасения собственной шкуры?

Черт побери, она должна была рассказать ему! Если не несколько недель назад, то хотя бы сегодня.

Вертикально стоящая планка верстака закрывала от него дом. Сегодня рано утром он вышел в сад и закончил свою святую. Теперь она, исполненная спокойного величия, терпеливо ждала своего часа, – часа, когда он отвезет ее в церковь, где она встанет у входа и будет спокойно взирать, как сменяют друг друга поколения.

Как всегда в своей жизни он, чтобы утешиться, решил прибегнуть к своему ремеслу. Риз встал и снял холст с камня. Черная колонна в сгущающихся сумерках, фигура святой высотой почти в рост человека, неясно вырисовывалась на фоне неба. Он пробежал пальцами по лицу, которое сегодня отшлифовал, хотел убедиться, что поверхность больше не нуждается в полировке.

Его руки замерли. Оставаясь в темноте слепым, он почувствовал больше, чем когда-либо видел. Скользнул пальцами ниже, очерчивая нос, скулы, губы, подбородок. Эти прикосновения вызывали мучительные воспоминания о том, как он ласкал это лицо раньше, множество раз, охваченный то страстью, то нежностью. Но не холодный камень, а бархатистую плоть, пульсирующую жизнь.

Святая Урсула, непорочная мученица. Дочь маркграфа, женщина благородной крови. Он высек ее в богато украшенных одеяниях, как подобало ее положению, и наделил гордостью и лицом знатной дамы, которую близко знал.

Он задержался пальцами на ее губах, и под его рукой они показались почти живыми. А ты знаешь ее? Его сердце знало. Его душа, все его существо видели все. Правду о ее происхождении, о том, что она потеряла, за что боролась. Это подсознательно вело его резец. Его руки выразили то, что разум отказывался признать. Он отказывался понимать, как безнадежна его любовь.

Она должна была рассказать ему. И она рассказала. На самом деле она никогда не скрывала от него свое знатное происхождение. В первый же раз, когда он увидел ее на рыночной площади, оно было заметнее, чем ее оборванное серое платье.

Какой-то неясный звук прервал его размышления. Он взглянул через плечо, затем повернулся: еще одна черная тень стояла в сгустившихся тенях возле дома, еще одна женская фигура, неподвижная и прямая, стояла перед ним, но она была не из камня. Страх, волнение и облегчение не исходят от мертвого материала.

Джоан не исчезла, не ушла.

Он не знал, что сказать ей. Она не верила ему, а он не мог ей помочь, пока она не поверит. Но даже тогда его вмешательство могло принести с собой больше неприятностей, чем помощи. В самом деле, она будет в большей безопасности, если просто снова исчезнет вместе с Марком.

Он понял, что не должен ничего говорить, потому что это не имело значения. Она уже сделала свой выбор, бежала от прошлого в будущее, но ни в одном из времен не было места для него.

Она не ушла. Но очень скоро она уйдет навсегда.

Он знал.

Это сквозило в его позе, его молчании, в том, как он смотрел на нее. Джоан не могла разглядеть его лица в темноте, но она не сомневалась, что эти пронзительные синие глаза сверкали оттого, что теперь он знал, как она обманула его.

Она бы многое отдала за то, чтобы Риз никогда не узнал, но было поздно. Он смотрел на нее иначе. Нет, не с внезапным почтением или сдержанностью: Риз не считал знатных господ кем-то лучше себя. Не потрясение или испуг исходили от него и волнами накатывали на нее – какая-то горечь, признание и сожаление, смирение и, может быть, отчасти гнев.

Он стоял как мужчина, который спокойно принял тот факт, что напрасно терял время.

– Ты не ушла.

Она нахмурилась. Похоже, он не спешил вернуться, рассчитывая, что не найдет ее здесь, когда придет.

– Я думала, что уйду, но не смогла найти Марка. Он должен скоро вернуться, и мы сразу же покинем твой дом…

– Я рад, что ты не ушла.

Он не лгал, и у нее отлегло от сердца. Она тоже была рада, что не ушла, хотя теперь ей будет гораздо труднее. Гораздо труднее.

– Иди посиди со мной, пока мы будем ждать твоего брата, Джоан. Она подошла, и они сели рядом на скамью. В последний раз она наслаждается, чувствуя его рядом, ощущая исходящее от него тепло и силу. Она была рада, что несколько последних мгновений они проведут здесь, в саду, на скамье, на том самом месте, где они пережили самые сокровенные мгновения, где испытали единение душ.

– Сколько у тебя времени до того, как он начнет вас искать? Да, он знал. Обо всем догадался.

– Один день. К тому времени мы уже будем далеко от города.

– Куда вы пойдете?

– На север.

– Позволь мне отвести тебя к Эдуарду. Вместо того чтобы снова бежать, пойди к королю и потребуй восстановления той справедливости, которой ты так страстно жаждешь.

– Я не могу так рисковать. Стоит мне войти в Вестминстер, и я никогда не увижу короля. А даже если бы мне и удалось с ним встретиться, он вряд ли сможет мне помочь. Он всего лишь марионетка в чужих руках, реальная власть принадлежит не ему.

– Так будет не всегда, обещаю тебе.

– Может быть, но сейчас это так. Если Эдуард когда-нибудь заявит о своих правах, я буду первой в очереди просителей.

– Я думаю, что он очень скоро это сделает.

Он глубоко вздохнул. Печально. Ее сердце откликнулось на его вздох. Казалось, весь сад наполнился грустью, словно растения и деревья с унынием ожидали смерти чего-то прекрасного.

– Я поеду с тобой, вывезу вас с братом за город, отвезу к сэру Аддису. Он знает вашу историю и не откажет в приюте.

– Мы даже не можем доказать, кто мы такие. Весь мир считает нас покойниками. Мы не принесем сэру Аддису и Мойре ничего, кроме неприятностей и враждебности со стороны королевы и Мортимера.

– Тогда мы убежим на север, как ты и собиралась.

– Я не хочу, чтобы ты шел с нами, Риз. Сегодня Ги видел во мне давно пропавшую, но внезапно нашедшуюся любовь, однако очень скоро он будет видеть во мне женщину, которая посмела обмануть его. В любом случае он будет мстить тебе, если узнает сколько времени я здесь провела.

Риз взял ее руку, продел сквозь ее пальцы свои и крепко сжал.

– Мне на это плевать. Он пугает тебя, но меня ему не запугать. Мы поедем вместе.

– Нет, – она сжала его руку, подчеркивая свой отказ. – Нет.

Тишина окружила их, но невысказанные слова так и остались висеть в воздухе. Упреки, обман, обещания. Как ей хотелось, чтобы последние были произнесены вслух. Ее горло сжималось, а сердце пылало от усилий, но она старалась остаться сильной.

Ей хотелось обнять его, уверить, что наступит день, когда она будет в безопасности и вернется. Они начнут все сначала и наконец дойдут до конца. Но только этот день не настанет, и Риз знал об этом. Как ей хотелось, чтобы она сполна расплатилась с прошлым и будущим, чтобы могла хотя бы надеяться! Она испытывала ужасную боль, предчувствуя неминуемую потерю того, что они пережили вместе. Она молилась, чтобы он понимал, как плиточница Джоан была счастлива с каменщиком Ризом.

Он притянул ее к себе. Его сильные объятия были так надежны, ничто не страшило в них. Она прижалась к нему жадно вдохнула его запах, и ее глаза наполнились слезами.

– Ты могла рассказать мне, – сказал он. – Ты должна была верить мне.

– Сначала я не могла. А потом… я знала, что мы можем быть вместе недолго, Риз. Если бы ты узнал, кто я…

– Если бы я узнал, кто ты, я бы понял, что мы будем вместе очень недолго. Ты всегда предупреждала меня об этом, но я надеялся на большее.

– И я позволила тебе это и тоже лгала, уверяя себя, что это может продлиться дольше. Хотя бы год. Может быть, я хотела, чтобы мы верили в это, пока возможно, чтобы день грядущей разлуки не омрачал то время, которое мы проводили вместе. Я вела себя как бездушная эгоистка.

– Нет, не эгоистка. Может быть, я даже рад тому, что ты не рассказала мне, – он провел рукой по ее лицу и поднял его. – И я рад, что ты не ушла сегодня. Теперь мы сможем расстаться с поцелуем, а не с теми жестокими словами, которые мы сказали друг другу сегодня утром.

Прикосновение его губ обожгло все ее существо. Он ощутил вкус добродетели и чистоты, и всего того, что она потеряла несколько лет назад. Он целовал ее в последний раз, так восхитительно медля, что ее душа и тело трепетали.

Какой-то шум вмешался в их печальное счастье. Кто-то тихо пробирался через сад. Джоан отчаянно вцепилась в Риза, загораживаясь от непрошеного вторжения, не желая слышать звуки, означавшие, что пришел конец.

Он прервал поцелуй, но продолжал крепко держать ее. Тень прошла мимо них, замерла перед статуей.

Джоан неохотно повернула голову. Марк смотрел не на их объятия, а на каменную святую. Он стоял словно солдат, расставив ноги, расправив спину и плечи и сложив руки за спиной.

– Я смотрел на нее сегодня утром, – сказал он, кивнув на статую. – Ты закончил лицо.

– Да.

– Она очень красива, ты вырезал ее с большим умением и любовью. Но ведь это конец, не так ли? Ей пришло время покинуть этот сад. Между вами все кончено.

Риз провел губами по волосам Джоан и отпустил ее.

– Забирайте лошадь, – прошептал он. – Возьмите все, что вам нужно.

Ее сердце протестующе кричало, когда он поднялся, отделяясь от нее.

Он пошел прочь, к дому, унося с собой часть ее самой, нанося раны, которые никогда не зарубцуются. Да, это конец. Между ними все кончено.

Она попыталась успокоиться и справиться с болью. Марк спокойно ждал в стороне, давая ей время прийти в себя.

Она должна собраться, должна объяснить брату, что это действительно конец. Сегодня ночью им необходимо бежать и затемно пробраться через городские ворота.

Он слегка пошевелился. Из-за спины появилась его правая рука, а за ней длинная черная линия – Марк держал меч.

Ее сердце остановилось, а затем снова пустилось вскачь.

– Он здесь, в городе, – сказал он безо всякого выражения. Неудивительно, что он говорил с Ризом таким тоном.

– Я знаю, а как об этом узнал ты?

– Человек, которому я плачу за обучение, отец одного из стражников Мортимера. Он любит посплетничать, когда выпьет лишнего, а это, как я убедился, случается довольно часто.

– Что еще он тебе рассказал?

– Приезд Ги был неожиданным, его не вызывали. Я думаю, он ищет нас.

– Скорее всего, это не так, но мы не имеем права рисковать. Я тоже узнала, что он здесь, и ждала тебя, чтобы сегодня же ночью бежать.

– Нет, – он произнес это слишком спокойно.

И Джоан поняла, о чем он думает, что задумал сделать. Она вскочила на ноги.

– Ты не посмеешь. Он этого только и ждет.

– Мы больше не будем скрываться, как преступники. Я – не буду.

– Ты еще ребенок.

– Я уже вырос и знаю, что у меня нет другого выбора. Она схватила его за руку.

– Он знает, что мы здесь, он видел меня. Ты понимаешь, как это опасно? Он будет искать и выжидать. Ты не сможешь застигнуть его врасплох.

– Я и не собираюсь. Я не какой-нибудь трус, чтобы нападать из-за угла.

Святые угодники.

– С тобой будет то же, что с Пирсом. Ты все забыл? Ослеплен гордыней? Тебе с ним не справиться. Он убьет тебя.

– Значит, я погибну как честный воин на виду всего мира, но, прежде чем я умру, все узнают, кто он и что сделал. А ты останешься жить и расскажешь все остальное, – он протянул руку и погладил ее по волосам. – Все остальное. То, что случилось с отцом и другими воинами, можно оправдать войной, но то, что случилось с тобой… Боже милостивый, он знает. Всегда знал. И теперь он хочет предпочесть смерть жизни с этим знанием без возможности отомстить.

– Не делай этого ради меня. Я ведь осталась жива, и ты тоже. Мне не нужна твоя безрассудная смелость.

– Женщинам она никогда не нужна. Вот почему мужчины не спрашивают у них разрешения, я и не спрашиваю его у тебя. Я просто говорю, потому что пообещал тебе.

– Ты погибнешь. Неужели ты все еще остаешься зеленым юнцом и не понимаешь этого? Ничего не изменится от того, бросишь ты ему вызов принародно или нет. Ничего.

– Многое изменится. Несмотря на мою молодость, он не сможет устоять и выйдет со мной на бой; и все, кто увидит это, будут знать, что он убийца.

– В лучшем случае, ты заденешь его честь. Неужели ты думаешь, что такого человека, как он, волнуют вопросы чести?

– Важно то, что вопросы чести волнуют меня.

Он не слушал. Его гордость сделала его глухим. Джоан сжала его руку так крепко, что ее пальцы впились в его ладонь.

– Умоляю тебя, не делай этого, не оставляй меня одну.

– Ты не останешься одна. Когда все откроется, Королевский Совет позаботится о твоей безопасности. Они найдут тебе сильного мужа, который сможет защитить тебя и наши земли до тех пор, пока у тебя не родится сын.

Марк не понимал. Полный юношеского безрассудного героизма, он не представлял себе, что все будет совсем не так. Он был совсем ребенком, когда это произошло, и не осознавал, что каждым шагом Ги управлял другой человек. Человек, который с удовольствием похоронит и ее брата, и ее и просто отмахнется от тех вопросов, которые вызовет дерзкий поступок Марка.

Это была ее вина. Она поддерживала гордость Марка, дуя на ее угольки всякий раз, когда нищета угрожала погасить ее. Она подпитывала его гнев рассказами о зверствах Ги. Она никогда не пускала его дальше, чтобы он не увидел далекую руку, которая руководила всеми событиями.

А теперь было слишком поздно. Целый день он готовился и теперь принял нелегкое решение. Перед ним сиял путь героизма, и он не стал бы слушать слова, убеждающие его в том, что это бессмысленно.

Она могла его понять. Ведь в течение трех лет она и сама не видела этого. Поглощенная своей ненавистью к Ги, она не замечала того, что стояло за ним, мечтая о том, чтобы уничтожить меньшее зло, тогда как большее зло являлось источником власти.

– Подожди один день. Дай мне один день, умоляю тебя. Я все исправлю.

– Ты не можешь за один день сделать того, что не произошло за три года.

– Я смогу. Я знаю как.

– Если ты думаешь купить услуги рыцаря, выбрось эту идею из головы. У тебя нет денег, а я не позволю тебе рассчитаться за труды ничем другим.

– У Риза есть деньги.

– У него их нет. Он потратил их, чтобы купить плиточную мастерскую, чтобы его красивая любовница могла заниматься своим ремеслом и была привязана к нему. Я слышал, что ему это стоило двадцать фунтов. Сомневаюсь, чтобы у твоего каменщика было припрятано что-то еще под половицами.

Это известие оглушило ее. Джоан не думала о цене мастерской и о том, какие убытки она принесет своему хозяину после ее исчезновения. Это стало еще одной каплей в чаше ее страданий.

– Все равно я прошу один день. Я знаю другой способ все уладить. Если я не права, если у меня не получится, один день ничего не изменит. На самом деле, этот день только все упростит. Тебе не придется искать Ги, потому что он будет ждать тебя сам. Послезавтра возле Темпля. Он думает, что мы придем в девять.

Марк от удивления вскинул голову.

– Ты говорила с ним?

– Да.

– Ты пообещала ему это?

– Чтобы выиграть время и дать нам возможность уйти.

– Что еще ты ему пообещала? – в его голосе звучала ярость.

– То, что он хотел услышать. То, во что он должен был поверить, чтобы не броситься сразу же искать тебя.

Он немного успокоился и задумался.

– Возле Темпля, в девять. В это время там полно народу. Если мы встретимся там, нас увидят многие, – эта мысль тешила его мальчишеское честолюбие, словно это имело какое-то значение.

– Если у меня ничего не получится и тебе придется сразиться с ним, я сделаю так, что это увидит весь Лондон.

Он колебался.

– Наверное, так будет лучше, чем идти к нему во дворец.

– Гораздо лучше.

Он ударил носком по острию меча. Этот детский жест выдавал тот факт, что внутри этого грозного на вид мужчины все еще жил ребенок. Джоан захотелось прижать его к груди, защитить от невзгод, отругать и запретить играть в эту опасную игру.

– Только один день?

– Один день. Завтра вечером я буду знать, получилось ли у меня. Он пожал плечами.

– Думаю, что после трех лет можно подождать еще один день. Она почувствовала облегчение. Облегчение и леденящий ужас.

Она пообещала и теперь могла отвести от него смерть, только найдя какое-нибудь гениальное решение, причем очень быстро.

Только одно могло сработать. Нет рыцаря. Нет денег. Нет времени. Оставалась только она и Ги, один на один. Придя за ними, Ги заставил ее действовать, но совсем не так, как она предполагала.

Довольно побегов, довольно мечтаний. Прошлое навалилось на нее сзади, а меч ее брата преграждал дорогу в будущее. Завтра все будет кончено. Решение будет найдено. Окончательно и бесповоротно.

Она отпустила руку Марка и погладила его по плечу.

– Я хочу, чтобы сегодня ты ночевал у Дэвида. Я хочу, чтобы ты дождался, пока я не приду и не заберу тебя.

– Почему? Разве Ги знает, где ты живешь? Ты беспокоишься, что он придет в этот дом? Если так, я не оставлю тебя с ним один на один.

– Он не знает. Но я буду спать спокойнее, если буду знать, что ты в безопасности. Это так, на всякий случай. Пожалуй, это глупо, но уж такие мы, женщины.

– О да, если ты собираешься всю ночь трястись, я лучше пойду.

– Наверное, лучше оставить меч здесь.

– Да, наверное, – он пересек сад и спрятал оружие в зарослях возле стены.

Затем направился к калитке, но Джоан подбежала и остановила его. Пристально вглядываясь в темноте, она рассматривала его лицо. Потом погладила его плечи и руки, ее память подсказывала ей, что это тело мальчика и подростка, хотя под руками она ощущала тело мужчины.

Волна тоски по прошлому нахлынула на нее, а предвкушение новой потери пронзило сердце. Она взяла его руки в свои и поднесла к лицу. Он отпрянул, чувствуя неловкость от такой нежности, как все мальчишки в его возрасте.

Она потянулась и поцеловала его в щеку.

– Три года ты был моим миром, Марк, и моей жизнью. Еще один день и я, наконец, сделаю то, что должна. Ты получишь назад то, что принадлежит тебе по праву.

Внезапно он замер.

– И ты. Мы вернемся в наш дом так же, как покинули его – рука об руку.

Слава Богу, он не мог видеть ее лица и слез, наполнивших глаза.

– Да, рука об руку, а теперь иди к Дэвиду.

Он постоял в нерешительности, словно почувствовал ее тайную печаль, словно понял. Он порывисто притянул ее и неловко прижал к груди. Потом отпустил и шагнул к калитке.

– Я буду ждать тебя, но только до вечернего звона. Я вернусь сюда, если ты не придешь или не пришлешь за мной.

Он хотел сказать, что вернется за мечом, чувствуя сердцем, что не найдет ее здесь, если ему придется ждать так долго.

Она шагнула за калитку и подождала, пока его не поглотила ночь. Потом еще долго стояла, представляя, что все еще видит его, хотя он уже давно свернул с дороги. Наконец, закрыла калитку и пошла по саду, чтобы среди цветов подумать о единственном выходе, который у нее остался.

Мы вернемся в наш дом так же, как покинули его – рука об руку.

Так должно было бы быть. Это была мечта и цель. Но теперь этого не произойдет. Если она сделает то, что должна сделать, она не доживет до этого дня.

Глава 21

Джоан сидела среди цветов, и их неестественно сильный аромат волновал ее. Она касалась их пальцами, наслаждаясь ощущением шершавых стеблей и лепестков. Отражая тусклый свет луны, белые цветы светились в темноте, словно крошечные привидения.

Она впитывала в себя каждое мгновение этой открывшейся ей новой реальности. Обостренные чувства… мгновенное восприятие… Будто Бог сегодня ночью специально для нее замедлил течение времени и обострил чувства, чтобы она могла насладиться каждой минутой.

Сила и страх боролись в ее сердце, но именно страх порождал силу, страх за Марка и Риза. Если ее брат не послушает ее и будет расхаживать завтра по городу в поисках неприятностей, кто-нибудь из их квартала может узнать дерзкого юношу и рассказать Ги или Мортимеру о том, где живет сын Маркуса де Брекона.

Хорошо, что у нее не было выбора. Если бы он у нее был, она бы бежала и провела всю жизнь скрываясь, но никогда бы не вернулась в этот мир.

Именно сейчас, в этом саду, настоящее ощущалось как никогда прежде. Интересно, так всегда бывает в конце? Неужели чувства пробуждаются во всей своей полноте только перед тем, как тело должно погибнуть? Она погрузила руки в цветы, прикоснувшись к земле и наслаждалась ощущением теплой темноты, поглотившей ее пальцы.

Иного выхода не было, но она не радовалось тому, что ей предстоит, – не настолько уж она сильна. Волны отчаяния вновь и вновь накатывали на нее, и только страх за Марка и Риза оставался последней преградой на их пути. Она молилась о том, чтобы этот страх не покинул ее завтра.

Джоан была рада, что не увидела этого выхода раньше. Ее детские, может быть, довольно наивные идеи подарили ей три года.

Даже их бедность сейчас казалась прекрасной, потому что она привела ее в этот дом и познакомила с его хозяином. Глупая мечта поддерживала ее жизненные силы, чтобы она могла получше узнать его.

Ее сердце сжималось в страхе перед завтрашним днем. Джоан не сомневалась, что у нее получится, но и не лгала самой себе. После того как она остановит руку, переставляющую фигуры на шахматной доске ее жизни, у нее не будет выхода. Впрочем, завтра у нее будет возможность убедиться в этом.

Земля, ветер и небо знали обо всем. Они притягивали ее к себе в этом отчетливо осязаемом мире, давали ей возможность увидеть и почувствовать их как никогда раньше. Обостренные чувства и успокаивали и в то же время причиняли боль.

На другом конце сада неясно вырисовывался силуэт дома, а там, в доме, спал человек. Она представила спящего на пуховой перине Риза, и ее сердце сжалось, тоскуя по спокойствию и уверенности его объятий.

Она должна остаться здесь, в саду, и спать среди цветов. Они попрощались, и Риз думает, что она ушла. Она даже не заплакала при расставании. Это был мужественный поступок, правильный, так Ризу будет легче забыть о ней.

Но ее сердце не позволяло ей забыть о нем. Оно болело при мысли о том, что их чувствами придется пожертвовать. В этой остро воспринимаемой действительности, которая насквозь пронизывала ее, хотелось сильно-сильно прижаться к нему, ощутить его рядом, прикоснуться так же нежно, как она прикасалась к цветам и земле, соединиться. Физически и духовно, полностью.

Разум спорил с ее сердцем. Он предупреждал ее, что Риз догадается о том, что она задумала и попытается остановить. Он говорил ей, что если она все-таки пойдет к Ризу, то это будет самым большим обманом, которому не будет прощения.

Нет, это не будет обманом. Это будет сейчас, а остальное произойдет завтра. Этой ночью для нее существовало только настоящее: не прошлое с его воспоминаниями и не будущее с его планами и ответственностью.

Она встала и направилась к дому. У нее действительно не было выбора – ни завтра, ни сегодня.

Риз не спал. Как только Джоан вошла в кухню, она увидела его, стоящего у камина со скрещенными на груди руками. Он как зачарованный всматривался в угли и не обернулся на звук ее шагов.

Она видела его более ясно, чем когда-либо. Сильный красивый мужчина, сдержанный и самодостаточный. Хороший человек, который был слишком щедр с ней и ничего не получит за свою доброту, кроме боли.

Это будет позже, но важно только то, что происходит сейчас, именно сейчас, в последние мгновения, что у нее остались. Она молила Господа о том, чтобы Риз понял, надеялась, что еще одна ночь, проведенная вместе, поможет ему забыть о ней.

Джоан мучили предчувствия утренней боли, душу наполняла бездонная тоска. Невероятным усилием воли она отогнала эти мысли прочь и вернулась в настоящее. Ощущение неземного счастья видеть его опять снова заняло свое место в ее сознании.

Почти свое место: тоска ожидания все же не давала ей забыться полностью. Она останется, налагая отпечаток на их отношения, именно тоска делала настоящее таким реальным.

Риз немного повернул голову, его плечи дрогнули, он наконец-то понял, что Джоан здесь.

– Я думал, ты ушла. Я видел, как ты выходила через калитку. Он не смотрел на нее, говорил в сторону камина.

– Я вернулась, отправила Марка ночевать к другу.

– Почему?

– Я посчитала, что он не выберется за городские ворота так поздно.

– Значит, ты собираешься уйти завтра.

– Да, на рассвете.

– Одна?

– Одна.

Она едва различала его профиль, но этого было достаточно. Линия его рта стала жесткой, лицо потемнело. Он был зол. Джоан не могла винить его. Отказ от помощи обидел его, а обман только усугубил ситуацию.

Она пыталась угадать, какие выводы сделал Риз, глядя на слабый огонь в камине.

– Это не связано с нашим происхождением, Риз.

– Как раз с происхождением все это и связано, дорогая.

– Нет. Я не сомневаюсь в твоей храбрости. Ты достоин быть защитником моей чести, но я слишком многое потеряла и не собираюсь терять еще больше, если могу это предотвратить.

Риз ничего не ответил. Он продолжал стоять, отвернувшись от нее и глядя на тлеющие угли.

– Если ты не хочешь, чтобы я осталась на ночь, я уйду. У меня есть деньги, чтобы переночевать в таверне.

– Не обижай меня еще больше. Я не настолько труслив, чтобы выгнать леди на улицу.

Его резкий тон задел ее. А ведь она отчаянно старалась помириться.

– Останется не леди, а плиточница Джоан.

– Не было никакой плиточницы Джоан. Был только каменщик, слишком одурманенный и поэтому поверивший в это. Человек, который слишком хотел обнять фата-моргану и никогда не спрашивал настоящего имени женщины, которая по рождению не принадлежит к ремеслу, которым занимается.

– Это не правда. С того самого момента, когда ты познакомился со мной и до сегодняшнего дня, я была такой, какой ты меня знал.

– Нет, Джоан. В тебе всегда жил дух леди, который обязан был возродиться в свое время. Он только ждал своего часа. Ты всегда об этом помнила, даже в моих объятиях ты всегда помнила о прошлом.

Наконец он повернулся. Его синие глаза блестели глубоким огнем, показывающим, насколько далеко он зашел в своих предположениях.

– Интересно, эти воспоминания были настолько же сильны, как и воспоминания о Лейтоне, которые были препятствием между нами.

– Прошу тебя поверить мне, если я говорю, что это не так.

– Мне кажется, ты сама не до конца понимаешь себя. Если бы я был другим человеком, человеком равным по положению тем, кого ты потеряла, благородным рыцарем, ты была бы иной. Ты доверила бы мне право отомстить за тебя, после проведенных со мной нескольких недель поверила бы, что у нас с тобой есть будущее.

– Я не могу сказать, какое решение приняла бы. Знаю лишь, что это решение исходило бы из моей души, его бы мне подсказало сердце и тело. Я никогда не обманывала тебя, Риз.

Выражение его лица немного смягчилось.

– За исключением того, что это все – части одного и того же, грани твоего прошлого, твоя клятва опять стать той, кем ты родилась. Если бы я нашел в себе смелость признать правду, я бы лучше все понял, вот и все. Я бы с самого начала знал, что ты не можешь отречься ни от чего, включая воспоминания, убивающие в тебе чувственную женщину. Если ты когда-то потеряла какую-то часть, то боишься потерять все. Ты предупредила меня об этом в ту первую ночь.

– А ты учил меня забывать, когда я могу, и вспоминать, когда я должна. Ты показал мне, как забывать, и я забывала, но я никогда не забуду того, что мы пережили вместе.

По лицу Риза скользнула едва заметная грустная улыбка.

– Боюсь, я тоже не забуду, моя голубка. Это именно та проблема, с которой я сейчас столкнулся.

Он отошел от камина и сел на скамью под окном, вглядываясь в темноту, будто мог что-то увидеть.

– Если тебе нужно уйти завтра утром, тебе пора спать. Ложись на кровать в комнате. Я разбужу тебя, как только забрезжит рассвет.

Это был мягкий, но очевидный отказ. Он обрадовался, увидев ее в саду, но сейчас ему было не по себе от ее присутствия здесь. Оно мешало его планам возведения стены, за которой он будет прятать любые возникающие эмоции.

Она должна уйти и оставить его наедине с этими мыслями, не должна просить его о том, что он не хочет ей дать. Но она не могла спать одна на той кровати. Она пролежит всю ночь без сна в ожидании рассвета, опасаясь за исход предстоящего тяжелого испытания, чувствуя присутствие человека, который тоже не спит.

Прежняя привязанность, физическое влечение и эмоциональная связь все еще были сильны между ними и удерживали сильнее, чем когда-либо. Она ощущала их присутствие и сейчас. Они наполняли кухню, роились в воздухе, окутывая ее, словно облако тумана. Как и все остальное сегодня вечером, она очень остро ощутила их, и ее сердце и тело затрепетали.

Риз решил, что все кончено, но нет, не сейчас. Совсем скоро наступит утро, тогда.

– Если ты не хочешь подняться со мной в спальню, я останусь здесь, вместе с тобой.

– Это было бы слишком долгим прощанием, дорогая.

– Я совсем не хочу произносить прощальных речей. Для этого будет достаточно времени завтра.

Он повернулся и взглянул на нее.

– Тогда что? Я не в настроении и не хочу говорить о том, что произошло или произойдет до рассвета. Это не приведет ни к чему, кроме споров, и не даст мне успокоиться.

– Ты успокоишься, только если меня не будет рядом?

– Да, Джоан. Возможно, я никогда тебя не забуду, но это не означает, что я не буду пытаться.

Эти слова пронзили ее сердце. Лишь отчаянная необходимость в его поддержке давала ей силы.

– Это ведь тоже может подождать до завтра, так ведь? Я не говорю о том, что мне что-то нужно от тебя, Риз. Я тоже не в настроении слишком долго говорить.

Риз молча посмотрел на нее. Он сидел на скамье, не меняя позы, но в воздухе чувствовалась какая-то новая сила и исходила она от него, вынуждая Джоан быть еще более осторожной.

– Тогда чего же ты хочешь от меня, Джоан?

– Сегодняшнюю ночь. Я хочу спать с тобой рядом еще раз. Мне нужны твои объятия, поцелуи и прикосновения. Я хочу забыться еще на несколько часов.

– Не думаю, что у меня это получиться.

– Путь к твоему сердцу для меня уже закрыт? Ты начал так быстро меня забывать?

– Нет, поэтому я и не могу исполнить твою просьбу. Оставшись с тобой сегодня ночью, я не смогу доверять самому себе. Я желал тебя слишком долго, с того момента, когда увидел в первый раз. Пока я думал, что у нас есть будущее, я мог сдерживать свои желания, мог себе позволить подождать, но теперь оказалось, что будущего у нас нет, как и нет больше времени, а я далеко не святой. Я знаю, что сейчас происходит с моими мыслями и моей кровью, и мы поступим неразумно, если ляжем с тобой спать в одной постели. Я думаю, что не смогу остановиться, а если я причиню тебе боль, это будет еще одним горьким воспоминанием для нас обоих.

– Тогда не останавливайся. Я тоже не хочу, чтобы ты останавливался.

Она сказала это. Теперь пути назад не было, но она и не хотела отказываться от своих слов.

Риз не двинулся с места, не сказал ни слова, он лишь смотрел на нее, но она ощущала его реакцию, чувствовала, как на него подействовали ее слова, как пробудили желание, о котором он говорил.

Джоан вся трепетала от предчувствия и ждала, что Риз встанет и подойдет к ней. Она, конечно же, не могла противостоять все усиливающемуся притяжению, возбуждающему и неистовому.

– В первый день я сказал тебе, что не хочу тебя в качестве платы, даже если ты сама предложишь, моя милая леди.

– Я многим тебе обязана, но я ничего не предлагаю в качестве оплаты этого долга, Я делаю это для себя, чтобы, когда я завтра уйду, знать: мы пережили это вместе с тобой. Тебя хочет не леди, а просто плиточница Джоан.

Он не двигался с места, а она лихорадочно искала аргументы, которые смогли бы убедить его в том, что все будет не так, как в первый раз, что они испытают удовольствие до конца. Не было никаких оснований полагать, что он причинит ей страдания хотя бы потому, что все воспоминания сегодняшней ночи будут связаны только с ним. Но Джоан не могла найти подходящие слова, чтобы выразить это.

Еще сложнее ей было объяснить, насколько обострено у нее сейчас восприятие происходящего, но ничего страшного. Теперь не время для долгих разговоров.

Джоан подошла к камину и осторожно положила несколько поленьев на тлеющие угли, пошевелила дрова кочергой. Когда они занялись, теплые язычки пламени заплясали, освещая кухню золотым светом.

Она дернула за завязку на шее своего коричневого платья и обернулась, ловя напряженный взгляд Риза. Его лицо было освещено пламенем огня, и глубокие синие глаза казались почти черными.

Платье скользнуло вниз с плеч. Молчание Риза только разжигало ее страсть.

– Ты не должна этого делать.

– Должна. Для себя. Для того, чтобы в памяти осталось только самое хорошее и никаких сожалений.

Она сдвинула бретельки сорочки на руки и потянула ее вниз, обнажая грудь. Ее кожа стала настолько чувствительной, что прикосновения ткани к телу возбуждали ее, словно поглаживания.

Сорочка упала. Теперь она стояла перед ним совершенно обнаженная, сверкая белизной кожи в отблесках пламени. Его невозмутимый взгляд внезапно вызвал у нее чувство стыда. Чтобы скрыть свое волнение и наготу, она начала расплетать косу.

Риз наблюдал за ней, но и только. Джоан тряхнула головой, и волосы волнами рассыпались по ее телу.

Но Риз не спешил подойти к ней. Его взгляд блуждал по ее телу, пока, наконец, не остановился на глазах. Он ожидал, что она сделает первый шаг, предлагая себя, и это было заметно по выражению его лица и вниманию, с которым он ее рассматривал.

Он все еще сидел неподвижно, но ожидание продолжения не было неприятным. Желание стучало в висках, с каждым ударом сердца становилось все острее, возбуждая ее так же сильно, как его прикосновения. Несмотря на разделявшее их расстояние, казалось, будто их тела слились в объятиях. Она почувствовала, как пружинило все ее тело: поднялась грудь, затвердели соски, горло пересохло, в животе чувствовалось восхитительное напряжение.

Он мог бы заговорить, но не сделал ничего, чтобы помочь ей преодолеть это расстояние. Внезапно в его взгляде появился вызов.

– Ты хочешь заставить меня подойти к тебе? – сказала она вдруг, осознав происходящее.

– Да.

– Это не очень великодушно с твоей стороны.

– То, чего я сейчас хочу, не имеет ничего общего с великодушием. Я хочу взять тебя, обладать тобой, полностью войти в тебя. Подойди ко мне, если ты уверена, что хочешь меня так же сильно, как я тебя. Докажи мне, что ты действительно хочешь полностью отдаться этому чувству, прежде чем уйдешь. Если не хочешь – подбери с пола платье и ступай в спальню, тогда мы простимся на рассвете, как мы уже прощались в саду.

Почувствовав металл в его голосе, Джоан неподвижно застыла. Он не был зол или опасен, но предупреждал о том, чего ожидает от нее. Интонация больше, чем слова, выдавала его мысли и желания.

Джоан задрожала. Не от страха – она почувствовала невероятное возбуждение. Дрожь была настолько сильна, что она не знала, сможет ли сдвинуться с места.

Но смогла и сделала шаг навстречу Ризу. Его взгляд притягивал ее, заставляя двигаться вперед, подходить к нему все ближе и ближе, словно он тянул за невидимую нить.

Наконец она оказалась перед ним настолько близко, что почувствовала его тепло своим обнаженным телом. Она ощутила, как в ожидании напряжено его тело, как сильна сдерживаемая им страсть.

Ею овладело нестерпимое желание. Они еще даже не касались друг друга, а тело уже наслаждалось удовольствиями, заполнившими воображение и заставлявшими томиться.

Риз выпрямился и положил свои красивые сильные руки на бедра Джоан. Прикосновение его теплых шершавых рук вызвало в ней бурю восторга. Он прижал ее к себе и покрыл ее грудь поцелуями.

Джоан вцепилась в его волосы и прижала голову к своему сердцу.

– Ты не верил, что я способна на это.

– Нет. Не сегодня. Не после того, как ты опять его видела.

– Ни сегодняшний день, ни эта встреча не имеют к нам никакого отношения. Я решила еще раньше, прежде чем он нашел меня. Я ждала, когда ты придешь, чтобы сказать тебе об этом.

Риз удивленно посмотрел на нее, затем поднялся и заключил ее в объятия.

– Тогда это относится только к нам. Наконец-то только к нам.

– Да, только к нам.

В последний раз. Но спокойствие в его объятиях, ощущение его тела, прижимающегося к ней, легко затмило чувство сожаления.

Обнимать его было небесным блаженством, но ей было нужно большее. Она хотела большего. Они оба хотели. Это чувствовалось в дрожи их неистовых объятиях, в его долгих ласках. Им предстояло испытать что-то более сильное и более прекрасное, что-то, что позволило бы им до конца отдаться той необычайно бурной силе, что жила в них, безмолвно, но осязаемо ожидая окончания этой сдержанной прелюдии.

Он поцеловал ее, и эта сила вырвалась наружу, словно буря, захлестнула их. Их тела слились в единое целое, полностью отдавшись страсти, еще более обострившейся в предвкушении близкого расставания. Влечение ее души соединилось с влечением ее тела в стремлении достигнуть высшей степени наслаждения.

Его горячие поцелуи вселили в нее надежду, что это наконец-то произойдет. Риз словно предупреждал, что пути назад нет. Ее страхи и его порядочность слишком долго мешали им преодолеть последнюю преграду, но сегодня ночью она будет сметена вихрем их чувств. Наконец-то!

Она чувствовала Риза каждой клеточкой своего тела, ее кожа ощущала прикосновения его шероховатой кожи, волос, одежды, все ее тело пело в предвкушении водопада прекрасного и неизведанного. Тонкая кожа шеи принимала на себя тепло его дыхания, прикосновения языка разжигали благословенный огонь в ее крови, а руки обнимали представшее перед ней в его облике воплощение ее любви, требуя все большего.

Их страсть стала дикой, нетерпеливой, необузданной. Он целовал и прикасался к ней так, словно хотел поглотить ее целиком, и ее сердце только радовалось этому, моля, чтобы он взял ее всю без остатка; душа жаждала воссоединиться с ним.

Ей нужна была большая близость, полное единение. Она судорожно цеплялась за его одежду, пытаясь разрушить последнюю преграду на своем пути. Каким-то образом им удалось избавиться от блузы и сорочки, не разрывая объятий, и Джоан прижалась ладонями и губами к его обнаженной груди, с наслаждением ощутив запах и соленоватый привкус его кожи, биение сердца.

Он крепко прижал ее к себе, целовал ее волосы, ласкал, спускаясь все ниже и ниже. Джоан нравилось, как тело Риза реагировало на прикосновения ее языка, как оно напрягалось, как учащалось его дыхание. Она хотела, чтобы его руки как можно быстрее достигли заветной цели и поглаживала его, стараясь возбудить еще сильнее, так что мышцы его тела напрягались под ее ладонями.

Но он не спешил, дразня ее тело, заставляя его ждать. Ее тело пульсировало от страстного желания, вожделение сводило с ума. Она открыла глаза и заметила, что Риз с наслаждением рассматривает ее покачивающееся, дрожащее от страсти тело.

– Пожалуйста, прикоснись ко мне там. Я умру, если ты этого не сделаешь!

Его рука переместилась, глаза загорелись: он наблюдал за ее реакцией. Она позволила ему смотреть, позволила слушать. Слабея в его объятиях, она отдалась во власть мучительного томления, но она сама хотела этого.

Он поднял ее и посадил на скамью рядом с окном.

– Здесь и сейчас, до кровати слишком далеко.

Он придвинул ее к себе так, чтобы она обвила его по бокам ногами, как это было в то воскресенье в тени куста боярышника, а Риз немного приподнял ее, чтобы иметь возможность целовать ее великолепную грудь. Джоан взялась руками за подоконник, и пока ветер дразнил ее разгоряченную кожу, забылась, вся отдавшись волшебным чувствам, которые порождало в ее теле порхание его языка в то время, как он стаскивал с себя оставшуюся одежду.

Ее грудь никогда прежде не была настолько чувствительной: она вся дрожала от сладкого томления. Рассчитывая помочь ему достичь такого же исступления, она протянула вниз руку и, лаская, коснулась пальцами еще не успевшую освободиться от одежд бугрящуюся плоть. Он не препятствовал, лишь стремился побыстрее скинуть с себя остатки одежды.

Они наслаждались ни с чем не сравнимой близостью, слившись в сладостном единстве чувств. Язык и пальцы, поглаживающие и ласкающие ее соски, гибкие пальчики, нежно сжимающие его восставшую плоть… Он дразнил ее обезумевшее тело до тех пор, пока каждый ее выдох не начали сопровождать крики.

Он убрал ее руку и положил обратно на подоконник.

– Хватит. Я хочу, чтобы ты делала это не рукой.

Она застыла в ожидании, возбужденная и беззащитная, а он продолжал доводить ее до сладостного умопомрачения и языком, и рукой, действуя с каждым разом все более изощренно. Желание, прежде разлитое по всему телу, теперь сосредоточилось ниже, там, где он ласкал ее раньше. Она снова и снова вспоминала те ощущения, что рождались в ней от тех его прикосновений, и не могла сдержать возбужденных стонов. Мольбы и признания лились из ее уст нескончаемым потоком.

Другая его рука настойчиво ласкала внутреннюю сторону ее бедер, и от всего этого Джоан, истомленная ожиданием, кричала от нетерпения. Отвечая ее желаниям, его рука переместилась выше, пальцы глубоко погрузилась в ее плоть. Джоан испустила стон облегчения.

Но это оказалось всего лишь короткой передышкой. Его медленные уверенные прикосновения опять оживили ее тело, и оно запульсировало с новой силой, стало невероятно чувствительным, сводя ее с ума, доводя до неистовства. Вожделение съедало ее, ноги дрожали от напряжения, и она закричала, не в силах сдерживать себя. Вся она, ее тело и душа, сердце и разум, ее настороженность, интуиция и опыт соединились во всепоглощающем безрассудном желании.

– Сейчас, – молила она, – сейчас, не жди! Я хочу тебя сейчас! Сейчас!

– Хорошо, Джоан. Сейчас!

Так же как и она, Риз едва мог говорить, в горле пересохло, дыхание было частым и прерывистым. Он крепко взял ее за бедра и передвинул ниже.

Прежде чем войти в нее, он на мгновение остановился, наблюдая за ее реакцией: она с нетерпением ждала продолжения, ничуть не опасаясь его, не вспоминая о прошлом. Джоан знала, что в этот раз прошлое не сможет омрачить их счастья, но отдала должное той нежности, с которой он заботился о ней. Она не сомневалась, Риз остановился бы, если бы к ней вернулся прежний страх.

Она спустилась ниже, наслаждаясь прекрасным ощущением в воцарившейся тишине. Тело все еще просило большего, но они оба ждали, сохраняя неподвижность в крепких объятиях.

Наконец-то! Чувства обострились до предела, стали глубже и насыщенней. Оба они впитывали окутавшую их светлую печаль, которая делала эту ночь такой важной для обоих. Она чувствовала, как сильно его желание пережить все вместе с ней. Пусть так и будет, ведь другого шанса им уже не представится.

Риз крепко поцеловал ее, затем нежно приподнял и показал, как двигаться.

– Иди ко мне, любимая! Забудь обо всем! Я хочу увидеть, как страсть освободит твои чувства.

Они начали – медленно, наслаждаясь сладостным единением, не только физическим, но и духовным, пропитанным настолько глубокими чувствами, что сердце Джоан было готово разорваться на части. Любовь и радость, тоска и сожаление слились в ней воедино. Их сердца стучали в унисон, а желания и чувства только приближали друг к другу.

Напряжение нарастало, становилось невыносимым. Все другие желания Джоан улетели далеко-далеко, осталось только одно. Все ее существо было поглощено ритмом их с Ризом движения и жучим стремлением достичь вершины блаженства. Джоан уже не контролировала своего тела, но Риз еще держался: сжимал ее бедра, не давая ей раскачиваться, сдерживая ее в те моменты, когда ей казалось, что она уже не может терпеть. Затем его страсть потребовала от нее большего. Сила желания подтолкнула его тело в поисках той свободы, о которой он говорил. Он более не препятствовал Джоан. У нее уже не осталось сил на крики и мольбу, в экстазе она хваталась за воплощенную в Ризе реальность.

Он присоединился к ней в финальном порыве, и они вместе познали все, о чем только можно было мечтать. Как божественно прекрасно!

Риз прижал ее к себе, все еще в тумане райского блаженства, в плену наслаждения. Она слышала его дыхание, чувствовала его крепкие объятия, что связали их тела воедино. Благодать снизошла на нее, умиротворенность омыла душу, теперь не страшна даже смерть. Джоан мысленно благодарила судьбу за то, что встретила Риза.

Она подвинулась поближе к Ризу, лежа на мягкой постели, куда он перенес ее. Они любили друг друга в саду, под боярышником, затем опять на скамье. Он показал ей тот мир, в котором существовали только они двое, чтобы до конца понять то, что им суждено было познать.

Джоан не спала, не спал и Риз. Они молчали, удерживая в своих объятиях мир, застывший в ожидании завтрашнего дня. Риз даже не мог представить, насколько Джоан благодарна ему. Он молча повернулся к ней и, сбросив покрывало, согревавшее их в эту прохладную ночь, согнул ее ноги в коленях, и застыл. Опираясь на руки, рассматривая ее в мерцающем свете догорающей свечи, он снова погрузил свою жаждущую плоть в ее готовое встретить его лоно. Джоан видела его лицо и понимала, что его разум не может успокоиться в эти последние мгновения.

Медленно продолжая свое движение, Риз говорил:

– Ты не уйдешь на рассвете, не убежишь. Ты останешься со мной столько, сколько нам отпущено. Я разберусь с этим человеком завтра, а остальное скоро решится само собой.

Он не требовал. И Джоан была благодарна ему за то, что ей не нужно отвечать. Она не хотела говорить о том, что произойдет на рассвете, не хотела говорить о расставании и том, что она уйдет от него навсегда. Ей не хотелось думать о том, что у них почти не осталось времени.

Она постаралась отдаться страсти, забыть обо всем, чтобы он не догадался о том, что означает ее молчание. Она возбуждала его своими прикосновениями и словами, стремясь удовольствием хоть ненадолго затмить горькую правду. Она наслаждалась истинной свободой и хотела, чтобы Риз чувствовал то же самое.

После Риз заснул, а она лежала, прижавшись лицом к его плечу, ловя его дыхание. Этот последний час был наполнен красотой ночи. Джоан наслаждалась этой красотой и черпала силы в своей любви, которая заполнила ее сердце вместе с радостью, печалью, благодарностью и горьким сожалением. Она никогда прежде не знала такого чувства, не ощущала жизнь во всей ее полноте. За этот час в ожидании рассвета вся ее жизнь пронеслась перед ее глазами.

Наконец Джоан почувствовала, что ночь подходит к концу. Выскользнув из-под руки Риза и бросив долгий взгляд на его лицо, она почувствовала невероятную муку, но страх за близких ее сердцу мужчин придал ей мужества.

Тихо одевшись в свое простое платье, она приколола мантилью и вуаль в надежде на то, что это все-таки поможет ей. Она в последний раз обернулась и нежно поцеловала Риза в щеку.

Уйти оказалось гораздо труднее, чем Джоан себе это представляла. Ей пришлось оторвать себя от Риза, но какая-то ее часть отказалась уходить; она отделилась от ее души и осталась с ним, чтобы всегда жить в этом прекрасном союзе.

Боль расставания взяла верх над ее чувствами, но не над волей. Отгоняя печаль и вооружившись придававшим силы страхом, она отвернулась и вышла из дома.

Наконец она ушла от него, чтобы выполнить то, что задумала.

Глава 22

Наверное, Джоан стала невидимой, так легко она передвигалась по Вестминстеру. Ее визиты во дворец вместе с Ризом сделали ее появление привычным, и она не привлекала внимания.

Войдя во дворец, Джоан сделала вид, что направляется к королевским покоям, но, как только осталась одна, тут же бросилась в другом направлении. Крепко прижимая к себе корзину и пряча лицо, она пробралась в маленький сад.

Сад Мортимера… Его укрытие, где он, уединившись от всего света, плел интриги и встречался с гонцами и шпионами… и каменщиками, иногда.

Она заглянула в калитку. В центре сада красовался шелковый балдахин, который должен был защитить великого человека от жаркого солнца. Яркие цветы расходились лучами от него, а все дорожки вели к мягкому креслу, где он должен был восседать. Но его еще не было. Он придет, обязательно придет. День выдался прекрасным, и он захочет посетить свой сад.

Пышная красота сбивала ее с толку. Зло должно бояться света, испытывать трепет перед щедрой добродетелью, заключенной в природе. Оно должно скрываться в укромных, недоступных глазу уголках, темных и мрачных. Судя по этому саду, душа Мортимера была не так уж черна.

На мгновение она дрогнула, но тут же напомнила себе, что поставлено на карту. Жизнь и будущее ее брата, а возможно, и Риза. Бароны королевства, может быть, слишком слабы, чтобы противостоять этому человеку, но она осмелится на это.

Джоан присмотрела высокую изгородь, за которой можно было спрятаться и подождать, и осторожно открыла калитку.

Ради Марка и Риза. Ради отца и Пирса. Ради всех тех, чьи жизни оказались растоптанными и раздавленными за эти годы. Ради себя самой.

И вдруг она с ужасом почувствовала на своем плече руку. Пальцы сжались, останавливая ее, и она застыла, боясь оторвать взгляд от цветов.

Она отчаянно старалась придумать, зачем ей понадобилось заходить в этот сад. Она крепче сжала корзинку, молясь, чтобы стражнику не пришло в голову заглянуть внутрь.

– Ты потерялась, милая?

От этого голоса кровь стыла у нее в жилах Не только из-за того, что он принадлежал Ги Лейтону, но и из-за того, что в нем чувствовались отголоски угрозы. Она бы предпочла, чтобы ее поймал сам Мортимер.

Собрав все свое самообладание, – она не даст ему возможности насладиться ее страхом – Джоан медленно повернулась. Ги с подозрением рассматривал ее.

– Да, – сказала она, изображая облегчение.

– Я видел, как ты кралась, и решил проследить за тобой, Джоан. Кого ты ищешь? – сквозь его полуопущенные ресницы поблескивали угрожающие огоньки. – Короля?

Святые угодники, он считает, что она пришла потребовать справедливости. Он решил, что она ищет Эдуарда, чтобы поведать ему свою историю и попросить его заступничества.

– Что мне может понадобиться у короля? Он решит, что я какая-то служанка, которая пытается претендовать на место мертвой женщины, – она выдавила жалкую улыбку. – По правде говоря, я искала тебя. Паж показал мне, как пройти в твои покои, но я заблудилась и подумала, что если пересеку этот сад, то быстрее попаду в ту часть дворца, что за ним.

Бдительность немного притупилась. Как раз настолько, чтобы дать ей надежду.

– Зачем ты меня искала?

– Я думала о нашем разговоре на рынке и сожалела о том, как мы расстались. Я растерялась, когда увидела тебя, и была сама не своя. Вот и пришла поблагодарить тебя за то, что ты простил мое безрассудство и предложил снова защищать моего брата. Ты многим рискуешь, и я хочу, чтобы ты знал, как я тебе благодарна.

От ее слов лицо Ги смягчилось. Она заклинала, чтобы он решил, что причина того, что ее лицо пылает, в женском смущении, а не в отвращении, с которым она боролась.

Его честолюбие сыграло ей на руку, как она и рассчитывала. Совсем другое пламя зажглось в его глазах. При виде вспыхнувшего в них огня вожделения к ее горлу подступила тошнота.

У него был взгляд голодного самца, выслеживающего жертву, такой непохожий на тот, что она видела совсем недавно. Такой уродливый, по сравнению с красотой прошлой ночи.

Она не будет думать об этом сейчас, просто не может себе этого позволить. Но от этого невольного сравнения к ее ужасу перед ним примешалась жалость. Несмотря на власть, красоту и богатство, Ги никогда не узнает того, что можно познать, разрешив себе любить, а не ненавидеть.

Она не теряла бдительности и теперь, заглянув в эти глаза, увидела больше, чем видела прежде. За маской животной страсти она различила жажду чего-то другого, тоскливую жажду. Она внезапно поняла его лучше, чем когда-либо раньше, лучше, чем ей того хотелось.

Ги Лейтон подозревал, что он чем-то обделен, что его мертвая душа не в состоянии дать ему того, чего бы он хотел. Он чувствовал пустоту. То, как его понимала Джоан, было, наверное, наиболее близко к истине, и он своей извращенной душой по-своему ценил ее понимание. Вот почему он наслаждался ее ненавистью и поощрял ее. Вот почему оставил ее в живых и старался, чтобы в ее глазах смерть Марка выглядела случайностью.

Это открытие не смягчило ее сердца. Жалость примешивалась к ненависти и страху, но не поглощала их. Он был потерян, и она не могла его спасти, даже если то, что осталось от его человечности, стремилось к этому.

Ги обнял ее за плечи и повел прочь от калитки.

– Тебя не должны здесь видеть. Это сад Мортимера. Пойдем со мной.

Она с трудом справилась с дрожью, опасаясь, как бы он не почувствовал, что она трясется от страха, и заставила ноги передвигаться. Джоан позволила ему увести себя во дворец.

Ради Марка, Риза и себя самой она пошла с ним.

Она не сможет этого сделать. Джоан поняла это сразу, как только вошла в комнату. Ни за что на свете! Даже ради того, чтобы выжить и привести в исполнение свой приговор.

Комната была хорошо обставлена. Мортимер ценил человека, которого поселил в ней. Но она не могла на него даже смотреть. Воспоминания нахлынули на нее, но они были не о Ги. Другое лицо и другое прикосновение, и пронизанный заботой покой наполнили ее мысли и сердце.

Однажды Ги отнял у нее все, уничтожил то, что делало ее самой собой. Она не позволит ему сделать это снова. Она не предаст того, что произошло прошлой ночью, не нарушит клятву, которую дала себе сегодня ночью. Она не позволит снова заковать ее свободу этим парализующим стыдом даже в качестве уловки для достижения высокой цели.

Он взял ее за руку и подвел к занавешенной богатым пологом кровати. У нее подогнулись ноги.

– Нет. Я пришла сюда не за этим. Не сейчас. Я только хотела поговорить с тобой, хотела, чтобы ты знал, как я рада, что мы снова будем вместе.

Ее слова звенели в тишине, и она услышала панические нотки, звучавшие в голосе, и он услышал. Джоан прокляла себя за то, что не смогла справиться со страхом.

Ги понравилось ее сопротивление, ему всегда оно нравилось. Борьба началась. Предвкушая неминуемую победу, гарантированную его властью над жизнью и смертью, он улыбнулся.

Его пальцы сжались, словно напоминая о том, с какой легкостью он может раздавить все, что ей дорого.

– Ты пришла как раз за этим. Наша сделка никогда не скреплялась словами.

Она выдернула руку и отпрянула, словно щит, прижимая к животу корзину.

– На этот раз тебе придется довольствоваться словами и подождать еще один день.

Она осмелилась отказать ему всего лишь раз, давным-давно, и дорого заплатила за это оскорбление. Он надвигался на нее с лицом, на котором было написано, что сейчас она поплатится еще раз.

Она попятилась, но он продолжал наступать. Медленно, устрашающе. Джоан в надежде шарила глазами по комнате, пытаясь найти лазейку, ища что-нибудь, что сможет помешать ему.

Но ничего не находила. Она была в ловушке, была загнана в угол. В прошлом она избегала проявлений его жестокости, подчиняясь, но сегодня она не могла покориться. Женщина, возродившаяся в руках Риза, не могла так легко принять смерть.

Наконец отступать стало некуда. Ее спина уперлась в стену, и ему стоило только протянуть руку, чтобы прикоснуться к ней.

– Предупреждаю, не смей ко мне прикасаться. Ты все равно не получишь того, чего хочешь. Не сейчас.

– Само собой, получу, если прикажу. Я рад, что ты пыталась поиграть со мной, дорогая моя Джоан. Я думал скрыть свой гнев, когда ты оскорбила меня изменой, но сейчас я не стану этого делать. Мне доставит огромное удовольствие сломить твою гордость, как и в первый раз, когда мы встретились.

Он потянулся к ней. Она съежилась у стены и запустила руку в корзину.

Его пальцы сомкнулись на ее шее. Ее – на рукоятке кухонного ножа.

Риз внезапно проснулся и тут же понял: что-то не так. Он лежал с закрытыми глазами и не двигался, надеясь, что чувства переубедят его в обратном, но чуда не произошло.

Он ощутил пустоту возле себя, и сердце застучало медленнее и громче. Его окружали запахи их близости, но к ним больше ничего не примешивалось: ни запаха свежего хлеба, ни запаха лука, жарящегося для супа или картофеля. В доме было тихо, пусто. Мелодия ее дыхания давно покинула его постель.

Он заставил себя открыть глаза и пошевелиться, встал, натянул на себя какую-то одежду. Пока одевался, заметил, какой пустой стала комната. И не только потому, что в ней не было ее – все, что принадлежало ей, указывало на ее присутствие, было сделано ею раньше, наполняло и согревало комнату, а теперь исчезло.

Он спустился на кухню, громко стуча в тишине башмаками. Но и здесь Риз не нашел никаких признаков обычного утреннего ритуала – не было ни эля, ни домашней суеты, ни кипящей воды, ни Джоан, поглядывающей за огнем. Ничего.

Ее одежда, сброшенная прошлой ночью на пол, исчезла. Он представил этот ворох у ее ног – морская пена, из которой рождается богиня, – увидел ее снова, одновременно бесстыдную и робкую, решающую за них обоих, чем все обернется.

Его мыслями завладели другие воспоминания. Восхитительные воспоминания о ее свободе и страсти, о том отчаянии, с которым она ей предавалась. Риз снова ощутил ее тело, услышал слова любви, выкрикиваемые в перерывах между мольбами.

Отсутствие Джоан давило на него так же ощутимо, как прежде ее присутствие. Он подавил гнев, пытаясь взять себя в руки. Чтобы окончательно убедиться в том, что она покинула его дом, он вышел в сад.

Обыскав верстак и землю вокруг него в поисках инструментов, которые он нашел прошлой ночью, убедился, что они исчезли, как и все остальное. Усевшись на скамью, он, наконец, признал правду.

На мгновение он испытал совершенный, неестественный покой, а затем взорвался от яростного негодования.

Она все-таки сделала это! Довела все до конца, отдав всю себя и забрав всего его, а потом ушла. Позволила ему познать рай, а потом снова швырнула его в чистилище. Только теперь ему будет еще хуже, потому что теперь он точно знал, что потерял.

Он вспомнил, как они любили друг друга в последний раз. Он принял ее объятия за согласие. Сказал ей, что она должна остаться, и решил, что она согласилась. Каждый поцелуй, каждое прикосновение, казалось, сулили им счастливое будущее. Не навсегда, но хотя бы на какое-то время. Черт побери, больше чем на одну ночь!

Взбешенный, он расхаживал взад-вперед, не в силах устоять на месте. Ему хотелось кого-нибудь ударить. Он бы с радостью вырвал с корнем дерево, если бы это облегчило его страдания, погасило гнев.

Она была далеко, бог знает где, запуганная и не знающая покоя. Она забыла про свой страх на несколько часов, узнала вкус свободы, но прошлое снова сковало ее. Неужели она не поняла его прошлой ночью, когда он сказал, что разберется с этим человеком?

Он вернулся в кухню, охваченный сумбурными, противоречивыми чувствами: злость и беспокойство, рвущая сердце любовь и испепеляющая разум горечь, безропотное смирение и кипящая решимость. Все это сталкивалось, смешивалось и соединялось, заставив его, в конце концов, принять решение.

Джоан не приняла его помощи, это просто было выше ее. Она могла не позволить защищать ее, но он не был слабаком и не нуждался в ее разрешении, чтобы покончить со всем этим.

Она бежала от Ги Лейтона, но этого человека поддерживала иная, могущественная, рука, и теперь пришло время свергнуть ее владельца. Риз так и собирался сделать, и только необходимость защищать Джоан отвлекала его от дела. Раз она отказала ему в этой чести – этом праве, черт побери! – он приведет в движение план, который доведут до конца Аддис и Эдуард.

Он умылся, побрился и приготовился посетить великого мужа. Повторив слова, которыми он убедит Мортимера покинуть Вестминстер, Риз заставит узурпатора бояться за собственную безопасность и таким образом сделает его уязвимее.

Все то время, пока он пытался заставить себя думать о деле, в глубине его сознания роились воспоминания о Джоан, о прошлой ночи, о том, что он так недолго держал в своих руках, а теперь потерял навеки.

Он направился к конюшне, чтобы оседлать коня. На пороге остановился и бросил взгляд на кухню. Он ожидал, что призраки ее смеха и запаха наводнят этот дом после ее ухода, но от нее ничего не осталось. Абсолютно ничего.

Она унесла все с собой. Все вещи, даже свой запах. Не осталось ни единого доказательства того, что она была в его жизни. Охваченная страхом, она порвала со всем окончательно. Смело и бесповоротно.

Риз застал Мортимера в его саду, где тот, удобно устроившись под балдахином, ел фрукты. Риз отведал предложенных ему плодов, выпил вина, затем вынудил Мортимера спросить его о новостях в столице и позволил заподозрить, что Риз что-то скрывает. В ответ на провокационные вопросы каменщик выдавал сведения по частям, почти оправдываясь. Он не придавал этому значения и рассказывал о смутных слухах и подслушанных пустяках. Он высказал свое собственное мнение, что это лишь много шума из ничего.

К тому времени, как Риз откланялся, Роджер Мортимер, граф Уэльской марки, любовник королевы и самый могущественный человек во всем королевстве, пришел в крайнее волнение. Этот глупый шпион только что подтвердил его собственные подозрения. Тупоголовый каменщик просто не осознавал важности того, что только что рассказал.

А Риз направился к ближайшей двери во дворец, обдумывая свой следующий шаг.

Его роль была сыграна, остальное будет делом короля и его рыцарей. Он даже не обязан докладывать о своей встрече. Когда Мортимер покинет Вестминстер, Аддис будет знать, что делать.

Больше он им не нужен. Никому не нужен. А это давало ему свободу, свободу дать выход своей ярости. Именно сейчас его ярость требовала от него пойти к человеку, который сломал жизнь беззащитной женщины, и наказать его.

Не Мортимера, Аддис был прав, и рука убийцы здесь не поможет, но где-то во дворце находился другой мужчина, предвкушающий, какое удовольствие получит его извращенная душа от насилия над слабостью.

Джоан убежала, но на этот раз бегство не означало, что она в безопасности.

Риз начал разыскивать владельца красивого, но хищного лица. Пламя справедливости пылало в его сердце как никогда прежде. Может быть, это будет последнее, что он сделает в своей жизни, но он сделает так, что Ги Лейтон не сможет больше преследовать детей Маркуса де Брекона.

Он спросил проходившую мимо служанку, где найти Ги Лейтона. Женщина направила его к покоям, предоставленным гостю Мортимера.

Никакой гарантии, что этот человек окажется там, не было, но Риз все равно пошел. Неважно, где он найдет его. Уединенность покоев, конечно, сыграла бы ему на руку, но, если бы ему пришлось сразиться с ним посреди королевского двора – он бы так и сделал.

На стук в дверь никто не ответил. Риз уже хотел уйти, как вдруг, едва проникая сквозь толстое дерево, из-за двери донесся слабый звук.

Он осторожно приоткрыл дверь и услышал тяжелое дыхание, прерываемое отчаянными всхлипываниями.

Он толкнул дверь, и она распахнулась, открывая ужасную сцену: кровь, алая, совсем свежая, увеличивающаяся лужа крови, в которой лежит тело Ги, медленно приближается к корзинке Мойры.

Женщина, глядящая вниз широко открытыми, ничего не видящими глазами.

Он шагнул внутрь и быстро закрыл дверь. Джоан не отреагировала на звук. Она не отрывала взгляда от неподвижного тела Ги и его закрытых глаз. Ее лицо было так бледно, что казалось белее, чем у ее врага. Ее негнущиеся руки свисали вдоль тела, словно она едва удерживала равновесие. Она неровно дышала, прерывисто всхлипывая.

Ее рука и коричневое платье были заляпаны кровью – она решила стать своим собственным рыцарем.

Наконец Джоан почувствовала, что не одна, и обратила на него изумленные глаза. И тут он увидел, как низко сползла ее мантилья, открывая красные отметины на коже там, где горло сжимали чьи-то пальцы. Он бы убил этого человека в ту же минуту, если бы Джоан уже не позаботилась об этом.

– Он мертв, – прошептала она.

– Да, кажется, он действительно мертв. Гореть ему в аду.

К черту Ги Лейтона! Единственно важным было спасти ее от разоблачения, а времени для этого было не так много. Он шагнул к сундуку, распахнул его и стал выбрасывать наружу всю одежду, пока не нашел плащ.

– Ты должна немедленно покинуть дворец. Кто-нибудь видел, как ты входила?

Она не отвечала и не сводила глаз с тела. Придется повременить с вопросами. Он набросил на нее плащ, чтобы прикрыть испачканное кровью платье, дал в руки корзину.

– Пойдем со мной.

Она оторвала взгляд от тела и позволила ему вывести себя за дверь.

Крепко обняв за плечи, он вел ее через комнаты и коридоры, выбирая более длинный путь, чтобы избежать многолюдных перекрестков дворца. Риз направлялся к боковой лестнице, рассчитывая выйти к ближайшим к конюшне воротам.

По пути им повстречались дворцовые стражники, направлявшиеся к королевским покоям. Не желая разговаривать с ними, Риз затащил Джоан в угол и закрыл ее от них своим телом, прижавшись в поцелуе к ее холодным губам. Стража неторопливо прошла мимо, отпуская непристойные шуточки в адрес любовников.

Он почувствовал, что от его поцелуя к ней вернулась жизнь, ее тело затрепетало, холод сменился теплом, и ее бледное лицо порозовело. Она начала реагировать на его прикосновения и отходить от потрясения.

Он ласково погладил ее шею.

– Он сделал тебе больно.

– Я не могла ему позволить… Еще раз. Не сейчас. Не после того… – она зажмурилась. – У меня был нож. Он остался под ним. Я поранила ему руку, но это его не остановило. Тогда я воткнула нож ему в бок, но не помню как.

Он вытянул ее из угла и потащил вперед, спасая их обоих. Страх, какого он никогда не испытывал, охватил его. Не за себя, а за нее: что произошло бы, не найди он ее? Какой-нибудь оруженосец или слуга случайно мог бы заглянуть в комнату и поднять крик.

– Ты за этим сюда пришла? Почему ты ушла?

– Я пришла, чтобы убить Мортимера, а не его.

Боже! Он готов был благодарить Бога за то, что Ги нашел ее и толкнул на убийство в уединенной комнате. Если бы она напала на Мортимера, то была бы уже мертва.

– Я должна сделать это и покончить с этим раз и навсегда, – вяло прошептала Джоан.

– Черта с два! Не останавливайся, женщина, иначе я понесу тебя на руках.

Она сжала губы. Искра сопротивления попыталась загореться, но погасла, и на него взглянули полные тоски глаза.

– Я все равно не смогу. У меня больше нет оружия, и теперь тебя видели вместе со мной. Все равно у меня не хватит смелости. Это гораздо труднее, чем я думала.

Его сердце рвалось к ней. Конечно, Ги заслуживал смерти, и она всего лишь защищалась. Но, черт возьми, это было гораздо труднее, чем она думала.

Оказавшись в конюшне, он подозвал свою лошадь, сел верхом и поднял ее, усадив себе за спину. Риз едва сдерживался, чтобы не рвануть стрелой через двор и не вылететь за ворота. Он пустил животное шагом лишь потому, что повторял себе: они не должны привлекать внимания.

– Ты была в мантилье все утро? Пока была с ним? – спросил он, оценивая угрожающую ей опасность.

– Да.

Это немного успокоило его. Во дворце ее в лицо знали очень немногие. Тот, кто мог видеть ее с Ги, запомнил всего лишь простую женщину, к которой приставал рыцарь.

С другой стороны, служанка, с которой он разговаривал, могла запомнить, куда направлялся он. Риз надеялся, что этого не произойдет, но… Служанки редко рассказывают о чем-либо, если, конечно, на них не обратят свой взор их господа и не начнут в чем-то подозревать.

И все же он не был уверен, что Джоан ничего не угрожает. Тот, кто видел ее с Ги, мог рассказать об этом. Несомненно, убийцу будут искать. Риз не хотел допустить промашки и хотел исключить даже малейшую возможность того, что ее могут обвинить.

Наконец они выехали за ворота. Оказавшись на улицах города, он пустил коня рысью, направляясь к Лондону, но не для того, чтобы там остановиться. Они заберут ее брата и уедут навсегда.

Она крепко обнимала его сзади, склонив голову ему на спину. Отголоски тяжелого испытания лишили ее сил.

– Я так счастлива, что ты догадался, – сказала она. – Так счастлива, что ты пошел за мной.

Он прижал ее ладони к своему животу, но не сказал, что не следил за ней, так как был совершенно уверен, что она уже давно покинула город. Не сказал он ей и того, что не выслеживал ее, а сам пришел в покои Ги, ведомый собственной целью.

Ему никогда не придется объяснять это. Когда шок пройдет, она все поймет сама.

Новые Ворота маячили впереди. Обычно он видел в них врата свободы и двери надежного убежища, но сейчас стены Лондона могли оказаться опасными, грозящими заключением. Пришло время искать убежище в другом месте.

Глава 23

Она позволила Ризу помочь ей. Казалось, она осознала, что они опять вместе.

Риз оставил Джоан укладывать вещи в повозку, а сам отправился, чтобы привести Марка. Он нашел его слоняющимся без дела у лавки, где Дэвид служил подмастерьем. Хозяина не было видно, что очень обрадовало Риза.

В голосе Марка прозвучало подозрение.

– Она сказала, что придет сама.

– Она послала меня.

– Думаю, мне все-таки стоит ее дождаться.

– Ты пойдешь сейчас. Даже если мне придется связать и тащить тебя.

– Откуда я знаю, что тебе можно доверять и что ты пришел по ее просьбе, а не по просьбе кого-то еще?

– Ты знаешь, более того, я знаю. Я все знаю. Он повернулся к Дэвиду.

– Если кто-то спросит – его здесь не было. Ты не видел Марка уже два дня. Скажи своему хозяину и всем остальным, что я попросил подтвердить это.

Марк вышел за Ризом из лавки.

– Ты сказал, что тебе все известно. Что ты имел в виду?

– Я знаю, кто ты, знаю, что Ги Лейтон обманул Мортимера и сказал, что наследник де Брекона утонул в реке. Мне известно, что Ги узнал о том, что ты жив и приехал искать тебя. Твоя сестра не рассказывала мне, но я все равно узнал об этом.

– Она действительно послала тебя? Все кончено? Она придумала, как это завершить?

– Ей это удалось.

– Она была у короля?

– Нет, она была у Ги.

Марк разразился проклятиями.

– Тогда она ничего не закончила. Я должен был догадаться о том, что она задумала. Я сказал ей, что не хочу этого, что лучше нам обоим умереть, чем согласиться на это еще раз, – взбешенный, он почти бежал, сильно размахивая руками. – Если Джоан думает, что это меня остановит – она ошибается.

Риз схватил Марка и прижал его к стене дома.

– Остановит в чем?

– В том, чтобы поступить по-мужски. Поступить, как подобает сыну благородного отца, вместо того чтобы трусливо прятаться, подобно ублюдку, родившемуся в канаве.

– Ты говорил ей, что хочешь вызвать Ги Лейтона на поединок? Поэтому вы не ушли вчера вечером?

– Я сказал, что умру с честью, а не подобно затравленному зайцу. Я сказал ей, что мы не будем больше прятаться.

– Ну, как раз сейчас вы и должны спрятаться, молодой человек. Ты будешь делать все необходимое, чтобы спасти свою сестру. Она ходила к Ги не для того, чтобы с ним торговаться. Она убила его. И будь я проклят, если позволю тебе помешать ей бежать из города.

– Она убила его?

– Она защищалась, но какая разница.

– Я же говорил, что сам разберусь с ним.

– Я тоже говорил, но она разобралась без нашей помощи. Если мне удалось забыть о своей гордости, у тебя это тоже получится. А теперь шевелись, и, если ты хотя бы одним словом упрекнешь ее, если я увижу укор в твоем взгляде, я поступлю с тобой как с человеком твоего сословия, и ты пожалеешь что когда-то появился на свет.

Риз схватил Марка за шиворот и подтолкнул вперед.

Когда они пришли, Джоан уже закончила укладывать вещи в повозку и появилась из кухни, как только они вошли в сад. За время их отсутствия она переоделась в другое платье.

Джоан настороженно поглядывала на своего брата, ожидая, что он вот-вот разразится гневной тирадой. Риз наблюдал, как эмоции сменяли одна другую в глазах юноши: облегчение по поводу того, что она была цела и невредима; беспокойство о том, что ее сейчас могут искать, потому что его самонадеянность стала непосредственной причиной ее поступка. Что-то еще промелькнуло в выражении его лица. Чувство вины. Ужасной вины, которая терзала его три года. Риз положил руку на плечо Марка.

– Не вини себя в том, что произошло, или в том, что ты был еще слишком мал, чтобы защитить ее. Не стыдись той жертвы, которую она принесла, чтобы спасти тебе жизнь.

Слезы навернулись на глаза Марка, и Риз сжал его плечо.

– Подойди к ней, а я проверю, все ли готово.

Марк подошел к сестре и обнял ее.

Риз вернулся в сад и, не видя их через калитку, решил в последний раз взглянуть вокруг. Его взгляд упал на накрытую холстом скульптуру святой. В конце концов, кто-нибудь из соседей, обеспокоенный его отсутствием, придет и обнаружит ее. Скульптуру отвезут в церковь и установят на ее законном месте. Урсула еще послужит тем, для кого она была создана. Другие позаботятся об этом.

Показалась Джоан. Она направлялась к нему, рядом шел Марк. Как благородная святая, которую она закрыла собой, она предпочла муки во имя правого дела. Она отправилась в Вестминстер, чтобы еще раз спасти жизнь своему брату, ясно осознавая, что если убьет Мортимера, то наверняка погибнет и сама.

Она приняла решение еще перед тем, как пришла к нему вчера вечером. И всю ночь ее сердце ни на секунду не забывало об этом. От мысли о том, что она хранила свой секрет все то время, пока они предавались любви, у него в горле образовался комок. Его гордость пыталась разозлиться на ее обман, но не могла. Имело значение только то, что последние часы своей жизни она предпочла провести в его объятиях.

Марк притащил старый меч и положил его в повозку безо всяких объяснений.

– Я взяла лук и кинжал, а еще почти все твои пергаменты, – сказала Джоан. – Они завернуты вон в то одеяло.

Он не думал ни о пергаментах, ни о чем-то другом, не имеющем отношения к ее безопасности.

– Нам пора в путь. Забирайтесь-ка вместе с Марком назад и попробуйте отдохнуть.

Она обошла повозку с другой стороны.

– Нет, я сяду здесь.

Риз уселся рядом с ней и взял в руки поводья. Джоан положила руку на его бедро, и по ее прикосновению он почувствовал, что она осознает степень грозящей им опасности. Но она верила ему. Они опять были вместе, по крайней мере, еще на какое-то время.

Сердце Джоан готово было выскочить из груди каждый раз, когда их обгонял всадник, и не могло успокоиться, пока не затихал стук его копыт. Она твердила себе, что никому не придет в голову искать ее, что никто не пустится в погоню, но все равно страх не давал ей покоя.

Она мертвой хваткой вцепилась в Риза. Ей нужно было чувствовать его рядом. Его присутствие успокаивало и одновременно беспокоило ее. Он сможет защитить их с Марком, но, если произойдет самое страшное и их схватят, ему придется разделить их участь.

Ей было необходимо прикасаться к нему и по другим причинам. Тепло, которое ощущала ее рука, напоминало ей о том, что она жива. Сознание этого заставляло кровь бежать по ее жилам. Джоан надеялась, что, после того как все закончится, у них появится время для передышки. Она упивалась этой мыслью, даже прислушиваясь к шуму погони.

Его присутствие также не давало выплеснуться наружу ее негативным эмоциям: не только страху, не только чувству вины в том, что ее замысел не удался и она подвергла всех еще большей опасности, чем ранее – в глубине души она все-таки оправдывала свой поступок. Она боялась, что ее будут преследовать видения падающего Ги и изумление в его закрывающихся глазах.

Она крепче схватилась за Риза и еще сильнее прижалась к нему.

– Я опять хочу любить тебя.

– Это может подождать, пока мы остановимся на ночлег? Можно, конечно, и здесь, на козлах, но встречные путники могут счесть это слишком непристойным, и потом, твой брат…

Его сдержанная ирония, казалось, вернула ее к реальности.

– Да, это может подождать. Но сегодня я хочу тебя настолько, что даже не могу этого выразить, – она положила голову ему на плечо. – Осталось ли в твоем сердце местечко для дочери Брекона? Ты способен обнимать женщину, которая убила человека?

Риз переложил поводья в одну руку и обнял Джоан.

– Для меня это большая честь. Я просто хотел убедиться, что ты не планировала делать это самостоятельно. Теперь тебе решать, что с нами будет дальше, ведь ты хотела, чтобы вчерашняя ночь была одновременно и началом и завершением нашей связи.

– Я не могу тебе сейчас ответить. Я не могу даже думать о завтрашнем дне. Давай забудем о таких понятиях, как начало и конец. Что касается нас с тобой, я знаю только то, что ты мне нужен сейчас, я хочу раствориться в тебе и забыть обо всем на свете.

– Тогда будь уверена, это у тебя получится. Мы оба будем забывать обо всем на свете, когда сможем, и вспоминать, когда должны.

Солнце слишком медленно плыло по небосводу, а дорога все бежала им навстречу. Джоан прильнула к Ризу, цепляясь телом и душой за спокойную уверенность, которую она чувствовала в нем. Наконец, на закате он направил повозку к деревьям, растущим в стороне от дороги.

Марк с мечом в руке отправился осматривать окрестности, в то время как Риз вытаскивал одеяла, а Джоан искала прихваченные из дома сыр и хлеб. Они не стали разводить костер, а просто разбили лагерь на скорую руку среди сосновых иголок, устилающих землю.

Марк вернулся, чтобы доложить, что неподалеку есть пруд, как раз на опушке леса, а за ними – поле. Оставив свой меч у повозки, он взял ведро и пошел по воду, а вернувшись, присоединился к скромной трапезе.

– Куда мы едем? – спросил он Риза.

– На запад, в Бэрроубург, вотчину Аддиса де Валенса.

– Если мы собираемся назваться своими подлинными именами и признать свою принадлежность к роду Бреконов – безопаснее ехать к Ланкастеру.

– Аддис с удовольствием приютит вас. Он благородный человек, так что ему можно довериться, к тому же он не любит Мортимера. Ланкастер может использовать вас в качестве заложников в своей собственной игре, а может и предать, если это будет сулить ему выгоду. Попросив убежища у Аддис, вы выиграете нашу войну прежде, чем он позволит обидеть вас.

– А если он откажет нам в приюте?

– Я его хорошо знаю: он не откажет. В этом вопросе можешь положиться на мое слово.

– И пока Мортимер не состарится и не умрет, мы будем жить в Бэрроубурге? Даже замок может стать тюрьмой.

Риз отряхнул руки и привлек Джоан к себе.

– Вот увидите, такое положение не продлится долго. Так или иначе, все скоро закончится.

Казалось, он был в этом абсолютно уверен. Джоан наслаждалась его объятиями, томясь в ожидании ночи, еще одной ночи любви, но его слова беспокоили ее, они разрушали иллюзию беспечности, которую, казалось, он создавал своим поведением. Она не могла думать о завтрашнем дне, но он – думал, и из его слов следовало, что им придется скоро расстаться.

Она крепко прижалась к Ризу, стараясь отогнать прочь тревогу, которую пробудили его последние слова. Марк взглянул на них и, увидев идиллическую картинку, с негодованием подскочил.

– Черт побери! Я не собираюсь сидеть здесь, пока вы… – он схватил одеяло и меч. – Я буду спать там, рядом с дорогой, и закричу, если замечу что-нибудь подозрительное. Будьте осторожны.

Треск веток под ногами Марка почти стих, когда Риз уложил Джоан на спину. Они слились в одно целое горячо и нетерпеливо, страсть заставила их забыть обо всех опасностях. Сейчас для Джоан не существовало ничего, кроме вкуса его губ и ощущения его прикосновений. Ее ликующая плоть напоминала, что означает быть живой.

Риз замедлил движения и начал снимать с нее платье, но Джоан не могла ждать так долго!

– Нет! Слейся со мной! Это все, чего я сейчас хочу! Я думала только об этом всю дорогу!

Риз склонился над ней, заполнив собой ее руки, тело и сердце. Она издала стон облегчения и полностью отдалась власти желания. Его поцелуи заставили ее забыть об ужасах сегодняшнего дня и опасностях грядущего, его прикосновения помогли ей забыть о том, что скоро им предстоит расстаться. Он заполнил собой весь ее мир, отвлек от мыслей о брате, который охранял их покой у дороги.

Она достигла райских высот раньше, чем он, и была рада этому. Ей нравилось чувствовать, что он вот-вот достигнет верха блаженства, она наслаждалась тем, как все нарастающее желание заставляло его двигаться в ней. Он произносил ее имя тихо, но четко, и нежность звучала в его голосе. Нежность этого единственного слова проникала в самую душу Джоан, никогда ей не забыть звучания его голоса в минуты наивысшей близости.

Она прижала его к себе и глядела не верхушки деревьев, которые, казалось, касались освещенного лунным светом неба, вдыхала насыщенный ароматами хвои прохладный воздух, слышала успокаивающееся дыхание Риза. Лежала, обвившись вокруг своего возлюбленного и стараясь впитать в себя красоту этой ночи, сохранить в памяти невероятное счастье – обнимать его.

Риз приподнялся и лег рядом с ней на спину.

– Ты был зол на меня за вчерашнюю ночь? За то, что я тебе не сказала? – ей было легко спрашивать его об этом, он не вызывал у нее страха.

– Нет, но я должен был догадаться, должен был понять, что ты достаточно отважна, чтобы решиться на такое.

– И все же…

– Я бы предпочел, чтобы ты позволила мне позаботиться о тебе, я не лгу. Ты знала, что я сделаю все, чтобы защитить тебя, я говорил тебе об этом. Но я не могу обижаться на тебя за то, что ты пришла ко мне вчера, уже решившись на свой безумный поступок. Вчера ночью ты удостоила меня чести.

Джоан прижалась к нему сильнее. Она могла рассказать ему абсолютно все, и это было для нее главным показателем степени их близости.

– Мой план убийства Мортимера провалился.

– Слава Богу, что все произошло именно так. Только благодаря этому ты до сих пор жива. Прости, но я так считаю.

– Я тоже благодарю Господа за это. Я была бы благодарна ему в любом случае, но мне кажется, у меня бы не хватило мужества выполнить задуманное, довести мой план до конца.

– Кому же еще называться мужественным, если не тебе, Джоан? Но если кому-то все-таки суждено было сегодня умереть, лучше, что им оказался Лейтон. Мортимеру же уготована другая участь.

Упоминание о Ги вызвало в памяти Джоан картину его смерти.

– Мне не нравится то, что я сегодня сделала, – прошептала она. – Даже с точки зрения справедливости и защиты себя самой мне это не по нраву.

Он поцеловал ее, затем сел и вытянул руку.

– Давай сходим к пруду. Я считаю, что тебе следует смыть пыль этого дня со своего тела и вычеркнуть его из памяти.

– Очищение?

– Да. Кроме того, мне представится еще одна возможность увидеть тебя при свете луны обнаженной.

Оставив одежду на земле, они рука об руку направились к деревьям, за которыми в ночном свете поблескивала вода. Спустившись по влажному песку к пруду, они погрузили свои тела в воду, чтобы их омыло течением. Стоя лицом к лицу, они играли, брызгая водой и целуясь.

Джоан почувствовала себя спокойнее, ее страх и чувство вины улетучились. Но не вода очистила ее душу и вернула чувство невинности – Риз. Без сомнения, это был он.

Он набрал пригоршню воды и плеснул ей на плечи и грудь, затем, наклонившись вперед, принялся слизывать стекавшие по ее телу ручейки. Позволив себе насладиться восхитительными ощущениями, Джоан откинула голову назад.

– Теперь и ты подвергаешься опасности, потому что привязан ко мне, а я хотела этого избежать.

– Я привязан к тебе… Опасность – это лишь досадная помеха на пути к счастью, вдвоем мы сумеем преодолеть ее.

– Мне кажется, я буду всегда сожалеть, что не успела дать тебе большего.

– Мне не нужны твои сожаления. Ни сегодня, ни завтра. Они только сковывают нас. Ты достаточно натерпелась, и все остальные подождут. Я хочу, чтобы ты забыла о них сейчас, чтобы мы были свободны настолько долго, насколько это возможно.

Его язык описал круг, чтобы поймать капельку на ее соске, и она крепко прижала Риза к своей груди.

– Теперь у меня есть новая привязанность, о которой я никогда не забуду, никогда не буду сожалеть. Я всегда буду привязана к тебе и никогда не буду свободна от этого.

Он отклонился назад, чтобы видеть ее лицо.

– Тогда это принесет тебе несчастья.

– Ты никогда не принесешь мне несчастья. Эта зависимость наполняет меня радостью, я горжусь ею. Она всегда будет иметь для меня огромное значение, будет напоминать мне, что я смогла познать настоящую любовь вне зависимости от того, какой жизнью жила.

– Ты уверена? Я не хочу, чтобы ты взвалила на себя такое тяжкое бремя.

– Я не просто уверена, – она подняла руку, повернув к нему ладонь, и посмотрела на него. – Я клянусь! Нет, я приму присягу, чтобы доказать это!

Риз застыл на месте.

– Ты не можешь сделать этого, и сама знаешь об этом, и я тоже знаю.

– Этой ночью мы свободны, абсолютно свободны. Мы были рождены нагими и покинем этот бренный мир, взявшись за руки, мы навеки связаны с тобой, и не имеет ровно никакого значения, что нам готовит будущее. Разве ты не хочешь мне ничего сказать? Ты все еще надеешься забыть меня, как надеялся прошлой ночью?

– Я никогда тебя не забуду, я пронесу эту любовь через всю свою жизнь.

Так они признались друг к другу в любви. Он сказал это очень спокойно, и Джоан показалось, что он всегда знал, что именно так все и произойдет.

Риз накрыл ее руку своей ладонью и сжал пальцы.

– Тогда давай поклянемся в верности друг другу, Джоан. Пусть в словах нашей клятвы не будет и капли лжи, пусть она будет проста и честна, чтобы нам обоим не стыдно было вспомнить ее, даже когда мы состаримся.

Сквозь ладонь Джоан ощутила исходящее от Риза тепло, его жизненную силу, бившуюся в нем подобно пульсу.

– Ты – мужчина моего сердца, любовь всей моей жизни. Где бы я ни была, что бы ни делала, я принадлежу тебе, а ты – мне. Мы соединены навсегда и будем вместе, пока смерть не разлучит нас. Я не задумываясь отдам за тебя свою жизнь и, где бы ни была, откликнусь на твой зов. Я с радостью принимаю на себя эти обязательства, потому что только в союзе с тобой познала настоящую свободу.

Риз прикоснулся к ее лицу второй рукой.

– А ты – женщина моего сердца и любовь всей моей жизни. Мы соединены навсегда и будем вместе, пока смерть не разлучит нас. Я не задумываясь отдам за тебя свою жизнь и, где бы ни был, откликнусь на твой зов. Я с радостью принимаю на себя эти обязательства, потому что только в союзе с тобой познал настоящую свободу.

Они скрепили клятву коротким поцелуем, настолько нежным и чистым, что Джоан показалось, будто ее сердце вот-вот вырвется из груди. Риз обнял и поднял ее.

– Ты начинаешь замерзать. Давай выйдем и ляжем на камень, чтобы в этом Эдеме я мог видеть всю тебя.

Невысокий плоский обломок скалы все еще хранил тепло солнечных лучей, будто природа заранее продумала, как поудобнее обустроить их ложе. Они растянулись на камне под звездами и луной, наслаждаясь единением друг с другом в бесконечности, ощущение которой может дать только такая тихая ночь.

Риз прикасался к Джоан кончиками пальцев, будто пытаясь запомнить ее очертания. Его нежные прикосновения одновременно успокаивали и приятно возбуждали, они восхитительно дополняли ласку ветерка, высушивающего ее кожу, и исходившее от камня тепло.

Эти блуждающие прикосновения чуть было не довели ее до умопомрачения, пока он не поцеловал ее. В этот раз их страсть не была безудержно дикой. Находясь под впечатлением своей клятвы, они двигались медленно и томно.

Руками и языком Риз довел ее до пика чувствительности, соскользнул со скалы и усадил ее на край их каменного свадебного ложа. Затем широко развел в стороны ее ноги и склонился, чтобы поцеловать воплощение ее женственности. От его нежного прикосновения ее душа взмыла в звездную высь.

Он мягко подвинул ее так, чтобы тело прижималось к теплому камню, а ноги легли на его край. Он поднял ее бедра и соединил их тела в единое целое, крепко держа ее в своих шершавых и сильных руках, пока длился путь к их общей цели, пока они не достигли черты, за которой на них снизошла райская благодать.

– Он нам не поверит – подумает, что мы самозванцы, – выпалил Марк, как только вдали показались стены Бэрроубурга.

Они остановились на краю поля, отделявшего их от замка. Возвышающиеся вдалеке толстые стены выглядели более чем внушительно. Ризу было несложно понять, как могли они напугать юношу, прожившего три года в нищете, впрочем и Джоан тоже была немного обеспокоена. Щелкнув поводьями, Риз направил повозку к городским воротам.

– Он поверит тебе. Скромная одежда не в силах скрыть богатства души человека, если мудрые глаза ищут правды, а сердце готово ее принять. Аддис поймет, что вы не самозванцы.

В действительности он рассчитывал, что первой все поймет Мойра, а уж она сможет убедить Аддиса.

Городские ворота были распахнуты настежь, а ворота замка закрыты. Беглецам понадобилось некоторое время, чтобы убедить стража ворот пропустить их внутрь. Когда они наконец въехали во внутренний двор, лорд и леди Бэрроубург уже ждали их там.

Мойра подбежала к ним, чтобы поприветствовать, и вела себя так, будто в их внезапном приезде всего через день после ее прибытия в замок не было ничего необычного.

Аддис вел себя более сдержанно: осматривая сложенную в повозке поклажу, обошел ее кругом, а закончив осмотр, смерил Джоан долгим испытующим взглядом. Затем повернул свое изувеченное лицо к Марку, которому удалось достойно выдержать взгляд Аддиса и не смутиться (разве что чуть-чуть).

– Твой отъезд из Лондона был поспешным, каменщик. Уверен, спасаясь бегством, ты думал не о собственной жизни.

Риз улыбнулся, услышав повторение своих слов.

– Мы действительно вынуждены были бежать.

Прозвучав, эти слова сразу прервали веселые возгласы, которыми обменивались Джоан и Мойра. Владелец замка удивленно приподнял брови.

Пора было объясниться. Риз слегка подтолкнул Марка и Джоан вперед.

– Познакомься, это дети Маркуса де Брекона, и они прибыли, чтобы просить тебя о защите.

– Как давно тебе об этом известно?

Прежде чем начать задавать вопросы, Аддис выслушал рассказ Риза о визите к Мортимеру и о том, как Джоан убила Ги Лейтона. Они сидели на террасе одни, и длинный фамильный меч Бэрроубургов висел над головой Аддиса. Находясь в Лондоне, Аддис мог жить в обыкновенном доме, но здесь, в имении, его власть и богатство были видны невооруженным глазом.

– Все встало на свои места после того твоего рассказа о Ги.

– Значит, ты влюбился прежде, чем узнал об этом. Прости, но я сужу по рассказам Мойры, а она редко ошибается.

– Да, она действительно редко ошибается.

Аддис приблизился, чтобы наполнить кубок Риза вином.

– Прости за то, что разочаровал тебя.

Этой простой фразой было сказано все. Лорд Бэрроубург решил, что Риз надеялся на будущее, которое было невозможно. Аддис мог жениться на крестьянке, но дочь барона в такой же ситуации была лишена выбора. Не послушаться своих родственников и выйти замуж за представителя низшего сословия означало быть изгнанной из семьи, вычеркнутой из жизни общества. Поступив таким образом, она должна будет забыть о своем происхождении.

Это уже однажды произошло с Джоан. Риз не допустит, чтобы такое повторилось еще раз, да и она тоже.

– У мальчика глаза его отца. Я встречался с де Бреконом давно, когда был еще сквайром. Джоан, должно быть, похожа на мать, которую я никогда не видел. Мойра подозревала что-то подобное, но не это. Она заметила, что у Джоан есть какая-то тайна, которую она боится открыть. Признаюсь, я был занят другими делами и не придал этому значения.

– Ты сможешь защитить их?

– Да. Надеюсь, это не продлится долго. Я знаю, что чувствует человек, у которого отняли родительский дом: парень не успокоится, пока не отомстит.

– А если Джоан обвинят в убийстве Ги Лейтона?

– Если станет известно, что она там была, мы назовем вещи своими именами, скажем, что женщина защищала свою честь. Сомневаюсь, чтобы Мортимер приехал в Бэрроубург с требованием выдать ее, по крайней мере, не сейчас, когда ты и так заставил его поволноваться. Завтра я отправлю к Эдуарду гонца, пусть сообщит королю о содержании твоей беседы с Мортимером, а также о том, что ты здесь, со мной. Думаю, тебе следует остаться, пока мы не выясним, в какую сторону дует ветер.

Где-то снаружи послышался слабый металлический лязг. Аддис поднялся и подошел к окну, Риз последовал за ним.

Светловолосый юноша на площадке под окном отрабатывал приемы владения мечом, тренируясь в паре с лысым рыцарем. Выслушав рассказ о жизни Марка, Аддис поручил его своему дворецкому, велев обучить юношу искусству владения оружием.

– Он силен и схватывает на лету. Конечно, ему придется упорно тренироваться, чтобы наверстать упущенное, но я считаю, что у него есть задатки настоящего воина. Когда он вернет себе свой дом, то сможет отстоять его.

– У него храброе сердце и сильная воля.

Аддис обернулся, и в его взгляде Риз увидел понимание и уверенность в благополучном для них исходе дела.

– Им повезло, что они встретили тебя, но не думаю, что и тебе эта встреча принесет счастье, скорее, наоборот.

Наблюдая, как Марк упражняется с мечом, Риз понял, что не хочет расставаться не только с Джоан. Если Марк исчезнет из его жизни, в душе останется пустота, он будет очень скучать по мальчику.

– А я думаю, что в тот день, когда я повстречал их на рынке, мне улыбнулось счастье, – и он повернулся, чтобы идти к Джоан. – Скажи дворецкому, чтобы занимался с ним до седьмого пота. Пусть сделает из него лучшего воина Англии.

– Чтобы он мог защитить ее?

– Да. И себя тоже.

Глава 24

– Тебе спокойно здесь?

Джоан обернулась, услышав голос своего брата. Он приближался к ней по дорожке, что вилась вдоль стены. Он все еще был в войлочной рубахе, которая поддевалась под доспехи. После нескольких часов упражнений с мечом он умылся, и вода, не успев высохнуть, все еще стекала с его волос.

– Да, довольно спокойно. Не так, как тебе, ведь ты целыми днями совершенствуешь свое мастерство, отрабатываешь разные приемы с оружием, по сравнению с тобой я провожу время в праздности, и от этого мне не по себе.

Она посмотрела в сторону часовни замка: Риз был там, украшал колонны плющом. Это было подарком для Мойры. По крайней мере, он нашел себе занятие.

– Ты провела три года, работая не покладая рук. Ты просто отвыкла чувствовать себя леди. Сейчас к тебе относятся так, как ты того заслуживаешь, это наш с тобой мир, сестра, и, клянусь Богом, это замечательно!

Действительно замечательно, словно мир, перевернутый с ног на голову, опять вернулся в исходное положение, но для Джоан это казалось странным и нереальным, немного отстраненным, словно она шла сквозь невидимую дымку. Она жила в этом замке, в роскоши, которая по праву ей полагалась, но часть ее самой воспринимала все глазами другой женщины – глазами плиточницы Джоан.

– Это еще не совсем наш с тобой мир. Мы только на полпути к нему, и то благодаря великодушию сэра Аддиса. Может пройти еще много времени, прежде чем мы крепко встанем на ноги и сможем вернуться к прежней жизни. Что же касается отношения ко мне как к леди – иногда меня это смущает. Я не замечала этого почтения, когда была моложе, это было частью моего безоблачного мира. Теперь же я вижу все как есть.

– К тебе, как к гостье лорда, обязаны так относиться.

– Но слуги не оказывают Ризу подобного рода почтения, даже если относятся к нему как к гостю, они различают людей по неуловимым признакам, и это меня раздражает.

– Не думаю, что это раздражает его. Он знает свое место, так же как и ты должна помнить свое. Он ремесленник и ему довольно редко приходится бывать у лордов в качестве почетного гостя. Он и не надеется на то, что слуги в замке примут его за человека высшего сословия.

Джоан едва сдержалась, чтобы не отругать Марка за высказывания, которые он позволил себе в адрес Риза. Но за что же его ругать? Он просто сказал правду. Марк не виноват, если эта правда раздражала ее и казалась горькой.

Она посмотрела на окружавшие замок поля.

– Я многое забыла. Насколько по-другому чувствуешь себя здесь, вдали от Лондона! Я забыла это ощущение, которое испытываешь, стоя на высокой стене и глядя в бесконечную даль, простирающуюся на многие мили вокруг до самого горизонта. Когда я пришла сюда на второй день после нашего приезда, этот пейзаж убедил меня в реальности произошедших перемен гораздо сильнее, чем приветливость и обещания безопасности. На мгновение я снова оказалась дома, снова стала ребенком.

– Когда-нибудь ты действительно вернешься домой, а как скоро – зависит от меня.

– Не упорствуй в своих занятиях ради меня. Ги мертв, но его место займет другой. Используй время, которое у тебя есть, чтобы хорошо подготовиться. Как я уже сказала, мне здесь спокойно.

– Наверное, слишком спокойно.

Его тон заставил ее отвернуться от умиротворяющего пейзажа. Его лицо приняло выражение взрослого мужчины: твердый взгляд и насупленные брови человека, гораздо старше своих лет.

– Слишком спокойно? Как это, Марк?

Он держался с видом старшего брата, который просто вынужден воспользоваться своим авторитетом. Неделя, проведенная в замке, усилила у него ощущение собственной значимости: все относились к нему как к главе семьи.

– Слишком спокойно, потому что твой каменщик рядом с тобой. Он должен уехать.

– Мойра попросила его остаться.

– Ты должна положить этому конец.

– Это довольно скоро закончится. Слишком скоро.

– Я надеялся, что вдали от Лондона и его дома ты поймешь бесплодность всего этого, а если не поймешь ты – поймет он. Может быть, ты сделала только один шаг в сторону своей прошлой жизни, но он не может дальше идти рядом с тобой, – он поджал губы, словно собирался сказать что-то неприятное. – Я хочу, чтобы ты перестала делить с ним ложе.

– Еще рано. Не сейчас.

– Нет, сейчас, сестра. Я помогу тебе. Я не прошу об этом – я этого требую.

– А я отвергаю это твое требование. Я полностью осознаю свой долг по отношению к тебе и нашей семье и знаю, что нас ждет. Но я получила то, от чего не откажусь, пока в этом не будет необходимости.

– Черт возьми, Джоан! Все в замке знают, что каждую ночь ты спишь с ремесленником.

– Я сплю не с ремесленником, хотя он настолько искусен в своем ремесле, что я сочла бы это за честь; я сплю с мужчиной – мужчиной, который спас мне жизнь.

– Я благодарен ему, не думай, что я обо всем позабыл, и я докажу это, если мне представится такая возможность: я дам ему землю, деньги – все, что он пожелает, но тебя я ему не отдам.

– Он не собирается тебя о чем-то просить. Как и я, он знает, что мы наслаждаемся последними мгновениями счастья. Он очень хорошо понимает тебя, меня и всех остальных, похожих на нас, и его даже не возмущает та роль, которую мы отводим ему, потому что он не задумывается об отношении окружающих к подобным вещам. Он уйдет, когда должен будет уйти, но предупреждаю тебя, брат мой, что бы ты ни говорил мне о Ризе, лучше отзывайся о нем с уважением. Нам его никогда не вернуть. Придет время, когда ты, лорд Брекон, проклянешь все на свете, потому что рядом с тобой не будет таких преданных людей, как Риз.

– Я не говорил, что он плохой человек или лицемер, я только сказал, что моя сестра не может быть его любовницей.

– Накажи меня, если хочешь, но до тех пор, пока ты не потребуешь, чтобы Аддис посадил меня под замок, я буду делить свое ложе с Ризом. Когда же мы с ним решим, что отпущенное нам время истекло, он уйдет. Но прежде чем потребовать этого, вспомни, на ком женился хозяин этого замка.

– Это другое, но даже в этом случае его собственные слуги считают его сумасшедшим.

– Да, это другое. Мне кажется, ты слишком молод, чтобы понять, насколько незначительна разница.

– Я не так уж юн. Вполне взрослый для того, чтобы понять, чем ты рискуешь. Я боюсь, что ты можешь зачать от него ребенка. Но даже если так, это ничего не изменит. Мне принадлежит право отдать тебя…

– Я принадлежу только себе и до тех пор, пока смогу, буду отдавать себя ему. Если мне суждено родить ребенка, его ребенка, то он возьмет его и воспитает более сильным и свободным, чем я. Я не стану отрицать, ты имеешь право выдать меня замуж и таким образом скрепить союз, подобающий положению нашей семьи, но мое сердце не приемлет холодного расчета мирских оков, оно связано другими, более прочными узами, моим собственным выбором.

– Да ты сумасшедшая! Ты обрекаешь себя на несчастье и позор, а меня хочешь сделать своим сообщником.

– Ах, Марк, ты еще слишком юн, и не все понимаешь. Когда мне придется расстаться с Ризом, наша связь все равно не порвется. Она началась не в тот момент, когда мы оказались в одной постели, и она не исчезнет, когда мы перестанем быть вместе, – она отвернулась, вглядываясь в горизонт. – Иди и готовься, учись тому, чему ты должен научиться, чтобы вернуть наш мир. Но до того времени, пока судьба не разлучит нас с Ризом, я буду брать все, что могу взять, и давать все, что обещала.

Джоан сказала Марку, что ей спокойно, но в действительности это было не так. Она и Риз жили словно под дамокловым мечом, понимая, что внезапно он может упасть и разрушить их хрупкое счастье.

Это придавало их страсти оттенок горькой радости, даже ночные объятия становились болезненно мучительными, удовольствие было омрачено предчувствием утраты. Она более не могла предаваться прежней страсти, не могла найти покоя. Она не могла подчиниться власти настоящего перед страхом будущего. Слишком часто, когда она лежала в его объятиях, ее одолевала тоска.

Казалось, весь мир погрузился в тягостное ожидание. В замке царила атмосфера, которую она не смогла бы описать словами: в воздухе, казалось, что-то висело. Предчувствие перемен? Угроза? Было такое ощущение, что все вокруг чего-то ждут. Это напомнило ей о тех днях после отречения короля от престола, когда ее отец, пэры и рыцари все время прислушивались, опасаясь услышать вдали шум приближающейся армии.

Сначала она считала, что все дело в ней самой. Но время шло, всадники из Вестминстера, преследующие плиточницу, которая в тот день была у Ги Лейтона, не показывались, а настроение оставалось прежним. Она говорила себе, что придумала все это, что причиной такого состояния было ее беспокойное ожидание, желание, чтобы все побыстрее закончилось, молитвы, которые должны были помочь ей и Ризу. Но напряжение чувствовалось и в других людях: Аддис и даже Мойра тоже чего-то ждали.

И однажды наполненное тоской ожидание неприятностей подошло к концу. Все переменилось, и в замке воцарилось новое настроение. Нельзя сказать, что обитатели замка перестали интересоваться новостями, приходящими из дворца, но теперь их ожидали, надеясь, что все переменится к лучшему.

Марк пришел к Джоан поздно вечером, чтобы сказать: ожидание окончено. Король с горсткой преданных ему людей, среди которых был и Аддис, задумал арестовать Мортимера в Ноттингемском замке, куда королева Изабелла перевезла свой двор.

– Изабелла и Мортимер вызвали Эдуарда в Ноттингем, словно он какой-то слуга. Они хотят, чтобы он объяснил им, что это за слухи о заговоре против них? Я считаю, что это невиданная наглость с их стороны. Королем является Эдуард, а не Мортимер. Итак, он поедет туда, но раньше, чем они ожидают, и разберется с обоими.

Он возбужденно расхаживал по комнате, рассказывая Джоан подробности.

– Я тоже поеду туда. Не в замок, а в Ноттингем в качестве одного из оруженосцев сэра Аддиса, буду подле него, чтобы он смог представить меня королю, когда все закончится.

– Это слишком рискованно. Ты говоришь, всего несколько человек? Этого явно недостаточно, чтобы справиться с Мортимером.

– Да нет же, это прекрасно. Все выйдет просто великолепно!

– Это превратится в кровавую бойню. Ваши противники будут иметь численное превосходство, да еще прочные стены. Мортимер прикажет страже изрубить всех на куски. Если Эдуард погибнет, бароны провозгласят королеву официальным монархом, а на самом деле страной будет править Мортимер.

– Ты не понимаешь тонкостей военного искусства.

– Какое военное искусство может быть у шайки воров, собирающихся забраться в дом?

Джоан взволнованно ходила по комнате, представляя себе, как легко разрушить этот дерзкий план.

– Что, если у них ничего не получится? Что тогда станет с тобой?

– В свите Аддиса я буду в полной безопасности.

– Если Аддиса убьют, все его окружение подвергается опасности.

– Прекрати эти женские разговоры. По настоящему рискуют Аддис и Риз, а не я.

Джоан резко остановилась.

– Риз? А какое отношение ко всему этому имеет он?

Марк выглядел как человек, который понял, что сболтнул лишнего.

– Он едет с тобой?

Довольно странно, эта мысль ее немного успокоила, но не потому, что с каменщиком Марк был в большей безопасности, чем с отрядом рыцарей.

– Нет. Он отправляется в Ноттингем на рассвете и пробудет там несколько дней.

– Зачем вообще он туда едет?

Марк потупил взор и рассматривал носки своих башмаков.

– Я не знаю, что-то, связанное с королевским заказом.

– Неправда. Королевский заказ вполне мог подождать, пока заговорщики не добьются цели или не потерпят поражения.

Марк развернулся и направился к двери, но Джоан остановила его.

– Что ты знаешь об этом плане?

– То, что рассказал тебе.

Она пристально посмотрела на него.

– Немного больше.

– Тогда расскажи мне это немного больше. Сейчас. Зачем Риз едет в Ноттингем?

Марк пытался казаться взрослым и сдержанным, но Джоан была не в настроении льстить его гордости: она просто схватила его за волосы, как в детстве, когда он плохо себя вел.

– О, проклятье! Господи! Я не…

– Тогда отвечай на мой вопрос.

Он вырвался и отступил назад, глядя на нее негодующе и смущенно.

– Я и так рассказал тебе больше, чем следовало. Если тебе хочется знать обо всем, поговори с Аддисом. Что касается Риза, я думаю, он сам предложил такой план.

Марк увернулся от Джоан и выскочил из комнаты прежде, чем она заставила его пояснить сказанное.

Схватив зажженную свечу, Джоан вышла вслед за Марком, направляясь в комнату, расположенную неподалеку в южной башне. Дверь была открыта, но в комнате было темно. Тусклый свет ее свечи осветил кучу кожаных мешков, сваленную под стеной у порога. Она не слышала ни звука, но знала: Риз там. Она чувствовала его присутствие, от него веяло такой же надежностью и непоколебимостью, как и от камня, который он обтесывал.

Кровать, где она спала в его объятиях, была пуста, и Джоан подняла свечу повыше. Ее свет достиг дальней стены и в этом неверном слабом свете она различила знакомый силуэт. Обдуваемый прохладным ветром, он стоял у стены около узкого окна, повернувшись к лунному свету. На нем были только кожаные рабочие штаны, а хорошо развитые мышцы рук и спины были напряжены и отчетливо вырисовывались в лунном свете.

Он почувствовал присутствие Джоан. Это было видно по тому, как он едва заметно сменил позу: повернулся, прислонившись спиной к стене, и сложил руки на груди.

Джоан указала на мешки.

– Похоже, ты уезжаешь.

– Да, на рассвете. Собирался сказать тебе об этом вечером.

– Куда ты едешь?

– Далеко. Пришло время расстаться. Мы оба знали, что настанет день, когда это произойдет. Неважно, куда я уеду.

– Важно, если ты собираешься в Ноттингем. Марк рассказал мне, что задумал Эдуард.

– Мальчику еще многому надо учиться, раз он так болтлив. Риз не старался ее успокоить. Он разговаривал холодно, словно что-то скрывал от Джоан. Да, он собирался рассказать ей, но не все. Он рассчитывал солгать.

– Зачем тебе сейчас ехать в Ноттингем? Королевский заказ может подождать, пока все не будет кончено.

– Я могу подождать, но в этом нет необходимости – с ремесленниками всегда так. Мы должны продолжать зарабатывать свой хлеб, в то время как рыцари и короли дерутся друг с другом.

– Я думаю, ты едешь не для того, чтобы работать.

– Ты, наверное, забыла, кто я такой.

Джоан капнула воском на крышку единственного сундука в комнате и поставила свечу сверху.

– Человек, который когда-то помог свергнуть короля. Думаю, завтра ты поедешь, чтобы свергнуть узурпатора. Пожалуйста, расскажи мне, что ты будешь делать. Я хочу знать, какая опасность тебе грозит.

Он отвернулся к окну.

– Это почти не опасно, моя роль в этом деле весьма незначительна.

Джоан почувствовала невероятный страх в груди, а слова Риза только усилили его. Она подошла к нему и обняла сзади, положив голову ему на спину.

– Умоляю, скажи мне!

Он помолчал, а затем повернулся, чтобы одной рукой обнять Джоан. Он продолжал смотреть на звезды.

– Существуют подземные ходы, с помощью которых Эдуард может добраться до замка незамеченным. Верные ему люди будут ждать у ворот и впустят его. Но, попав в замок, он станет беззащитным. Я должен буду отвлечь внимание стражников, в то время как Эдуард будет пробираться в покои королевы. Это не сложно.

– Если план короля провалится, то станет известно, что ты тоже участвовал в заговоре.

– Возможно.

– Наверняка. Марк сказал, что этот шаг – твоя идея. Как долго и тщательно вы разрабатывали этот план действий с Аддисом?

– Не очень долго.

– Этот план зародился у вас еще до того, как мы встретились? Риз не ответил, но по его лицу Джоан все поняла.

– Почему ты не сказал мне?

– Я считал, что все ограничится пустыми разговорами, и не хотел тебя разочаровывать. Кроме того, я поклялся хранить молчание. Чем меньше людей знает о таких планах – тем лучше.

Он говорил так спокойно, будто не понимал, как сильно рискует. Все мысли Джоан были теперь о грозящей ему смертельной опасности.

Он уедет на рассвете. Дамоклов меч наконец упадет и разлучит их навсегда. Если этот безрассудный план увенчается успехом, они будут жить каждый своей жизнью, если заговор провалится…

Комок подступил к ее горлу. В ее мозгу проносились образы. Старые, мучившие ее в течение трех лет, сменились новыми, мрачными и пугающими: кровь во дворе, люди, корчащиеся в предсмертных судорогах… падающий меч… непокорный взгляд, взгляд Риза…

На милосердие рассчитывать бесполезно. План короля мог увенчаться успехом, но если он провалится – королева определит меру наказания. Аддис, возможно, останется в живых, но простого каменщика, дерзнувшего участвовать в заговоре против монаршей персоны, ждет неминуемая смерть.

Ее охватил панический страх, от которого она едва держалась на ногах. Джоан вся тряслась, осознавая новую опасность, более страшную и явную, чем все те, которые ей пришлось пережить за последние несколько лет.

Она должна остановить его.

– Я не хочу, чтобы ты участвовал в этом.

– Есть еще одна причина, по которой я ничего не сказал тебе.

– Я умоляю тебя не делать этого. Это не твое…

– Не мое место?

Она подумает о его гордости позже.

– Да. Не твое место, не твоя битва.

– Я помню женщину с горящими глазами, убеждавшую меня в том, что любой человек может восстать против несправедливости, даже каменщик. Если отбросить все остальное, это моя битва за тебя. Может быть, я не рыцарь, но могу выполнить свой долг.

Сердце Джоан пылало, осознавая, что он любит ее настолько, чтобы рисковать ради нее собственной жизнью, но страх за него не давал ей успокоиться, и она прижалась лицом к его плечу.

– Подожди еще день. Всего один день. Еще немного.

Еще немного, чтобы удержать его и радоваться воспоминаниям. Еще немного, чтобы уговорить его не ехать.

– Один день, потом еще и еще… Расстаться с тобой через день или через месяц будет только тяжелее. Чем раньше я доберусь до Ноттингема, тем больше у нас шансов.

Его спокойная решительность привела ее в отчаяние.

– Ты поступаешь со мной нечестно.

– А ты со мной, пытаясь отговорить.

– Мне нужно от тебя совсем не это.

Она попыталась сказать это холодно и твердо, но разразилась рыданиями. Взглянув на нее, он погладил ее рукой по щеке.

– Это не только из-за тебя, Джоан, это не все.

– Этим меня не утешишь. Если бы все было только из-за меня, я смогла бы тебя остановить, – жалостливо прошептала она, вытирая слезы с глаз.

– Не надо тратить такую ночь попусту. Я уже не могу отказаться.

Она поняла, что это его окончательное решение по тону голоса. Она вспомнила этот тон. Нет, он не откажется. Он в таком же положении, как совсем недавно была она сама, ничто не собьет его с пути.

Риз и Джоан ждали рассвета. Ему предстояло тяжелое испытание, и он знал, какой может быть расплата. Когда она вошла, Риз наслаждался ветром, ночью и жизнью в горестном предчувствии, не надеясь на будущее.

Его лицо было освещено достаточно, чтобы Джоан поняла, где сейчас витают его мысли, и вспомнила свои ночные бодрствования. Сочувствие только усилило ее любовь, сердце было переполнено желанием защитить и успокоить его.

Она взглянула на Риза. Сегодня все должно быть для него, медленно и осторожно, так, чтобы он запомнил навсегда.

Он казался ей неотразимым: красивый и гордый, исполненный достоинства и силы. Его слова выразили ее мысли.

– Спасибо за то, что попыталась, Джоан. Я запомню то, что ты поставила мою жизнь выше собственных интересов, но я не хочу больше об этом говорить, как не хочу говорить и о предстоящем расставании. Ни о чем, кроме любви.

Он встал у нее за спиной и начал развязывать шнуровку на спине.

Риз расшнуровывал платье не торопясь, наслаждаясь тем, как его медленные движения заставляли трепетать ее тело. Он чувствовал ее тоску и грустное осознание того, что это последний раз.

– Как бы я хотела, чтобы мы все еще находились в Лондоне, или на берегу пруда под соснами, – сказала Джоан с тоской в голосе.

Он вытянул руку и прикоснулся к ее спине, ощущая тепло ее тела сквозь тонкую ткань сорочки. Джоан едва заметно прогнулась от его прикосновения.

– Да, но сейчас мы здесь, и не в нашей власти что-либо изменить.

Риз спустил платье с ее плеч, и оно, скользнув по телу, упало на пол. Джоан не поворачивалась: она знала, что он хочет насладиться каждым мгновением.

– Я всегда буду сожалеть о том, что втянула тебя в это, Риз. Ты жил в мире и покое, пока не встретил меня, тебе ничто не грозило.

– Не в таком уж идеальном мире я жил. По-моему там было слишком спокойно. Мне не хватало цели, и я завидовал твоей, какой бы фантастической она ни была. Я нашел свою цель, защищая тебя, так что ни о чем не жалей, моя милая. Человек, которому не за что бороться, – мертвец.

Он откинул ее волосы и наклонился ближе, чтобы поцеловать затылок, затем плечо, а пальцы уже стягивали с нее сорочку, пока она не соскользнула вниз.

– Не двигайся. Ты так прекрасна, и я хочу посмотреть на тебя в лунном свете.

Джоан светилась в бледном свете луны. Милая. Неземная. Он всегда будет поклоняться ее образу. Она стояла неподвижно, как статуя, но его руки, блуждавшие по ее изгибам, чувствовали, что это далеко не камень. Он чувствовал ее живое тепло, дух и желание. Ее тело трепетало от прикосновений, а сердце попадало в такт биению его сердца.

Ее тело было идеальным. Он целовал ее спину, благодаря судьбу за то, что встретил ее, Джоан, дочь Маркуса де Брекона, ее, плиточницу Джоан. Сегодня она еще была двумя женщинами одновременно. По крайней мере, еще несколько часов она будет принадлежать его миру.

Он поцеловал ее ниже, у очаровательных нежных ямок на спине. Затем опустился на колени, скользя по упругой коже ее бедер руками, прижимаясь к телу губами.

Джоан вздрогнула. Ее неподвижность исчезла, растворилась, как туман, и тело изогнулось в ожидании. Слабые стоны сливались с дыханием. Она схватилась за подоконник и наклонилась, а Риз уже целовал ее бедра. Прошептав «да», она раздвинула их, позволив проникнуть дальше его порхающим поцелуям.

Ее аромат окутал голову туманом желания. Он едва мог сдерживать свой неистовый порыв, лаская ее бедра и ягодицы.

– Повернись, любимая. Я хочу полностью покрыть тебя поцелуями.

Она повернулась к нему лицом, прислонившись к стене и глядя на него сверкающими глазами. Свет, падающий из окна, и горящая свеча отбрасывали блики на ее грудь, руки и ноги, порождая неясные таинственные тени. Он поднял руки, его ласки стали похожими на легкий ночной ветерок. Пальцы скользили по подбородку и ниже, по шее. Он спускался ниже, к упругой груди, и наслаждался ее прерывистым дыханием. Он потянул Джоан к себе, наклоняя до тех пор, пока не смог поцеловать в губы.

Ее мгновенная реакция дала ему понять, что она сейчас чувствует. Джоан схватила Риза за плечи и ответила ему жаркими поцелуями. Это маленькое нападение довело его до исступления. Он целовал ее шею, потом – манящую колышущуюся грудь. Он дразнил ее языком, и стоны удовольствия наполняли его сознание и кровь. Джоан выгнулась, требуя большего, впившись пальцами в его плечи и откинув голову назад.

Сняв с плеч ее руки, он прижал ее к стене. Стоя перед ней на коленях, целовал ее. Живот, пупок… все ниже и ниже.

Он спустился до лодыжек, но ему не пришлось показывать Джоан, что делать дальше. Она сильнее прижалась к стене, посмотрев на него затуманенным взглядом.

– Да, – прошептала Джоан, согнув ногу в колене и поставив ее на плечо Риза.

Прочь раздумья! Прочь сдержанность! Обхватив ее бедра руками, он целовал ее, пока не достиг желанной цели. Ее громкие возгласы и пульсирующая плоть полностью овладели сознанием Риза. Джоан раскачивалась медленно и ритмично, по мере того как он продвигался глубже, чувствуя все нараставшее возбуждение. Он долго держал ее на грани безумия, пока не услышал облегченного стона удовлетворения.

Риз поднялся и заключил Джоан в объятия. Ее аромат и прерывистое дыхание погрузили его в водопад чувств. Обессилев, она доверилась его крепким рукам.

Риз взял ее за руку, чтобы отвести к кровати.

– Пойдем, ляжем. Позволь мужчине твоего сердца любить тебя, пока у него еще есть время.

К удивлению Риза, Джоан не двинулась с места.

– Мы будем доставлять удовольствие друг другу, а не только ты мне, – она ласкала его, спускаясь к застежке брюк. – После такого начала моя кровь кипит. Не надейся на мою скромность.

Она расстегнула застежку и, стянув брюки с его бедер, посмотрела в его глаза с каким-то новым выражением. Желание обожгло его.

Джоан отошла назад, внимательно рассматривая его тело. В этом взгляде сквозило обещание, которое ошеломило его и разожгло страсть еще больше. Ему хотелось слиться с ней в едином порыве, и Риз чуть было не прижал Джоан к стене, чтобы достичь желаемого.

Ее взгляд упал на его восставшую плоть. Она подошла и нежно погладила ее кончиками пальцев. Она и раньше прикасалась так, но не настолько откровенно, как сейчас. Риз пришел в исступление.

Джоан обольстительно улыбалась, не переставая описывать пальцем круги.

– Интересно, может, я еще смогу убедить тебя остаться.

– Если ты собираешься просить меня таким способом, то можешь попробовать.

Она рассмеялась. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди от звука ее смеха. Он ожидал томной ночи, пропитанной ее грустью… и его. И был благодарен ей за то, что она показала ему, что не все еще познано, не все исчерпано.

Джоан продолжала его удивлять. Она наклонилась, предлагая то, чего никогда раньше не делала. Время остановилось. Его тело безмолвно просило об этом, изнемогая в предвкушении. Он почти потерял контроль над собой, ощущая ее поцелуи и дразнящий порхающий язык.

Она продолжала дразнить его. Ожидание, словно пытка. Ее поцелуи перемещались вверх по его телу, пока она не коснулась своими губами его губ.

– Не сейчас, я думаю, еще рано. Сначала я хочу поиграть.

Он схватил и крепко обнял ее, жарко целуя.

– Это может оказаться для тебя опасной игрой, голубка. Особенно сегодня ночью.

– Ты никогда не причинишь мне зла. Я хочу, чтобы мы вместе испытали все и жили друг в друге. Я думаю, что это будет совсем неопасно, но восхитительно и чувственно.

– Если мы собираемся все испытать вместе, то мне нужно еще хорошо постараться, ведь я схожу с ума от желания, а ты уже удовлетворена.

– Тебе не придется сильно стараться. Мне кажется, я опять возбуждена.

Он проверит, так ли это. Быстро. Ему хотелось, чтобы она была полностью готова к наслаждению. Риз хотел, чтобы, как он сейчас, Джоан дрожала от страсти, полной немой мольбы.

Он поднял ее и отнес на кровать. Созерцание обнаженной Джоан, сгорающей от нетерпения, сделало его желание еще сильнее.

Она подняла руки, призывая его нырнуть в ее объятия. Он лег к ней, и их близость немного ослабила его голод. Единение тепла их тел очаровывало его душу.

Он хотел, чтобы эта ночь продолжалась вечно, и пытался замедлить течение времени. Он гладил ее нежную кожу, пока не почувствовал, как она нетерпеливо выгибается, умоляя о большем.

Риз ласкал ее грудь, все приближаясь к соскам, пока дыхание Джоан не стало раздраженно-прерывистым. Но он продолжал дразнить ее плоть легкими прикосновениями, ожидая той силы желания, которая затмевает человеческое сознание.

Его язык блуждал вокруг ее бархатных сосков. Ее руки бессильно упали, и она изогнулась навстречу Ризу, предлагая себя. Он продолжал нежно целовать ее, одновременно поглаживая рукой другую грудь, наслаждаясь тем, как она постепенно теряет контроль над собой.

На этот раз по-другому. Она сразу же доказала это. Джоан скользнула вниз, увлекая Риза за собой. С глазами, горящими от страсти и уверенности, она обхватила его ногами и села на бедра.

Она была восхитительна, неудержима и величественна в своей красоте. Лунный свет играл в ее золотых волосах, ниспадающих на тело. Ее грудь была видна из-под этой сияющей завесы.

Джоан откинула волосы назад, чтобы он видел, и Риз рассмотрел ее всю, все ее линии. Он ощутил прикосновение самой жаркой части ее тела, чувствуя там биение пульса и влагу, рожденную его взглядом.

Ее соблазнительные соски настойчиво манили, и Риз притянул ее к себе, чтобы еще раз насладиться их вкусом. На этот раз чтобы получить удовольствие самому.

Он растворялся в своем желании. Ее дыхание и стоны казались ему музыкой, которая окутывала его облаком, на котором он поднимался все выше и выше. Ее тело медленно раскачивалось снова и снова, легко касаясь средоточия его желания. Он спустился ниже и слился с ней. Ее крики стали яростными, и он ощутил кольцо желания, охватившее его естество.

Она отодвинулась и опять села ему на бедра.

– Я сказала, что сегодня мы будем любить друг друга, а не только ты меня. Ты искушаешь меня до такой степени, что я могу позабыть о своем обещании, – она ласкала его грудь, спускаясь все ниже. – Мне кажется, я знаю, как это сделать. Я уверена, что догадаюсь, чего ты хочешь.

Она поднялась выше и поцеловала его в губы, потом в шею. На этот раз по-другому, не повинуясь ему. Едва заметное изменение отдалось приятной дрожью по всему телу. Ее откровенность обострила ощущения.

Ее поцелуи переместились на его грудь, язык ласкал сосок. Все это время она легко поглаживала все его тело.

Желание стало острым и явным. Риз потянулся, чтобы перевернуть Джоан на спину, но она высвободилась из его объятий и опять села сверху на его бедра.

– Не спеши. Я должна сдержать свое обещание.

Она взглянула на его напряженный фаллос, возвышающийся в преддверии ее лона, и нежно провела кончиком пальца от основания до вершины, заглянула ему в глаза.

– Да?

– Пожалуйста!

Он почти бредил от этих прикосновений. Ее игра снова и снова доводила его до самой грани. Когда она соскользнула с его бедер и наклонилась, чтобы поцеловать его, Ризу показалось, что он вот-вот умрет от возбуждения. Он был на грани и едва сдерживался, ему помогали только более сильные желания этой ночи.

Он обнял Джоан и положил на спину, раздвинув ее ноги, и встал на колени. Положив руку сверху, он медленно ласкал ее, пока ее крики не наполнили маленькую комнату. Она согнула ноги в коленях и подняла бедра.

– Я хочу слиться с тобой! Пожалуйста! Сейчас! Я хочу чувствовать тебя внутри!

Он прижал ее колени к груди так, чтобы она была полностью открыта и немного привстав, вошел в нее как можно глубже.

Хаос на мгновение улетучился и запредельное наслаждение засияло, словно солнце. Никто и ничто не могло вторгнуться в этот мир. Риз беспокоился, что предстоящее расставание могло омрачить их радость, но теперь он радовался тому, что этого не произошло.

Тишина продолжалась недолго. Ими овладевало нарастающее желание. Он приподнялся на руках, на время покинув ее лоно, и наблюдал как ее тело готовится снова принять его плоть. Он делал это медленно и с каждым толчком, казалось, проникал еще глубже и был сильнее предыдущего. Ему хотелось вечно ощущать это бархатное тепло и слышать стоны удовлетворения.

Ближе к финалу их объятия стали неистовыми и крепкими. Комната опять наполнилась стонами удовлетворения. Ее крики не просили о пощаде, желание взяло верх над сдержанностью. Финал был подобен извержению вулкана, отнявшему у них рассудок.

Он долго ничего не чувствовал, даже ее тела рядом с собой. Только дыхание и запах, ее сердце и любовь – ничего материального.

Осознание себя в окружающем мире приходило к ним медленно. Образы реальности постепенно приобретали ясность. Риз очнулся, распластавшись на Джоан. Она обвила его руками и ногами, ее губы касались его виска. Их лица были влажными. Он поднялся и посмотрел в ее сверкающие глаза.

Джоан улыбалась и подрагивала от переполнявших ее чувств. Он поцеловал ее, чтобы еще раз насладиться тем, что они вместе пережили, и прижал к себе.

В оставшееся время они забыли об отчаянии. Они то нежно, то страстно обнимали друг друга. Она призывала его взять все, что он мог себе представить, и давала все, что могла. Он никогда прежде не чувствовал такой умиротворенности, которую познал здесь, на этой чужой кровати. Причиной этому было ничем не ограниченное ночное единение с Джоан. Человек не вспоминает о смерти до тех пор, пока живет в раю.

Они медленно погружались в сон, она лежала в объятиях Риза, прижавшись щекой к его груди.

– И все же я не убедила тебя остаться? – сонно прошептала она. – Если честно, то я и не ожидала.

В ответ он лишь нежно коснулся губами ее волос и остался ждать рассвета, крепко обняв ее.

Риз решил не брать с собой много вещей. Если бы он приехал совсем без повозки, это могло бы показаться странным, но в то же время он не хотел, чтобы лишний груз замедлил его путешествие.

Двор был тих и пуст, только два зевающих слуги помогали ему. Чувствовалось, как обитатели замка потягиваются, просыпаясь на рассвете, но обманчивая тишина прошлой ночи все еще царила в воздухе. Он запряг лошадь и кинул поводья на козлы, затем повернулся к главной башне и направился попрощаться с Джоан.

Возможно, в последний раз. Независимо от того, чем закончится его путешествие, такой ночи, как прошлая, больше не будет никогда. Он старался не думать об этом, целуя ее на прощание, не хотел, чтобы их счастье было омрачено печалью.

Внезапно фигура в плаще показалась на верхней площадке башни. Женщина, голова и тело которой были скрыты плащом, спускалась к нему. Сначала он решил, что это Мойра, но для Мойры она была слишком худа.

Она подняла голову, капюшон упал на плечи, и Риз увидел улыбающееся лицо Джоан, которая пришла проститься с ним.

Ему хотелось, чтобы она ждала его внутри. Он оставил ее лежащей в кровати и обещал вернуться, хотел увидеть ее в последний раз такой, какой запомнил после этой ночи.

Она поцеловала его и забралась в повозку. Что-то тяжелое и громоздкое выглядывало из-под плаща. Она бросила мешок к его вещам, затем повернулась с видом женщины, приготовившейся к спору, в котором она собирается победить.

Риз подошел к ней и взглянул на новый багаж.

– Что это?

– Мешок с вещами.

– Я взял все вещи.

– Это мои. Я еду с тобой.

– Черт тебя побери. Ты остаешься здесь, в безопасности.

– Я всегда была и буду в безопасности только с тобой.

– Женщина, я еду в логово зверя. Там ты наверняка не будешь в безопасности.

– Они меня не знают. Если бы кто-то подозревал меня в причастности к смерти Ги, нас схватили бы еще по дороге сюда. Гонец не слышал ничего о том, что ищут меня или женщину с моими приметами. Даже если Мортимер увидит меня, он не будет знать, кто я такая.

– Я не собираюсь тобой рисковать, и это мое последнее слово, а теперь поцелуй меня, и я отправлюсь в путь.

Она скрестила руки.

– Я поеду. Тебя ждет такая же работа, что и в Вестминстере, и тебе будет необходим плиточник и в Ноттингеме. Мы вместе осматриваем плиточные мастерские, поэтому я должна сопровождать тебя.

– Ты не поедешь, Джоан. Если ты не послушаешься меня, я скажу Аддису, чтобы посадил тебя под замок.

– Не думаю, что он это сделает. Я уже поговорила с ним, и он согласился с тем, что риск невелик.

Риз направился к ступенькам.

– Тогда я объясню более доходчиво.

– Если тебе необходимо спросить его мнение, ты найдешь его на террасе. Они с Мойрой еще спят. Думаю, ему не очень понравилось мое вторжение, если ты понимаешь, о чем я. Сомневаюсь, что он будет рад твоему приходу.

Этот намек заставил его остановиться.

– Тогда подождем, пока он закончит то, что начал.

Джоан обняла Риза, ее взгляд был полон мольбы. Несмотря на свое раздражение, он не мог не признать, что ей сразу же удалось смягчить его.

– Риз, не старайся отговорить меня: там будет мой брат. Не могу же я сидеть здесь и сходить с ума от тревоги за вас с Марком?

– Здесь останется Мойра. Вы можете молиться за нас вместе, если вам хочется принять во всем этом какое-то участие.

– У Мойры дети. Если бы их не было, она наверняка поехала бы. Она напомнила Аддису о том, что сопровождала его, когда он отправился отвоевывать свой дом. Думаю, это был тот довод, который склонил его в мою сторону.

Этого еще не хватало. Они с Мойрой сговорились.

– Если я не уеду с тобой, то уеду с Аддисом и Марком. Я слишком долго ждала этого и хочу увидеть, как будет восстановлена честь моей семьи. Ты не прогонишь меня, я все равно не остановлюсь.

Она прижалась к нему поближе, чтобы ее неповиновение приняло форму безмолвного спора, который был намного действеннее, чем словесный.

– Так или иначе, я поеду, я так решила.

Риз знал, что это означает, в ее глазах горела твердая решимость. Он взглянул вверх в сторону террасы – хозяин этого замка и его жена, предающиеся любовным утехам на рассвете, ничем ему не помогут.

– Я не поеду в замок, останусь на постоялом дворе и буду ждать тебя с известиями. По крайней мере, мы будем вместе в пути и потом ночью в Ноттингеме. Я заставила тебя потратить так много времени, пожалуйста, дай мне возможность искупить свою вину.

Воспоминания о проведенных вместе ночах окончательно смягчили Риза. Возможность продлить свое счастье даже на неделю казалась слишком заманчивой. Его сердце шептало, что опасность не будет слишком большой, хотя разум твердил, что риск не так уж мал.

– Ты останешься в городе и не пойдешь в замок?

– Конечно.

– Когда приедет Аддис, ты будешь ждать меня вместе со своим братом и не станешь вмешиваться.

– Определенно, нет.

– Если я почувствую какую бы то ни было опасность, ты сразу уедешь. Ты должна поклясться, что послушаешься меня.

– Я выполню свое обещание, мой повелитель.

Он помог ей забраться в повозку и сел на козлы. Джоан победоносно улыбнулась.

Повелитель, черт возьми. Он податлив в ее руках, как кусок глины, из которой она лепила свои статуэтки. И она радовалась этому.

Глава 25

Риз пробыл в Ноттингемском замке четыре дня, прежде чем об этом узнал Мортимер. Королевский заказ был достаточно веской причиной для беспрепятственного входа в замок. Таким образом Риз получил прекрасную возможность с головой погрузиться в работу, растворившись в толпе ремесленников и слуг. Если бы не приезд королевского гофмейстера и не суета вокруг подготовки апартаментов для визита Эдуарда, он мог бы так и остаться незамеченным.

Приказ Мортимера явиться настиг Риза как раз в тот момент, когда он собирался вернуться на постоялый двор, где его с нетерпением ожидала Джоан.

Великий муж был не один – в темном углу его покоев, увлеченные игрой в кости, толпилась рыцари. Риз мельком взглянул на них и насчитал пять человек.

С пятью Аддис справится. Меч Бэрроубурга славился своим искусством.

– Еще один заказ? Тебе везет, видимо, король благоволит к тебе, – задумчиво пробормотал Мортимер, услышав, что привело Риза в Ноттингем.

– И ему и его жене понравилась моя работа в Вестминстере. Пригласив меня сюда, он хочет добиться благосклонности своей жены, а до меня ему и дела нет. Я подумал, что было бы неблагоразумно отказываться.

– А он знает об услуге, которую ты оказал мне?

– Конечно же, он знает о том, что я работал с камнем при строительстве домов, знает, что некоторые из них предназначались для королевы, но не думаю, что он подозревает меня в чем-либо предосудительном. Мастер-строитель не отказывается от заказов своего короля, – вот и все что я имел в виду.

– Вероятно, тебе известно, что он приезжает сюда через три дня.

– Я не знал этого. Мне предоставили только заказ, а не доверие. Короли не обсуждают своих действий с каменщиками.

Напоминание о низком положении, кажется, помогло. С лица Мортимера исчезли неясные подозрения, и он потерял к Ризу всякий интерес. Не то чтобы он отпустил его, просто его внимание переключилось на что-то другое.

Риз подождал, пока присутствие его особы в зале станет немногим значительнее присутствия стула, и направился к двери. И тут со стороны играющих рыцарей раздался взрыв смеха.

Риз оглянулся на звук, и как раз в тот момент, когда группа расступилась, луч света от ближайшего окна разрезал полумрак, осветив склоненную фигуру, рукой сгребавшую выигрыш со стола.

Рыцарь откинул голову назад, полностью показав свое лицо. Веселье в его глазах потухло, и взгляд стал настороженным, словно он почувствовал что-то неладное. Его глаза, блуждающие по залу, остановились на ремесленнике, остановившемся возле двери. Он подозрительно прищурился, и какая-то напряженная, темная мысль омрачила его чело.

Риз спокойно продолжил свой путь, в то время как кровь в нем бурлила и сердце тревожно билось в груди. Ги Лейтон был жив.

Риз неимоверным усилием воли сдержался и продолжил свой неторопливый поход по двору, вместо того чтобы стрелой броситься вон из дворца. Он прямиком направился к воротам, по дороге кляня себя последними словами.

Он должен был удостовериться, что истекающее кровью тело получило смертельный удар, должен был найти нож и вонзить его в сердце Лейтона, должен был приковать Джоан в Бэрроубурге.

Неудивительно, что никто не искал Джоан. Ги не стал бы рассказывать Мортимеру, кто осмелился на него напасть, и ни за что не признался бы, что его животная страсть к Джоан и желание потешить свое честолюбие привели к тому, что дети Маркуса де Брекона остались в живых; дети, которые могли бы выступить свидетелями кровавой бойни, устроенной по приказу Мортимера, и обвинить его в злоупотреблении властью. Нет, он будет хранить молчание и проводить поиски без лишнего шума.

Что ему удалось узнать? Знает ли он, что Джоан жила в Лондоне в доме каменщика? Знает ли он про плиточную мастерскую и ее работу в королевских апартаментах? Ги нужно было только поставить нужные вопросы, и истина без труда открылась бы перед ним. А такой человек, как Ги, наверняка, умел получать необходимые ему сведения.

Даже если он ошибается, и Лейтону так и не удалось ничего выяснить, Джоан здесь все равно угрожает опасность, поэтому Ризу следует увезти ее подальше от Ноттингема, а значит, Аддису и Эдуарду придется действовать без него.

Он нашел ее в маленькой комнатке, которую они сняли на постоялом дворе у рыночной площади города. Она сидела возле окна и наблюдала за суматохой, что царила внизу.

Риз подошел и наглухо закрыл ставни, потом схватил кожаный мешок и начал складывать в него вещи.

– Мы уезжаем. Сейчас.

– Что случилось?

– Ги Лейтон жив. Я только что видел его у Мортимера.

Она побледнела.

– Ты уверен? Ты ведь видел его всего один раз, да и то мельком. Может быть…

– Этот мимолетный взгляд оставил в моей памяти неизгладимый след. Это был Лейтон, и для покойника вид у него был слишком бодрый и здоровый.

– Это невозможно. Столько крови…

– Значит, ее было недостаточно. Или он и в самом деле дьявол и его нельзя убить с помощью ножа, – он побросал свои инструменты в мешок вместе с ее одеждой, туда же отправился и кинжал. – Остальное пусть пока побудет здесь. Я не хочу терять драгоценного времени. – Он набросил ей на плечи плащ и взял за руку, увлекая ее за собой.

– Ты слишком спешишь. Нам не следует бежать, а ты не должен из-за этого отказываться от плана свержения Мортимера. Ги ведь не знает, что я здесь, да ему это и в голову не придет. А завтра должен приехать Аддис и привезти с собой короля, еще один день – и все закончится. Я останусь пока в этой комнате и не буду даже ставни открывать.

Он вспомнил взгляд Ги, задумчивость, которая появилась в глазах. Именно так выглядит человек, когда все частички мозаики, которые все никак не хотели выстраиваться в картинку, вдруг сошлись.

– Один день – слишком много. Это риск, на который я не пойду сам, да и тебе не позволю. А сейчас пойдем. Ты обещала слушаться, и я тебе приказываю.

Он поспешно вывел ее с постоялого двора, и они спустились по аллее к конюшне, где ночью дремал их конь. Когда конюх уже начал запрягать животное в повозку, Риз остановил его: они оставят повозку здесь, ничто не должно задержать их в Ноттингеме.

Пока конюх подгонял уздечку, Риз оседлал лошадь. Джоан ждала, скрестив руки на груди, нетерпеливо притопывала. Наконец, он взял лошадь под уздцы, намереваясь вывести ее из конюшни, но Джоан положила руку на его плечо, останавливая.

– Ты бросаешь повозку и одежду, отказываешься от своей торжественной клятвы. Почему вдруг такого смельчака, как ты, начали волновать какие-то пустяки?

– Ты совсем не пустяк, ты, как никто, дорога моему сердцу и разуму.

– А ты – мне. В душе я рада, что ты хочешь уехать, Я буду спокойна, потому что, отводя опасность от меня, ты и сам будешь в безопасности. Но если Эдуард потерпит неудачу из-за того, что мы спасали себя, это будет мучить нас всю оставшуюся жизнь.

– Я совсем не хочу подвести короля и поставить осуществление его плана под угрозу. Я молю, чтобы он достиг своей цели хотя бы ради твоего спасения, если не ради более важных причин, но по-моему воскресение Лейтона из мертвых все меняет. Если бы я был один, я мог бы рискнуть, но если пострадаешь ты – это будет не только мучительно, это отравит мою жизнь.

– А моя жизнь будет отравлена, если из-за того, что я навязалась ехать с тобой, рухнут планы горстки смельчаков во главе с королем.

– Не рухнут, они вполне обойдутся без меня.

– Ты им просто необходим, ты ведь говорил мне, сколько стражников за этими стенами. От того, отвлечешь ты их или нет, многое зависит. Если Аддис и не говорил тебе, насколько важна твоя роль, то лишь для того, чтобы дать тебе возможность отказаться, не чувствуя при этом неловкости, так как в случае провала ты пострадаешь больше, чем он. Да ты и сам это знаешь. Если ты не отвлечешь внимания стражей Мортимера, вся затея окажется на грани срыва.

Да, он знал об этом. Вот почему он не отказался, а то, что он узнал, приехав в Ноттингем, только подкрепило его опасения: излишняя спешка могла обернуться трагедией. Пятеро рыцарей охраняли Мортимера в его покоях, и еще пятнадцать прохаживались в залах и комнатах.

Та рука Джоан, что все еще удерживала его руку, сжалась крепче, второй она коснулась его лица.

– Если ты прикажешь мне уехать, я сделаю это, но, если ты решишь остаться, тебя нельзя будет винить в том, что я пострадаю.

Она требовала от него сделать шаг, который он не хотел делать. Возможные варианты развития событий мелькали перед его глазами, сменяя друг друга. Ее нежное прикосновение просило его тщательно все взвесить, и те несколько минут, что он потратил на размышления, показались ему бесконечно длинными, по крайней мере, они заняли гораздо больше времени, чем он мог себе позволить. Запахи конского пота и сена окружали их, и он внимательно смотрел в ее светлые глаза и весь сжимался от страха оттого, что ему приходится выбирать между ее безопасностью и верностью высшим ценностям.

Какая-то грусть промелькнула на ее лице: она тоже взвешивала и выбирала. Ее желание защитить Риза столкнулось с не менее сильным желанием увидеть Мортимера поверженным.

Они сделали свой выбор одновременно, но Джоан заговорила первой.

– Я веду себя глупо, ты прав, – она отпустила его плечо и шагнула в сторону. – Давай выбираться из города. Если придется, я согласна убежать даже из королевства.

– Мы покинем город, но не королевство и даже не графство. Я найду место, где можно будет тебя спрятать, скрыть от посторонних глаз, а сам вернусь. Твоя безопасность важнее моей. Я позабочусь о ней и вернусь обратно, чтобы закончить начатое.

Она недовольно надула губки.

– Мне следовало промолчать, и ты не решился бы разлучиться со мной.

– Твое молчание все равно ничего бы не изменило. Как только бы мы выбрались за ворота, я бы и так все увидел. А как только бы ты оказалась в безопасности, мой страх за тебя притупился, и я смог бы мыслить здраво.

Риз повел лошадь к выходу, обняв Джоан за плечи, и девушка склонилась к нему, позволяя ему насладиться ее гибким телом.

Несколько шагов, слившись друг с другом. Недолгая прогулка тесной близости. Он закрыл глаза и поцеловал шелк ее волос, позволил своему сердцу почувствовать все, что оно когда-либо чувствовало.

Свет за его полуопущенными веками померк, какая-то тень закрыла то сияние, в котором они только что купались. Ее тело напряглось под его рукой, и она встала как вкопанная. Риз открыл глаза и посмотрел на аллею – выход из конюшни был прегражден. Ги Лейтон и четверо его людей стояли в проходе.

Глава 26

Джоан оторвала лоскут от рукава своего платья и нежно отерла кровь с лица Риза. Он дернулся и поморщился, и другие раны отозвались болью.

От этих ударов в конюшне невозможно было укрыться. Прижатый к стене двумя мужчинами, он мог защищаться лишь своей яростью и силой.

– Ты тяжело ранен.

– Я рассержен, но не так уж изранен. Я буду жить.

Да, он будет жить еще день-два. Он нужен Ги живым, чтобы тот без излишней спешки смог заставить каменщика заплатить за нанесенное ему оскорбление. Ведь этот простолюдин украл у него то, что он считал своей собственностью.

Сквозь отверстия, проделанные высоко в стене каменной кельи, проникал тусклый свет. Они находились не в главной башне. Ги бросил их в яму, вырытую у основания внутренней стены замка.

Риз осторожно сменил положение, упершись рукой о каменную стену, возле которой они сидели. Она чувствовала его боль, словно та терзала ее собственное тело.

– Он не знает, почему мы здесь, – сказал он. – Мортимер мог бы почувствовать неладное, но не Ги. Он просто спрятал нас здесь, чтобы его хозяин не узнал о тебе.

– Может быть, он и не знает, почему мы здесь, но ты в его руках.

– Не пройдет и дня, как все будет кончено. Сегодня ночью Эдуард должен прибыть в Ноттингем, и с рассветом он приступит к осуществлению своего плана свержения Мортимера, а вместе со своим хозяином падет и Ги. Всего один день. Джоан, не сходи с ума.

Как она могла не сходить с ума, когда человек, которого она любит, сидел рядом с ней избитый до полусмерти? Те удары наносили с особым зверством и методичностью, и, к сожалению, они не были последними.

– Мне кажется, по-своему он тебя даже любит. Настолько, что рискует вызвать неудовольствие Мортимера, а для такого, как Ги, это немаловажно.

– Что бы он ни чувствовал по отношению ко мне – это ненормальное чувство.

– Согласен, с нашей точки зрения ненормальное. Это не просто вожделение – он чувствует исходящую от тебя силу и поэтому, заставляя тебя подчиниться, получает особое наслаждение, как будто он победил сильного противника. Я не догадывался об этом раньше, понял только сейчас. Избивая меня, он на самом деле целился в тебя, прекрасно понимая, что от его побоев ты страдала бы меньше, чем от боли за меня.

Ее заставляли смотреть. Она содрогнулась, вспомнив об этом. Она бы с радостью поменялась местами с Ризом. Физическую боль снести было бы гораздо легче, чем ту пытку, которой ее подвергли: смотреть, как зверски избивают Риза, не имея возможности ему помочь.

Он взял ее руку и нежно прижался к ней распухшими губами.

– Ты не согласишься вступить с ним в сделку даже ради меня. Ты не пойдешь к нему.

То, что Риз догадался о требовании Ги, разбило ей сердце.

– Я думала, ты тогда был без сознания и не слышал, что говорил Ги. Его слова предназначались только для моих ушей.

– Я ничего не слышал, но я вижу насквозь этого человека. Если бы он просто хотел отомстить за твой удар ножом, мы оба уже были бы мертвы. Если бы он хотел взять тебя силой, он сделал бы это прямо там, в конюшне, или отнес бы тебя в свою постель в замке. Человек попроще так бы и поступил, но он совсем не прост, не так ли? Он и прежде так не поступал и сейчас не станет, и не важно, что ты едва не убила его. Ему по-прежнему нужна иллюзия того, что ты это делаешь добровольно. Ему нравится делать вид, что между вами существует нечто большее, чем принуждение.

Она почувствовала приступ тошноты от давних воспоминаний, доказывавших, что это правда. Заботливый и великодушный Ги… Ги, ухаживающий за ней, словно они любовники… Его настойчивые ласки унижали ее сильнее, чем насилие. Защищаясь, ее тело научилось ничего не чувствовать.

Вместе с Ризом она смогла забыть об этом и в конце концов разбила стену, которая оберегала ее от унижения.

– Ты не пойдешь к нему. Что бы со мной ни случилось – ты не пойдешь.

– Последний мужчина, который отдал мне такой же приказ, погиб от меча Ги. Ни за что. Просто следующим призом за мою покорность он сделал моего брата.

– Теперь твой брат в безопасности. Сделай то, что ты должна сделать ради своего спасения, но не позволяй ему использовать меня, чтобы сломить твою волю. Не отказывай мне в чести, которую ты оказала тому последнему мужчине.

Слабый свет исчез с приходом ночи. Они замолчали, и Джоан надеялась, что он заснул. Она не могла обнять его из-за ран, но пыталась объять его своей любовью, и ее рука покоилась в его руке.

Она молила, чтобы Ги забыл о них, умоляла всех святых заставить Мортимера потребовать присутствия при нем его лучшего воина. По мере того как шло время и дыхание Риза становилось все ровнее и глубже, она разрешила себе надеяться, что пыток больше не будет.

Но этим ее надеждам не суждено было сбыться. В предрассветный час камни вздрогнули от тихого эха, и призраки приближающихся шагов вторглись в их хрупкий мир. Она стиснула зубы и в темноте бросила взгляд на дверь.

Ключ резко заскрежетал в замке. Она с трудом подавила мольбу о пощаде, которая чуть не вырвалась из ее груди.

Рука, державшая ее руку, сжалась.

– Ты не пойдешь к нему.

Приступ острой боли вывел Риза из спасительного забытья. Красные вспышки испещрили темноту. Боль. Она заставила быстро прийти в себя, и тело инстинктивно согнулось пополам, чтобы защититься. Но от этого стало только хуже, и он резко открыл глаза, чтобы увидеть черную пустому, которая должно была стать дном бездны.

Вновь с трудом приходя в сознание, он не чувствовал ничего, кроме боли. Риз заставил себя пошевелиться, проверяя, слушается ли его тело. Убедившись, что цел, он откинулся на спину и попытался подтянуться.

И тогда, когда боль слегка притупилась и разум немного привык к этому состоянию, он понял, что один. Ему не нужен был свет, чтобы понять это. Ему не нужно было звать ее по имени. Он был в этом так же уверен, как в то утро, которое наступило после ночи, что они впервые посвятили любви.

Его пронзила иная боль, по сравнению с которой физические муки казались мелкими неприятностями. Эта боль оставляла глубокие раны в его сердце, и не прекращаясь ни на секунду, продолжала резать его тупым ножом.

Риз схватился за стену и попытался встать. Новые спазмы не могли удержать его. Они только усилили страдание. Ему следовало умереть.

Должно быть, Джоан все-таки пошла на сделку с Ги. Он должен был быть сильнее. Если бы он не потерял сознание, она бы ни за что этого не сделала.

Он громко выругался – на нее, на себя и на человека, который забавлялся их жизнями. Его голос гулко отдавался в каменных стенах. Он представил ее с Ги, и звериный рев вырвался из его груди.

Риз заставил себя двигаться. Отогнав боль, он проверил свою силу и обнаружил, что нанесенных ему травм совсем недостаточно, чтобы остановить его. Его мышцы были повреждены, но не порваны. То, что он всю жизнь тягал камни и махал молотом, сослужило ему хорошую службу.

В темноте начали вырисовываться неясные тени, сквозь отверстия проникли тоненькие струйки серого света, это первые рассветные лучи неярко осветили его темницу.

Как долго он был без сознания? Как давно Джоан покинула его? Как долго она находится во власти Ги?

Он старался не задумываться над этим, но его мысли против воли возвращались к ядовитым насмешкам Ги. Каждый взмах кулака сопровождался описанием того, что он делал с Джоан до ее побега. Ги сплел паутину образов, которые теперь мучили Риза сильнее, чем телесные раны.

Эти картины наполняли его затмевавшей разум яростью, которая притупляла боль от ран, заглушала страдания тела. Он ухватился за это безумие и черпал в нем силы. Когда дверь откроется снова, он убьет этого человека, сколько бы мечей на него ни обрушилось.

Риз прислонился к стене и застыл в ожидании, каждая клеточка его тела готова была встретить врага. Он вцепится в горло этому дьяволу и затащит его обратно в ад своими собственными руками, и никакое оружие в мире не сможет сразить его, пока он не сделает этого.

Он собрал всю свою волю в кулак, сконцентрировал все свои силы для нападения и ждал только скрежета проворачиваемого в замке ключа.

Этот звук раздался раньше, чем Риз ожидал. Новый приступ бешенства охватил его, когда металл лязгнул о металл. Этот звук вещал не только о его судьбе, он означал, что Ги расправился с Джоан: ее воспоминания были воскрешены, ее кошмары обрели плоть и кровь, а возможно, она уже мертва.

Риз скользнул туда, откуда мог быстро напасть на своих мучителей, выбрав угол, до которого не доставал свет внесенного факела.

Дверь отворилась, в проеме появилась черная тень. Риз был уже в двух шагах, готовый схватить ее, как вдруг его гнев пронзило осознание того, что тень была слишком маленькой, хрупкой и одинокой и что камни не сотрясались от грохота башмаков, – Джоан.

Она низко наклонилась, пытаясь разглядеть его возле стены.

– Риз? Где ты?

– Здесь, у тебя за спиной.

Она повернулась, но он не смог разглядеть ее лица в темноте, более того, он даже не был уверен, хотелось ли ему того.

– Ты можешь идти? У нас мало времени, мы должны быстро покинуть это подземелье.

– Могу, – он мог бы лететь, если бы в этом возникла необходимость.

Она выскользнула за дверь, увлекая его за собой, и они крадучись прошли по коридору, в который выходили двери других камер.

– Он дал тебе ключ?

– Ты рассчитывал на такую щедрость? Нет, украла – оглушила Ги, ударила грелкой[3] по голове и забрала ключ, но не насмерть, и с минуты на минуту он может прийти в себя, поэтому мы должны поторопиться.

Камень-грелка. Из постели.

– Я велел тебе не соглашаться на его гнусное предложение даже ради меня.

– Если бы я не сделала этого, ты бы не дожил до рассвета. В этот раз Ги пришел к тебе с кинжалом, а когда ты потерял сознание, он обнажил его. Я сама сделала свой выбор.

Те картины снова предстали перед его глазами и разожгли в нем ярость.

Они добрались до маленькой двери, которая вела во двор, и он с трудом открыл ее. Мимо как раз проходили двое рыцарей, и Риз коснулся руки Джоан, приказывая остановиться. Ее рука накрыла его руку и крепко сжала.

– Все было не так, как ты думаешь. Я изобразила покорность, чтобы он отпустил стражу, но ничего не произошло. Может, я и улыбалась, когда нащупала кирпич, но прикоснуться ко мне он так и не успел.

Она говорила искренне, может быть, правду, а может, и нет. Он никогда не узнает, заплатила ли она за его жизнь чем-то большим, чем улыбкой.

– Все равно ты не должна была идти к нему. Только не ради меня.

– Можешь меня отругать, но только после, когда мы выберемся отсюда, а сейчас гораздо важнее побыстрее покинуть эти чертоги. Как ты думаешь, мы можем просто выйти через ворота? Скорее всего, он рассказал о нас только своим вассалам и стража не должна нас остановить.

– Ты – сможешь. Иди в город и найди своего брата и рыцарей, которые прибыли вместе с Аддисом. Уже светает, и я должен исполнить свой долг, прежде чем присоединюсь к тебе.

– Нет. В таком состоянии от тебя немного пользы.

– Мое состояние не так уж скверно, несмотря на раны, я силен, как бык, и еще: я не чувствую боли, Джоан. Во мне нет места для нее из-за ярости, которая меня сжигает.

– Отбрось свою ярость и рассуди здраво: Ги, наверное, уже ищет тебя, боюсь, я не так уж и сильно его ранила. В эту самую минуту он может уже быть в пути. Ты должен пойти со мной, и сделать это нужно немедленно.

– Надеюсь, он ищет меня, а если нет – я сам его найду.

– Господи, Риз! Умоляю тебя, беги со мной, пока у нас еще есть шанс скрыться. Я не хочу мести, эта часть прошлого умерла для меня, и убила ее наша любовь. Я не стану рисковать тобой ради ее ужасной власти. Для меня это ровно ничего не значит, мне все равно.

– А для меня значит, и мне не все равно.

Он открыл дверь, свет озарил их лица, и Риз прочитал в глазах Джоан боль и страх. Он коснулся ее лица и с наслаждением ощутил под пальцами мягкую, гладкую кожу, нагнулся, чтобы поцеловать ее губы, помедлил мгновение и подтолкнул ее к свету.

– Иди к воротам, дорогая, приказываю тебе как женщине моего сердца. Не беги. Пусть кажется, будто ты всего лишь служанка, идущая в город. Снова стань плиточницей Джоан, стань невидимой.

Он совершенно зря опасался, что она побежит: Джоан едва переставляла ноги, ей казалось, что они налились свинцом.

Двор просыпался, и Джоан неестественно отчетливо видела все вокруг. Вот мимо крепостной стены протрусила рыжая гончая. Рыцари потягивались возле двери на верхней площадке лестницы. Неспешно вереница слуг, готовых приступить к своим обязанностям, потянулась через ворота.

Двор казался обычным крепостным двором, тихим, сонным и спокойным. Никто ни на что не обращал внимания, и меньше всего – на простую женщину, ковылявшую вдоль стены к воротам.

Она не могла вынести того, что бросила Риза, и молилась, чтобы он передумал и догнал ее, пошел вместе с ней. Если он не передумает, то погибнет в этом замке, и она будет виновата в этом. Что бы он ни говорил, он сделал это ради нее.

Ее ноги передвигались, слушаясь его приказа, но сердце ждало, что вот-вот раздадутся за спиной его шаги. Она умоляла его одуматься и присоединиться к ней.

Джоан уже поравнялась с воротами, а Риз все не появлялся. Вот она уже перед поднятой решеткой ворот, а его все нет. Ее сердце истекало кровью.

Она не решалась сделать последние шаги, борясь в душе со своими противоречивыми чувствами. Вдруг утренний покой двора нарушил пронзительный рев, заставивший умолкнуть спор в ее сердце.

Джоан повернулась на этот звук, и ее внимание приковал тот, кто его издавал. Ги стоял на верхней площадке башенной лестницы, громко приказывая закрыть ворота. Его безумный взгляд блуждал по двору и вот остановился на ней, пригвоздив ее к месту. Смертельная опасность ослепила ее. Выражение его лица говорило, что за это последнее предательство ей не будет пощады. Даже заплатив своим телом, она не сможет купить свою жизнь.

Решетка начала опускаться.

Слуги прижались к стене, ища спасения от беды, которую предвещал этот крик. Никто, кроме Ги не сдвинулся с места, а он стремительно сбегал вниз по лестнице, направляясь к ней. Привлеченные шумом, в дверных проемах и окнах показывались рыцари и жители замка.

Вот он уже спустился во двор и устремился к ней. Только глупец не испугался бы того, что горело в его глазах.

Еще одно движение. Другой мужчина. От стены отделилась фигура Риза, и он вышел на середину двора, преграждая Ги дорогу. Он просто стоял, исполненный решимости и полный сил, несмотря на свои раны. Джоан не сомневалась, что его неестественная неподвижность говорила о том, что только сила воли удерживает его на ногах.

Ги остановился, почувствовав вызов, а тишину уже нарушило шарканье башмаков и сапог, ознаменовавшее появление солдат и слуг. По лестнице из зала спускались рыцари. Этот поток привлеченных шумом зрителей постепенно образовал круг, внутри которого оказались двое. И эти двое изучали друг друга.

Джоан тоже изучала их и понимала, что ее возлюбленный скоро будет повержен. У Ги не было меча, но на поясе болтался кинжал, и, если дело так пойдет и дальше, Риз будет убит. Ярость и решимость не смогут защитить его от разящего насмерть металла.

Она сделала шаг по направлению к нему. Он вскинул руку твердо и решительно: его ладонь, обращенная к ней, приказывала оставаться на месте. Она в отчаянии оглядела толпу, надеясь найти кого-нибудь, кто остановил бы кровопролитие, но увидела лишь сияющие от возбуждения лица. Все внимание было приковано к кругу в центре двора и двум мужчинам, обещавшим захватывающее кровавое зрелище. Никто не замечал ни ее молящего взгляда, ни того, что происходило за пределами этого круга.

Нет, не все застыли в предвкушении кровавой бойни. Вдоль стены за спинами столпившихся людей передвигались какие-то тени. Очень медленно, один за другим, несколько только что вошедших в замок слуг осторожно пробирались к башенной лестнице. Они казались всего лишь передвигающимися серо-коричневыми призраками, их тела и лица полностью скрывали потрепанные плащи.

Эдуард! Он в замке.

Она отвела взгляд, чтобы не привлекать к ним внимания. Скольких она разглядела? Пятерых? Семерых? Увидел ли Риз пригнувшихся рыцарей, скользивших между слугами? Знает ли он, что они здесь?

Да, он знал. Он выжидал, сколько мог, прежде чем начать. Он дал нетерпению толпы накалиться до предела, чтобы оно начало ослабевать, прежде чем он снова подстегнет его.

– Тебе придется за многое ответить, Лейтон.

– Вероятно, этого многого недостаточно, если ты все еще держишься на ногах.

– Я говорю не о себе.

– Благородные рыцари не удостаивают ответом низшее сословие, каменщик.

– Сегодня тебе придется ответить.

Рыцари рассмеялись. Ги ухмыльнулся, затем склонил голову набок, рассматривая Риза.

– Ты должен знать, что умрешь. И ради чего?

– Ради моей возлюбленной.

– Ради этой суки, ради убийцы? Может, она и благородных кровей, но у нее душа последней потаскушки. Знаешь, я снова насладился прелестями ее тела. Не далее как сегодня утром. Она упрашивала меня об этом, так стонала, умоляя меня.

– Ты лжешь, но это не имеет никакого значения. Никогда больше ты не сможешь ее унизить. Сейчас, сегодня ты ответишь за все.

Ги повернулся к зевакам и развел руками, словно актер на подмостках театра; он обращался к восторженной публике.

– Воин он, конечно, странный, но вызов очевиден. Этот каменщик не достоин чести сражаться со мной, так же как она не стоит его жертвы, но он все равно настаивает на этом. Я был благороден и дал ему возможность убраться, не так ли?

Рыцари, конечно, были согласны с ним, да и большинство слуг поддержало их.

Он церемонно снял свой кинжал и положил его у ног одного из рыцарей.

– Не хочу, чтобы потом говорили, будто я воспользовался своим преимуществом и победил в неравном бою.

Его жест слабо утешил Джоан. Ги не нужен был кинжал, чтобы расправиться с человеком, которого всего час назад он избил до беспамятства.

Ги снова повернулся к Ризу, и на этот раз в его красоте не было ничего ангельского, лицо отнюдь не светилось весельем. В его глазах вспыхнуло ожидание скорой и жестокой расправы, и от предвкушения этого он преобразился.

– Ну, что ж, защищай честь своей дамы, каменщик. Пусть суд Божий откроет тебе правду. Умри, зная, что все, что она говорила тебе, было ложью, а все только для того, чтобы скрыть, как быстро и с какой готовностью она сдалась.

Толпа зевак не знала, насколько сильно избит Риз, но Ги-то знал. Он метнулся вперед и с размаха ударил Риза.

Риз, получив удар, пошатнулся, но не упал. Джоан почувствовала, как вошел в израненную плоть кулак, услышала глухой стук, и у нее перехватило дыхание.

Фигуры в плащах бесшумно поднимались по лестнице башни.

Риз принял еще три удара, не отвечая, но вот последнего из приверженцев Эдуарда поглотила тьма на верхней площадке лестницы.

Когда Ги замахнулся, чтобы нанести следующий удар, его кулак встретил на своем пути несокрушимое препятствие – руку, которая могла разбить камень.

Ги потрясенно смотрел на это орудие противника, тисками сжимавшее его запястье; глаза, горящие адским огнем, смотрели снизу вверх. В ответ в синих глазах Риза сверкнула сталь.

Эта несокрушимая рука парализовала Ги, его лицо исказилось болью, тело скорчилось.

– Мне кажется, ты должен попросить прощения, – сказал Риз.

– Ты безумен!

– Безумцы опасны: в отличие от здравомыслящих людей они не чувствуют боли, не ведают преград. Проси прощения.

– Повиноваться каменотесу? Черта с два!

Риз улыбнулся, и в уголках его глаз появились морщинки, но на этот раз не добрые, а опасные. Его глаза казались отшлифованным металлом, в котором отражалось небо.

– Я рад, что ты отказался. Теперь у каменотеса есть причина, чтобы переломать все кости в твоем теле.

Он поднял руку Ги так, что тот вытянулся во весь рост, и всадил кулак в живот. Если бы Ги был статуей, от него бы отлетел большой кусок камня. От следующего удара Ги растянулся в грязи.

Толпа взорвалась гулом: началась настоящая драка. Двор наполнился шумом подзадоривающих бойцов криков, а где-то внутри башни по опустевшим коридорам двигались люди, направляясь к королеве и ее любовнику, чьи приказы способны были бы заглушить эти крики.

Казалось, это никогда не кончится. Нельзя сказать, что борьба была совсем уж неравной. Ги был стремителен, а силы Риза, несмотря на все его безумие, были изрядно ослаблены этой ночью.

Риз ни разу не упал, и глаза Джоан как-то помимо ее воли заволокло туманом: волнуясь и переживая за него, она в то же время не могла не чувствовать гордости. Он держался ради нее. Те, первые, удары он стерпел ради короля, но сейчас защищал ее, охранял ее, дрался за ее честь, и свободу, и жизнь. Ни один рыцарь Англии не смог бы проявить больше отваги.

Ги снова отлетел и приземлился у ее ног. Риз подошел шатаясь и поднял его за воротник камзола, замахнулся. Не удар – сильная пощечина пришлась по лицу Ги, так что он закинул голову.

– Так, ты говоришь, она стонала? – он залепил ему еще одну пощечину. – Я хочу, чтобы сейчас застонал ты. Может быть, тогда ты поймешь разницу между стоном наслаждения и стоном отчаяния.

Ги обмяк и больше не сопротивлялся ударам. Внимание Джоан привлекло какое-то движение у края толпы. Двое рыцарей пробивали себе дорогу, приближаясь к Ризу со спины.

И тут на весь двор прогремел голос, мгновенно заставив толпу замолчать. Строгий приказ повелевал рыцарям не двигаться с места.

Аддис и какой-то темноволосый молодой человек стояли на верхней ступеньке лестницы. Теперь их доспехи не были скрыты плащом, и на мантии молодого человека был четко виден королевский герб.

Приказ отдал Эдуард. Его присутствие, его доспехи и меч говорили о том, что произошло. Несколько секунд спустя он спокойным, властным голосом объявил об этом.

Толпа потрясенно застыла. Внезапно все потеряли какой бы то ни было интерес к драке между рыцарем и каменщиком.

Но Риз все еще нависал над Ги. Джоан подошла к ним и посмотрела сверху вниз на человека, который разрушил ее жизнь. Она не могла отрицать, что, видя его поверженным, почувствовала какое-то удовлетворение. Женщине, которой она сегодня себя ощущала, это было уже не нужно, но девушке, которой она когда-то была, все еще было необходимо.

Казалось, Риз не заметил произошедшей перемены. Она коснулась его плеча, возвращая его оттуда, куда он отправился, чтобы обрести свою силу.

– Все кончено, Эдуард схватил Мортимера, и стража знает об этом и не оказывает сопротивления.

Он не отрываясь смотрел на полуживого человека, не выпуская его из рук. Казалось, он не слышит ее.

– Дело сделано, Риз. Ворота снова открыты, и люди Бэрроубурга входят, чтобы охранять замок.

Его внимание было приковано к врагу, ярость на лице не поблекла. Ей показалось, что он хочет снова ударить Ги.

Джоан почувствовала присутствие кого-то еще – за ее спиной появился Аддис. Риз по-прежнему не отпускал Ги. Аддис обнажил свой меч и протянул его каменщику.

– Прикончи его, если хочешь. Никто тебя за это не осудит. Он все равно уже покойник, и, возможно, участь его хозяина – милость с твоей стороны по отношению к нему.

Риз обратил свой твердый, как сталь, взгляд на меч. Джоан ждала, что он возьмется за эфес, чувствовала, что он хочет это сделать. Но вместо этого он разжал руки, и Ги упал в грязь ничком.

– Пусть о нем позаботится палач.

И мнимая сила в то же мгновение покинула его тело: он начал оседать на землю. Джоан бросилась к нему, он оперся о ее плечо, и вместе они последовали за Аддисом, направляясь к лестнице.

Вокруг царила неразбериха. Двор кипел от возбуждения. Весть о низвержении Мортимера разнеслась быстро. Джоан все слышала, но не чувствовала ни волнения, ни ликования. Вдруг все это показалось Джоан таким незначительным. Ее по-настоящему волновало только то, что Риз жив, его рука лежит на ее плече, и он рядом с ней.

Но вдруг что-то неуловимое и опасное произошло сзади, какое-то волнение. Волна опасности захлестнула ее. Она скорее почувствовала это, чем увидела.

И Риз тоже почувствовал неладное. Он подтолкнул ее вперед, к Аддису, и она, покачнувшись, повернулась и увидела метнувшегося вперед Ги со сверкающим в поднятой руке кинжалом.

Все произошло быстро. Слишком быстро, чтобы что-то разглядеть. Потрясенная, она видела лишь отдельные кусочки мозаики. Расколотая реальность проступала медленно и отчетливо.

Кинжал, летящий прямо в нее. Риз, ловящий лезвие левой рукой и бросающийся на Ги всем телом. Кровь, хлынувшая из руки, и снова сверкнувший кинжал. Попытка увернуться, схватить кинжал. Двое мужчин, сцепившихся в смертельной схватке.

А потом тишина. Неподвижность. Казалось, они оба мертвы.

Беззвучный крик вырвался из ее груди. У нее перехватило дыхание. Ей показалось, что сердце остановилось.

Риз медленно скатился с тела, распростертого под ним. Кинжал был загнан в грудь Ги по самую рукоять. Ги широко раскрытыми глазами удивленно уставился в небо, но адский огонь в них погас, и его глаза превратились в фиолетовый лед.

Аддис поднял Риза из грязи и крови, перекинул его безвольную руку вокруг шеи и потащил своего друга к башне. Громогласным голосом, перекрывающим гул толпы, он приказал своим людям немедленно послать за лекарем.

Глава 27

– Никогда нельзя сказать наверняка, – сказал лекарь. – Я видел раны от меча, подобные этой, которые заживали настолько хорошо, что воин мог легко держать в руке оружие. Если нет, поблагодарите Господа, что эта рука не правая.

Риз не отвечал, не смотрел на новую повязку. Нескольких минут, пока его рану промывали и смазывали бальзамом, хватило, чтобы он узнал то, что ему было нужно. Освободившись от повязок и швов, он проверил, как слушается его рука.

Кажется, лекаря разозлило молчание Риза. Он, видимо, не понимал, что причиной молчания было совсем не равнодушие.

Он собрал свои плошки с мазями и баночки с примочками, и, как только он вышел из комнаты, вошел Аддис. Он кивнул на белую повязку.

– Ну как она? Не гноится?

– По виду и запаху кажется чистой.

– Слава Богу. Этот мясник хотел отнять ее, но я сказал ему, что сделаю с его головой то же, что он сделает с твоей рукой, и он передумал. Не слушай этих знахарей. Они в этом ничего не смыслят. Пусть заживет, тогда посмотрим, как она будет работать. Мне когда-то тоже говорили, что я никогда не смогу нормально ходить, но хожу ведь!

– Даже если рука навсегда останется покалеченной, это не так уж страшно. Сегодня Эдуард назначит меня своим главным строителем. У меня теперь будет мало времени, чтобы ваять, и я не умру с голода, лишившись ремесла.

Аддис сделал вид, что это хорошая новость, но по выражению его глаз было видно: он понимает, что это значит на самом деле. Лишиться своего ремесла означало лишиться части себя самого.

Черед этих грустных мыслей еще придет, а сегодня его ждала другая печаль.

– Ты поедешь с нами?

– Нет. Я пойду взгляну на церемонию присяги Марка, но, когда ты заберешь их домой, я не поеду.

– Ты говорил с ней об этом?

– Я мало виделся с ней после того, как приехала королева. Филиппа наконец-то нашла подругу, которой может доверять, и ревниво оберегает Джоан. Фрейлина королевы Англии не может оставить свои обязанности, не объяснив причины, а я – неподходящее объяснение. Ей удается улизнуть, когда это возможно, но я не трачу эти мгновения на разговоры о том, что нас ждет впереди.

Аддис кивнул. В душе он сочувствовал Ризу. Он мог и не заговаривать об этом, но понимал, что они скоро потеряют.

– Значит, ты возвращаешься в Лондон?

– Я думал сначала навестить дом, где провел свою юность. Я не был там много лет и, пока лежал здесь, почувствовал, что страстно хочу увидеть его снова. Мои родители умерли, но у меня там остались родственники.

– Значит, ты направляешься на запад. Тогда я попрошу тебя об одолжении. Я возьму моих людей и отправлюсь сопровождать Джоан и Марка во владения их отца. Не мог бы ты по дороге на запад заехать в Бэрроубург? Мойра ждет от меня вестей, и я не хочу, чтобы она волновалась.

– Я с радостью принесу ей весть о том, что все прошло успешно и ты невредим.

Это придаст его путешествию смысл. По правде говоря, он направлялся на запад главным образом потому, что не хотел возвращаться в Лондон. После сегодняшнего дня ему потребуется еще много времени, прежде чем он сможет вернуться в свой дом.

Аддис присел, и они обсудили события последних дней. Мортимер был отправлен в Вестминстер дожидаться казни, королева Изабелла сослана в замок Райзинг. Ги Лейтона похоронили, он оказался единственной жертвой переворота. Эдуард разослал по всему королевству указ, в котором оповещал всех, что взял бразды правления в свои руки, и бароны потянулись в Ноттингем, чтобы присягнуть на верность своему законному королю. Первый прибывший был ранее союзником Мортимера, но Эдуард великодушно простил его. Всего несколько голов скатится с плеч, но кровавой бойни больше не будет.

Ударил церковный колокол. Их беседа подошла к концу, и Аддис встал.

– Что ж, посмотрим, чем все закончится. Это хорошо и правильно, что ты здесь, потому что ты пострадал больше всех.

Подданные всех сословий заполнили зал. В воздухе царило праздничное настроение, столы ломились от яств, однако сначала Эдуард давал аудиенцию и выказывал свою благосклонность тем, кто помог ему, выслушивая их прошения, как и подобает хорошему королю.

Король вошел в зал под руку с молодой королевой, которая только на днях привезла ему корону и мантию. Они прошли к креслам, заменявшим в этом зале трон, и под приветственные возгласы баронов король, наконец, занял свое законное место.

Риз не замечал того, что происходило. Даже когда его вызвали и король поблагодарил его за услуги, он почти не слушал: все его внимание было поглощено одной женщиной, стоявшей среди дам, сопровождавших Филиппу к трону, – Джоан.

Она была невероятно хороша. Королева одарила свою новую подругу прекрасным нарядом: темно-синее платье, отливая сапфиром, струилось, словно вода, по ее стройному телу, и его богатая отделка удивительно подчеркивала высоту ее груди и стройность бедер. Он понял, что никогда прежде не видел ее в наряде, которого она была достойна. Ее светлые волосы замысловатым узлом были выложены на макушке, и еще один узел из блестящего голубого шелка и золотых нитей был завязан поверх волос, покрытый прозрачной золотой вуалью. В длинную косу, извивавшуюся вдоль ее спины, тоже были вплетены шелковые ленты.

Она преобразилась, став теперь одной из немногих, драгоценностью чище бриллианта, нежнее жемчуга. Женщиной невероятной красоты и достоинств, желанной для многих, но всех держащей на расстоянии. Приз, который можно получить только за столом политических союзов, для прочности скрепляемых брачными контрактами.

Она казалась немного печальной. Ее лицо осветилось радостью, только когда он подошел, чтобы получить свою новую должность.

Но он оставался рядом с ней недолго. Несмотря на признательность Эдуарда, каменщик был всего лишь незначительной фигурой, и короля ждали более важные дела.

Когда пришло время прошений, Аддис подозвал к себе Марка и шагнул вперед. Положив руку на плечо юноши, он рассказал историю, которую Эдуард уже знал, но которую должны были услышать остальные бароны. Он просил Эдуарда вернуть земли рода де Брекон сыну человека, который не сделал ничего дурного, а лишь остался верен своей клятве.

Король сделал Марку знак выйти вперед. Король был всего на три года старше Марка, и мгновение на юношу смотрел такой же юноша, а не король, изучающий просителя. Но в следующую минуту Эдуард уже протягивал сыну Брекона дружескую руку, прежде чем потребовать от него дать присягу верности вассала.

Произнеся клятву, Марк поднялся и протянул руку в сторону фрейлин.

– Вот моя сестра, ваше величество. Прошу вас благословить нас обоих.

Джоан вышла вперед, чтобы наконец вернуть себе свою жизнь. Утонченная, невероятно красивая. Боль и гордость поднимались в груди Риза. Он обвел взглядом рыцарей и баронов – глаза каждого мужчины были обращены к ней. Началось.

Филиппа, вероятно, заранее спланировала все это, потому-то и сделала представление таким великолепным. Королевская щедрость не знала границ для любимой подруги. Власть Филиппы заключалась во влиянии на союзы при устройстве браков.

Эдуард расплылся в мальчишеской улыбке.

– Приветствую вас, леди. И мне кажется, я просто онемел при виде вас. После моей королевы вы самая прекрасная дама в этом зале.

– Спасибо, Ваше Величество.

– Ваш муж здесь, вместе с вами?

Она колебалась, но Марк ответил за нее.

– Ее жених погиб.

– Недавно? Я вижу печаль на вашем челе.

И снова пришлось отвечать Марку.

– Три года назад, но она до сих пор оплакивает все, что было потеряно.

Во взгляде Эдуарда появилось понимание.

– Что ж, теперь все позади. Ваш брат скоро займет место вашего отца, леди Джоан, а вы сядете рядом с лордом, которого изберете сами. Такая красота не должна угасать от горя.

И снова она колебалась. Ризу была видна только ее гибкая, стройная спина. Наконец, она произнесла отчетливо и твердо, скорее с решимостью, чем с благодарностью в голосе.

– Благодарю вас, Ваше Величество.

Эдуард сказал что-то еще, но Риз не слушал. Он повернулся и, расталкивая толпу, направился к дверям.

Все закончилось. Плиточница Джоан исчезла навсегда, а дочь Маркуса де Брекона воскресла во всем своем великолепии.

Он спустился во двор, прислонился к стене и глубоко вдохнул морозный воздух. Боль в его груди причиняли не только заживающие раны. Все закончилось, но это еще не конец.

Филиппа не оставляла Джоан в покое. Королева была милой девушкой, но уж слишком радовалась тому, что нашла подругу, свободную от подозрений и лжи последних лет. Стремительно разгоревшаяся дружба становилась в тягость.

Джоан сносила бесконечные представления лордам и рыцарям, снова и снова пытаясь отделаться от них, но Филиппа лишь жестом подзывала все новых и новых мужчин.

Джоан продолжала искать Риза в толпе. Ей необходимо было увидеть его. Марк сказал, что Риз не будет сопровождать их на запад, и она должна была уговорить его передумать.

Нельзя было допустить, чтобы все вот так закончилось. Она сидела в изголовье его постели в те первые дни, когда он начал поправляться, но, с тех пор как приехала королева, ей удавалось урывать лишь несколько минут, пронизанных ужасным осознанием того, что она больше не властна над своим будущим.

И снова мужчина, представление, учтивый поклон, оценивающий взгляд и витиеватые комплименты.

Она больше не могла выносить этого. Скоро, очень скоро она с головой окунется в жизнь, которую олицетворяли эти поклонники, а сейчас ей хотелось оказаться в плену синих глаз другого человека, в плену воспоминаний об иной жизни.

Прошлое ускользало из рук, рассеивалось, как туман, оставляя после себя незаживающую рану в сердце. Несмотря на отчаянные попытки Джоан сохранить все как есть, она чувствовала, что с того самого момента, как был низложен Мортимер, это стало невозможным. Прошлое потеряло свою прочность, оно утекало сквозь ее пальцы, словно мелкий песок.

Обед подходил к концу. Танцы прекратились. Снаружи их уже ждали запряженные в повозки лошади. Как только закончится торжество, им нужно будет отправляться в путь.

Джоан просто необходимо было найти Риза, поговорить с ним, насладиться его близостью – только он и она – хотя бы на несколько минут. Ей нужно было упросить его поехать с ней, пусть еще несколько дней побудет рядом. Она хотела удержать его. Ведь это их последний шанс. Хотя бы еще одну ночь… Ей нужно…

И снова мужчина, но на этот раз не поклонник – перед ней стоял Аддис де Валена. Он расточал витиеватые комплименты, но не ей – королеве.

Аддис бросил быстрый взгляд на Джоан, потом на двери, и она поняла, в чем состояла цель его визита. Он не любил принимать участия в придворных играх, но, если в этом возникала необходимость, мог довольно сносно в них играть. Сейчас он хотел отвлечь Филиппу, и не прошло и пяти минут, как королева уже хихикала и краснела.

Воспользовавшись предоставленной ей возможностью, Джоан незаметно улизнула. Стрелой мелькнув по залу, она вылетела на лестницу. Внизу, во дворе, поджидали люди Бэрроубурга – процессия, которая должна была доставить ее домой, готовилась к отправлению.

Она глазами обыскала двор и увидела Риза. Он стоял, прислонившись к стене и прижимая перевязанную руку к груди. Он почти не говорил о своей ране, но Джоан знала, что та причиняет ему боль.

Она сбежала по ступенькам, моля Бога, чтобы Филиппа болтала с Аддисом как можно дольше. Часы. Дни. Вечность.

Он увидел ее и раскрыл навстречу ей объятия. Джоан утонула в его тепле, его силе, наслаждаясь каждой секундой его прикосновений, ласкающих ее спину.

Он слегка отстранил ее, оглядел с ног до головы. В его глазах отразилось больше, чем просто мужское восхищение.

– Эдуард солгал. В том зале ты была самой красивой женщиной, и никакая королева не сравнится с тобой.

Она прикоснулась к синему шелку. Почему-то ей было ужасно неловко в этом роскошном наряде.

– Это ее платье, просто портнихи подогнали его по моей фигуре, но мне оно не очень нравится.

Он нежно коснулся короны из шелка и золота.

– Ты словно сошла с картинки на гобелене, прелестная голубка. С той, где галантные рыцари ухаживают за своими дамами, в небесах парят ангелы, а гордые красавцы кони и развевающиеся знамена вещают о приближении потомков благороднейшего рода.

Он говорил о том, кем она являлась по праву рождения, о том, куда отправлялась, и улыбался, но невидимое облако печали окутывало их обоих.

Его внимательные глаза смотрели на нее. Понимающие. Принимающие. Он оказался более сильным, чем она.

– Королевская чета благоволит к вам с братом. Теперь все будет хорошо.

– Как все может быть хорошо, если ты не со мной? Пожалуйста, поедем с нами, всего один день. Что от этого изменится?

– Всего один день… Потом еще один, и еще. Отсрочка не сделает расставание более легким.

Он говорил мягко, но его тон не допускал возражений, и от этого ей стало так тяжело, словно ее душа впитала в себя все горе мира, и эта поселившаяся в ней боль никогда не утихнет.

Она не вынесет разлуки с ним, просто не сможет: боль расставания убьет ее. Джоан уже чувствовала удушающую тоску, которая не давала ей дышать.

Ее глаза наполнились слезами, и она не в силах была сдержать их.

– Я не поеду. Я исполнила то, что обещала, сдержала клятву, данную памяти отца: мы всё вернули назад, и со дня на день Марк займет свое место. А я останусь с тобой, мы вернемся в Лондон, поселимся в твоем доме и снова обретем счастье в объятиях друг друга.

Он легко прикоснулся губами к ее губам, заглушив поток слов.

– Твой брат еще молод, и ему будет нужна твоя поддержка. К тому же он крайне нуждается в союзниках, которых Эдуард хочет предложить ему, а брак с тобой – наиболее простой способ получить поддержку некоторых баронов. Нельзя так легко отмахнуться от своих обязанностей, и мы оба это знаем.

– Можно, и я это сделаю. Мне нужно только принять решение и выбрать свободу вместе с тобой.

– Это не так легко, любовь моя. Не только долг призывает тебя. Все эти три года мысль о возвращении к привычной для тебя, силой отобранной жизни наполняла твое существование смыслом. Это часть твоей души и твоего сердца, даже если сейчас ты не отдаешь себе в этом отчета. Ты не можешь отречься от своей цели сейчас, когда до нее рукой подать.

Она прильнула к его груди и намочила слезами тунику. Мысль о том, что она, возможно, в последний раз обнимает его, заставила ее самообладание разлететься на тысячи мелких осколков.

– Я могу от нее отречься, и мне наплевать на все это. Я ненавижу это платье и вуаль, ненавижу этих лордов в зале! Я не хочу!

Он прижался лицом к ее голове.

– Ты ненавидишь своего брата? Ты можешь отречься от него? От чести твоего рода и своего места в нем? Именно об этом ты и говоришь. Он здесь, недалеко от тебя. Повернись и посмотри на него.

Нехотя она оглянулась, посмотрела через плечо. Марк стоял возле лошадей, ему не терпелось ехать, он не смотрел на них, но она была уверена – он видел, как они обнимались.

«Мы вернемся в наш дом так же, как покинули его – рука об руку».

Риз смахнул слезы, но они продолжали струиться по лицу.

– Ты не можешь отказаться ни от него, ни от всего остального, ты не будешь знать покоя, если сейчас отступишься от всего. Ты должна ехать домой, должна расставить все по своим местам и с триумфом въехать туда, где когда-то потерпела поражение. Когда ты сделаешь это, то поймешь, как понял и я: твое место там.

Шум за ее спиной. Движение. Она услышала голос Аддиса, приказывающий людям седлать лошадей.

Джоан прижалась к Ризу, и ее ладони заскользили по его плечам и рукам, она с ужасом осознала, что касается его мускулистого тела в последний раз. В голове проносились видения – вот он работает в саду, стоит рядом с ней у позорного столба, смотрит на нее сверху вниз, достигнув апогея любви. Ее глаза были сухи: слезы подступили к горлу и сердцу, обжигая своей нерастраченной силой.

Он поцеловал ее. Последний поцелуй. Поцелуй, вкус которого она будет ощущать всю жизнь.

– А теперь ступай.

Но она не могла идти, и ему пришлось подтолкнуть ее.

Джоан не могла сдвинуться с места, она ненавидела тот долг, который должна была исполнить в силу своей принадлежности к роду де Бреконов. Если она сделает один шаг, за ним последуют другие, уводящие ее от мужчины, который столько раз спасал ее, спасал и духовно, и физически.

Его лицо напряглось, глаза потемнели.

– Ступай, прелестная голубка, пока я не начал рыдать вместе с тобой. Я всегда буду помнить клятву, которую мы дали друг другу. Наши души всегда будут вместе.

Он взял ее за плечи развернул лицом к Марку. Джоан стояла, не в силах двинуться с места, и душа ее разрывалась на две части. Ее брат смотрел и ждал. Суровое выражение его лица смягчилось, и он протянул к ней руки. Джоан оглянулась, чтобы принять окончательное решение. Но в этом ей было отказано – Риз исчез.

Глава 28

– Спасибо, что проделал такой путь, чтобы рассказать мне обо всем. Я слышала, что Эдуард издал такой указ, но, конечно же, волновалась за Аддиса.

Пока Мойра говорила, ее пальцы нежно втирали бальзам в заживающую ладонь Риза. Увидев повязку на его руке, она настояла на том, чтобы самой заняться поправкой его здоровья. В результате последний час он провел, попивая вино из бокала, который держал в одной руке, в то время как она обмывала вторую. Он старался не обращать внимания на кровоточащую рану, развлекая Мойру яркими рассказами о великих событиях, которые она пропустила.

Наконец женщина приготовила повязку, чтобы перевязать его ладонь.

– Однако твой рассказ кажется мне неполным. Судя по тому, как ты въехал в ворота, проведенные в седле дни отняли у тебя много сил. На твою долю выпало много испытаний, мой друг, ты должен остаться и хотя бы несколько дней отдохнуть.

Он был уверен, что она знает истинную причину его плачевного состояния. Его утомили не путешествие и не заживающие раны, а бессонница. По ночам его одолевали мысли о Джоан.

По дороге он едва не свернул на север. То и дело ему приходилось останавливать себя, чтобы не выехать на ту дорогу, по которой ехала она. Только боль, причиненная их расставанием, удерживала его. Он ни за что не хотел бы снова пережить ее.

– Ты останешься?

– Да, на несколько дней.

Они сидели на застекленной террасе, купаясь в свете, льющемся сквозь огромные окна. Нянька качала в углу лепечущего малыша, а маленький Патрик играл на полу с игрушками.

Домашний уют и дружеская забота Мойры успокаивали его.

Мойра отставила в сторону маленькую баночку с мазью и взяла его руку в свои ладони.

– Сколько времени прошло с тех пор, как ты получил эту рану?

– Две недели.

– Кажется, ее хорошо зашили.

– Тот человек сделал все, что мог.

– Боюсь, что недостаточно. Теперь эта рука ослабела, не так ли?

– Она не сжимается как следует и боюсь, что это навсегда.

– Еще слишком рано об этом говорить.

– Аддис тоже так говорит, но я знаю наверняка.

Должно быть, она почувствовала, что не сможет поколебать его уверенность, и не стала обнадеживать попусту.

– Мне очень жаль.

– Но я могу держать перо, могу по-прежнему творить. Умом, если не руками. Должность главного королевского строителя принесет мне богатство и положение в обществе, равное положению придворного. Я не так уж много потерял.

– Это неправда, Риз. Ты потерял очень многое, и то, что ты никогда больше не сможешь ваять – всего лишь малая часть этого.

Печаль в ее голосе тронула его, задела скрытое в его сердце горе. Что-то внутри надломилось, словно тонкий металлический клин проделал трещину в мягком камне.

Он посмотрел на ребенка, игравшего неподалеку, и маленький Патрик, улыбнувшись ему в ответ, встал и сделал несколько неуклюжих шагов. Приблизившись к Ризу, он еще раз широко улыбнулся и шлепнул его по колену.

– Ап!

В ответ Риз поднял колено. Мальчик засмеялся и толкнул его, показывая, чего хочет.

– Он хочет, чтобы ты положил ногу на ногу, тогда Патрик сможет покачаться, – пояснила Мойра. – Аддис так играет с ним.

Риз забросил ногу на ногу, и Патрик тут же оседлал ее, широко расставив руки и прильнул животом к голенищу сапога. Риз начал качать его вверх-вниз, и радостный смех ребенка зазвенел в комнате.

Риз рассмеялся в ответ, но внезапно радость погасла и голос пропал у него в горле. Патрик по-прежнему качался, заливаясь смехом от удовольствия, но лицо ребенка затянулось дымкой, а голос был слышен как сквозь вату. Трещина росла и росла, словно молоток загонял клин глубже, и сквозь разрастающуюся брешь хлынула тоска, поглотив все мысли и притупив все чувства.

Чьи-то руки сняли ребенка с его ноги. Как сквозь пелену – удаляющиеся шаги, возмущенный рев Патрика, лепетанье младенца – наконец все стихло за закрытой дверью. Его окружила тишина. Он невидящим взглядом уставился на то место, где только что было лицо невинного ребенка.

Материнские руки обняли его, прижали его голову к мягкому плечу, и истерзанное сердце насладилось покоем. Но этот покой не был долгим и целительным – он лишь еще больше обессилил его.

Риз глубоко вздохнул и начал вырываться.

– Черт возьми, Мойра, твой муж этого никогда не поймет. Он убьет меня, если узнает об этом.

Она решительно вернула его голову обратно.

– Ах, Риз, ты так и не понял его. Он взял с собой в Ноттингем троих герольдов, он не нуждался в том, чтобы ты проделал весь этот путь ради него. Аддис послал тебя ко мне, чтобы ты мог разделить свое горе с другом.

Великодушие Аддиса растрогало его настолько, что он не смог больше сдерживаться. Его оборона была сломлена, трещина дошла до самого сердца. И тогда его тоска вырвалась наружу, потому что это ведь была Мойра.

Снег запорошил Лондон, хмурое небо предвещало ранние сумерки. Риз повернул коня на улицу, где жил, и позволил животному самому найти дорогу домой.

Он откладывал свое возвращение, сколько мог. Погостив у Мойры значительно больше пары дней, он отправился в город своего детства. Дядя радушно встретил его, предоставив кров и пищу и приглашая жить в кругу его семьи столько, сколько ему будет угодно. Риз прекрасно провел время в окружении кузенов и кузин, детей второй жены дяди.

Молодежь сочла его участие в свержении Мортимера просто захватывающим приключением, но у дяди на этот счет было свое мнение. Рассчитывая поговорить с глазу на глаз, как-то вечером он отвел Риза на кладбище, где покоились бренные останки его родителей, той темноволосой женщины из его детства и ее незаконнорожденного ребенка. Тут, у этих святых могил его дядя и высказал все, что думал по этому поводу.

– Если ты сделал это для себя, ради карьеры, бог с ним, но если ты сделал это ради нее, – и дядя указал на поросшую травой могилу своей первой жены, – и того, что произошло столько лет назад, значит, в тебе еще живет старая обида, ты все еще в плену своих юношеских представлений о торжестве справедливости, а мне хотелось бы расставить все по своим местам. Пусть большая политика беспокоит лордов и епископов. Мы живем в маленьком мирке, и наши сады дарят нам утехи и радости, которые неведомы знати. Иди и служи королю, строй ему замки и церкви, богатей его милостью, но, если ты хочешь обрести покой, живи своим ремеслом и своей семьей. Нет никакого смысла в том, чтобы рисковать своей головой ради тех, кто стоит у власти, мальчик мой. Они нам не ровня, а справедливость приходит и уходит по их прихоти. Найди себе хорошую женщину и подумай о том, что для тебя сейчас является самым важным.

Может быть, он прав. Может быть, пришло время отбросить юношеские представления о повсеместном торжестве справедливости и принять жизнь такой, какая она есть. Его новая должность при дворе давала ему возможность, если он захочет, жениться на женщине, более знатной, чем он. Не слишком знатной, но в королевстве найдутся мелкопоместные рыцари, которые с радостью отдадут за него своих дочерей. Он будет искать практичную, хозяйственную женщину, которой достаточно будет его уважения и внимания и которой не будет дела до того, что сердце ее мужа навеки отдано другой.

Он остановился недалеко от своего дома, там, где между постройками лежал путь к конюшне. Да, ему следует обзавестись семьей и наконец обрести тот покой, о котором говорил его дядюшка. Через год-другой он сможет это сделать, но не в этом доме – в саду он никогда не сможет почувствовать себя счастливым… без Джоан.

Мимо прошла стайка подростков. Один из мальчишек отделился от толпы и подошел к Ризу поздороваться. Это был друг Марка, Дэвид.

– Наконец-то вернулись. Но вы пропустили все торжества. Город гулял целую неделю после оглашения указа, а потом все ходили смотреть на казнь. Мужчины с нашего квартала искали вас: мы слышали, вы были в самой гуще событий, как и в прошлый раз. Они с удовольствием угостили бы вас элем. Где же вы были?

– Я ездил навестить родные края, повидать отчий дом, родных.

– А, так значит вы праздновали вместе с ними. Какое это было грандиозное время! Хотите, я отведу вашего коня в стойло? Марк показывал мне, как его чистить.

Риз был рад избежать посещения сада. Он спешился и вручил мальчику поводья. Дэвид уже было повернулся, чтобы вести коня к конюшне, но остановился.

– Я слышал, Марк теперь барон.

– Да, это так.

– Он всегда говорил, что у него есть тайна, которая меня удивит. Не могу дождаться, когда он приедет и расскажет мне все.

– Он не приедет. Он вернулся к себе домой.

– Он может навестить меня, когда приедет погостить ко двору, – он потянул повод. – Идите в дом и согрейтесь, а я позабочусь о коне. Ваши пожитки я оставлю снаружи, на крыльце.

Юноша повел коня прочь, а Риз спустился вниз по улице и подошел к двери своего дома. Ему по-прежнему не хотелось входить в этот дом. Время, проведенное вдали, не умерило боли. Что ж, нельзя избегать этого вечно: пока он не купит новый дом, ему придется где-то жить. Он поднял засов, шагнул внутрь и подождал, пока на него не обрушится тишина и пустота.

Но его захлестнула не пустота, не отсутствие. Она наполняла воздух. Он вошел в дом, населенный призраками ее присутствия, и его накрыло облаком воспоминаний.

Джоан вернулась в его дом в тот день, когда они убегали, ненадолго, но ее пребывание оставило здесь свои следы. Он почти ощутил запах свежеиспеченного хлеба. Риз закрыл глаза и насладился этим ощущением. Прикосновение к дыханию ее угасающего призрака принесло ему новые душевные муки. Он старался впитать ее образ всем своим существом, потому что понимал: видение не продлится долго. С каждой минутой, которую он будет проводить в этом месте без нее, оно будет постепенно бледнеть и, наконец, исчезнет. Очень скоро этот дом снова покажется ему слишком большим для одного человека.

Он заставил себя открыть глаза и положить начало концу. Риз прошел в зал, чтобы покорно встретить свое будущее. Какой-то звук. Тихий и неясный. Еще один, более отчетливый, из кухни.

Его сердце забилось. Медленно. Глухо. Он говорил себе, что это всего лишь Дэвид, который занес его вещи, решив не оставлять в саду, или ветер треплет расшатавшиеся ставни.

Неясные звуки не стихали. Он уставился на очаг, пытаясь объяснить себе происхождение этих звуков, лелея надежду, которая разрасталась с каждой минутой.

Новый звук – женский голос, кто-то тихо напевал. Эта извивающаяся мелодия тянулась к нему, словно стелющийся побег виноградной лозы. Заставив себя сдвинуться с места, он пошел по направлению к кухне.

Глава 29

Тепло и свет. Они исходили не только от огня, пылавшего в камине, – находившаяся в комнате женщина испускала собственное сияние, и все его существо вспыхнуло в ответ.

Возле окна стояла Джоан. Одна ставня была распахнута в холодный хмурый день, а вплотную к подоконнику был придвинут стол, на котором покоилась рабочая доска с глиняной фигуркой.

Сосредоточившись на своей задаче, она ловкими пальцами мяла глину и, увлеченная работой, не слышала, как он вошел в дом.

Платье тонкого сукна, отделанное голубыми лентами по воротнику, имело цвет голубиного крыла. Она распустила шнуровку на рукавах и подвернула их, обнажив кремовые локти и кисти знатной дамы, но пятна глины все равно оставили следы на дорогой материи. На краю скамьи лежали сваленные в кучу вещи: роскошная голубая мантия, вуаль и мантилья. Туалет выглядел достаточно изящным, чтобы служить придворным нарядом.

Должно быть, она приехала в Вестминстер повидаться с королевой. Он предположил, что она придумала какой-то повод и тихонько улизнула из дворца, чтобы нанести этот визит, не зная, что он путешествует. Он представил, как она ждала его, как заскучала и в конце концов вышла в сад, где в бочонке до сих пор хранилась замоченная глина. Обнаружив этот запас, она решила скоротать время за своим любимым занятием. А может быть, она знала, что он в отъезде, и пришла только ради глины.

Если и так – его это не волновало. Он радовался тому, что ему выпало счастье снова увидеть ее. Он дорого заплатит за эту встречу, но и это его тоже не волновало. Видеть, как она лепит, чувствовать ее тепло – это стоило боли сотен расставаний.

Он долго так стоял на пороге, не выдавая своего присутствия и творя вместе с ней, постигая душу в ее тихом восторге, наблюдая, как маленькая фигурка обретает законченную форму. Он думал, что никогда больше не ощутит эту силу, но Джоан, сама не ведая о том, преподнесла ему бесценный дар и позволила еще раз испить из чудесного колодца.

День клонился к вечеру, и наконец наступил такой момент, когда она поняла, что ей явно недостаточно дневного света. Она отступила от окна и, уперев руки в бока, задумалась, что же ей теперь делать? Посмотрела на очаг – его жар будет высушивать глину, а при свете пламени она не сможет продолжать.

Пока она смотрела на огонь, выражение ее лица изменилось: Джоан поняла, что не одна. Быстро оглянувшись, она различила его силуэт на фоне двери.

Джоан улыбнулась, но в глазах блеснули слезы… и что-то еще. Она снова подбоченилась, еще больше запачкав сизую ткань.

– Вы не спешили с возвращением домой, каменщик Риз.

Он подошел к ней, взял ее лицо в ладони и попробовал на вкус губы, которые так часто целовал во сне все эти недели. Может быть, теперь она связана честью своего рода, но их любовь разрешала ему хотя бы такую долю интимности.

Она позволила ему, помедлила и, казалось, опечалилась, когда он заставил себя оторваться от нее.

– Ты давно в городе? – спросил он.

Она начала обертывать статуэтку влажной тканью.

– Семь дней.

– Я рад, что вернулся до твоего отъезда.

Она молча закончила свое дело, продолжая излучать что-то, и это была не только радость от их встречи. Наконец, когда доска была снята, статуэтка помещена на полку, а стол чисто вытерт, она начала отворачивать рукава.

У него упало сердце. Скоро настанет ночь. Королева, несомненно, ожидает ее. Новая жизнь Джоан требовала ее возвращения ко двору. Но она не спешила надевать мантию. Выглянув из окна в сад, она показалась ему изящной статуей, освященной серебристым вечерним светом.

– Ты не должен был заставлять меня ехать вместе с ними тогда, в Ноттингеме. Ты должен был позволить мне остаться с тобой.

Она приехала к нему не с любовью, она принесла ему свой гнев.

– Бог свидетель, мне не хотелось этого делать, Джоан, но ты должна была вернуться. Я поступил правильно, сказав тебе об этом.

– Я не хотела, чтобы ты поступал правильно. Я хотела, чтобы ты поступил эгоистично, тогда и я смогла бы поступить так. Мое сердце было разбито, когда ты бросил меня там. Все эти недели я не чувствовала ничего, кроме боли, и ненавидела тебя за то, что ты был сильным и честным, за то, что ты заставил меня пройти через это.

– Если твое возвращение было ошибкой – мне очень жаль. Если вид родного дома причинил тебе боль…

– Мне было больно не от этого, а оттого, что ты отпустил меня.

– Я никогда не отпускал тебя, но тебе нужно было вернуться в свой дом победительницей. Если я ошибся – прости. Поверь, я страдал от этого не меньше, чем ты.

Она вздохнула, отвернулась и опустилась на скамью.

– Ты не ошибся. Все было так, как ты и сказал. Я должна была проехать через те ворота и увидеть, как были изгнаны люди Ги и как мой брат занял кресло отца. Я должна была навестить могилу моего отца и рассказать ему, что я сделала то, в чем поклялась. – Она замолчала и посмотрела на сложенные на коленях руки, запачканные глиной. – Я должна была вернуть себе мою спальню и… мою кровать и стать той, кем я когда-то была. Я должна была замкнуть круг и завершить все. Хорошо, что я поехала домой, не могу этого отрицать.

Он сел рядом и взял ее за руку. Oт глины она стала очень гладкой.

– Тогда я рад за тебя.

Они сидели в тишине, чувствуя удивительную близость. Она положила сверху свою ладонь, заключив его руки в свои.

– Я была в плиточной мастерской и привезла еще глины, чтобы можно было закончить плитку для королевского заказа. Из-за холодов работникам понадобится чуть больше времени, но они справятся. Не пристало главному королевскому строителю бросать начатую работу на полпути.

Все эти недели он не думал ни о мастерской, ни о королевском заказе.

– Нельзя допустить, чтобы ты потерял то, что вложил, – добавила она.

Об этом он тоже не думал.

– Наверное, ты права.

Снова молчание. Какое невероятное счастье было в том, чтобы просто сидеть, держа ее за руку. Они пережили вместе глубокую страсть, но и без этого он любил ее.

– Они нашли мне мужа.

Их идиллия разлетелась вдребезги, и ее осколки резали, словно лезвие ножа.

– Он приезжал в Брекон, и я встречалась с ним. Ему принадлежат земли близ Йорка, и он один из фаворитов Эдуарда. Это будет прекрасный союз родов.

– Так скоро? Твой брат…

– Аддис получил опеку над моим братом. И пока Марк не научится тому, что должен уметь, Бэрроубург, а не я, будет защищать его и давать ему советы и наставления. Это и к лучшему. Он больше не хочет слушать советов женщины.

– Как по-твоему, этот лорд достойный человек?

– Да, достойный.

Риза поразило, как глубоко его задели ее слова. Животная ярость обуяла его. Риз знал, что Джоан будет отдана другому, но, услышав об этом, почувствовал, как в его крови вспыхнул огонь. Она пришла, чтобы сказать ему об этом, а вовсе не для того, чтобы вспомнить свое ремесло или навестить бывшего возлюбленного. На этот раз если их руки разъединятся, то навсегда, теперь разрыв будет окончательным.

Риз пристально вглядывался в ее тонкий профиль. Она могла это сделать, могла сделать все, что угодно, стоило ей только проявить волю, сильно захотеть. В свое время она оказалась сильнее отчаяния, вызванного нищетой и унижениями. По сравнению с тем, с чем ей пришлось справляться в последние три года, судьба, предопределенная ее рождением и долгом, покажется мелочью, и она расцветет в доме этого мужчины, если решит ответить ему согласием.

В нем зрело решение, твердое, как скала, и было оно продиктовано не справедливостью и благонравием, а эгоистичным желанием и глубокой потребностью.

Он надеялся, что поступает правильно, и узы их любви сильнее уз крови и долга. Он коснулся ее щеки и повернул к себе ее лицо. Он молился, чтобы то, что он собирался сделать, не принесло ей несчастья.

Сидя с ним рядом, держа его за руку, Джоан чувствовала себя уверенной в себе и в то же время крайне уязвимой. Она наслаждалась тем чувством защищенности, что давало ей присутствие Риза, но его прикосновение пробудило в ней желания, и на это нельзя было не обращать внимания. Не сегодня, а все это время, проведенное в разлуке, она хотела полностью раствориться в нем, а не просто быть любимой на расстоянии. Неужели он не понимает, для чего она на самом деле вернулась в этот дом?

Джоан продолжала надеяться, что он снова ее поцелует, и спрашивала себя, неужели ей придется просить об этом? Он, конечно же, чувствовал, что напряжение между ними нарастает с каждой минутой. Это ощущение прожигало их стиснутые руки, их близость из спокойной и дружеской превращалась в чувственную и страстную.

Кончики его пальцев коснулись ее щеки. Риз повернул ее лицо и заглянул в глаза. В его пристальном взгляде она увидела не только тепло и любовь, но и еще какой-то холодный металлический блеск.

– Если ты собираешься скоро выходить замуж за этого лорда, тебе не следовало приходить сюда.

– Нет ничего страшного в том, чтобы навестить друга.

– Я никогда не смогу быть просто твоим другом. Ты не Мойра, и я никогда не смогу любить тебя как сестру.

– Я не прошу тебя об этом.

– Хорошо, что не просишь, потому что упоминание об этом мужчине чертовски разозлило меня. Но я думаю, ты знала, что так и будет.

Да, она знала, что он разозлится, и рассчитывала, что ревность заставит его вести себя менее пристойно.

Он поцеловал ее. Не так, как в первый раз. Не приветственно и не сдерживая страсть. Эти недели все ее существо было наполнено воспоминаниями о нем. Она нетерпеливо ждала, когда останется одна, чтобы отдаться во власть фантазий. Упиваться ими. Отдаться призракам его прикосновений, запахов и ласк. Ее любовь стала волшебным миром, в который она убегала каждую ночь, а зачастую и днем. И этот мир был более реальным, чем зал и комнаты, по которым она бродила.

Но это был печальный мир. Мир, полный тоскливого желания и мучительного горя. Живя в окружении призраков любви, но не испытывая ее в реальном мире, она чувствовала, как боль от разлуки становится все мучительнее и острее.

Сейчас она испытывала реальную любовь, прильнув к мужчине из плоти и крови, а не к иллюзорному фантому. Она ощущала страстные поцелуи и настойчивые ласки, с новой силой переживая то, чего не хватало ее воспоминаниям. Чувственность этой близости сокрушила ее. Ее красота, ее реальность лишила Джоан самообладания.

Она спрятала лицо у него на груди, чтобы он не увидел этого, но он все равно знал. Он прижал ее крепче, поцеловал волосы.

– Я делаю тебя несчастной.

Сдерживаемые слезы душили ее. Она могла лишь покачать головой. Неужели он не понимает, что ее переполняет не печаль, а радость? Неужели он не видит?

Он поднял ее лицо и смахнул слезы своими губами.

– Я хочу, чтобы ты была со мной сегодня, в моих объятиях, в моей постели. Я хочу проснуться утром и увидеть тебя, обнаженную, рядом со мной. Ты не сможешь отречься от нашей любви сегодня ночью. Я думаю, что именно ради этого ты и пришла сюда. Или я не прав?

– Ты прав. – Она пришла ради этого, но и ради многого другого. Одна ночь, и еще одна. И еще…

Она потянулась и провела пальцами по его лицу. Джоан уже и забыла, как лишь от одного взгляда может заиграть ее кровь.

Они не спешили: не отпуская друг друга, они наслаждались счастьем, которое, как она считала, ей никогда больше не познать. Страсть может подождать до ночи и пуховой перины, а на этой скамье они связаны иными, более глубокими узами.

– Скоро стемнеет. Нам следует послать кого-нибудь во дворец, известить, что ты останешься здесь. Королева может обеспокоиться твоим отсутствием и прислать сюда стражу в поисках тебя.

– Она никого не пришлет, потому что я ни разу не была во дворце. Она даже не знает, что я покинула дом. Всю неделю я провела в этом доме, дожидаясь тебя.

Он приподнял ее юбку.

– Это платье вполне годится для посещения дворца. Я подумал, что ты приехала в Вестминстер.

– Это все, что у меня есть. Есть, конечно, и другие платья, те, что остались от прошлой жизни, но Марк не позволил мне их носить. Он говорит, что они напоминают ему о тяжелых временах.

– Марк знает, что ты приехала ко мне? Удивительно, как он мог позволить.

– Я не спрашивала его разрешения. Он видел, что я полна решимости, и не пытался меня остановить. Он даже обязал меня попросить лучшего каменщика Англии об одной услуге. Пойдем, я покажу тебе.

Она встала, взяла его за руку и вывела в сгущающиеся сумерки. Она чуть не забыла об этой просьбе. На самом деле, это был подарок Она с нетерпением ждала, как он удивится.

Джоан подвела его к верстаку у куста боярышника. На нем, закрытая полотном, возвышалась большая бесформенная глыба.

– Закрой глаза.

Он с любопытством посмотрел на верстак, и его веки сомкнулись. Она сбросила покрывало и обнажила не Святую Урсулу, а мерцающую глыбу белого камня.

– Смотри.

Он открыл глаза, и она увидела в них изумление, но ни капли той радости, которую рассчитывала увидеть.

– Это мрамор, – пояснила она.

– Я знаю.

– Когда мы приехали домой, первое, что Марк сделал, перенес могилу отца. Он хочет поставить статую в часовне возле склепа, где сейчас покоится его тело. Святой Георг в доспехах, чтобы таким образом увековечить то, как он погиб. Из лучшего мрамора, сказал он, высеченная лучшим каменщиком, то есть тобой. Найти такую глыбу было нелегко. Ее из Италии привез епископ, хотел оставить на свое собственное надгробие.

– Камень прекрасен, Джоан.

Ее смутило отсутствие энтузиазма в его голосе.

– Разве ты никогда не работал с мрамором?

– Работал, дважды, но я не смогу сделать эту статую.

– Почему? Она будет прекрасна, и ты можешь делать все, что захочешь. Марк доверяет твоему вкусу, ему не нужны эскизы. Он знает, что ты занят на строительстве и на изготовление статуи потребуется много времени, если это тебя волнует.

Он не спеша приблизился к камню, коснулся его поверхности, пробежался пальцами сверху вниз. Сожаление омрачило его черты.

Он поднял свою левую ладонь, и она увидела толстый красный шрам от кинжала Ги, пролегший от большого пальца до мизинца.

– Я не смогу высечь ее для тебя. Я не могу держать резец.

Эти слова, произнесенные безжизненным голосом, ошеломили ее. Она взяла его руку и внимательно посмотрела на шрам, затем осторожно обвела пальцем его неровный край.

– Мне рана не кажется опасной, кости целы.

– Дело не в костях. В другом.

– Ты говорил, лекарь уверял тебя, что все будет в порядке. Рана Аддиса была гораздо тяжелее, но время залечило и ее.

– И лекарь, и Аддис говорят, что еще есть надежда, но я знаю. Еще до того, как она начала затягиваться, я уже знал.

– Как ты можешь знать? Еще слишком рано отчаиваться. Ты просто должен тренировать ее, работать с инструментами и со временем…

– Бог свидетель, я пробовал. Я взял инструменты взаймы у каменщика в том городе, где живет мой дядя, и попытался. Чтобы удерживать резец под ударом молотка, нужна сила, а в моей руке ее больше нет. Смотри. Я не могу даже сжать кулак.

Он попытался, но лишь согнул пальцы. Он пытался сжать кулак, и вся его рука напряглась от усилия. Его бессилие разрывало ей сердце.

Она наклонилась и прижалась щекой к его ладони.

– Ты лишился из-за меня возможности ваять.

– Как видишь, потеря оказалась незначительной.

Очень значительной. Огромной. Она прекрасно понимала, как велик был нанесенный ему ущерб.

– Я все равно буду строить. Дворцы и церкви, как я и мечтал. Я получил больше, чем потерял.

Она посмотрела на него, и их взгляды встретились. Несмотря на его браваду, они оба знали правду. Он сможет строить, но он никогда не сможет ваять. Может быть, его рисунки и геометрия позволят ему увидеть разум, но он никогда больше не познает душу.

Она отпустила его руку. Затем подошла к деревянному ящику возле стола, открыла его и извлекла оттуда молоток и резец.

– Этому не бывать. Я не смирюсь с этим. Ты будешь пробовать снова и снова, пока твоя рука не станет сильной. Ты высечешь статую моего отца.

– Твоя решимость ничего не изменит, прелестная голубка.

– Изменит. Вот увидишь. – Она вручила ему инструменты. – Возьми. Увидишь.

Риз неохотно взял инструменты в руки. Спокойствие исчезло с его лица, когда он почувствовал их тяжесть и объем.

– Джоан…

– Пожалуйста, попробуй. Я не смогу вынести, если ты потеряешь эту часть себя. Это несправедливо. Неправильно. Так не должно быть.

Его начала злить ее настойчивость. Она испугалась, что он сейчас бросит инструменты на землю и уйдет.

– Пожалуйста. Ради меня.

Его правая рука сжала рукоять молотка. Левая сомкнулась на основании резца. Гнев ярче вспыхнул в его глазах.

– Хорошо, я попробую один раз, ради тебя, чтобы ты убедилась в тщетности этой затеи. А когда ты все увидишь сама, то больше никогда не заговоришь со мной об этом.

Он посмотрел на камень, и какая-то особая сила сменила его гнев. Он измерил камень, оценив его глубину и прочность, принимая решение. Выражение его лица напомнило ей о том прекрасном воскресном дне, когда она лепила свою статуэтку, наблюдая, как он ваяет.

– Ты видишь в нем фигуру? – спросил она.

– Да, в нем есть твой Святой Георг.

– Значит, его нужно только освободить.

Он посмотрел на инструменты. Затем поднял резец и, под углом приложив его к камню, взмахнул молотком. Удар пришелся точно по ручке, но рука не смогла удержать резца, он выскользнул и упал в грязь.

Этот глухой стук отозвался болью в ее сердце. Риз не солгал: его рука не могла держать резец.

Напряженное молчание повисло между ними. Риз казался смирившимся с неизбежным, но немного обиженным. Он не хотел больше надеяться, не хотел еще раз испытать разочарование на глазах у нее. Глубокая печаль, скрытая от посторонних глаз, просочилась сквозь все воздвигнутые им преграды, и устремилась к ней.

Ее сердце сжалось от жалости и сострадания к нему. Он пытался скрыть от нее свои чувства, но это ему не вполне удавалось.

– Это так несправедливо по отношению к тебе! Ничего не приобретя, ты столько потерял.

– Этот мир не всегда справедлив, и тебе это известно не хуже, чем мне. А по поводу того, что я ничего не приобрел, ты ошибаешься. Я достиг того, чего хотел для тебя. Я ни о чем не жалею, и я не позволю тебе жалеть меня.

Все такой же мужественный, как всегда сильный, но она знала: он глубоко несчастен. Ей хотелось во что бы то ни стало найти способ утешить его, вернуть ему эту, такую важную для него, часть жизни. Непременно должен найтись такой способ, который позволит исправить эту несправедливость.

Она обошла вокруг Риза и подняла резец, холодное металлическое основание отозвалось тяжестью в ее ладони.

– Возьми его, приставь к камню в том месте, куда нужно бить. Я буду держать его за тебя.

– Из этого ничего не выйдет, любимая. Когда я работаю, две руки становятся одной, это одно движение и одна мысль.

– Возьми его, сделай так, как я прошу. Тебе нечего терять, а еще один удар по самолюбию ты вполне способен вынести.

Он глубоко вздохнул и махнул рукой.

– Тогда встань здесь, и я покажу тебе, как держать руки.

Она встала перед ним со стороны его левого локтя и подняла резец обеими руками. Его ладонь обхватила ее руки и приставила инструмент к камню.

– Нет, ничего не получится. Если я промахнусь, я сломаю тебе пальцы.

– Ты не промахнешься.

Он колебался, но она держала руки, отказываясь сдвинуться с места и всем своим видом призывая его действовать. Подумав, он своей рукой полностью прикрыл ее пальцы, защищая от возможного удара, а она собрала всю силу, чтобы удержать инструмент.

Он размахнулся, и только от взгляда на этот размах ей стало страшно, но она не позволила страху взять верх над собой. От удара образовалась трещина, и резец глубже вошел в камень. Еще четыре взмаха – и от камня отлетел маленький осколок.

Она посмотрела на то, что они сделали, и оглянулась на него. Он казался таким же потрясенным, как и она. Джоан рассмеялась от радости и изумления.

– Я и не думала, что получится!

Это заставило и его рассмеяться. Он покачал головой с притворным недовольством.

– Черт возьми, женщина! Твое упрямство – это и проклятье, и благословенье. Кто бы мог подумать, что работа с глиной сделает тебя такой сильной.

– Еще. Давай попробуем еще. Он приставил резец.

Раз за разом они откалывали белые осколки. Она стала его продолжением – одно тело, а не два, отсекало от камня лишние куски. Две руки, а не четыре, держали инструменты.

Их связь стала еще теснее, единая цель объединила сначала их тела, а затем и души. Наслаждение процессом творчества постепенно овладело ею, впрочем, так бывало всегда, когда она занималась своим ремеслом, и Джоан радостно улыбнулась. Но на этот раз все было иначе: она не была одинока в этом восторге созидания. Они с Ризом разделяли его и прежде, но не так, как сейчас. Теперь это была не просто встреча друг с другом в этой эйфории, а погружение в нее, будучи единым целым.

Джоан не нуждалась в его указаниях, чтобы сделать следующий проход, ее руки перемещались, зная направление, в котором нужно двигаться: она видела святого, заключенного в камне, но видела его глазами Риза, чувствовала, куда и как ставить резец, словно его душа стала частью ее души.

Это чувство захватило ее, и она чувствовала, что они слились воедино, достигнув наивысшей формы близости.

Джоан повернула голову и посмотрела ему в глаза: да, Риз чувствовал то же, что и она. Восторг, упоение, экстаз, знание о чем-то прекрасном – все это светилось в его глазах. Меж ними протянулась невидимая, но прочная нить абсолютного, высшего взаимопонимания.

Она попыталась передвинуть резец, но его рука, бережно закрывавшая ее ладони, остановила ее. Он освободил инструмент от ее хватки и отбросил его в сторону. Молоток последовал за ним.

Его сильные руки обвили ее тонкий стан, прижали к своей груди. Постояв так секунду, Риз наклонился, чтобы поцеловать ее шею. Близость не исчезала, просто стала другой, более глубокой, что ли. Джоан полностью отдалась этому новому прекрасному чувству и полностью растворилась в нем.

Его объятия пробуждали больше чем желание. Прижимаясь к нему спиной, чувствуя позади себя его тело, она не могла не думать о предстоящей разлуке, и тупая боль терзала сердце. Ясно представляя, что могло быть между ними, познав это сегодня гораздо глубже, она ощутила боль при мысли о том, что они с такой легкостью отказались от своего счастья.

Он прижал ее крепче, обвил руками, прижался губами к ее шее – его любовь окружала ее.

– Ты не должен был отпускать меня, не должен был, – прошептала она.

– Да, не должен был. Мне нужно было поехать с тобой, дать тебе возможность довести до конца то, что ты начала, а потом забрать тебя с собой.

Он по-прежнему крепко сжимал ее в объятиях, но его рука, лаская, скользнула вверх по спине, начала распускать шнуровку платья. Желание, предвкушение мига единения заставило ее сердце биться быстрее: они не станут дожидаться ночи, не нужна им пуховая перина, они просто не смогут ждать так долго.

Наконец все шнурки распущены. Он повернул ее лицом к себе, прижал спиной к мраморной глыбе, продолжая раздевать – спустил ткань с плеч, стянул сорочку. Видеть, какими глазами он смотрит на нее, Джоан было еще мучительнее, чем чувствовать, как его пальцы касаются груди, ласкают кожу.

– Я хочу любить тебя сейчас. Я говорил об одной ночи, но, после того как я еще раз овладею тобой, я не смогу тебя отпустить. – Он наклонился, чтобы коснуться губами ее груди, и на это ласкающее тепло отозвалось все тело. Его прикосновения разожгли в ней пламя, ее охватило безумное желание полного единения – сейчас же, сию минуту.

Он приподнял юбку ее платья и погладил обнажившуюся ногу. Порыв прохладного ветра напомнил Джоан о том, что уже далеко не лето, но это было неважно – она знала: скоро он согреет ее своим теплом.

Его рука двинулась выше, еще выше, до тех пор, пока не достигла средоточия ее чувственности.

– В кухне я решил, что ни за что не позволю тебе снова уйти, Джоан. Я не настолько силен и свят. Я буду любить тебя так сильно, как способен, только чтобы ты осталась, не на одну ночь – навсегда.

От его прикосновений у Джоан перехватило дыхание, и она едва смогла ему ответить.

– Именно поэтому я здесь, Риз, поэтому я и вернулась. Я хочу остаться с тобой, хочу быть свободной.

Он смотрел ей в глаза, продолжая ласкать тело.

– Ты должна сказать своему брату, что теперь твой дом – здесь.

– Я уже сказала, любимый, уже сказала. Марку это не понравилось, но что поделать? Может быть, когда-нибудь он и поймет нас.

Риз прижал Джоан к мрамору и, согнув ее ногу в колене, всем телом прильнул к ней. Их тела и души слились воедино, и Джоан застонала от наслаждения. Придерживаясь за Риза руками, она положила голову ему на плечо. Их тела слились в одно целое и были похожи на живую статую, изображающую сцену любви.

Желание, многократно усиливаемое словами и сдержанностью чувств, достигло своего апогея. Ее тело молило о большем, но душу уже наполнило сладостное удовлетворение.

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, хочу, чтобы к той клятве, которую мы дали друг другу той ночью, добавилась свадебная клятва. Мы засвидетельствуем свою любовь перед всем миром.

Он произнес это прерывисто дыша, в порыве жаркой страсти. Ее глаза подернулись слезами от этих слов, которые она так хотела услышать. В ответ она сильнее прижалась к нему.

– О, да!

– Ты будешь моей законной женой и родишь мне детей.

– Да, любимый, – шептала Джоан. – Да!

– Мы всегда будем вместе и найдем свое счастье в этом саду. Ты будешь для меня всем, – его голос стал низким и прерывистым, – всем, что у меня есть!

Он поцеловал ее, чтобы полностью слиться с ней в экстазе. Страсть была так неистова, что камень за спиной Джоан шатался от их любви.

Она прижималась к нему, ощущая его ровное и спокойное дыхание, и слезы катились по ее щекам, но она не пыталась их сдержать. Риз поцеловал ее влажную щеку, не спрашивая, почему она плачет. Он все прекрасно понимал и хотел разделить с ней ее радость. Джоан чувствовала, что для Риза все это так же важно, как и для нее самой.

Он прижался лбом к ее лбу, и она в ответ старалась прикоснуться к нему каждой частичкой своего тела. Так будет всегда, если не физически, то духовно.

– Я так рад, что ты вернулась, – сказал он. – Так рад, что ошибался по поводу того будущего, которое тебя ждет.

– Я должна была вернуться. Если бы я не вернулась, мне пришлось бы прожить еще одну жизнь в грезах о прошлом.

Она дотронулась до его лица, чтобы навсегда запечатлеть в памяти этот прекрасный миг. Ей совсем не обязательно было демонстрировать те чувства, что бушевали сейчас в ее сердце, ведь перед ней открывалась целая жизнь, полная прекрасных мгновений любви.

– Я должна была вернуться, потому что принадлежу тебе, Риз. Мое сердце никогда не было бы счастливо без тебя, а я не чувствовала бы себя в безопасности, не ощущая рядом с собой твоей силы и уверенности. Я должна была вернуться в наш дом, любимый. Ты – мужчина моего сердца, ты – мой рыцарь.

Примечания

1

Лен – феодальное поместье, земельное владение, предоставляемое вассалу.

2

Марка – пограничный округ между Англией и Уэльсом во главе с маркграфом.

3

Для обогрева постели в средневековой Англии использовали разогретые кирпичи.

Content

Мэделин Хантер
По воле судьбы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания