Майкл Коннелли

Блондинка в бетоне

Посвящается Сьюзен, Полу и Джейми, Бобу и Марлен, Эллен, Джейн и Деймиену

Окна дома были пусты, словно глаза мертвеца. Классический калифорнийский дом: с верандой по фасаду и двумя слуховыми окнами на скате крыши. Из-за стекол нигде не пробивался свет – наоборот, в доме царила зловещая тьма, сквозь которую не проникал даже свет уличных фонарей. На крыльце вполне мог кто-нибудь стоять, но Босх был не в состоянии что-либо рассмотреть.

– Ты уверена, что это здесь? – спросил он.

– Это не в доме, – ответила женщина. – Это позади него, в гараже. Проезжайте вперед, и с дорожки вы его увидите.

Босх тронул педаль газа; его «каприс» двинулся вперед и оказался прямо напротив дома.

– Вот, – сказала она.

Босх остановил машину. За домом действительно стоял гараж, над которым располагалось жилое помещение. Деревянная лестница, над входом в квартиру горит свет. Два освещенных изнутри окна.

– Ладно, – произнес Босх.

Несколько мгновений они молча смотрели на гараж. Босх и сам не знал, что именно он ожидал увидеть. Очевидно, ничего. От шлюхи так разило духами, что он опустил стекло. Можно ли доверять ее заявлению, он не знал. Единственное, что он знал точно, – что не может сейчас вызвать подмогу. Ровер (переносную рацию) он с собой не взял, а в машине не было телефона.

– И что же вы собираетесь… вот он! – неожиданно вскрикнула она.

Босх действительно заметил, как за окном поменьше промелькнула тень. «Наверное, там ванная», – подумал он.

– Он в ванной, – промолвила она. – Именно там я это и увидела.

Босх отвернулся от окна.

– Что «это»?

– Я… проверила шкафчик. Когда там была. Решила посмотреть, что у него есть. Знаете, таким девушкам, как я, надо быть очень осторожными. Ну вот, я и заметила у него косметику – ну там, тушь для ресниц, губную помаду, пудру и все такое. Вот тогда я и поняла, что это он. Всем этим он их раскрашивал – ну, после того, как убьет.

– А почему ты не сообщила мне об этом, когда звонила?

– А вы не спрашивали.

Фигура мелькнула за занавесками уже в другом окне. Мозг Босха лихорадочно работал, сердце сильно колотилось.

– И сколько времени прошло с той минуты, как ты отсюда сбежала?

– А черт его знает. Я шла по Франклину, потом поехала на Бульвар с одним клиентом, чтобы перепихнуться с ним в машине. С ним я была минут десять. Так что не знаю.

– Подумай. Это важно.

– Не знаю. Наверное, больше часа.

«Черт, – подумал Босх. – Вместо того чтобы сразу позвонить в спецгруппу, она сначала обслужила клиента! А ведь в ее голосе звучало искреннее беспокойство. Сейчас сюда направлялось бы подкрепление, а я просто сидел бы и вел наблюдение».

Проехав дальше по улице, он нашел место для стоянки возле пожарного крана. Двигатель он выключил, но ключи оставил в замке, а сам выскочил из машины.

– Слушай, сейчас я пройду туда, – заявил он, просунув голову в открытое окно. – Ты останешься здесь. Если через десять минут я не вернусь или если ты услышишь выстрелы, сразу стучи во все двери и зови сюда копов. Скажешь им, что полицейский нуждается в помощи. На приборной доске есть часы. Десять минут.

– Десять так десять, красавчик. Теперь ты станешь героем. А я получу вознаграждение.

Быстро пройдя по подъездной дорожке, Босх вытащил из кобуры свой пистолет. Ступеньки были старыми и скрипучими. Босх перепрыгивал сразу через три и двигался как можно тише, но все равно ему казалось, что он оповещает весь мир о своем приближении. Добравшись до верха, он пистолетом разбил лампочку; затем, откинувшись на перила площадки, поднял левую ногу и, перенеся на нее весь свой вес, ударил в дверь чуть повыше дверной ручки.

Дверь с треском распахнулась. Пригнувшись и приняв стандартную боевую стойку, Босх переступил через порог и тут же увидел на другой стороне комнаты, за кроватью, какого-то мужчину – голого и лысого. Даже не просто лысого, а полностью лишенного волос. В глазах мужчины мгновенно появился страх.

– Полиция! – резко крикнул Босх. – Не двигаться!

Мужчина застыл на месте, но уже через мгновение его правая рука полезла под подушку. Босх не верил своим глазам – какого черта он это делает? Время замедлило ход; разлившийся по жилам адреналин придал зрелищу четкость замедленной съемки. Босх понимал, что мужчина лезет под подушку или для того, чтобы чем-нибудь прикрыться, или…

– Не делай этого!

Мужчина по-прежнему не сводил глаз с Босха, и тот вдруг понял, что в них больше нет страха. Теперь в их выражении появилось что-то другое. Гнев? Ненависть? Рука мужчины начала доставать что-то из-под подушки.

– Нет!

Держа пистолет двумя руками, Босх выстрелил, ствол оружия дернулся вверх. Голого мужчину отбросило назад и вверх. Ударившись о стену, обшитую деревянными панелями, он снова подался вперед, рухнул на кровать и задергался. Босх подбежал к кровати.

Левая рука мужчины снова полезла под подушку. Босх коленом пригвоздил его к кровати, снял с пояса наручники и сковал сначала левую, затем правую руку. Голый мужчина мычал и стонал:

– Я не могу… я не могу… – и, не договорив, тут же закашлялся кровью.

– Ты должен был сделать так, как я сказал, – заявил Босх. – Говорил тебе: не двигаться!

«Ну давай, умирай, – подумал Босх. – Так будет лучше для всех нас».

Обойдя постель, он поднял подушку, несколько мгновений смотрел на то, что лежало под ней, затем уронил ее на место. И на секунду прикрыл глаза.

– Черт побери! – крикнул он, обращаясь к затылку голого мужчины. – Что же ты наделал? Я навел на тебя эту гребаную пушку, а ты стал тянуться – я же говорил тебе: не двигаться!

Босх обошел вокруг кровати и встал так, чтобы видеть лицо мужчины. Из его рта на испачканную белую простыню капала кровь. Босх знал, что его пуля прошла через легкие. Голый мужчина теперь превратился в умирающего.

– Ты не должен был умереть, – произнес Босх.

Но мужчина все-таки умер.

Босх огляделся по сторонам. В помещении больше никого не было. Проститутка наверняка сбежала – в этом он не сомневался. Он прошел в ванную и открыл находившийся под раковиной шкафчик. Как и говорила проститутка, косметика была на месте. Босх узнал известные торговые марки – «Макс фактор», «Лореаль», «Ревлон», «Кавер герл». Все как будто сходилось.

Он обернулся к лежавшему на кровати трупу. В воздухе еще витал запах пороха. Босх закурил. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как потрескивает табак.

Телефона в квартире не было. Сидя на крошечной кухне, Босх терпеливо ждал. Сердце его учащенно билось, голова кружилась. К лежавшему на кровати мужчине он не испытывал никаких чувств – ни вины, ни жалости. Абсолютно ничего.

Вместо этого он попытался сосредоточиться на звуке сирены, которая звучала в отдалении и постепенно приближалась. Вскоре он сообразил, что сирена не одна. Их много.

Глава первая

В коридорах здания федерального окружного суда, расположенного в центре Лос-Анджелеса, совсем нет скамеек. Присесть тут негде. Если кто-то попытается усесться прямо на мраморный пол, его поднимет первый же судебный пристав. А судебные приставы все время расхаживают по коридорам.

Подобный недостаток гостеприимства объясняется тем, что федеральное правительство не желает, чтобы кто-нибудь подумал, будто правосудие осуществляется здесь медленно или не осуществляется вообще. Оно не хочет, чтобы народ толпился в коридорах, напряженно ожидая, когда объявят слушание дела. Достаточно и того, что происходит на другой стороне Спринг-стрит – в уголовном суде округа. Каждый день скамейки на всех этажах буквально забиты посетителями. В основном это женщины и дети, чьи мужья, отцы или любовники оказались в заключении. Как правило, они чернокожие или цветные. Все это очень похоже на переполненные спасательные шлюпки, пассажиры которых, стиснутые как сельди в бочке, носятся по волнам, ожидая, когда их, наконец, спасут. Судебные выскочки так и называют их – «люди в лодках».

Размышляя об этом, Гарри Босх стоял с сигаретой в зубах на ступеньках федерального суда. Это ведь еще не все – в здании нельзя курить, так что во время перерывов в судебных заседаниях ему приходилось спускаться на лифте и выходить наружу. Там стояла заполненная песком урна – как раз за статуей женщины с повязкой на глазах, державшей в руках весы. Босх никак не мог запомнить, как ее зовут. Вроде бы это богиня Правосудия – кажется, греческая, но уверен он не был. Развернув сложенную газету, Босх перечитал интересовавшую его статью.

Раньше он читал по утрам только спортивный раздел, уделяя особенное внимание последним страницам – со статистикой. Эти колонки с их числами и процентами вносили в его душу успокоение. Они были точными и ясными, олицетворяя собой полный и абсолютный порядок в этом беспорядочном мире. Зная, кто в «Доджерз» забил больше всего голов, Босх ощущал свою связь с городом и с его жизнью.

Но сегодня спортивный раздел газеты «Лос-Анджелес таймс» так и остался лежать у него в портфеле, стоявшем сейчас в зале заседаний. В данный момент в руках у Босха находился раздел «В городе». Он тщательно сложил газету вчетверо – так, как делают водители на шоссе, чтобы можно было читать за рулем; статья о суде находилась в нижнем углу первой страницы раздела. Вновь перечитав ее, он снова почувствовал, как его лицо краснеет, – речь в статье шла о нем самом.

«НАЧИНАЕТСЯ СУД ПО ДЕЛУ О ПАРИКЕ. Джоэл Бреммер, обозреватель «Таймс»».

Сегодня в Лос-Анджелесе начинается слушание необычного гражданского дела, по которому один из полицейских детективов обвиняется в превышении власти: четыре года назад он убил подозреваемого в совершении серийных убийств, который, по его мнению, пытался достать оружие. На самом деле предполагаемый убийца пытался достать свой парик.

Иск сорокатрехлетнему полицейскому детективу Гарри Босху предъявлен в федеральном окружном суде вдовой Нормана Черча. Именно этого работника авиакосмической промышленности застрелил Босх в разгар расследования так называемого дела Кукольника.

Более чем за год до инцидента полиция начала разыскивать серийного убийцу, названного так журналистами за то, что он накладывал косметику на лица 11 своих жертв. Охота за этим преступником широко освещалась в прессе. Отличительным признаком этого дела было то, что убийца отправлял Босху и «Таймс» свои записки и даже целые поэмы.

После убийства Черча полиция объявила, что располагает неопровержимыми доказательствами того, что этот инженер-механик и был убийцей.

Босха отстранили от службы, а потом перевели из специальной группы по расследованию убийств, входящей в состав отдела ограблений и убийств полицейского управления Лос-Анджелеса, в бригаду по расследованию убийств Голливудского отделения. Это понижение по службе, как объяснили в полиции, было связано с тем, что Босх нарушил некоторые обязательные требования: в частности, не вызвал подкрепление в квартиру на Сильверлейк, где и произошел фатальный инцидент.

Тем не менее руководство полиции считает убийство Черча «хорошим» – на жаргоне управления полиции это значит, что его нельзя отнести к числу неоправданных.

Поскольку смерть Черча исключила проведение суда, большая часть собранных полицией доказательств никогда не была представлена публично и под присягой. С проведением слушаний в федеральном суде это, возможно, изменится. Ожидается, что длившийся неделю процесс отбора присяжных завершится сегодня, после чего последуют вступительные речи сторон».

Для того чтобы закончить чтение статьи, Босху пришлось развернуть и снова свернуть газету. Внимание сразу же привлекло его собственное фото, красовавшееся на внутренней странице. Оно было старым и весьма походило на фотографию арестованного преступника. Собственно говоря, это был тот же самый снимок, что и на полицейском удостоверении. Фотография возмутила Босха больше, чем сама статья. Поместив такой снимок, газета нарушила его право на неприкосновенность личной жизни. Тем не менее он все же постарался сосредоточиться на том, что было написано в статье.

Поскольку во время инцидента Босх находился при исполнении служебных обязанностей, его будет защищать представитель городской прокуратуры. Если истец выиграет иск, платить придется не Босху, а городским налогоплательщикам.

Жену Черча Дебору представляет адвокат по гражданским правам Хани Чандлер, специализирующаяся на делах, связанных с полицейским произволом. В интервью, данном на прошлой неделе, Чандлер заявила, что попытается доказать жюри, что Босх действовал в такой безответственной манере, что фатальный инцидент с Черчем был практически неизбежен.

«Детектив Босх действовал как ковбой, и в результате погиб человек, – сказала Чандлер. – Не знаю, вел ли он себя просто безответственно, или за этим кроется нечто более чудовищное, – это мы как раз и выясним на суде».

Эту строчку Босх перечитал по меньшей мере шесть раз. Чудовищно. Что она хотела этим сказать? Он пытался выбросить ее слова из головы, понимая, что Чандлер не станет использовать газетное интервью для ведения психологической войны, однако это здорово смахивало на предупредительный выстрел. Ему давали понять, что дальше будет еще интереснее.

Чандлер заявила, что она также собирается поставить под сомнение версию полиции о том, будто Черч и был Кукольником. По ее словам, Черч, отец двоих дочерей, не был тем серийным убийцей, которого искала полиция; этот ярлык ему приклеили только для того, чтобы скрыть совершенное Босхом.

«Детектив Босх хладнокровно убил невинного человека, – сказала Чандлер. – Нашим гражданским иском мы стремимся сделать то, чего не сделали управление полиции и окружной прокурор, – выяснить правду и восстановить доброе имя семьи Черч».

Босх и защищающий его помощник городского прокурора Родни Белк отказались дать свои комментарии. Наряду с Босхом на слушаниях, которые продлятся одну-две недели, должны дать показания также…

– Эй, друг, у тебя нет лишней мелочи?

Оторвавшись от газеты, Босх увидел перед собой знакомое лицо чумазого бездомного, промышлявшего перед зданием суда. Всю неделю, пока шел процесс отбора присяжных, бродяга обходил свой участок, выпрашивая мелочь и сигареты. Его наряд составляли вельветовые брюки и надетый поверх двух свитеров поношенный твидовый пиджак. В руках он держал пластмассовый пакет с пожитками и большую чашку, куда предлагал бросать мелочь. Он также всегда носил с собой желтую подушку, сплошь покрытую какими-то надписями.

Инстинктивно похлопав себя по карманам, Босх пожал плечами. Мелочи у него не было.

– Знаешь, я бы взял и доллар.

– Лишнего доллара тоже нет.

Оставив его в покое, бездомный заглянул в урну. Из песка торчали пожелтевшие окурки. Подложив под руку желтую подушку, бродяга начал их сортировать, отбирая те, в которых оставалось хотя бы с полсантиметра табаку. Время от времени ему удавалось найти почти целую сигарету, и тогда он прищелкивал языком в знак одобрения. Собранный в урне урожай он также отправлял в чашку для пожертвований.

Довольный своими находками, бездомный отступил от урны и посмотрел на статую. Затем, взглянув на Босха, он подмигнул и начал покачивать бедрами в непристойной имитации полового акта.

– Ну как тебе моя девочка? – спросил он.

После этого он поцеловал себе руку и, встав на цыпочки, похлопал статую по ноге.

Прежде чем Босх успел как-то на это отреагировать, зазвучал висевший у него на поясе пейджер. Отступив еще на два шага, бродяга вдруг поднял вверх руку, словно защищаясь от какого-то невидимого бедствия, и на его лице появилось паническое выражение. Очевидно, в мозгу у него что-то заклинило, и нервные импульсы перестали проходить туда, куда надо. Развернувшись, бродяга стремглав понесся по Спринг-стрит, держа под мышкой чашку с сигаретами.

Проводив его взглядом, Босх снял с пояса пейджер: на дисплее высветилось число «девяносто восемь». Это был номер лейтенанта Харви Паундса из голливудского участка. Ткнув в песок то, что осталось от сигареты, Босх направился к зданию суда. На втором этаже, возле залов судебных заседаний, висели телефоны-автоматы.

– Ну, как там у тебя дела, Гарри? – спросил Паундс.

– Как обычно. Жду у моря погоды. Жюри уже составлено, и теперь юристы сидят у судьи и решают вопрос насчет открытия слушаний. Белк сказал, что мне там быть не нужно, так что я просто болтаюсь поблизости.

Он посмотрел на часы. Без десяти двенадцать.

– Скоро они уйдут на обеденный перерыв, – добавил он.

– Это хорошо. Ты мне нужен.

Босх не ответил. Паундс обещал ему, что до окончания суда не будет привлекать его к расследованиям. Еще неделю, ну максимум две. Это обещание Паундс не мог не выполнить. Он прекрасно понимал, что Босх просто не в состоянии заниматься делами об убийстве, по четыре дня в неделю находясь в федеральном суде.

– А что случилось? Я считал, что пока вычеркнут из списка.

– Так оно и есть. Но тут есть одна проблема, которая тебя касается.

Босх снова помедлил. С Паундсом всегда так. Гарри скорее доверился бы уличному информатору, чем ему. У Паундса всегда есть какой-то скрытый мотив. Кажется, на сей раз лейтенант опять исполняет свой обычный танец. Напускает туману, пытаясь заставить Босха проглотить наживку.

– Проблема? – наконец сказал Босх. Такой вот уклончивый ответ.

– Ну, как я понимаю, ты уже видел сегодняшнюю газету – «Таймс» со статьей о твоем деле?

– Угу, только что ее читал.

– Так вот, мы получили еще одну записку.

– Записку? О чем это вы говорите?

– Я говорю о том, что кто-то подбросил записку в дежурную часть. Записка адресована тебе. И будь я проклят, если она не напоминает те, которые ты получал от Кукольника, когда все это происходило.

Босх готов был поклясться, что Паундс прямо-таки смакует свои слова.

– Но если она адресована мне, то как вы о ней узнали?

– Ее доставили не по почте. Она была без конверта. Всего одна страничка, сложенная в несколько раз, а сверху написано твое имя. Кто-то оставил ее в дежурной части, а потом, как ты можешь догадаться, кто-то ее прочел.

– И что же в ней написано?

– Ну, тебе это вряд ли понравится, Гарри, уж очень все не вовремя… В общем, в записке говорится, что ты взял не того, кого нужно, и что Кукольник все еще где-то поблизости. Тот, кто написал записку, говорит, что он и есть настоящий Кукольник и что счет жертвам продолжается. Говорит, что ты убил не того.

– Чушь все это! Письма Кукольника были напечатаны, например, в книге Бреммера. Так что любой может скопировать его стиль и написать такую записку. Ты…

– Ты что, принимаешь меня за идиота, Босх? Я прекрасно понимаю, что это мог написать любой. Автор записки тоже это понимал, и в доказательство приложил к ней небольшую «карту сокровищ». Он указал, как найти тело очередной жертвы.

Наступила долгая пауза – пока Босх размышлял, а Паундс ждал.

– Ну и?.. – спросил наконец Босх.

– Я и послал Эдгара на поиски. Ты помнишь заведение «У Бинга»?

– «У Бинга»? Ну да, это к югу от бульвара. Бильярдная. Но разве она не сгорела во время прошлогодних беспорядков?

– Точно, – сказал Паундс. – Сгорела дотла. Ее разграбили и сожгли. Остались только три стены и бетонная плита. Есть распоряжение о сносе, но владелец его еще не выполнил. В любом случае это место было указано в записке, которую мы получили. В записке говорится, что тело лежит под бетонной плитой. Эдгар отправился туда с городской бригадой, прихватив отбойные молотки и все прочее…

Паундс замолчал. «Что за мелкая душонка!» – подумал Босх. Ну, на этот раз он подождет. Молчание сильно затянулось, и Паундс наконец не выдержал:

– И он нашел тело женщины. Именно там, где было указано в записке. Под плитой. Это…

– Сколько оно там пролежало?

– Пока не знаю. Похоже, довольно долго. Вот почему я и звоню. Мне нужно, чтобы ты во время обеденного перерыва подъехал туда и посмотрел, что можно из этого извлечь. В смысле, на самом деле это жертва Кукольника или нас пытается надуть какой-то другой сумасшедший? Ты же у нас эксперт. Ты можешь поехать туда, когда судья объявит перерыв на обед. Там я тебя встречу. А к вступительным речам ты вернешься.

Босх оцепенел. Сейчас ему нужна была еще одна сигарета. Он отчаянно пытался хоть как-то переварить сообщение Паундса. Кукольник – Норман Черч – умер четыре года назад. Ошибки здесь быть не может. Босх знал это тогда и сейчас нутром чувствовал то же самое. Черч – это и есть Кукольник.

– Значит, записка только что появилась в дежурной части?

– Сержант из дежурной части обнаружил ее на стойке четыре часа назад. Никто не видел, как ее оставили. Знаешь, по утрам там проходит куча народу. Плюс пересменка. По моему поручению Михан разговаривал с людьми из дежурной части. Никто из них ничего не помнит.

– Черт! Прочтите ее мне.

– Не могу. Она у криминалистов. Сомневаюсь, что они чем-то помогут, но нужно все-таки соблюдать установленную процедуру. Я получу копию и привезу ее на место преступления, ладно?

Босх ничего не ответил.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Паундс, – но давай пока придержим коней и посмотрим, что там есть. Оснований для беспокойства пока нет. Может, это какой-то фокус той адвокатши – Чандлер. Не стоит ее недооценивать. Она такая – готова пойти на что угодно, чтобы прибить на стену еще один скальп лос-анджелесского полицейского. Любит, когда о ней пишут газеты.

– А как пресса? Журналюги что-нибудь пронюхали?

– Насчет найденного тела было уже несколько звонков. Наверно, перехватили сообщение с частоты коронера – мы-то соблюдали режим радиомолчания. Во всяком случае, никто еще не знает о записке или о том, что здесь замешан Кукольник, – известно только, что нашли тело. Думаю, то, что оно найдено под полом помещения, сгоревшего во время беспорядков, выглядит весьма сексуально.

– Пока нам стоит попридержать информацию о Кукольнике. Конечно, если автор записки сам не разошлет копии в прессу. Если он сделал так, то к концу дня мы об этом услышим.

– Но как же он похоронил ее под бетонной плитой, да еще в бильярдной?

– Ну, бильярдная занимала не все здание. В задней части были еще склады. Раньше там находилась музыкальная студия, а когда бильярдная заняла переднюю часть здания, остальные помещения сдали в аренду. Все это выяснил Эдгар – он сумел найти владельца. Убийца, наверно, был в одной из этих комнат, пробил там плиту и положил вниз тело этой девушки. Во время беспорядков все сгорело дотла, но плиту пожар не повредил. Тело бедной девушки все это время оставалось внизу. Эдгар говорит, оно стало похоже на мумию.

Дверь, ведущая в зал заседаний номер четыре, внезапно открылась, и из нее показались члены семьи Черч в сопровождении своего адвоката. Начался обеденный перерыв. Дебора Черч и ее дочери-подростки не смотрели на Босха, а вот Хани Чандлер, которую большинство копов называло «Мани»[1] Чандлер, бросила на него взгляд убийцы. Ее темные глаза неплохо смотрелись на загорелом лице с сильным подбородком. Это была привлекательная женщина с гладкими золотистыми волосами; очертания ее фигуры скрывались за чопорными линиями синего делового костюма. Когда они проходили мимо, Босха обдала волна враждебности.

– Босх, ты меня слушаешь? – спросил Паундс.

– Угу. Кажется, обеденный перерыв только что начался.

– Вот и хорошо. Тогда двигай туда, а я тебя встречу. Сам не могу поверить, что такое говорю, но я и вправду надеюсь, что это другой псих. Для тебя это было бы лучше всего.

– Это точно. – Уже вешая трубку, он услышал голос Паундса и снова поднес ее к уху. – И еще одно. Если там появится пресса, предоставь ее мне. Как ни крути, формально ты не должен быть вовлечен в новое дело из-за судебной тяжбы относительно старого. Можно сказать, что мы привлекаем тебя в качестве эксперта.

– Ладно.

– Ну, жду твоего приезда.

Глава вторая

Выбравшись по Уилшир из центральной части города и проехав через то, что осталось от парка имени Макартура, Босх двинулся по Третьей улице. Свернув на север по Западной, он увидел слева от себя группу патрульных машин и фургоны криминалистов и коронерской службы. В отдалении виднелась большая надпись «ГОЛЛИВУД», но из-за смога огромные буквы были едва различимы.

Бильярдная «У Бинга» представляла собой три почерневшие стены, между которыми виднелась куча обугленного мусора. Крыши не было, но полицейские прикрепили к задней стене синее пластиковое полотнище и притянули его к металлической ограде, проходящей по передней границе участка. Босх знал, что это сделано вовсе не потому, что полиции вдруг срочно понадобилось укрыться от солнца. Нагнувшись вперед, он посмотрел на небо через ветровое стекло. Стервятники уже слетелись на мертвечину: в воздухе кружились арендованные прессой вертолеты.

Притормозив у обочины, Босх заметил парочку рабочих, стоявших возле грузовика с оборудованием. Бледные работяги нервно курили; рядом лежали их отбойные молотки. Рабочие явно надеялись, что их услуги больше не понадобятся.

С другой стороны грузовика, рядом с синим фургоном коронера, стоял Паундс. Казалось, он едва сдерживается; выражение его лица было таким же потрясенным, как и у обывателей. Хотя Паундс руководил всеми голливудскими детективами, включая отдел по расследованию убийств, сам он делами об убийствах никогда не занимался. Подобно многим другим руководителям управления, он поднимался по служебной лестнице благодаря подхалимству и хорошо сданным тестам, а от практической работы был далек. Босх всегда радовался, когда видел, как кому-нибудь вроде Паундса выпадало попробовать хотя бы немного того, чем рядовым копам приходится заниматься каждый день.

Прежде чем выйти из машины, Босх взглянул на часы. До вступительных речей оставался еще час.

– Рад тебя видеть, Гарри, – сказал Паундс подошедшему Босху.

– Всегда рад осмотреть еще одно тело, лейтенант.

Сняв пиджак, Босх положил его на сиденье. Затем достал из багажника просторный синий комбинезон и надел его прямо поверх одежды. Будет жарко, но зато он вернется в суд чистым, а не покрытым пылью и грязью.

– Хорошая мысль, – сказал Паундс. – Жаль, что я не привез сюда свое обмундирование.

Но Босх знал, что никакого обмундирования у него нет. Паундс совершал вылазки на место преступления только в тех случаях, когда ожидался приезд телевидения и можно было засветиться в передаче. Причем его интересовало именно телевидение, а не печатные издания. В беседе с газетным репортером необходимо выдать не менее двух осмысленных фраз, а потом ваши слова отпечатываются на листе бумаги и весь следующий день, а то и целую вечность, доставляют вам одни неприятности. Нет, общение с печатными СМИ в управлении не поощрялось. Вот телевидение – это совсем другое дело; телевизионные передачи – вещь мимолетная и куда менее опасная.

Босх двинулся к синему тенту. Под ним возле кучи битого цемента, вдоль края траншеи, пробитой в бетонном фундаменте, стояла выехавшая на происшествие обычная группа дознавателей. Посмотрев вверх, он увидел вертолет телевизионщиков, прошедший совсем низко над землей. Из-за тента они не могут разглядеть место преступления и, вероятно, попытаются задействовать наземные группы.

В здании все еще валялось немало мусора – обугленные потолочные балки, куски дерева, разбитые железобетонные конструкции. Стараясь не оступиться, Паундс и Босх осторожно пробирались к собравшимся на месте преступления.

– Здесь все разровняют и сделают еще одну автостоянку, – сказал Паундс. – Это все, что дали городу волнения, – около тысячи новых автостоянок. Хочешь припарковаться в Саут-Сентрал – пожалуйста! А вот если ты захочешь купить бутылку газировки или заправить машину – вот тогда у тебя возникнут проблемы. Все сожжено дотла. Тебе не случалось ездить через Саут-Сайд перед Рождеством? Там все заставлено елками, все свободное пространство. Не понимаю, зачем эти люди сжигают свой собственный квартал.

Как считал Босх, «эти люди» сделали то, что они сделали, не в последнюю очередь из-за того, что такие, как Паундс, не понимают, зачем это делать. Подобные вещи будут повторяться снова и снова, считал Босх, причем в строгой цикличности. Примерно раз в двадцать пять лет в негритянских кварталах вспыхивает пламя ненависти, но скоро все успокаивается и жизнь снова идет своим чередом. До следующего раза.

Поскользнувшись на камнях, Паундс внезапно потерял равновесие. В последний момент ему, однако, удалось избежать падения; опершись на руки, он быстро выпрямился.

– Черт побери! – воскликнул он, а потом, хотя Босх и не спрашивал, добавил: – Все в порядке.

И быстро поправил сбившуюся прядь волос, прикрывавших лысину. Сделав это, он, однако, испачкал рукой лоб, и тем не менее Босх не стал его ни о чем предупреждать.

В конце концов они все же добрались до места назначения. Там стоял бывший напарник Босха Джерри Эдгар в компании еще двух сотрудников, которых Гарри знал лично, и двух незнакомых ему женщин. На женщинах были зеленые комбинезоны – форма труповозчиков из службы коронера. Эти низкооплачиваемые работники, мотавшиеся в синем автофургоне с одного места происшествия на другое, забирали оттуда трупы и клали их в ящики со льдом.

– И где же это ты, Гарри? – спросил Эдгар.

– Да прямо здесь.

Эдгар недавно побывал на фестивале блюзов в Новом Орлеане, откуда и привез это приветствие, которое употреблял так часто, что оно уже всех раздражало. В детективном бюро Эдгар был единственным, кто этого не понимал.

На фоне остальной группы Эдгар сразу бросался в глаза. На черном детективе не было комбинезона: он вообще их не надевал, чтобы не помять свой дорогой костюм, хотя каким-то образом ему все же удалось пробраться на место преступления, практически не запачкавшись. Несмотря на то что рынок недвижимости, в свое время дававший Эдгару неплохой побочный заработок, уже три года как находился в кризисе, он все равно одевался лучше всех в отделении. Пожалуй, думал Босх, глядя на аккуратно повязанный голубой шелковый галстук Эдгара, один этот галстучек стоит побольше его собственных рубашки и галстука, вместе взятых.

Оторвав взгляд от Эдгара, Босх кивком поздоровался с криминалистом из службы идентификации личности Артом Донованом, подчеркнуто не обратив внимания на остальных. В этом отношении он строго следовал протоколу. Как и в других подобных случаях, здесь действовала своя кастовая система. На месте преступления детективы в основном разговаривают между собой либо с криминалистом из службы идентификации. Представители низшей касты – труповозчики – разговаривают только с криминалистом из службы коронера. Тот, в свою очередь, мало общается с копами. Он смотрит на них свысока, рассматривая как надоедливых просителей – им всегда что-нибудь нужно: то произвести вскрытие, то сделать анализ на наличие токсичных веществ, и все это должно быть готово уже вчера.

Босх заглянул в траншею. Пробивая бетонную плиту, рабочие проделали яму длиной два с половиной метра и глубиной метр двадцать. После этого они стали двигаться в стороны, и теперь в результате их работы на глубине примерно метра от поверхности плиты отчетливо виднелось пустое пространство в бетоне. Присев на корточки, Босх увидел, что по форме эта полость напоминает женское тело – что-то вроде изложницы, в которую заливают пластмассу при производстве манекенов. Но сейчас внутри было пусто.

– А где же тело? – спросил Босх.

– Его уже унесли, – сказал Эдгар. – Оно в грузовике, в пластиковом мешке. Сейчас мы пытаемся придумать, как бы целиком извлечь отсюда нужный кусок плиты.

Несколько секунд Босх молча смотрел на выемку, потом встал и пошел обратно. Следователь службы коронера Ларри Сакай проводил его до фургона, отпер и открыл заднюю дверь. Внутри было очень душно, а изо рта у Сакая пахло так, что даже запах дезинфекции отступал.

– Я догадываюсь, почему тебя сюда вызвали, – сказал Сакай.

– Да? И почему же?

– Потому, что это здорово похоже на работу гребаного Кукольника.

Босх не ответил ничего, не желая, чтобы Сакай услышал от него нечто определенное. Четыре года назад Сакай участвовал в расследовании некоторых дел Кукольника. Босх подозревал, что именно благодаря ему пресса дала серийному убийце такое название. Кто-то слил ведущему Четвертого канала информацию о том, что убийца раз за разом покрывает косметикой тела своих жертв. Ведущий и окрестил убийцу Кукольником. А уж после его стали называть так все, даже копы.

А вот Босх всегда ненавидел это прозвище. Оно содержало в себе характеристику не только убийцы, но и его жертв. Оно лишало их индивидуальности, а все совершенное Кукольником начинало больше походить на фарс, нежели на трагедию.

Босх окинул взглядом внутреннее пространство фургона. Пара носилок и два тела. Одно из них целиком заполняло черный пластиковый мешок; невидимый труп то ли был очень грузным при жизни, то ли сильно раздулся после смерти. Босх повернулся ко второму мешку, содержимое которого было едва заметно. Он знал, что это и есть то тело, которое извлекли из бетона.

– Ага, это оно, – сказал Сакай. – Второго зарезали на Ланкершим. Над ним работает Северный Голливуд. Сюда мы приехали, как только получили сообщение об этом втором.

Вот почему пресса так быстро за это ухватилась. Передачи на частоте коронерской службы принимают, наверно, в каждой редакции.

Он еще немного посмотрел на меньший по размеру мешок и, не дожидаясь со стороны Сакая каких-либо действий, расстегнул молнию. В нос ударил резкий запах тления, который, однако, был бы гораздо сильнее, если бы тело нашли раньше. Сакай расстегнул мешок до конца, и Босх смог наконец взглянуть на останки. Темная кожа туго обтягивала кости. Отвращения Босх не испытывал, поскольку привык к подобным вещам и приобрел способность абстрагироваться от них. Иногда он даже считал, что смотреть на мертвые тела и есть основное дело его жизни. Ему еще не было двенадцати лет, когда он опознал для полиции тело своей матери; потом во Вьетнаме он видел бесчисленное множество смертей, а за двадцать лет службы в полиции мертвых тел было так много, что он уже сбился со счета. В большинстве случаев он оставался бесстрастным, как кинокамера. Можно даже сказать – как психопат.

Лежавшая в мешке женщина была небольшого роста, однако распад и усыхание тканей могли привести к тому, что тело сейчас казалось меньше, чем было при жизни. То, что осталось от волос, доходило трупу до плеч; по их цвету можно было сказать, что убитая – крашеная блондинка. На лице виднелись следы косметики. По сравнению со всем остальным прекрасно сохранившиеся глаза казались неправдоподобно большими и круглыми. Они придавали трупу гротескный вид – все было не так, как положено.

– Имплантанты, – сказал Сакай. – Они ведь не портятся. Можно хоть сейчас их вытащить и продать какой-нибудь другой глупой цыпочке. Пора открывать программу по утилизации.

Босх ничего не ответил. Его внезапно поразила мысль о том, что эта женщина – кто бы она ни была – стремилась выглядеть более привлекательной, и вот ее постигла такая судьба. Возможно, она как раз и преуспела в своих усилиях, думал он, раз убийца нашел ее вполне привлекательной.

Его раздумья прервал Сакай:

– Если это сделал Кукольник, значит, она пробыла в бетоне не меньше четырех лет. Но если это так, то разложение зашло не слишком далеко. Сохранились глаза, волосы, некоторые внутренние ткани. С этим можно работать. Вот на прошлой неделе мне подвалила работенка – в каньоне Соледад нашли одного туриста; вроде тот самый, что пропал прошлым летом. Ну так вот, от него остались одни кости. Конечно, под открытым небом полно всяких тварей. Знаешь, они ведь проникают в тело через задницу. Это самый легкий путь, и животные…

– Я знаю, Сакай. Давай лучше поговорим насчет вот этого.

– Ну, в случае с этой женщиной бетон, очевидно, замедлил все процессы. Конечно, не остановил, но замедлил. Получилось что-то вроде воздухонепроницаемой гробницы.

– А вы можете определить, когда именно она умерла?

– Наверно, можем, но скорее всего не по телу. Мы ее идентифицируем, а потом уже вы, ребята, выясните, когда она пропала. Примерно так.

Босх посмотрел на пальцы трупа, которые походили на темные палочки толщиной с карандаш:

– А как насчет отпечатков?

– Мы их возьмем, но не отсюда.

Взглянув на Сакая, Босх увидел, что тот улыбается.

– Что? Неужели она оставила их на бетоне?

Улыбка исчезла с лица Сакая – сюрприз не удался.

– Ну да, верно. Можно сказать, что она оставила там свой след. Думаю, мы найдем там отпечатки пальцев, а может, даже слепок ее лица – если, конечно, сможем извлечь оттуда плиту. Тот, кто готовил этот бетон, налил слишком много воды, и он получился чересчур мелкозернистым. Для нас это удача.

Перегнувшись через носилки, Босх попытался рассмотреть обернутую вокруг шеи трупа и завязанную узлом кожаную полоску. Это был тонкий кусок черной кожи, очевидно, вырезанный из дамской сумочки – как и все остальные. Босх нагнулся ниже, и запах гниения сразу наполнил его ноздри. Диаметр обернутой вокруг шеи кожаной удавки был совсем небольшим – примерно как у винной бутылки. Достаточно маленьким, чтобы лишить жертву жизни. Босх присмотрелся. Скользящий узел был завязан с правой стороны, то есть левой рукой – как и у всех остальных. Черч был левшой.

Оставалось проверить еще одну вещь. То, что они называли «подписью».

– Одежда? Обувь?

– Ничего нет. Как и у остальных.

– Расстегни до конца. Я хочу видеть все.

Сакай расстегнул молнию до самых ног. Босх не знал, известно ли Сакаю о подписи, но не собирался об этом упоминать. Наклонившись над трупом, он сделал вид, что осматривает его полностью, хотя на самом деле его интересовали только ногти на пальцах ног. Ступни были черными и потрескавшимися. Ногти тоже потрескались, на нескольких пальцах их вообще не осталось. Тем не менее краска на пальцах все же сохранилась, хотя и поблекла от времени, пыли и продуктов разложения. А на большом пальце правой ноги виднелась подпись – по крайней мере то, что от нее осталось. Крошечный белый крестик – фирменный знак Кукольника. Убийца наносил их на тела всех своих жертв.

Сердце Босха отчаянно заколотилось. Оглядевшись по сторонам, он обнаружил, что у него начинается приступ клаустрофобии. Мозги окончательно разъехались в разные стороны. Если это тело по всем известным параметрам не отличается от других жертв Кукольника, тогда получается, что и сейчас убийца – он. Но если Черч убил эту женщину, а теперь уже и сам умер, кто же тогда оставил записку в дежурной части?

Выпрямившись, он впервые целиком окинул взглядом обнаженное тело, сморщенное и забытое. Может быть, там, под слоем бетона, лежат и другие тела?

– Закрывай, – сказал он Сакаю.

– Ну что, это он? – спросил Сакай. – Кукольник?

Босх ничего не ответил. Выбравшись из фургона, он расстегнул свой комбинезон – надо же впустить внутрь хоть немного воздуха.

– Эй, Босх! – позвал оставшийся в автофургоне Сакай. – Мне просто интересно – как же вы все это нашли? Если Кукольник мертв, то кто подсказал вам, где искать?

Не ответив и на этот вопрос, Босх медленно направился в сторону навеса. Похоже, оставшиеся все еще не решили, как именно нужно удалять бетон, в котором нашли тело. Стараясь не запачкаться, Эдгар стоял в сторонке. Босх подал знак ему и Паундсу, и они втроем собрались слева от канавы – там, где их не могли услышать.

– Ну что? – спросил Паундс. – Что мы имеем?

– Похоже на работу Черча, – сказал Босх.

– Черт! – сказал Эдгар.

– Почему ты так уверен? – спросил Паундс.

– Из того, что я видел, ясно, что совпадает каждая деталь. Включая подпись. Она тоже там.

– Подпись? – переспросил Эдгар.

– Белый крестик на ноге. Во время расследования мы сохранили это в тайне, заключив соглашения с репортерами, чтобы они об этом не сообщали.

– А может, Кукольнику кто-то подражает?

– Может быть. Публика не знала о белом крестике до самого окончания расследования. А потом Бреммер из «Таймс» написал об этом деле книгу и упомянул про крестик.

– Ну, значит, это подражатель! – заявил Паундс.

– Все зависит от того, когда она умерла, – сказал Босх.

– Его книга вышла через год после смерти Черча. Если она убита после этого, мы имеем дело с подражателем. Если ее закатали в бетон раньше, то я не знаю…

– Черт! – сказал Эдгар.

Немного подумав, Босх потом заговорил снова:

– Тут есть несколько вариантов. Это дело рук подражателя, или же у Черча был сообщник, о котором мы ничего не знали. Или же… я шлепнул не того, кого надо. Возможно, тот, кто написал записку, говорит правду.

Повисло неловкое молчание. Так бывает, когда на улице лежит собачье дерьмо, – все его осторожно обходят, стараясь не коснуться даже взглядом.

– А где записка? – спросил наконец Босх.

– У меня в машине. Могу принести. А что ты имеешь в виду, когда говоришь, что у него мог быть сообщник?

– Ну, если это сделал Черч, то кто прислал записку, если Черча уже нет в живых? Очевидно, это должен быть кто-то, кто знает, что это сделал Черч, и знает, куда он спрятал тело. Если дело обстоит именно так, то кто этот второй? Сообщник? Может, Черчу кто-то помогал убивать, а мы об этом до сих пор ничего не знали?

– Помните Хиллсайдского Душителя? – спросил Эдгар. – Оказалось, что это душители – во множественном числе. Двоюродные братья, которым нравилось убивать молодых женщин.

Паундс сделал шаг назад и удрученно покачал головой – такой поворот событий явно угрожал его карьере.

– А может, это Чандлер? – сказал Паундс. – Ну, скажем, жена Черча точно знает, где тот хоронил тела убитых. Она сообщает это Чандлер, и та разрабатывает такую схему: пишет записку, подделываясь под Кукольника, и оставляет эту записку в участке. Тогда она с гарантией выигрывает дело.

Босх мысленно прокрутил в голове этот вариант. Пожалуй, такое могло бы сработать, хотя и имело свои недостатки. Придется просмотреть все возможные сценарии.

– Но тогда получается, что Черч одни тела хоронил, а другие нет. Психиатр, который консультировал тогда спецгруппу, говорил, что он выставлял своих жертв напоказ – он был эксгибиционистом. В самом конце, после седьмого убийства, он даже стал отправлять записки – и нам, и в прессу. Если одни тела он выставлял напоказ, а другие закатывал в бетон, это как-то нелогично.

– Да, пожалуй, – согласился Паундс.

– Мне больше нравится вариант с подражателем, – сказал Эдгар.

– Но зачем копировать все, вплоть до подписи, а затем прятать тело? – спросил Босх.

На самом деле он не ждал от них ответа. На этот вопрос он должен был ответить себе сам. Они долго молчали, и с каждой секундой каждому становилось все яснее, что Кукольник, видимо, до сих пор жив.

– Кто бы это ни сделал, к чему тогда записка? – сказал наконец Паундс, выглядевший весьма возбужденным. – Зачем он послал нам записку? Ведь без нее он вышел бы сухим из воды.

– Затем, что ему нужно внимание, – сказал Босх. – Как и Кукольнику. Начинающийся процесс будет как раз кстати.

После его слов снова воцарилось долгое молчание.

– Главное здесь, – сказал наконец Босх, – это идентификация тела. Выяснив, сколько времени она пролежала в бетоне, мы поймем, с чем столкнулись.

– Так что же нам делать? – спросил Эдгар.

– Я скажу, что делать, – сказал Паундс. – Мы не станем никому ничего говорить – до поры до времени. Пока не будем абсолютно точно знать, с чем столкнулись. Подождем, пока не произведут вскрытие и идентификацию. Тогда мы выясним, когда умерла эта девушка и что она делала в момент исчезновения. После этого мы… после этого я решу, что нам делать дальше.

– А пока будем молчать. Неправильное истолкование этого дела может нанести управлению большой ущерб. Я вижу, некоторые журналисты уже здесь, так что я ими займусь. Все остальные молчат. Ясно?

Босх и Эдгар согласно кивнули, и Паундс медленно двинулся к группе репортеров и телеоператоров, стоявших за желтой лентой, которой полиция огородила место преступления.

Босх и Эдгар несколько секунд молча наблюдали, как он уходит.

– Надеюсь, он знает, что говорит, – сказал Эдгар.

– Он прямо-таки излучает уверенность, – сказал Босх.

– Это точно.

– И что ты собираешься делать с отпечатком, оставленным телом на бетоне? – спросил Босх, когда они с Эдгаром вернулись к траншее.

– Отбойщики считают, что бетон нельзя сдвигать с места. Они говорят, что тот, кто смешивал бетон, не слишком строго соблюдал инструкции – там слишком много воды и мелкозернистого песка. В результате получилось что-то вроде гипса. Если мы попытаемся поднять эту штуку целиком, она разрушится под собственной тяжестью.

– И что же делать?

– Донован готовит гипс. Он собирается снять слепок с лица. Для руки (у нас есть только левая, правая сторона разрушилась, когда стали долбить) Донован собирается использовать силиконовую смолу. Он говорит, что так легче всего получить отпечатки пальцев.

Босх кивнул. Несколько мгновений он молча наблюдал, как Паундс разговаривает с репортерами, и впервые за сегодняшний день заметил нечто заслуживающее улыбки. Паундс был в эфире, но никто из репортеров, очевидно, так и не сообщил ему о том, что у него испачкан весь лоб. Закурив сигарету, Босх снова переключил внимание на Эдгара.

– Значит, здесь все складские помещения сдавались внаем? – спросил он.

– Именно так. Владелец был тут совсем недавно и сказал, что в задней части располагались складские помещения – в отдельных комнатах. Кукольник – ну то есть убийца – видимо, снимал одно из них и мог делать там все, что хотел. Единственная проблема – шум, который он производил, когда ломал бетонный пол, но он вполне мог работать и по ночам. Хозяин сказал, что по ночам там обычно никого не было. Все арендаторы имели ключи от наружной двери. Преступник мог спокойно проникнуть в помещение и проделать всю работу за одну ночь.

Следующий вопрос был вполне очевиден, так что Эдгар ответил на него раньше, чем Босх его задал.

– Хозяин не может сообщить нам имя арендатора с уверенностью. Все записи сгорели во время пожара. Его страховая компания выплатила компенсацию большинству тех, кто предъявил какие-то требования, – их имена нам известны. Но есть несколько человек, которые никаких претензий не предъявляли, и больше он о них ничего не слышал. Всех фамилий он не помнит, но наш парень наверняка зарегистрировался не под своим именем. По крайней мере если я вздумаю арендовать помещение для того, чтобы похоронить кого-то под полом, то вряд ли стану называть свою настоящую фамилию.

Кивнув, Босх посмотрел на часы. У него осталось совсем немного времени. Он вдруг ощутил голод, но поесть сейчас скорее всего не удастся. Взглянув на бетонную поверхность, он отметил, что старый и новый бетон сильно различаются по цвету. Старый бетон был почти белым, а тот, в котором замуровали женщину, – темно-серым. На дне канавы из серой глыбы выступал маленький клочок красной бумаги. Спрыгнув в раскоп, Босх подобрал этот кусок бетона и постучал по старой плите. Серый кусок развалился прямо у него в руках. Красная бумага оказалась обрывком пустой пачки из-под сигарет «Мальборо». Достав из кармана пиджака пластмассовый мешочек для сбора вещественных доказательств, Эдгар протянул его Босху, чтобы тот опустил туда свою находку.

– Должно быть, она попала туда вместе с телом, – заметил он. – Неплохой улов.

Выбравшись из канавы, Босх снова посмотрел на часы. Все, пора ехать.

– Сообщи, если удастся ее опознать, – сказал он Эдгару. Сложив комбинезон обратно в багажник, Босх закурил.

Стоя рядом с машиной, он смотрел, как Паундс проводит свою тщательно спланированную импровизированную пресс-конференцию. По телекамерам и дорогой одежде можно было заключить, что здесь собрались в основном телевизионщики. С краю стоял Бреммер из газеты «Таймс». Босх не видел его уже довольно давно; за это время он пополнел и отпустил бороду. Босх знал, что Бреммер стоит с краю, дожидаясь, когда телевизионщики закончат раздавать свои вопросы, и тогда он сможет спросить Паундса о чем-то более серьезном, требующем некоторых раздумий.

Потягивая сигарету, Босх примерно пять минут ждал, пока Паундс освободится. Рискуя опоздать в суд, он все же хотел увидеть записку. Когда Паундс наконец покончил с репортерами, он подал знак подойти к его машине. Босх присел на пассажирское сиденье, и Паундс подал ему ксерокопию.

Гарри довольно долго изучал послание, написанное характерными печатными буквами. Эксперт из отдела по работе с документами назвал это гарнитурой «Филадельфия» с выравниванием слов по левому полю; по его мнению, буквы клонились влево из-за того, что их выводили не той рукой, – возможно, левша писал правой рукой.

В газете сказано, что суд сегодня начат.

По делу Кукольника он вердикт назначит.

Попала пуля Босха в цель, но куклы знают точно,

Что я еще своей работы не закончил.

На Западной есть место, о нем поет душа —

«У Бинга» под полом куколка – ну до чего хороша!

Досадно, милый Босх, когда не в ту цель попадаешь,

Прошли года, но я все еще в игре – ты об этом знаешь!

Босх знал, что стиль можно подделать, но в этом тексте его что-то смущало. Все та же напыщенность, все те же высокопарные фразы и беспомощные, нелепые рифмы. В груди тягостно заныло.

«Это он, – думал Босх. – Это он».

Глава третья

– Леди и джентльмены, – глядя на членов жюри, нараспев произнес федеральный окружной судья Алва Кейес, – мы начинаем процесс с того, что у нас называется вступительными заявлениями сторон. Имейте в виду – вам не следует воспринимать их как доказательства. Это всего лишь наметки или, если хотите, дорожные карты тех маршрутов, по которым юристы хотят направить дело. Повторяю – вам не следует рассматривать их в качестве доказательств. Адвокаты сторон могут делать весьма претенциозные заявления, но это только слова, которые еще требуют подтверждения. В конце концов, они всего лишь юристы.

Это высказывание вызвало вежливый смех со стороны присяжных и всех остальных присутствовавших в зале номер четыре. У судьи с его южным акцентом последнее слово прозвучало не как «лойерс» (юристы), а как «лай-ерс» – от слова «лай» (ложь), что также добавило веселья. Улыбнулась даже Мани Чандлер. Оглянувшись на зал заседаний, Босх увидел, что отведенные для публики места заполнены едва ли наполовину. Со стороны истца в первом ряду сидели восемь человек – родственники и друзья Нормана Черча; в их число не входила вдова, сидевшая за столом истца рядом с Чандлер.

Присутствовали также с полдюжины судебных завсегдатаев – пожилых людей, которым нравилось наблюдать за чужими драмами. Была еще группа судебных клерков и студентов-юристов, вероятно, пришедших посмотреть на великую Хани Чандлер в деле, а также репортеры, чьи перья в напряженном ожидании зависли над блокнотами. Вступительные заявления всегда дают неплохой материал для прессы – как правильно заметил судья, юристы в этот момент говорят все, что хотят. Потом репортеры все же будут время от времени заглядывать на слушания, но до заключительных выступлений сторон и вынесения приговора писать о нем будут совсем немного.

Если только не произойдет чего-нибудь необычного.

Босх оглянулся. Сзади на скамьях никого не было. Он знал, что Сильвии Мур там сейчас и не должно быть – об этом они условились заранее. Босх не хотел видеть ее здесь. Он сказал ей, что это всего лишь формальность, часть той цены, которую платит каждый коп, честно выполняющий свою работу. На самом деле Босх не хотел ее присутствия из-за того, что не был здесь хозяином положения. Люди задают ему неприятные вопросы, и ему ничего не остается, кроме как отвечать на них. На таком процессе может всплыть все, что угодно, – и, вероятно, всплывет. Босху не хотелось, чтобы она это видела.

Возможно, присяжные, заметив, что позади него на скамьях для публики никого нет, уже поэтому сочтут его виновным – раз никто не выражает ему поддержку.

Когда смех в зале затих, он оглянулся и посмотрел на судью. Судья Кейес производил сильное впечатление. Это был крупный мужчина в прекрасно сидевшей на нем черной мантии; сложенные на груди большие руки создавали впечатление сдержанной силы. Покрасневшая на солнце лысая голова, по краям которой росли редкие пучки седых волос, была идеально круглой и, казалось, вмещала огромное количество юридической информации. Этот пересаженный на чужую почву южанин, будучи адвокатом, специализировался на делах, связанных с нарушениями гражданских прав; имя себе он заработал, вчинив иск полицейскому управлению Лос-Анджелеса (ПУЛА) по поводу непропорционально большого количества смертей чернокожих граждан, задержанных сотрудниками полиции. Федеральным судьей его назначил президент Джимми Картер; с тех самых пор он и командовал парадом в зале заседаний номер четыре.

Адвокат Босха, помощник городского прокурора Род Белк, до самого начала слушаний сражался как лев, пытаясь отвести этого судью по процедурным мотивам с тем, чтобы для ведения дела назначили другого судью – желательно такого, кто раньше не был поборником гражданских прав. Увы, все его усилия оказались тщетными.

Тем не менее Босха это расстроило вовсе не так сильно, как самого Белка. Он понимал, что, хотя судья Кейес слеплен из того же теста, что и адвокат истца Хани Чандлер – к полиции он относится с подозрением, иногда даже враждебно, – он все же справедливый человек. А этого вполне достаточно, думал Босх, чтобы все кончилось хорошо.

Вообще в глубине души он считал свои действия на Сильверлейк вполне оправданными. Он все сделал правильно.

– Именно вам решать, – обращаясь к присяжным, говорил судья, – верно ли то, что скажут вам адвокаты. Помните об этом. А теперь, миз[2] Чандлер, вы первая.

Кивнув, Хани Чандлер встала и подошла к кафедре, стоявшей между столами истца и ответчика. Судья Кейес придерживался строгих правил. В зале заседаний не допускалось никаких передвижений: адвокаты не могли подходить ни к месту для дачи свидетельских показаний, ни к скамье присяжных. Все, что адвокат произносил вслух, произносилось исключительно с кафедры. Зная, что судья требует строгого соблюдения установленных им правил, Чандлер даже спросила у него разрешения перед тем, как слегка развернуть кафедру – так, чтобы видеть лица присяжных. Судья сурово кивнул в знак одобрения.

– Добрый день, – начала Чандлер. – Судья совершенно прав, когда говорит, что это заявление – не более чем дорожная карта.

Хороший ход, подумал Босх с той долей цинизма, с которой он рассматривал все это дело, – польстить судье первой же фразой. Он окинул взглядом склонившуюся над своими записями Чандлер. Над верхней пуговицей ее блузки виднелась большая булавка с круглым черным ониксом, мертвым и тусклым, как глаз акулы. Волосы были зачесаны назад и уложены в сугубо деловом стиле. Одна прядь волос, однако, выбивалась из общего ряда, и это помогало создать образ женщины, не обращающей внимания на собственную внешность и полностью сосредоточенной на своей работе, а точнее, на текущем деле и на том возмутительном попрании закона, которое позволил себе ответчик. Босх был уверен, что эту прядь Чандлер специально оставила висеть.

Босх вдруг вспомнил то тягостное ощущение, которое он испытал, когда узнал, что против него будет выступать Чандлер. Это известие обеспокоило его гораздо больше, чем то, что вести процесс назначен судья Кейес. Чандлер действительно знала свое дело – именно за это ее и прозвали Мани.

– Я хотела бы немного провести вас по этой дороге, – сказала Чандлер, и Босху даже почудилось, что в ее речи прозвучал южный акцент. – Я просто хочу рассказать, в чем заключается это дело и что именно, как мы полагаем, должны подтвердить имеющиеся доказательства. Дело это касается гражданских прав и затрагивает трагический эпизод со стрельбой, в ходе которого человек по имени Норман Черч погиб от руки полицейского.

Здесь она сделала паузу. Вовсе не для того, чтобы заглянуть в свои записи, а чтобы привлечь максимум внимания к тому, что она сейчас скажет. Босх взглянул на присяжных. Семеро мужчин и пять женщин. Трое черных, три «латинос», один азиат и пятеро белых. Все они смотрели на Чандлер с напряженным вниманием.

– Дело это, – сказала Чандлер, – о полицейском, которому было мало его собственной работы и тех обширных прав, которые она ему дает. Ему захотелось взять на себя еще и вашу работу. И работу судьи Кейеса. И работу штата по исполнению приговоров и решений, которые выносят судьи и присяжные. Он захотел всего сразу. Это дело о детективе Гарри Босхе, который сейчас сидит на скамье ответчика.

И она указала на него пальцем, растягивая при этом слово «от-вет-чи-ка». Белк немедленно вскочил с места и выразил свой протест.

– Миз Чандлер, нет нужды указывать пальцем на моего клиента или устраивать тут саркастические вокализации. Да, мы сидим за столом ответчика – потому что это гражданское дело, а в нашей стране каждый имеет право подавать иск против кого угодно, даже семья…

– Возражение, ваша честь! – крикнула Чандлер. – Он использует свое возражение в попытке еще больше опорочить миссис Черч, которой никогда не предъявлялось никаких обвинений ввиду…

– Хватит! – рявкнул судья Кейес. – Возражение принимается. Миз Чандлер, не надо ни на кого указывать пальцем. Мы все здесь знаем, кто мы такие. Не следует также придавать своим словам какую-либо подстрекательскую окраску. Слова и так бывают красивыми или безобразными, и пусть они говорят сами за себя. Что же касается мистера Белка, то меня чрезвычайно раздражает, когда адвокат противной стороны прерывает чью-то вступительную или заключительную речь. У вас еще будет возможность высказаться, сэр. Советую вам не делать возражений, пока мисс Чандлер произносит свою речь, – разве что она допустит какие-то вопиющие нарушения прав вашего клиента. То, что на него указывают пальцем, не служит основанием для протеста.

– Спасибо, ваша честь! – хором сказали Белк и Чандлер.

– Продолжайте, миз Чандлер. Как я уже говорил сегодня утром на предварительных слушаниях, я хочу, чтобы вступительные заявления были произнесены до конца дня. К тому же на четыре часа у меня назначено еще одно дело.

– Спасибо, ваша честь, – снова сказала она. И, вновь повернувшись к присяжным, добавила: – Леди и джентльмены, всем нам нужна наша полиция. Все мы надеемся на нашу полицию. Большинство полицейских – подавляющее их большинство – выполняют свою неблагодарную работу, и выполняют ее хорошо. Управление полиции – неотъемлемая часть нашего общества. Что бы мы делали, если бы не могли положиться на сотрудников полиции, призванных «служить и защищать»? Однако смысл нашего процесса вовсе не в этом. Смысл его в том, как мы должны поступить, если один из представителей полиции начинает нарушать установленные законы и правила. То, о чем мы говорим, называется «безответственный коп». А собранные доказательства обязательно покажут, что Гарри Босх и есть такой безответственный коп, который четыре года назад решил стать судьей, коллегией присяжных и палачом одновременно. Он застрелил человека, которого считал убийцей. Да, отвратительным серийным убийцей, но в тот момент, когда ответчик решил вытащить свой пистолет и выстрелить в мистера Нормана Черча, для того, чтобы так думать, не было никаких юридических оснований.

Теперь защита будет рассказывать вам о якобы найденных уликах, которые, по мнению полиции, будто бы указывают на связь мистера Черча с этими убийствами. Но вспомните, когда были найдены эти улики? После казни мистера Черча. Откуда они взялись? Их представила сама полиция. Думаю, мы сможем показать, что эти так называемые улики по меньшей мере сомнительны. В лучшем случае они получены незаконным путем. В сущности, вам предстоит решить, действительно ли мистер Черч, женатый человек, имеющий двоих маленьких детей и хорошо оплачиваемую работу в аэрокосмической корпорации, является этим серийным убийцей, так называемым Кукольником, или же полиция сделала его козлом отпущения, чтобы прикрыть грехи одного из своих сотрудников. А именно – жестокую, незаконную и ненужную казнь безоружного человека.

Дальше она подробно рассказала о существующем в управлении кодексе молчания, о длинной истории полицейского произвола, об избиении Родни Кинга и волнениях бедноты. Каким-то образом у нее получалось, что все это – отвратительные цветы растения, выросшего из того зловещего зерна, которое посеяло отвратительное убийство Нормана Черча. Босх слушал ее вполуха. Глаза его были открыты, время от времени он даже встречался взглядом с кем-нибудь из присяжных, но мысли его витали далеко. Это был его собственный метод защиты. Адвокаты, присяжные и судья собирались минимум неделю анализировать то, что он подумал и сделал меньше чем за пять секунд. Чтобы все это выдержать, надо уметь отключаться.

Сейчас перед ним стояло лицо Черча, каким он увидел его в самом конце, в той комнате над гаражом. Тогда они встретились взглядами, и Босх был уверен, что видел перед собой глаза убийцы – такие же тусклые, как камень на шее у Чандлер.

– …но даже если он тянулся за оружием, – говорила Чандлер, – то что это меняет? Какой-то человек только что выбил его дверь – человек с пистолетом. Кто может при таких обстоятельствах винить человека, который, по словам полиции, тянется за оружием? Тот факт, что он пытался достать парик, делает эту ситуацию еще более отвратительной. Это было хладнокровное убийство, с которым наше общество не может примириться.

Босх снова отключился от всех звуков и стал думать о новой жертве, несколько лет пролежавшей в бетоне. Возможно, ее мать, отец, муж или ребенок все это время тревожились о ней, не понимая, куда она исчезла. Впрочем, может быть, никто и не подавал в полицию заявление о пропаже без вести. Вернувшись с места преступления, Босх начал рассказывать о случившемся своему адвокату. Он предложил ему попросить судью Кейеса отложить процесс – до тех пор, пока не прояснится ситуация с новым убийством. Однако Белк не дал ему договорить, заявив, что чем меньше он будет знать, тем лучше. Новая находка, казалось, так его испугала, что Белк решил сделать противоположное тому, что предлагал Босх, а именно – ускорить судебный процесс, не дожидаясь, пока известия о находке и ее возможной связи с Кукольником станут достоянием публики.

В этот момент Чандлер уже завершала свое часовое выступление, только что подробно осветив применяемые в управлении полиции правила ведения огня. Как показалось Босху, присяжные слушали ее уже не так внимательно. На какое-то время перестал слушать даже Белк, который, сидя рядом с Босхом, листал свои собственные записи и повторял в уме текст предстоящего выступления.

Белк был крупным мужчиной (по мнению Босха, у него насчитывалось килограммов тридцать лишнего веса) и обильно потел даже в достаточно прохладном зале судебных заседаний. Во время отбора присяжных Босх часто думал, что такова реакция Белка на тот груз ответственности, который он взвалил на себя, выступая против Чандлер в присутствии судьи Кейеса. Белку ведь вряд ли больше тридцати, считал Босх. Максимум пять лет назад он закончил юридический факультет в каком-то средней руки университете, и вот теперь ему приходится сражаться с великой Чандлер.

Внимание Босха вдруг привлекло употребленное Чандлер слово «правосудие». Босх понимал, что Чандлер употребила его не зря и теперь укрепляет свои позиции, произнося это выражение чуть ли не в каждом предложении. В гражданском судопроизводстве слова «правосудие» и «деньги» тесно взаимосвязаны, поскольку означают одно и то же.

– В отношении Нормана Черча правосудие свершилось очень быстро. Все это заняло лишь несколько секунд – пока детектив Босх пинком открывал дверь, нацеливал свой блестящий «смит-и-вессон» и нажимал на спусковой крючок. Пуля, которой детектив Босх казнил мистера Черча, обладает повышенной убойной силой. Она проделывает в теле отверстие полуторной ширины, вырывая огромные куски тканей и органов. Именно такая пуля и поразила в сердце мистера Черча. В этом и заключалось правосудие.

Босх отметил, что многие из присяжных сейчас смотрят не на Чандлер, а на стол истца. Слегка наклонившись вперед, чтобы не мешала кафедра, он увидел, что Дебора Черч вытирает платком льющиеся по щекам слезы. Это была полная женщина с короткими темными волосами и маленькими голубыми глазами. До того самого утра, когда Босх убил ее мужа, а в доме появились копы с ордером на обыск и репортеры со своими вопросами, она являлась своего рода олицетворением классической домохозяйки, благодушной и недалекой. Но когда Черч наняла Мани Чандлер и стала называть его убийцей, Босх перестал ее жалеть – а ведь он даже считал ее жертвой!

– Леди и джентльмены! Имеющиеся свидетельства неизбежно докажут, что детектив Босх является продуктом своего учреждения, – продолжала Чандлер, – бессердечной, бесцеремонной машиной, творящей правосудие по своему собственному разумению. Неужели вы хотите, чтобы управление полиции и дальше было именно таким? Или вы захотите хоть как-то исправить допущенные ошибки, защитив права семьи убитого мужа и отца?

В заключение мне бы хотелось процитировать вам одного немецкого философа, Фридриха Ницше, слова которого, написанные около ста лет назад, как мне кажется, тесно связаны с тем, что мы делаем сегодня. «Тот, кто борется с чудовищами, – говорил он, – должен позаботиться о том, чтобы самому не превратиться в чудовище. И когда ты заглядываешь в бездну, бездна тоже заглядывает в тебя…»

Леди и джентльмены, именно в этом и состоит суть нашего дела. Не только детектив Гарри Босх заглядывал в пропасть – в ночь убийства Нормана Черча пропасть тоже заглянула ему в душу. Тьма окутала его, и детектив Босх пал. Он стал тем, с кем был призван бороться, – он стал чудовищем. Думаю, представленные вам доказательства не могут не привести вас именно к этому выводу. Благодарю за внимание.

Чандлер села на место и похлопала Дебору Черч по руке успокоительным жестом, означающим что-то вроде «ну-ну, не плачьте!». Босх прекрасно понимал, что этот жест адресован в первую очередь присяжным, а вовсе не вдове как таковой.

Посмотрев на бронзовые стрелки настенных часов, красовавшихся над дверью, судья объявил пятнадцатиминутный перерыв, после которого кафедру должен был занять Белк. В этот момент Босх неожиданно заметил, что с отведенной для публики скамьи на него смотрит одна из дочерей Черча. На вид ей было лет тринадцать. Очевидно, это старшая, Нэнси. Он быстро отвел взгляд и сразу почувствовал себя виноватым. Интересно, заметил ли это кто-либо из присяжных?

Белк заявил, что перед выступлением ему надо побыть одному. Босху, который с утра ничего не ел, хотелось бы отправиться в расположенный на шестом этаже буфет, но туда вполне мог заглянуть кто-нибудь из присяжных или, что еще хуже, членов семьи Черча. Вместо этого он спустился вниз и прошел к стоявшей возле входа урне для мусора. Прислонившись к подножию статуи, он зажег сигарету и только тогда обнаружил, что весь мокрый от пота. Час, в течение которого Чандлер выступала со своей речью, показался ему вечностью, особенно мучительной оттого, что на него словно уставился весь мир. «До конца недели этот костюм не выдержит, – подумал Босх, – надо проверить, в порядке ли другой». Думая о подобных незначительных вещах, он в конце концов немного успокоился.

Он уже вдавил в песок первый окурок и закурил вторую сигарету, когда сделанная из стекла и стали дверь суда неожиданно открылась и из нее показалась Хани Чандлер. Тяжелую дверь она открыла, двигаясь задом наперед, и поэтому сначала не заметила Босха. Оказавшись за дверью, она склонила голову и закурила дорогую сигарету с золотым фильтром. Выпрямившись и выдохнув сигаретный дым, она вдруг увидела Босха и сделала шаг к урне, намереваясь погасить только что зажженную сигарету.

– Все в порядке, – сказал Босх. – По-моему, кроме нас тут только один свидетель.

– Это так, но я не думаю, что нам следует встречаться за пределами здания суда.

Пожав плечами, Босх ничего не сказал. Ход был за ней – при желании она могла уйти. Вместо этого Чандлер сделала еще одну затяжку.

– Вообще-то я всего на секунду. Нужно уже возвращаться.

Кивнув, он окинул взглядом Спринг-стрит. Перед окружным судом стояла очередь из желающих войти внутрь, пройдя через рамку металлоискателя. Опять «люди в лодках». Какой-то бездомный двигался к ним по тротуару, чтобы произвести плановую проверку урны. Не дойдя до здания суда, он, однако, неожиданно повернул обратно и поспешил пройти куда-то в переулок. По пути он лишь однажды неловко обернулся.

– Он меня знает.

Босх вновь перевел взгляд на Чандлер:

– Он вас знает?

– Раньше он был адвокатом, и тогда я его знала: Том, фамилию точно не помню, кажется, Фарадей. Думаю, он не хотел, чтобы я увидела его таким. Но здесь все знают, что с ним случилось. Это ходячее напоминание о том, что может произойти, когда дела пойдут совсем плохо.

– А что произошло?

– Это долгая история. Возможно, вам ее расскажет ваш адвокат. Можно вас кое о чем спросить?

Босх не ответил.

– Почему город не урегулировал это дело без суда? Родни Кинг, волнения – у полиции сейчас не лучшее время, чтобы затевать такой процесс. Не думаю, что Балк[3] – я зову его так, потому что знаю, что он зовет меня Мани, – сумеет его выиграть. А пострадаете вы.

Прежде чем ответить, Босх немного подумал.

– Все это строго между нами, детектив Босх, – предупредила она. – Просто светская беседа.

– Это я велел ему не заключать мирового соглашения. Я сказал ему, что, если он хочет заключить мировую, я найму себе собственного адвоката.

– Вы так уверены в себе? – Она помолчала, сделав затяжку. – Ну что ж, посмотрим.

– Посмотрим.

– Вы же знаете – тут нет ничего личного.

Он знал, что это ложь – самая большая ложь.

– Только не для вас.

– А для вас? Вы застрелили безоружного человека и принимаете как личную обиду то, что его вдова подает на вас в суд?

– Муж вашей клиентки имел привычку вырезать полоску из сумочки своей жертвы, обвязывать вокруг ее шеи удавку, а затем медленно, но верно ее душить, одновременно насилуя. Он предпочитал кожаные полоски. Его, похоже, совсем не беспокоило, с какой именно женщиной он это делает. Главное, чтобы была кожаная полоска.

Она даже не моргнула – хотя именно этого он и ожидал.

– Покойный муж. Покойный муж моей клиентки. Причем единственное, о чем в этом деле можно сказать с уверенностью, единственное, что доказуемо, – что вы его убили.

– Угу, и сделал бы это снова.

– Я знаю, детектив Босх. Именно поэтому вы здесь.

Сурово поджав губы, она со злостью ткнула сигарету в песок и направилась в здание суда. Входную дверь она распахнула с такой легкостью, словно та была сделана из бальсового дерева.

Глава четвертая

Около четырех Босх припарковал свою машину возле голливудского полицейского участка, что находится на Уилкокс. Свое вступительное заявление вместо отведенного ему часа Белк уложил в десять минут, и судья Кейес закончил заседание раньше намеченного. Он заявил, что свидетельские показания нужно заслушивать отдельно от вступительных заявлений, иначе присяжные могут перепутать свидетельские показания и слова адвокатов.

Краткость выступления Белка несколько смутила Босха, но адвокат заверил его, что беспокоиться не о чем. Войдя через заднюю дверь, находящуюся возле тюремных камер, Босх прошел по коридору в помещение детективного бюро. К четырем оно обычно пустело. Так было и сегодня, за исключением того, что за одной из пишущих машинок сидел Эдгар и заполнял какой-то отчет, в котором Босх признал 51-ю форму – «Хронологический отчет о проведении расследования». Оторвавшись от своего занятия, он поднял взгляд на Гарри.

– И где же это ты, Гарри? – спросил Эдгар.

– Да прямо здесь.

– Я вижу, вы сегодня рано закончили. Дай-ка я угадаю – судья вынес присяжным свое напутствие, послав Мани Чандлер в глубокий нокдаун.

– Хотелось бы!

– Ну да, я понимаю.

– Что ты здесь делаешь так поздно?

– И вовсе не поздно, – возразил Эдгар, – результатов идентификации пока нет.

Присев за свой стол, Босх ослабил галстук. В кабинете Паундса темно, так что можно спокойно закурить. Из головы по-прежнему не выходил суд и поведение на нем Мани Чандлер. Многие из ее аргументов явно дошли до присяжных. Воздействуя прежде всего на их эмоции, она, по сути дела, назвала Босха убийцей. В ответ Белк изложил целый трактат, в котором обосновывал право полицейского на применение смертоносного оружия. Хотя реальной опасности и не было, говорил Белк, то есть под подушкой не оказалось никакого пистолета, собственные действия Черча создали опасную обстановку, заставившую Босха действовать соответствующим образом.

В конце своей речи Белк, в противовес чандлеровскому Ницше, процитировал «Искусство войны» Сун Цзы. Распахнув дверь в жилище Черча, сказал Белк, Босх вступил на «землю смерти». В этот момент он должен был сражаться или умереть, стрелять или быть застреленным. Оценивать его действия задним числом было бы несправедливо.

Сейчас, сидя напротив Эдгара, Босх понимал, что это не сработало. Выступление Белка было скучным, тогда как речь Чандлер была интересной и убедительной. С самого начала они проигрывали в счете. Эдгар вдруг замолчал, и Босх внезапно понял, что пропустил его слова мимо ушей.

– Так что насчет отпечатков? – спросил он.

– Ты меня слушаешь? Я только что сказал, что час назад Донован получил отпечатки. Говорит, что они выглядят неплохо. Сегодня вечером он будет с ними работать и, возможно, к полудню получит какие-то результаты. В любом случае о них не забудут – Паундс распорядился, чтобы это дело считалось первоочередным.

– Ну хорошо, дай мне знать, когда что-нибудь выяснится. Думаю, эту неделю я буду то там, то здесь.

– Не беспокойся, Гарри, о результатах я дам тебе знать. Главное, не нервничай. Слушай, а ты в самом деле взял того, кого надо? У тебя нет никаких сомнений?

– До сегодняшнего дня не было.

– Тогда не волнуйся. Кто прав, тот и силен. Мани Чандлер может затрахать и судью, и всех присяжных, но это ничего не изменит.

– Кто силен, тот и прав.

– Что?

– Да нет, ничего.

Любопытно, размышлял Босх над словами Эдгара, как часто копы сводят угрозу со стороны какой-либо женщины, пусть даже специалиста в своем деле, к одному лишь сексуальному вызову. Наверно, большинство копов рассуждает так же, как Эдгар, полагая, будто именно сексуальность дает Чандлер какое-то преимущество. Они просто не способны признать, что она чертовски хорошо справляется со своей работой, тогда как защищающий Босха жирный городской прокурор со своим делом справляется плохо.

Поднявшись с места, Босх направился к канцелярскому шкафу. Открыв один из ящиков, он достал оттуда две голубые папки, которые назывались книгами по убийствам. Они были тяжелые и толстые – сантиметров по восемь толщиной. На корешке одной было написано «БИО», на другой – «ДОК». Это были папки из дела Кукольника.

– Утром кто дает показания? – спросил со своего места Эдгар.

– Точно не знаю – судья не требовал от нее оглашать весь список. Повестками вызвали меня, Ллойда и Ирвинга, а также Амадо, координатора от патологоанатомов, и даже Бреммера. Все они должны явиться в суд, и тогда она скажет, кому давать показания завтра, а кому потом.

– «Таймс» не хочет, чтобы Бреммер давал показания. Они всегда против таких вещей.

– Ну да, но он вызван не как репортер «Таймс». Он же написал книгу об этом деле, и она вызвала его как автора. Судья Кейес уже постановил, что неприкосновенность репортера на него не распространяется. Юристы «Таймс», может, и придут поспорить, но судья уже вынес постановление. Бреммер должен дать показания.

– Как мне кажется, она уже переспала с этим типом. Впрочем, это не важно. Бреммер не сможет тебе навредить. В своей книге он выставил тебя настоящим героем, который всех спас.

– Еще бы!

– Погоди-ка, Гарри! Иди сюда – я хочу тебе кое-что показать.

Подойдя к шкафу, он осторожно снял сверху картонную коробку и поставил ее на стол. По размерам она напоминала картонку для шляп.

– С ней надо поосторожнее. Донован говорит, что эта штука в любой момент может развалиться.

Он снял крышку, и под ней обнаружилась гипсовая маска с изображением женского лица. Лицо было слегка повернуто, так что его правая сторона полностью отпечаталась на гипсовой поверхности, а нижняя часть левой стороны и линия подбородка совершенно отсутствовали. Глаза были закрыты, неправильной формы рот немного приоткрыт, линия волос почти незаметна. Возле правого глаза виднелась значительная припухлость. Все это напоминало классический фриз, который Босх когда-то видел на кладбище или где-то в музее, но красивой эту посмертную маску назвать было нельзя.

– Похоже, этот тип врезал ей в глаз. Смотри, как распухло!

Босх молча кивнул. Смотреть на лицо в коробке было особенно неприятно, даже тяжелее, чем на обычное мертвое тело. Почему, он не знал. Закрыв коробку, Эдгар все так же осторожно поставил ее на шкаф.

– И что же ты собираешься с этим делать?

– Точно не знаю. Если отпечатки ничего не дадут, это будет единственный способ идентификации. В Норидже есть один антрополог, который работает по контракту с коронером – восстанавливает внешность. Обычно он работает со скелетом – вернее, с черепом. Я отвезу это ему – может, он сможет закончить лицо, напялить на него светлый парик или еще что-нибудь в этом роде. Он также может раскрасить гипс, придать ему телесный цвет. Возможно, это ничего не даст, но попробовать стоит.

Когда Эдгар вернулся к пишущей машинке, Босх вновь занялся книгами по убийствам. Он было раскрыл папку с надписью «БИО», но вдруг оторвался от нее и стал наблюдать за Эдгаром. Он сам не знал, нравится ему или нет та напористость, с которой тот вел расследование. Когда-то они были напарниками, и Босх, по сути дела, потратил целый год на то, чтобы обучить Эдгара расследованию убийств. Тем не менее он сомневался, что тот как следует усвоил его науку. Эдгар то и дело исчезал, чтобы взглянуть на недвижимость, или устраивал себе двухчасовой обед. Кажется, он не понимал, что расследование убийств – не просто работа, а призвание. Для тех, кто совершает убийство, это своего рода искусство; точно так же это искусство для тех, кто его расследует. Такую работу не выбирают – она сама выбирает тебя.

Учитывая все это, Босху было трудно допустить, что Эдгар проявляет такое рвение исключительно из благородных побуждений.

– Что ты там рассматриваешь? – спросил Эдгар, не отрывая взгляда от пишущей машинки и не переставая печатать.

– Ничего. Просто немного задумался об этом деле.

– Не беспокойся, Гарри! Все будет в порядке.

Загасив сигарету в пластмассовой чашке с остатками кофе, Босх зажег новую.

– Если Паундс распорядился считать это дело первоочередным – он что, будет платить сверхурочные?

– Именно так, – с улыбкой сказал Эдгар. – Ты видишь перед собой человека, чья голова полностью забита сверхурочной работой.

«Что ж, по крайней мере он этого не скрывает», – подумал Босх. Довольный тем, что его прежние представления об Эдгаре еще раз подтвердились, он вновь вернулся к книге по убийствам. Толстая пачка отчетов разделялась одиннадцатью закладками, на каждой из которых было написано имя одной из жертв Кукольника. Босх начал листать страницы дела, рассматривая фотографии с каждого места преступления и изучая биографические данные каждой жертвы.

Все убитые женщины занимались примерно одним и тем же – это были уличные проститутки, подвизающиеся в качестве «эскорта» высококлассные штучки, стриптизерши, подрабатывающие на стороне порноактрисы. Несомненно, Кукольник неплохо ориентировался на городском дне. Своих жертв он находил с той же легкостью, с какой те соглашались уйти с ним в темноту. Здесь есть какая-то закономерность, вспомнил Босх слова приставленного к группе психолога.

Тем не менее группа, занимавшаяся делом Кукольника, так и не нашла у жертв никакого внешнего сходства. Здесь были блондинки и брюнетки, женщины плотного телосложения и тощие наркоманки; шесть белых, две латиноамериканки, две азиатки и одна черная. В общем, никакой системы. В этом отношении Кукольник был неразборчив; единственное, что объединяло этих женщин, – то, что каждая из них оказалась в отчаянном положении, когда выбора нет и остается только пойти с незнакомцем. Психолог еще сказал, что все эти женщины похожи на раненую рыбу, подающую неслышный для человека сигнал, который в конце концов привлекает внимание акул.

– Она была белой? – спросил он у Эдгара.

Эдгар прекратил печатать.

– Ну да, коронер так и сказал.

– Значит, вскрытие уже произвели? И кто же его делал?

– Да нет, вскрытие будут делать завтра или послезавтра, но Корасон взглянула на тело, когда мы его привезли. Она и предположила, что трупачка была белой. А что?

– Да нет, ничего. Блондинкой?

– Угу, по крайней мере в момент смерти. Крашеная блондинка. Если ты хочешь спросить, Гарри, искал ли я среди пропавших четыре года назад белую крашеную блондинку, то иди ты сам знаешь куда. Хоть мне и заплатят сверхурочные, но под это описание подпадает сотни три или четыре, не меньше. И я вовсе не собираюсь этим заниматься, если завтра мне по отпечаткам могут точно сообщить ее имя. К чему терять время?

– Я понимаю. Я просто хочу…

– Ты просто хочешь получить кое-какие ответы – как и все мы. Но иногда, мой друг, на это нужно какое-то время.

Эдгар снова начал печатать, и Гарри вновь обратился к своей папке. Из головы, однако, не выходило лицо в коробке. Ни имени, ни занятия – об этой женщине ничего не было известно. Тем не менее что-то ему подсказывало, что она каким-то образом укладывается в схему Кукольника. Была в этом лице какая-то суровость, говорившая о том, что жертве оказалось некуда деваться.

– После моего ухода в бетоне еще что-нибудь нашли?

Прекратив печатать, Эдгар громко вздохнул и покачал головой.

– А что ты имеешь в виду – что-нибудь вроде той пачки из-под сигарет?

– Возле остальных Кукольник оставлял их сумочки. Он вырезал из них полоски, чтобы задушить свою жертву, но когда он ее выбрасывал, мы всегда находили неподалеку сумочки и одежду. Единственное, что пропадало, – это косметика. Косметику он всегда уносил с собой.

– На этот раз больше ничего не нашли – по крайней мере в бетоне. Может, эти вещи были спрятаны на складе и потом сгорели, или их украли. О чем ты думаешь, о подражателе?

– Еще бы!

– Угу, я тоже.

Кивнув, Босх извинился перед Эдгаром за то, что помешал, и вновь вернулся к изучению отчетов. Через несколько минут Эдгар вытащил бланк из машинки и подошел к «столу убийств». Там он сунул ее в новую тощую папку и положил в стоящий за его спиной канцелярский шкаф. После этого он приступил к исполнению своего ежедневного ритуала, разговаривая по телефону с женой и одновременно поправляя на столе бумаги и записи. Пришлось вот немного задержаться, говорил он. Слушая его слова, Босх невольно вспомнил Сильвию Мур и их собственные домашние ритуалы.

– Я ухожу, Гарри, – повесив трубку, сказал Эдгар.

Босх кивнул.

– Так чего же ты здесь околачиваешься?

– Сам не знаю. Просто просматриваю эту писанину, чтобы знать, что завтра говорить.

Это была ложь. Чтобы освежить свои воспоминания о Кукольнике, ему вовсе не нужно было просматривать книги по убийствам.

– Надеюсь, ты порвешь Мани Чандлер.

– Скорее она меня. Она знает свое дело.

– Ну, я пошел. Увидимся.

– Эй, послушай, если завтра ты узнаешь имя, звякни мне на пейджер или еще что-нибудь в этом роде.

Когда Эдгар ушел, Босх посмотрел на часы – было ровно пять – и включил телевизор, стоявший на шкафу рядом с той самой коробкой. Дожидаясь своего сюжета, он снял трубку и набрал домашний номер Сильвии:

– Сегодня я отсюда не выберусь.

– А что случилось? Как прошли вступительные заявления?

– Суд здесь ни при чем. Тут объявилось еще одно дело. Сегодня нашли новое тело, и очень похоже, что это работа Кукольника. В участке оставили записку. В сущности, там говорится, что я убил не того, кого нужно. Что настоящий Кукольник все еще на свободе.

– Это может быть правдой?

– Не знаю. До сегодняшнего дня у меня никаких сомнений не было.

– А как же…

– Минуточку, тут сюжет в новостях. По второму каналу.

– Я включу.

Каждый по своему телевизору, они смотрели сюжет, который показывали в раннем выпуске новостей. О Кукольнике не упоминали вообще. Сначала показали съемку с воздуха, затем голос Паундса объявил, что известно пока очень мало, тело было найдено по анонимной записке. Увидев испачканный лоб Паундса, Гарри и Сильвия вместе посмеялись, и Босху сразу как-то полегчало. Когда сюжет закончился, Сильвия вновь стала серьезной.

– Значит, он ничего не сказал прессе.

– Ну, нужно же было во всем удостовериться. Нужно сначала решить, что именно происходит. Был ли это он сам или какой-то подражатель… а может, у него был сообщник, о котором мы ничего не знаем.

– И когда же ты узнаешь, в каком направлении надо идти? Иными словами – когда ему станет известно, не убил ли он невиновного.

– Не знаю, вероятно, завтра. Вскрытие даст возможность кое-что прояснить. Но, только установив личность, можно будет сказать, когда именно она умерла.

– Не волнуйся, Гарри! Я уверена, что это не Кукольник.

– Спасибо, Сильвия.

Ее безоговорочная лояльность – это просто прекрасно, подумал Босх. И тут же почувствовал себя виноватым, поскольку никогда не был полностью откровенным с ней даже в том, что касалось их обоих. Именно он.

– Ты так и не сказал, как прошли сегодня дела в суде и почему ты не можешь сегодня отсюда вырваться.

– Из-за этого нового дела. Оно имеет ко мне отношение… так что мне хотелось бы над ним подумать.

– Ну, думать ты можешь где угодно.

– Ты знаешь, что я хочу сказать.

– Знаю. А как суд?

– Думаю, все идет хорошо. Сегодня были только вступительные заявления, а завтра начнут давать показания. Но это новое дело… Оно может все изменить.

Он пощелкал пультом, но на других каналах сюжет о найденном теле, вероятно, уже прошел.

– Ну, а что говорит твой адвокат?

– Ничего не говорит. Он знать об этом ничего не хочет.

– Что за чушь!

– Он просто хочет побыстрее провести это дело, надеясь, что, если Кукольник или его сообщник все еще гуляет на свободе, до конца процесса это не успеет подтвердиться.

– Но это же неэтично! Даже если улика в пользу истца, разве он не должен представить ее суду?

– Должен – если он о ней знает. Вот поэтому он и не желает о ней знать. Так ему спокойнее.

– А когда ты должен давать показания? Я хочу поприсутствовать. Я могу взять отгул и прийти.

– Не надо. Не беспокойся. Это же чистая формальность. Я не хочу, чтобы ты знала об этом больше, чем сейчас.

– Почему? Это же твоя история.

– Не моя. Это его история.

Сказав, что позвонит завтра, он повесил трубку и долго смотрел на стоявший перед ним телефон. Уже почти год он проводил с Сильвией Мур три-четыре ночи в неделю. И хотя именно Сильвия заговорила о том, чтобы упрочить отношения и даже выставила на продажу собственный дом, Босх никогда сам не касался этого вопроса, боясь разрушить существующее хрупкое равновесие.

А может, сейчас он как раз и разрушает его? Он ведь ее обманул. В некоторой степени он и вправду вовлечен в это дело, но ведь он уже все закончил и теперь собирается домой. Он обманул ее потому, что ему вдруг захотелось побыть одному. Наедине со своими мыслями. Наедине с Кукольником.

Он просмотрел вторую папку – до самого конца, где находились прозрачные пластиковые пакетики для хранения документальных доказательств. В них находились копии предыдущих писем Кукольника. Всего их было три. Убийца начал присылать их после того, как в прессе началась буря и он был окрещен «Кукольником». Одно из них Босх получил перед одиннадцатым, последним, убийством. Два других пришли к Бреммеру из «Таймс» после седьмого и одиннадцатого. Сейчас Гарри изучал фотокопию адресованного ему конверта с написанными на нем заглавными буквами. Затем он перевел взгляд на сложенный листок с поэмой. Она тоже была написана такими же печатными буквами со странным наклоном. Босх прочитал слова, которые уже и без того знал наизусть:

Предупреждаю: сегодня я выйду перекусить.

Мне пора мой голод, мою страсть утолить.

Новая куколка в моей коллекции – очень неплохо!

В нее изольюсь я с ее последним вдохом.

Извиваясь на шпиле моем, прекрасная юная леди

Маму и папу зовет, а может быть, просто бредит.

А когда затянется туго кожи полоска,

Ее последним выдохом будет: «Босххх!»

Закрыв папки, Босх положил их к себе в портфель, затем выключил телевизор и направился к автостоянке. Выходя наружу, он придержал дверь перед двумя копами, тащившими за собой скованного пьяницу. Пьяница попытался лягнуть его ногой, но Гарри спокойно отступил в сторону.

Направив «каприс» к северу, он по Аутпост-роуд проехал к Малхолланду, затем свернул к Вудро-Вильсон-драйв. Въехав на автостоянку, он долго сидел, не снимая рук с руля. Он думал о письмах и о тех подписях, которые Кукольник оставлял на теле каждой из жертв, – маленьком крестике, нарисованном на пальце ноги. После того как Черч умер, они поняли, что это означает. Крестик – это и есть шпиль. Шпиль Церкви.[4]

Глава пятая

На следующее утро Босх сидел на заднем крыльце своего дома и смотрел, как над ущельем Кауэнга-пасс восходит солнце. Разогнав утренний туман, оно озарило своими лучами заросший полевыми цветами склон холма, выгоревшего позапрошлой зимой. Глядя на окружающий мир, Босх курил и пил кофе до тех пор, пока шум транспорта, проезжающего по шоссе, не слился в один сплошной гул.

Поверх белой рубашки со стоячим воротником он надел синий костюм. Повязывая перед зеркалом красно-коричневый галстук, испещренный рисунком в виде золотых гладиаторских шлемов, Босх размышлял о том, какое впечатление он производит на присяжных. Днем раньше он заметил, что все они поспешно отводят от него глаза. Что бы это значило? Ему хотелось спросить об этом Белка, но Белк ему не нравился, и Босх понимал, что будет неудобно спрашивать его мнение о чем бы то ни было.

Продев галстук в старый узел, он закрепил его серебряным зажимом с надписью «187» – номер статьи «за убийство» в уголовном кодексе Калифорнии. Пластмассовой расческой он пригладил еще влажные после душа волосы, каштановые с проседью, затем расчесал усы. Закапав в глаза капли, Босх наклонился к зеркалу, чтобы как следует на себя посмотреть. Глаза были красными от недосыпания, радужные оболочки – темными, как лед на асфальте. «Почему же они отводят взгляды?» – опять подумал он. И вспомнил, как Чандлер о нем вчера отозвалась. Теперь он знал почему.

Держа в руке кейс, Босх двинулся к двери, но прежде чем он успел до нее дойти, та неожиданно открылась. Вытащив ключ из замка, в комнату вошла Сильвия.

– Привет! – увидев его, сказала она. – Я как раз надеялась тебя поймать.

И улыбнулась. На ней были брюки цвета хаки и розовая рубашка со стоячим воротником. Босх знал, что по вторникам и четвергам она не носит платьев, так как на эти дни выпадает ее очередь дежурить на школьном дворе. Иногда ей приходится гоняться за учащимися, иногда – разнимать драки. Лучи солнца придавали ее светлым волосам золотистый оттенок.

– На чем поймать?

Все еще улыбаясь, она подошла поближе, и они поцеловались.

– Я понимаю, что ты из-за меня опаздываешь. Я тоже сейчас опаздываю, но мне просто захотелось пожелать тебе удачи. Хотя ты в ней и не нуждаешься.

Он обнял ее и вдохнул запах ее волос. Они встречались уже почти год, но иногда Босх все еще боялся, что она вдруг повернется и уйдет, объявив, что их отношения были ошибкой. Возможно, он все еще заменял ей потерянного мужа – такого же копа, как и сам Гарри, детектива из подразделения по борьбе с наркотиками, чье загадочное самоубийство Босху некогда пришлось расследовать.

Их отношения были абсолютно комфортными для обоих, но в последние недели Босх ощущал в них какую-то инерцию. Сильвия тоже это чувствовала и даже как-то раз попыталась об этом заговорить. По ее словам, проблема заключалась в том, что он не может полностью расслабиться, и Босх знал, что это правда. До сих пор он жил один, но не в одиночестве. У него есть свои тайны, многие из которых запрятаны слишком глубоко, чтобы ими можно было с ней поделиться. По крайней мере сейчас.

– Спасибо, что заглянула, – отстранившись, сказал он и посмотрел ей в лицо, желая убедиться, что оно все еще сияет. На переднем зубе виднелось пятнышко от губной помады. – Ты там поосторожнее – у себя в школе.

– Ладно. – Она вдруг нахмурилась. – Я помню, что ты говорил, но я все равно хочу побыть на процессе – хотя бы один день. Я хочу быть там с тобой, Гарри.

– Чтобы там быть, тебе совсем не обязательно там быть. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Она кивнула, но он знал, что его ответ ее не удовлетворил. Оставив эту тему, они немного поболтали насчет сегодняшнего ужина. Босх пообещал, что приедет к ней в Букет-каньон. Снова поцеловавшись, они вышли из дома и направились в разные стороны – он в суд, она в школу; и там, и здесь было небезопасно.

По утрам, перед началом судебного заседания, в зале устанавливается напряженная тишина – все ждут появления судьи. На сей раз даже в десять минут десятого судья все еще не появлялся, что было довольно необычно, поскольку за неделю отбора присяжных он зарекомендовал себя как человек чрезвычайно пунктуальный. Оглядевшись по сторонам, Босх заметил нескольких репортеров – пожалуй, сегодня их было побольше, чем вчера. Любопытно: ведь вступительные речи уже закончились.

– Кейес, вероятно, читает статью в «Таймс», – наклонившись к Босху, прошептал Белк. – Вы сами-то ее видели?

Из-за Сильвии у Босха не было времени прочитать газету – она так и осталась лежать под дверью.

– А что там говорится?

Прежде чем Белк успел ответить, обшитая деревянными панелями дверь отворилась, вышел судья.

– Задержите пока присяжных, мисс Ривера, – сказал он секретарю. Опустившись в мягкое кресло, судья обвел взглядом аудиторию и сказал: – Ну что, адвокаты, – есть у вас какие-либо темы для обсуждения до того, как мы введем присяжных? Миз Чандлер?

– Да, ваша честь, – подойдя к кафедре, сказала Чандлер. Сегодня она была в сером костюме. С тех пор как начался отбор присяжных, она попеременно надевала один из трех своих костюмов. Как говорил Белк, это делается для того, чтобы присяжные не считали ее богатой. По его словам, обилие нарядов у женщины-адвоката не вызывает симпатии женщин-присяжных. – Ваша честь, истец просит наказать детектива Босха и мистера Белка.

Она подняла вверх сложенный раздел «Таймс». Так же, как и вчера, статья занимала нижний правый угол газетной полосы. Заголовок гласил: «БЛОНДИНКА В БЕТОНЕ СВЯЗАНА С КУКОЛЬНИКОМ». Белк встал на ноги, но ничего не сказал, соблюдая введенный судьей строгий запрет прерывать соперника.

– За что именно, миз Чандлер? – спросил судья.

– Ваша честь, вчерашнее обнаружение этого тела имеет для данного дела огромное значение. Как представитель судебной власти, мистер Белк должен был довести до нас эту информацию. Согласно пункту номер одиннадцать, адвокат ответчика обязан…

– Ваша честь, – прервал ее Белк, – о таком развитии ситуации я узнал лишь вчера вечером и намеревался поднять этот вопрос сегодня утром. Она же…

– Подождите, мистер Белк! В этом зале все выступают по одному – кажется, вам нужно каждый день об этом напоминать. Миз Чандлер, я читал ту статью, на которую вы ссылаетесь, и хотя детектив Босх действительно упоминается в связи с этим делом, на него никто не ссылается. А мистер Белк довольно резко указал сейчас на то, что сам он ничего не знал до окончания вчерашнего заседания. По правде говоря, я не вижу здесь оснований для каких-либо санкций. Разве что у вас в рукаве есть козырная карта, о которой мы еще не знаем.

Такая карта у нее была.

– Ваша честь, детектив Босх прекрасно знал о таком развитии событий – пусть даже никто на него не ссылается. Во время обеденного перерыва он побывал на месте преступления.

– Ваша честь! – робко позвал Белк.

Судья Кейес повернулся, но посмотрел не на Белка, а на Босха.

– Это правда, детектив Босх – то, что она говорит?

Босх коротко посмотрел на Белка, затем поднял взгляд на судью. «Черт бы побрал этого Белка, – подумал он. – Из-за его вранья теперь придется отдуваться».

– Я был там, ваша честь. Но когда после перерыва я снова вернулся сюда, у меня не было времени сообщить о находке мистеру Белку. Я рассказал ему о ней только после заседания. Сегодня утром я еще не видел газеты и не знаю, что там говорится, но в отношении тела ничего еще не ясно – виноват здесь Кукольник или кто-то другой. Тело даже не идентифицировано.

– Ваша честь, – сказала Чандлер, – детектив Босх, кажется, забыл, что во время вечернего заседания у нас был пятнадцатиминутный перерыв. Мне кажется, у него было достаточно времени, чтобы снабдить своего адвоката столь важной информацией.

Судья посмотрел на Босха:

– Я пытался ему рассказать, но мистер Белк сказал, что ему нужно готовиться к вступительной речи.

Несколько секунд судья молча смотрел на Босха, и тот был уверен, что судья обо всем догадывается. Сейчас он, кажется, вырабатывал какое-то определенное решение.

– Ну, миз Чандлер, – наконец сказал он, – я вовсе не вижу здесь того заговора, какой видите вы. Я не буду применять никаких санкций, но хочу предупредить все стороны: в этом зале сокрытие доказательств является наиболее тяжким из всех преступлений. Если вы это сделаете и я вас поймаю, вы пожалеете о том, что занялись юриспруденцией. А теперь давайте поговорим об этой новой ситуации.

– Ваша честь, – быстро сказал Белк и пошел к кафедре. – В свете этой находки я прошу отсрочки для тщательного исследования возникшей ситуации с тем, чтобы можно было точно определить, что это значит для данного дела.

Он все же просит, подумал Босх, понимая, что отсрочку сейчас получить невозможно.

– Гм! – сказал судья Кейес. – А вы что думаете об этом, миз Чандлер?

– Никаких отсрочек, ваша честь. Эта семья четыре года ждала этого процесса. Думаю, любая отсрочка только увековечит совершенное преступление. Кроме того, кто, по мнению мистера Белка, будет расследовать это дело – детектив Босх?

– Уверен, что адвокат защиты будет удовлетворена тем, что расследованием занимается ПУЛА, – сказал судья.

– Но я совсем этим не удовлетворена!

– Я знаю, что вы не удовлетворены, миз Чандлер, но это уже ваша проблема. Вы сами вчера говорили, что в этом городе подавляющее большинство полицейских составляют хорошие, компетентные люди. Вы что же, противоречите сами себе? Просьбу об отсрочке я намерен отклонить. Если мы начали процесс, то уже не остановимся. Полиция может и должна расследовать этот вопрос и держать суд в курсе дела, но сам я останавливаться не собираюсь. Это дело будет продолжаться, пока не возникнет необходимость снова поднять данную тему. Что-нибудь еще? Я заставляю присяжных ждать.

– А как насчет той статьи в газете? – спросил Белк.

– А что с ней такое?

– Ваша честь, я хотел бы, чтобы присяжных опросили на предмет того, читали ли они эту статью. Кроме того, их нужно вновь предупредить не читать сегодня вечером газеты и не смотреть новости по телевидению. Все каналы, вероятно, будут рассказывать о статье в «Таймс».

– Вчера я проинструктировал присяжных, чтобы они не читали газеты и не смотрели новости, но я все равно собираюсь опросить их относительно этой конкретной статьи. Давайте посмотрим, что они скажут, и тогда, в зависимости от того, что мы услышим, можно будет снова их отсеять – в случае, если вы захотите поговорить о неправильном судебном разбирательстве.

– Мне вовсе не нужно неправильное судебное разбирательство, – сказала Чандлер. – Этого как раз хочет защита. Тогда дело затянется еще на два месяца. Эта семья уже и так четыре года ждала справедливости. Они…

– Ну давайте все же посмотрим, что скажут присяжные. Извините, что прерываю, миз Чандлер.

– Ваша честь, можно мне сказать насчет санкций? – спросил Белк.

– В этом нет необходимости, мистер Белк. Я отклонил ее ходатайство насчет санкций. О чем тут еще говорить?

– Я знаю, ваша честь. Я хотел бы попросить о применении санкций к мисс Чандлер. Она опорочила меня, обвинив в сокрытии доказательств, и я…

– Сядьте, мистер Белк. Хочу еще раз предупредить вас обоих, чтобы вы прекратили эту ненужную перепалку – со мной это ни к чему хорошему не приведет. Так что никаких санкций. В последний раз спрашиваю – есть у вас что-нибудь еще?

– Да, ваша честь, – сказала Чандлер.

У нее была еще одна карта. Вытащив из-под блокнота какой-то документ, она подошла к секретарю, и та передала его судье. Чандлер вернулась за кафедру.

– Ваша честь, я приготовила повестку для управления полиции и хотела бы, чтобы это было отмечено в протоколе. Я прошу, чтобы копия записки, о которой говорится в статье «Таймс», – записки, написанной Кукольником и полученной вчера, – была передана мне как вновь обнаруженное доказательство.

Белк вскочил на ноги.

– Подождите, мистер Белк! – предостерег его судья. – Дайте ей договорить.

– Ваша честь, это доказательство по данному делу. Его нужно немедленно приобщить.

Судья Кейес кивнул Белку, и помощник городского прокурора неуклюже двинулся к кафедре. Чандлер пришлось посторониться, чтобы дать ему дорогу.

– Ваша честь, эта записка ни в коей мере не является доказательством по данному делу. Автор ее неизвестен. Кроме того, это улика по делу об убийстве, никак не связанному с данными слушаниями. К тому же не в практике ПУЛА демонстрировать свои улики в открытом суде, пока подозреваемый все еще на свободе. Я прошу отклонить это ходатайство.

Стиснув руки, судья Кейес немного подумал.

– Вот что я вам скажу, мистер Белк. Вы получите копию записки и принесете ее сюда. Я взгляну на нее и тогда решу, стоит ли ее приобщать как доказательство по данному делу. На этом все. Миз Ривера, вводите, пожалуйста, присяжных, а то мы так все утро потеряем.

Когда присяжные снова оказались на своей скамье и все уселись, судья Кейес спросил, смотрел ли кто-нибудь новости, связанные с данным делом. Никто из присяжных на это не отреагировал. Босх знал, что если кто-то и видел этот сюжет, то все равно ни в чем не признается. Такое признание равносильно немедленному выводу из состава присяжных и возвращению в зал ожидания, где каждая минута кажется часом.

– Прекрасно, – сказал судья. – Вызывайте вашего первого свидетеля, миз Чандлер.

Терри Ллойд занял место для дачи свидетельских показаний с таким видом, будто оно ему столь же привычно, как кресло перед телевизором, в котором он привык выпивать по вечерам. Он даже без всякой помощи секретаря отрегулировал стоящий перед ним микрофон. У Ллойда был нос пьяницы и необычно темные для мужчины его возраста – то есть примерно шестидесяти лет – русые волосы. Причина такого странного явления была ясна всем, кроме, вероятно, самого Ллойда, – он носил парик. Чандлер задала ему несколько предварительных вопросов, из ответов на которые следовало, что Ллойд служит лейтенантом в элитном отделе ограблений и убийств лос-анджелесского управления полиции.

– Являлись ли вы в последние четыре с половиной года руководителем специальной группы детективов по розыску серийного убийцы?

– Да, являлся.

– Можете ли вы рассказать присяжным, как она возникла и как функционировала?

– Группа была создана после того, как было установлено, что один и тот же убийца совершил пять убийств. В управлении нас неофициально называли «группой по вестсайдскому душителю». После того, как об этом прослышала пресса, убийцу стали называть Кукольником – потому что он раскрашивал лица своих жертв их собственной косметикой. В этой группе у меня было восемнадцать детективов. Мы разделили их на две бригады, А и Б. Бригада А работала днем, бригада Б – ночью.

Мы расследовали вновь происшедшие убийства и реагировали на сигналы. Когда эта информация попала в прессу, мы получали, пожалуй, сотню звонков в неделю – люди сообщали, что тот или иной парень и есть Кукольник. Нам приходилось все это проверять.

– Независимо от того, как она называлась, эта спецгруппа все же не достигла успеха, не так ли?

– Нет, мэм, вы ошибаетесь. Мы достигли успеха и взяли убийцу.

– И кто же это был?

– Убийцей был Норман Черч.

– Был ли он идентифицирован в этом качестве до или после того, как был убит?

– После. Он подходил по всем параметрам.

– И это было выгодно управлению?

– Не понимаю.

– Управлению было выгодно, чтобы вы смогли связать его с этими убийствами. В противном случае вы бы…

– Задавайте вопросы, миз Чандлер, – прервал ее судья.

– Извините, ваша честь. Лейтенант Ллойд, человек, который, как вы утверждаете, был убийцей, то есть Норман Черч, сам был убит только тогда, когда (уже после создания группы) произошло еще шесть убийств. Это так?

– Так.

– Что позволило ему задушить еще шесть женщин. Как же ваше управление может считать это успехом?

– Мы ничего ему не позволяли. Мы делали все, что могли, чтобы выследить этого преступника. И в конце концов выследили. По моему мнению, это как раз является успехом. Большим успехом.

– По вашему мнению. Скажите, лейтенант Ллойд, всплывало ли имя Нормана Черча до того момента, когда он, безоружный, был застрелен детективом Босхом? Хоть раз оно упоминалось?

– Нет, не упоминалось. Но мы связали…

– Будьте добры, отвечайте только на вопросы, которые я задаю, лейтенант.

И Чандлер углубилась в свой желтый блокнот.[5] Босх заметил, что Белк попеременно делает пометки в одном блокноте и записывает вопросы в другом.

– Ну хорошо, лейтенант, – сказала Чандлер, – ваша спецгруппа поймала предполагаемого преступника – как вы его называете – только после того, как он убил еще шестерых. Будет ли справедливо сказать, что на вас и ваших детективов оказывалось сильное давление, чтобы поймать его и закрыть это дело?

– Да, давление оказывалось.

– С чьей стороны? Кто давил на вас, лейтенант Ллойд?

– Ну, на нас давили газеты, телевидение. На меня еще давило управление.

– И как это происходило? Я имею в виду управление. Вы совещались со своими начальниками?

– У нас ежедневно проходили совещания с капитаном отдела ограблений и убийств и еженедельно – по понедельникам – с шефом полиции.

– И что они говорили вам насчет этого дела?

– Говорили, что надо поскорее решить эту проблему. Ведь люди умирали. Мне не надо было об этом напоминать, но они все равно напоминали.

– И вы передавали все это детективам из спецгруппы?

– Конечно. Но им тоже не надо было этого говорить. Эти ребята смотрели на тела убитых всякий раз, когда их находили. Было очень тяжело, и они очень хотели взять этого парня. Так что им не нужно было читать об этом в газетах или выслушивать нотации от шефа или даже от меня.

Ллойд, кажется, собирался развивать свою любимую тему насчет копа – одинокого охотника. Босх видел, что он, сам того не понимая, предоставляет Чандлер возможность загнать себя в ловушку. В конце процесса она будет доказывать, что Босх и прочие копы находились под таким сильным давлением, что Босх убил Черча, а потом они сфабриковали его связь с убийствами. Теория козла отпущения. Сейчас Гарри очень хотелось крикнуть Ллойду, чтобы тот заткнулся.

– Значит, все в группе знали, что от них требуют найти какого-нибудь убийцу?

– Не какого-нибудь, а конкретного. Да, давление было, но такова уж наша работа.

– А какую роль играл в группе детектив Босх?

– Он был у меня старшим в бригаде Б. Он работал в ночную смену. Он был детективом третьего класса, так что командовал за меня во время моего отсутствия, а такое бывало частенько. В принципе я был вольным стрелком, но обычно работал в дневную смену, в бригаде А.

– Вы не помните, говорили ли вы детективу Босху: «Нам надо взять этого парня», или что-нибудь в этом роде?

– Специально не говорил. Хотя такого рода слова я говорил на совещаниях группы, и он там присутствовал. Но ведь это же и было нашей целью, и ничего плохого я здесь не вижу. Мы должны были взять этого парня. Будет похожая ситуация – я скажу это снова.

Босху показалось, что Ллойд старается ему отплатить за то, что он испортил ему представление и закрыл дело без него. Похоже, его слова объяснялись не столько врожденной глупостью, сколько откровенной злобой.

– Он гадит мне за то, что это не он застрелил Черча, – наклонившись к Белку, прошептал Босх.

В ответ Белк приложил палец к губам, подавая Гарри знак помолчать, и снова начал писать.

– Вы когда-нибудь слышали об отделе поведенческой науки ФБР? – спросила Чандлер.

– Да, слышал.

– И чем они занимаются?

– Среди прочих вещей они изучают серийных убийц. Составляют психологические портреты, психологические портреты жертв, дают советы и так далее.

– У вас было одиннадцать убийств. И какой же совет вам дал отдел поведенческой науки?

– Никакого.

– А почему? Они что, не смогли ничего ответить?

– Нет, мы к ним не обращались.

– Ах вот как! И почему же вы к ним не обращались?

– Ну, видите ли, мэм, мы полагали, что сами с этим справимся. Мы сами разработали эти портреты и не считали, что ФБР может нам особенно помочь. Нам помогал судебный психолог, доктор Локке из Университета Южной Калифорнии, он раньше был консультантом ФБР по сексуальным преступлениям. Мы воспользовались его опытом, и еще ему помогал штатный психиатр управления. Мы считали, что в этом плане у нас все в порядке.

– А ФБР предлагало вам свою помощь?

Ллойд заколебался. Кажется, он наконец понял, куда она клонит.

– Ну, гм, да, кто-то звонил оттуда, когда дело получило широкий резонанс в прессе. Они хотели принять участие. Я сказал, что у нас все хорошо и помощь не нужна.

– А сейчас вы сожалеете об этом решении?

– Нет. Я не думаю, чтобы ФБР сработало лучше нас. Обычно они участвуют в тех делах, которые ведут небольшие управления, или в делах, которые вызвали громкий отклик прессы.

– А вы не думали о том, насколько это правильно и справедливо?

– Что?

– Я имею в виду такой вот узковедомственный подход – так, кажется, это называется. Вы ведь не хотели, чтобы ФБР пришло и захватило бразды правления, верно?

– Да нет же! Как я уже сказал, мы и без них прекрасно справлялись.

– Верно ли, что ПУЛА и ФБР издавна относятся друг к другу с завистью и подозрением, в результате чего эти два ведомства редко общаются или работают вместе?

– Нет, я в это не верю.

Верит он в это или нет, не имело особого значения. Босх понимал, что в глазах присяжных Чандлер сейчас набрала очки. Единственное, что имело значение, – верят ли в это они.

– Значит, ваша спецгруппа составила портрет подозреваемого, это верно?

– Да. По-моему, я об этом уже упоминал.

Тогда Чандлер спросила у судьи Кейеса, может ли она ознакомить свидетеля с документом, который со стороны истца является вещественным доказательством номер 1А. Она отдала бумагу секретарю, которая подала ее Ллойду.

– Что это, лейтенант?

– Это фоторобот и психологический портрет подозреваемого, который мы составили, кажется, после седьмого убийства.

– А каким же образом вы составили этот фоторобот?

– Между седьмой и восьмой жертвами был случай, когда намеченная жертва сумела спастись. Она убежала от этого человека и вызвала полицию. Работая с этой пострадавшей, мы и составили его примерный портрет.

– Хорошо. Вы знакомы с внешностью Нормана Черча?

– Не очень хорошо. Я видел его только после смерти.

Чандлер снова спросила разрешения у судьи и передала Ллойду доказательство номер 2А – несколько фотографий Нормана Черча, скрепленных вместе на одном куске картона. Свидетелю она предоставила несколько секунд для того, чтобы он с ними ознакомился.

– Вы наблюдаете какое-нибудь сходство между примерным портретом и фотографиями мистера Черча?

– Как известно, убийца умел изменять свой облик, а наша свидетельница – жертва, которая убежала, – была наркоманкой. Она порноактриса. Она ненадежна как свидетель.

– Ваша честь, можете ли вы дать распоряжение свидетелю, чтобы он отвечал на заданные ему вопросы?

Судья так и поступил.

– Нет, – сказал Ллойд, склонив голову после внушения. – Сходства здесь нет.

– Хорошо, – сказала Чандлер, – вернемся тогда к психологическому портрету, который у вас есть. Откуда он взялся?

– В основном его разрабатывали доктор Локке из Университета Южной Калифорнии и доктор Шейфер, штатный психиатр. Думаю, перед тем, как его составить, они консультировались с кем-то еще.

– Вы можете прочитать вот этот первый параграф?

– Да. Здесь сказано: «Предположительно данный субъект является белым мужчиной в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет, с минимальным специальным образованием. Он физически силен, хотя его телосложение может не быть крупным. Он живет один, в отдалении от семьи и друзей. К женщинам относится с глубокой ненавистью, что наводит на мысль о жестокой матери или женщине-опекуне. Раскрашивание лица жертвы косметикой является попыткой создать из женщины тот образ, который ему нравится, который улыбается ему. Не представляя больше угрозы, она превращается в куклу». Вы хотите, чтобы я прочитал раздел, где перечислены повторяющиеся особенности каждого убийства?

– Нет, в этом нет необходимости. Вы ведь участвовали в расследовании после того, как Босх убил мистера Черча?

– Участвовал.

– Перечислите присяжным все те особенности психологического портрета подозреваемого, которые, как выяснила ваша спецгруппа, совпали с данными мистера Черча.

Ллойд долго смотрел на лист бумаги, который держал в руках, и ничего не говорил.

– Я помогу вам начать, лейтенант, – сказала Чандлер. – Он белый мужчина, правильно?

– Да.

– Что еще совпадает? Он жил один?

– Нет.

– На самом деле у него были жена и двое дочерей, верно?

– Да.

– Его возраст был от двадцати пяти до тридцати пяти лет?

– Нет.

– На самом деле ему было тридцать девять, это так?

– Так.

– У него было минимальное образование?

– Нет.

– На самом деле он был магистром в области машиностроения, не так ли?

– Тогда что он делал в той комнате? – резко сказал Ллойд. – Откуда там взялась косметика, принадлежавшая жертвам? Почему…

– Отвечайте на вопрос, который вам задали, лейтенант! – прервал его судья Кейес. – Не надо задавать вопросы. Здесь это не входит в ваши обязанности.

– Простите, ваша честь, – сказал Ллойд. – Да, у него было звание магистра – точно не знаю, в какой области.

– Вы только что упомянули о косметике, – сказала Чандлер. – Что вы имеете в виду?

– В квартире над гаражом, где был убит Черч, в ванной была найдена косметика, принадлежавшая девяти жертвам. Это напрямую связало его с этими случаями. Девять из одиннадцати – это убедительно.

– А кто нашел там косметику?

– Гарри Босх.

– Когда пришел туда один и убил его.

– Это вопрос?

– Нет, лейтенант. Это я снимаю.

Чандлер сделала паузу, давая присяжным возможность немного обдумать ее слова – пока она просматривает свои записи.

– Лейтенант Ллойд, расскажите нам о той ночи. Что тогда произошло?

Ллойд снова рассказал эту историю так, как она уже описывалась десятки раз – по телевидению, в газетах, в книге Бреммера. Была полночь; бригада Б заканчивала свою смену, когда раздался звонок по «горячей линии», и Босх ответил на последний в это дежурство звонок. Уличная проститутка по имени Дикси Маккуин заявила, что только что убежала от Кукольника. К тому времени Босх остался один, так как остальные сотрудники бригады Б уже ушли домой. Полагая, что это очередной ложный сигнал, он все же подобрал женщину в Голливуде и в соответствии с ее указаниями поехал в Сильверлейк. На Гиперионе она сумела убедить Босха, что действительно сбежала от Кукольника, и указала на освещенные окна квартиры над гаражом. Босх поднялся туда один. Через несколько мгновений Норман Черч был уже мертв.

– Он открыл дверь пинком? – спросила Чандлер.

– Да. Было предположение, что он, может быть, ушел и привел кого-то другого вместо той проститутки.

– Он крикнул «полиция!»?

– Да.

– Откуда вам это известно?

– Он так сказал.

– А свидетели это слышали?

– Нет.

– А проститутка, мисс Маккуин?

– Нет. На случай каких-либо осложнений Босх оставил ее в машине, припаркованной на улице.

– Следовательно, то, что вы говорите, основано лишь на утверждениях детектива Босха: что он опасался новых жертв, что он назвал себя и что мистер Черч сделал угрожающее движение в сторону подушки.

– Да, – с неохотой сказал Ллойд.

– Я заметила, лейтенант Ллойд, что вы и сами носите парик.

С задних скамей послышался приглушенный смех. Обернувшись, Босх увидел, что число присутствующих журналистов неуклонно растет. Теперь там уже сидел и Бреммер.

– Да, – сказал Ллойд. Его лицо покраснело и стало по цвету точно таким же, как и нос.

– Вы когда-нибудь кладете парик под подушку? Для него это обычное место?

– Нет.

– У меня все, ваша честь.

Судья Кейес посмотрел на настенные часы, потом на Белка:

– Так что вы думаете, мистер Белк? Сделаем обеденный перерыв сейчас, чтобы вас не прерывать?

– У меня только один вопрос.

– О, тогда, конечно, задавайте его.

Прихватив с собой блокнот, Белк подошел к кафедре и нагнулся к микрофону.

– Лейтенант Ллойд, исходя из всех ваших знаний по этому делу, есть ли у вас хоть малейшие сомнения в том, что Норман Черч и был Кукольником?

– Ни малейших. Ни малейших!

Когда присяжные вышли из зала, Босх наклонился к Белку и яростно прошептал ему на ухо:

– Что такое? Она порвала его на куски, а вы задали только один вопрос! А как насчет всего остального, что связывает Черча с этим делом?

Предупреждающе подняв руку, Белк спокойно ответил:

– Потому что вы еще будете свидетельствовать обо всем этом, Гарри. Дело-то именно в вас. С вами мы или выиграем, или проиграем.

Глава шестая

Во время экономического спада «Код семь»[6] закрыл свою столовую, а на освободившемся месте кто-то разместил салат-бар и пиццерию, где питались служащие муниципального центра. Закусочная от «Семерки» все еще была открыта, но идти туда Босху не хотелось. Поэтому во время обеденного перерыва он вывел машину с автостоянки возле Паркер-центра и поехал в швейный квартал, чтобы поесть в заведении под названием «У Горького». В этом русском ресторане весь день подавали завтрак, так что он заказал особую яичницу с беконом и помидорами и понес ее к столику, на котором кто-то уже оставил номер «Таймс».

Статья о блондинке в бетоне принадлежала перу Бреммера. Наряду с цитатами из вступительных заявлений на суде здесь говорилось о том, где было найдено тело, и о его возможной связи с судебным процессом. В статье также сообщалось, что, по данным полицейских источников, детектив Гарри Босх получил анонимную записку, автор которой утверждал, что он и есть настоящий Кукольник.

В голливудском отделении явно произошла утечка информации, но Босх понимал, что обнаружить ее совершенно невозможно. Записка была найдена в дежурной части, так что о ней знали слишком многие полицейские в форме, каждый из которых мог шепнуть о ней Бреммеру. В конце концов, с Бреммером стоило дружить. В прошлом Босх и сам давал Бреммеру информацию, и в ряде случаев Бреммер оказывался весьма полезен.

Цитируя безымянные источники, статья утверждала, что полиция пока не пришла к выводу, является ли записка подлинной и действительно ли нахождение тела связано с делом Кукольника, которое завершилось четыре года назад.

Единственное, что еще было интересно Босху, – это короткий рассказ о бильярдной «У Бинга». Здание сгорело на вторую ночь волнений, арестован за это никто не был. Расследовавшие дело специалисты по поджогам пришли к выводу, что перегородки между помещениями не являлись несущими стенами, а это значило, что все попытки остановить пламя были равнозначны попыткам удержать воду в чашке, сделанной из туалетной бумаги. От момента поджога до полного возгорания прошло всего восемнадцать минут. Большинство помещений арендовали киношники, так что во время этих событий была украдена или сгорела в огне часть ценного реквизита. Само здание выгорело полностью. Следователи установили, что пожар начался с бильярдного зала, где загорелся стол для бильярда.

Отложив газету, Босх принялся размышлять о показаниях Ллойда. Он помнил слова Белка о том, что в этом деле все зависит от него самого. Чандлер тоже должна это понимать. Она будет его подкарауливать, готовая сделать так, что эпизод с Ллойдом покажется ему детской забавой. Босх вынужден был признаться самому себе, что уважает ее за мастерство и жесткость. Эта мысль заставила его кое о чем вспомнить. Поднявшись на ноги, он направился к висевшему перед входом телефону-автомату. Застав Эдгара в столе убийств, Босх был несколько удивлен.

– Есть какие-нибудь успехи в идентификации? – спросил Босх.

– Нет, парень, отпечатки нигде не проходят. Нет вообще никаких совпадений. Она ни разу не привлекалась. Мы все еще пытаемся пробить ее по другим источникам, вроде лицензий на развлечения для взрослых.

– Черт!

– Ну, мы тут предприняли кое-что еще. Помнишь того профессора из Калифорнийского университета, о котором я тебе говорил? Ну так вот, он пробыл тут все утро со своим студентом, разрисовывая гипсовое лицо. В три часа я пригласил сюда прессу, чтобы все это показать. Рохас пошел покупать светлый парик, который мы и напялим на голову. Если это привлечет внимание ТВ, мы сможем получить идентификацию.

– Кажется, неплохой план.

– Угу. Как там суд? В «Таймс» сегодня скандал. У этого Бреммера оказались свои источники.

– В суде все прекрасно. Я тут у тебя хотел кое-что спросить. Когда ты вчера уехал с места преступления и вернулся в участок, где был Паундс?

– Паундс? Он был… мы вернулись одновременно. А что?

– Когда он уехал?

– Чуточку попозже. Как раз перед тем, как ты приехал сюда.

– Он звонил из своего кабинета?

– Думаю, он сделал несколько звонков. Честно говоря, я не следил. А что такое? Ты думаешь, он и есть источник Бреммера?

– Один последний вопрос. Он закрывал дверь, когда звонил?

Босх знал, что Паундс параноик. Он всегда держал дверь своего кабинета открытой, а шторы на стеклянных перегородках поднятыми, чтобы видеть и слышать, что происходит в помещении для инструктажа. Если что-нибудь из этого запиралось или опускалось, подчиненные знали: что-то происходит.

– Ну, теперь, когда ты об этом упомянул, мне кажется, он и вправду ненадолго закрывал дверь. И что с того?

– Бреммер меня не волнует, но кто-то говорил с Мани Чандлер. Сегодня утром в суде она знала, что вчера меня вызывали на место происшествия. В «Таймс» этого не было. Кто-то ее предупредил.

Прежде чем ответить, Эдгар немного помолчал.

– Но зачем же Паундсу ее предупреждать?

– Не знаю.

– Может, это все-таки Бреммер. Он мог ей об этом сказать, хотя и ничего не написал в своей статье.

– В статье сказано, что он не смог получить у нее комментарий. Это должен быть кто-то другой. Хотя, возможно, с Бреммером и Чандлер говорил один и тот же человек. Который хочет мне подгадить.

Эдгар ничего не ответил, и Босх решил пока оставить эту тему.

– Мне пора возвращаться в суд.

– Эй, а как там поживает Ллойд? Я слышал по радио, что он был первым свидетелем.

– Он сделал все так, как и ожидалось.

– Черт! А кто следующий?

– Не знаю. У нее вызваны Ирвинг и Локке, психиатр. Мне кажется, это будет Ирвинг. Продолжит с того места, где закончил Ллойд.

– Ну, удачи. Кстати, если ты ищешь, чем заняться… Я имею в виду тот концерт для ТВ, который я сегодня провожу. Я буду сидеть здесь и ждать звонков. Если хочешь поучаствовать, милости просим.

Босх коротко подумал о своих планах поужинать с Сильвией. Ничего, она поймет.

– Ладно, я приеду.

Послеобеденное заседание не было отмечено особыми событиями. Как показалось Босху, стратегия Чандлер состояла в том, чтобы выставить на обдумывание присяжными сразу два вопроса. Одним из них было предположение об ошибке в расследовании, из которого вытекало, что Босх хладнокровно убил невиновного человека. Вторым – применение силы. Даже если присяжные решат, что примерный семьянин Норман Черч и есть серийный убийца Кукольник, им все равно придется решать, были ли действия Босха соответствующими обстановке.

Сразу после обеда Чандлер вызвала свидетелем свою клиентку Дебору Черч. Та поведала вызывающую сочувствие историю о прекрасной жизни с прекрасным мужем, который был со всеми чрезвычайно ласков – с дочерьми, с женой, с матерью и тещей. Никакого женоненавистничества. Никакого трудного детства. Давая показания, вдова держала в руке пачку «Клинекса», с каждым новым вопросом меняя салфетку.

На ней было традиционное черное платье, какое носят вдовы. Босх вспомнил, какой привлекательной казалась Сильвия, когда он видел ее в черном на похоронах мужа. А вот Дебора Черч выглядела просто ужасно. Казалось, она наслаждается той ролью, которую ей приходится играть в суде, – ролью жены невинной жертвы. Подлинной жертвы. Чандлер прекрасно ее подготовила.

Это было неплохое представление, но тут важно было не переборщить, и Чандлер это понимала. Вместо того чтобы оставить неприятные моменты на потом, чтобы они выявились на перекрестном допросе, она в конце концов спросила Дебору Черч: почему же, если все было так чудесно, ее муж оказался в той квартире над гаражом, которую он снимал под вымышленным именем?

– У нас были некоторые трудности. – Она сделала паузу, чтобы промокнуть глаза салфеткой. – Норман испытывал сильный стресс – он нес большую ответственность в своем конструкторском отделе. Ему нужно было как-то снять напряжение, и поэтому он снял эту квартиру. Он говорил, что ему нужно побыть одному. Подумать. Я ничего не знаю насчет той женщины, которую он туда привел. Думаю, он впервые сделал что-нибудь подобное. Он был наивным человеком. Я думаю, она это заметила. Она взяла у него деньги, а потом позвонила в полицию и рассказала эту безумную историю о том, что он и есть Кукольник. Наверно, это было своего рода расплатой.

Босх написал что-то в блокноте, который держал перед собой, и передал его Белку, который прочитал записку, а затем что-то записал в своем собственном блокноте.

– А как насчет косметики, которую там нашли, миссис Черч? – спросила Чандлер. – Вы можете это объяснить?

– Единственное, что я могу сказать, – я бы знала, если бы мой муж был этим чудовищем. Я бы знала. Если там нашли косметику, значит, ее подложил туда кто-то другой. Возможно, после того, как он умер.

Босх почувствовал, как все смотрят на него, – ведь вдова только что обвинила его в том, что он после убийства ее мужа подбросил вещественные доказательства.

После этого Чандлер перешла на более безопасные темы вроде отношений Нормана Черча с дочерьми, закончив вопросом:

– Он любил своих дочерей?

– Очень, очень любил! – сказала миссис Черч, и из ее глаз полился новый поток слез. На сей раз она не стала вытирать их салфеткой, предоставив присяжным возможность наблюдать, как слезы катятся по ее лицу и исчезают в многочисленных складках ее двойного подбородка.

Дав ей возможность прийти в себя, Белк встал и занял свое место у кафедры.

– Ваша честь, я снова буду краток. Миссис Черч, я хочу, чтобы жюри это было абсолютно ясно. Вы действительно заявили суду, что знали о квартире, которую снимал ваш муж, но ничего не знали о каких-либо женщинах, которых он мог или не мог туда приводить?

– Да, это так.

Белк заглянул в свои записи.

– Разве вы не сказали детективам в ночь происшествия, что ничего не слышали ни о какой квартире? Разве не вы настойчиво отрицали, что ваш муж когда-либо снимал подобную квартиру?

Дебора Черч не ответила.

– Если это поможет освежить вашу память, я могу предоставить для прослушивания в суде запись вашего первого допроса.

– Да, я это говорила. Я солгала.

– Солгали? Зачем же вы солгали полиции?

– Потому что один из полицейских только что убил моего мужа. Я не… я не могла иметь с ними никаких дел.

– Правда заключается в том, что в ту ночь вы сказали правду, не так ли, миссис Черч? Вы никогда не знали ни о какой квартире.

– Нет, это не так. Я знала о ней.

– Вы с мужем о ней говорили?

– Да, говорили.

– И вы это одобрили?

– Да… с неохотой. Я надеялась, что он останется дома и мы вместе справимся с этим стрессом.

– Хорошо, миссис Черч, но если вы знали об этой квартире, говорили о ней с мужем и дали свое, пусть неохотное, согласие, тогда почему ваш муж снимал ее под вымышленным именем?

Она не ответила. Белк ее поймал. Босху показалось, что он заметил, как вдова смотрит на Чандлер. Он перевел взгляд на адвокатессу, но та сохраняла прежнее выражение лица, ничем не помогая своей клиентке.

– Думаю, – наконец сказала вдова, – это один из вопросов, которые вы могли бы задать ему, если бы мистер Босх не убил его так хладнокровно.

– Последнюю характеристику присяжные должны проигнорировать, – не дожидаясь протеста со стороны Белка, сказал судья. – Миссис Черч, вы не вправе этого говорить.

– Простите, ваша честь.

– Это все, – сказал Белк и покинул кафедру.

Судья объявил десятиминутный перерыв.

Во время перерыва Босх вновь вышел покурить. Мани Чандлер больше не появлялась, однако бездомный опять к нему подошел. Босх предложил ему целую сигарету, которую тот взял и положил в карман рубашки. Он снова был небрит, глаза слабо светились безумием.

– Вас зовут Фарадей, – сказал Босх таким тоном, словно разговаривал с ребенком.

– Ага, и что с того, лейтенант?

Босх улыбнулся. Бродяга его сразу раскусил. Вот только в должности ошибся.

– Да ничего. Просто я о вас слышал. Я также слышал, что вы были адвокатом.

– Я им и остался. Просто я не практикую.

Повернувшись, он посмотрел на проезжающий по Спринг-стрит тюремный автобус. За зарешеченными окнами виднелись озлобленные лица заключенных. Кто-то из них тоже признал в Босхе копа и просунул сквозь черную решетку свой средний палец. В ответ Босх только улыбнулся.

– Меня звали Томас Фарадей. Но сейчас я предпочитаю зваться Томми Фарауэй.[7]

– А что случилось, почему вы перестали практиковать?

Томми посмотрел на него кротким взглядом.

– Свершилось правосудие – вот что случилось. Спасибо за курево.

Держа в руке чашку, он направился к зданию муниципалитета. Вероятно, оно тоже входило в его участок.

После перерыва Чандлер вызвала свидетелем эксперта из коронерской службы по имени Виктор Амадо. Это был очень низенький человек с внешностью классического книжного червя. По пути к месту свидетеля он то и дело переводил взгляд то на судью, то на присяжных. На вид ему было не больше двадцати восьми лет, но голова его казалась почти совершенно лысой. Босх вспомнил, что четыре года назад все волосы его были целы, а члены спецгруппы звали его Деткой. В том случае, если бы Чандлер его не вызвала, Белк вызвал бы его сам.

Наклонившись, Белк прошептал, что Чандлер применяет прием «хороший парень – плохой парень», чередуя полицейских свидетелей со своими.

– После Амадо она, вероятно, выставит одну из дочерей, – сказал он. – Такая стратегия совсем неоригинальна.

Босх не стал упоминать, что стратегия самого Белка «верьте нам, ведь мы копы» тоже не блещет новизной.

Амадо обстоятельно рассказал о том, как он получил все бутылочки и баночки с косметикой, которые были найдены в квартире Черча, а затем сопоставил их с той или иной жертвой Кукольника. По его словам, ему пришлось иметь дело с девятью отдельными группами косметики – тушь для ресниц, румяна, губная помада и т. д. Каждая группа с помощью химического анализа была сопоставлена с образцами, взятыми с лиц жертв.

Затем детективы опросили родственников и друзей погибших женщин, чтобы определить, какими именно видами косметики пользовались жертвы. «И все это сошлось», – сказал Амадо. В одном случае, добавил он, тушь для ресниц, найденная в ванной у Черча, была идентифицирована как принадлежавшая второй жертве.

– А что насчет тех двух жертв, для которых не было найдено подходящей косметики? – спросил Чандлер.

– Это настоящая загадка. Их косметику мы так и не нашли.

– Фактически, кроме туши для ресниц, которая была якобы найдена и якобы соответствовала жертве номер два, вы не можете быть на сто процентов уверены, что косметика, которую полиция предположительно нашла в квартире, принадлежала жертвам. Это так?

– Подобные вещи относятся к массовой продукции и продаются по всему миру. Так что их можно встретить повсюду, но вероятность того, что девять совпадающих комбинаций косметики оказались в одном и том же месте по чистой случайности, исчезающе мала.

– Я не предлагаю вам гадать, мистер Амадо. Будьте добры ответить на вопрос, который я задала.

– Мой ответ заключается в том, что на сто процентов уверенным здесь быть нельзя, – поморщившись, ответил Амадо.

– Хорошо, а теперь расскажите жюри насчет проведенных вами тестов ДНК, связывающих Нормана Черча с одиннадцатью убийствами.

– Таких тестов мы не проводили. Дело в том…

– Просто отвечайте на вопрос, мистер Амадо. Как насчет серологических тестов, связывающих мистера Черча с этими преступлениями?

– Их не проводили.

– Стало быть, решающим доводом было совпадение марок косметики – именно оно стало основным доказательством того, что мистер Черч и есть Кукольник?

– Ну, для меня да. Насчет детективов я не знаю. В моем отчете сказано…

– Уверена, что для детективов решающим доводом была пуля, которая его убила.

– Возражаю! – крикнул со своего места Белк. – Ваша честь, она не вправе…

– Миз Чандлер! – загремел судья Кейес. – Я уже предупреждал вас обоих именно об этом. Почему вы позволяете себе высказывать предвзятые и необоснованные суждения?

– Извините, ваша честь.

– Пожалуй, для извинений немного поздновато. Мы еще обсудим данный вопрос после того, как присяжные уйдут домой.

После этого судья велел присяжным не принимать во внимание ее замечание. Но Босх прекрасно понимал, что со стороны Чандлер это был хорошо продуманный ход. Теперь присяжные будут еще больше ей сочувствовать. Ведь против нее как будто даже судья – хотя на самом деле это и не так. А когда на сцену выступит Белк, чтобы исправить впечатление от допроса Амадо, присяжные все еще будут размышлять о том, что случилось, и не обратят на его усилия внимания.

– У меня все, ваша честь, – сказала Чандлер.

– Мистер Белк! – пригласил судья.

«Только на этот раз не говори, что у тебя всего несколько вопросов», – мысленно попросил Босх.

– У меня всего несколько вопросов, мистер Амадо, – сказал Белк. – Адвокат истца упоминала серологические тесты и тесты ДНК, и вы сказали, что они не проводились. Почему?

– Ну, потому, что тестировать было нечего. Ни в одном из тел не было обнаружено семенной жидкости – убийца пользовался презервативом. Без такого рода образцов не было особого смысла проводить анализы – ДНК и кровь мистера Черча сравнивать было бы не с чем.

Белк отметил ручкой вопрос, записанный у него в блокноте.

– Если семенной жидкости или спермы не оказалось, откуда вы знаете, что эти женщины были изнасилованы или даже вступали в сексуальные отношения по согласию?

– Вскрытие во всех одиннадцати случаях выявило гораздо более сильные повреждения влагалища, чем это обычно бывает или даже возможно при сексе по согласию. В двух случаях у жертв даже отмечены разрывы стенки влагалища. По моей оценке, жертвы были грубо изнасилованы.

– Но ведь эти женщины вели образ жизни, для которого характерен высокий уровень половой активности и даже, если хотите, «грубый секс». Две из них участвовали в съемках порнографических видеофильмов. Как вы можете быть уверены, что они подверглись сексуальному насилию против их воли?

– Такого рода повреждения должны быть очень болезненными, особенно у тех двух с разрывом влагалища. Кровотечения отмечались в момент смерти. Помощники коронера, которые производили вскрытия, пришли к единогласному мнению, что эти женщины были изнасилованы.

Белк сделал еще одну пометку в своих записях, перелистнул страницу и собрался задать новый вопрос. А он хорошо справляется с Амадо, подумал Босх. Лучше, чем Мани. Возможно, с ее стороны было ошибкой вызывать его в качестве свидетеля.

– Откуда вы знаете, что убийца использовал презерватив? – спросил Белк. – Разве эти женщины не могли быть изнасилованы каким-либо предметом, что и объясняет отсутствие семенной жидкости?

– Такое действительно могло произойти, вызвав некоторые из повреждений. Тем не менее в пяти случаях существуют явные доказательства того, что они имели секс с мужчиной, использовавшим презерватив.

– И что же это за доказательства?

– Мы составили комплекты по изнасилованиям и…

– Секунду, мистер Амадо. Что такое «комплект по изнасилованию»?

– Существует определенный порядок сбора вещественных доказательств с трупов жертв, которые могут оказаться жертвами изнасилования. В случае с женщиной мы берем влагалищные и анальные мазки, осматриваем лобок в поисках чужеродных лобковых волос и проделываем другие подобные процедуры. Мы также берем образцы крови и волос жертвы на тот случай, если понадобится сравнить их с уликами, найденными на подозреваемом. Все это собирается вместе в комплект вещественных доказательств.

– Хорошо. Когда я вас прервал, вы хотели рассказать нам об уликах, найденных на телах пяти жертв, которые указывали на секс с мужчиной, пользовавшимся презервативом.

– Да, мы составляли комплект по изнасилованию каждый раз, когда обнаруживали жертву Кукольника. Во влагалищных пробах пяти женщин содержалось чужеродное вещество. У каждой это был один и тот же материал.

– И что же это было, мистер Амадо?

– Смазочный материал презерватива.

– Можно ли было его идентифицировать, соотнеся с определенным видом презервативов?

Глядя на Белка, Босх видел, что здоровяк едва не подпрыгивает от нетерпения. Амадо говорил медленно, и каждый раз Босх замечал, что Белк не может дождаться окончания ответа, чтобы задать новый вопрос. Он был на коне.

– Да, – сказал Амадо. – Мы идентифицировали это изделие. Это оказался презерватив «Троян-Энц» со смазкой и специальным резервуаром. Произносится как «Э-Н-Ц», – глядя на протоколиста, добавил он.

– И оно было одинаковым для всех пяти образцов, полученных из пяти тел? – спросил Белк.

– Да, одинаковым.

– Хочу задать вам гипотетический вопрос. Если учесть, что нападавший использовал один и тот же сорт презерватива со смазкой, то почему, по вашему мнению, смазочный материал был найден во влагалищных пробах только пяти жертв?

– Я думаю, что это может объясняться целым рядом факторов – например, силой сопротивления жертвы. Но в основном это зависит от того, сколько смазочного вещества вытекло из презерватива и осталось во влагалище.

– Когда сотрудники полиции привезли вам на анализ различные контейнеры с косметикой, найденные на арендованной Норманом Черчем квартире, они доставили вам что-либо еще?

– Да, доставили.

– И что это было?

– Коробка презервативов «Троян-Энц» со смазкой и специальным резервуаром.

– Сколько презервативов вмещает данная коробка?

– Двенадцать отдельно упакованных презервативов.

– Сколько еще оставалось в коробке, когда полицейские доставили их вам?

– Оставалось еще три штуки.

– У меня все.

Белк с торжествующим видом вернулся к столу защиты.

– Минуточку, ваша честь! – сказала Чандлер.

Босх видел, как она открыла толстую папку, полную полицейских документов. Пролистав страницы, она вытащила оттуда небольшую пачку документов, скрепленных канцелярской скрепкой. Быстро пробежав взглядом заголовок первого из них, она положила его поверх остальных и принялась изучать следующие. Босх сумел заметить, что это был перечень документов, входящих в комплект по изнасилованию. Чандлер читала протоколы на все одиннадцать жертв.

– Она сейчас вляпается в жуткое дерьмо, – наклонившись к нему, прошептал Белк. – Я собирался поднять это позднее, во время вашего допроса.

– Миз Чандлер! – нараспев произнес судья.

Она встрепенулась:

– Да, ваша честь, я готова. У меня есть дополнительные вопросы к мистеру Амадо.

Забрав с собой к кафедре пачку протоколов, она пробежала взглядом два последних и посмотрела на эксперта.

– Мистер Амадо, вы упомянули, что в состав комплекта по изнасилованию входят поиски чужих лобковых волос. Я правильно это поняла?

– Да.

– Можете ли вы немного подробнее описать эту процедуру?

– Ну, суть дела заключается в том, что по лобковым волосам жертвы проводят расческой и собирают отделившиеся волосы. Зачастую эти отделившиеся волосы принадлежат нападавшему или, возможно, другим сексуальным партнерам.

– Как они туда попадают?

Лицо Амадо побагровело.

– Ну, э… во время секса происходит, как бы это сказать, своего рода трение между телами…

– Ну, продолжайте, продолжайте.

На местах, отведенных для публики, раздался тихий смешок. Испытывая смущение за Амадо, Босх понял, что и сам краснеет.

– Ну да, происходит трение, – сказал Амадо. – И это вызывает некоторый перенос вещества. Выпавшие лобковые волосы одного индивидуума могут перейти на другого.

– Понятно, – сказала Чандлер. – Как координатор по делу Кукольника от службы коронера вы знакомы с комплектом по изнасилованию всех одиннадцати жертв, не так ли?

– Так.

– У какого количества жертв были обнаружены чужие лобковые волосы?

Босх понял, что Белк был прав. Чандлер двигалась прямо на лезвие циркулярной пилы.

– У всех, – ответил Амадо.

Босх заметил, что Дебора Черч подняла голову и со злостью взглянула на Чандлер. Затем она посмотрела на Босха, и их взгляды встретились. Она быстро отвела глаза, но Босх и так все понял. Она тоже знала, что сейчас произойдет. Потому что хорошо представляла, как выглядел ее покойный муж в тот момент, когда его увидел Босх. Она прекрасно знала, как он выглядел обнаженным.

– Ах, значит, у всех! – сказала Чандлер. – Тогда расскажите, пожалуйста, присяжным, сколько лобковых волос, найденных на телах этих женщин, были идентифицированы как принадлежавшие Норману Черчу?

– Ни один из них не принадлежал Норману Черчу.

– Благодарю вас.

Чандлер еще не успела убрать свою папку и протоколы, как Белк уже двинулся к кафедре. Когда она села, вдова Черч наклонилась к ней и принялась что-то отчаянно шептать. Глаза Чандлер сразу помрачнели. Подняв руку в знак того, что вдова сказала вполне достаточно, она откинулась назад и принялась слушать.

– А теперь давайте кое-что проясним, – сказал Белк. – Мистер Амадо, вы сказали, что обнаружили лобковые волосы на всех одиннадцати жертвах. Все эти волосы принадлежали одному и тому же мужчине?

– Нет. Мы получили множество образцов. В большинстве случаев на каждой из жертв обнаруживались волосы, принадлежавшие, вероятно, двум или трем мужчинам.

– И чем вы это объясняете?

– Их образом жизни. Мы знали, что эти женщины имели много сексуальных партнеров.

– Вы анализировали эти образцы с тем, чтобы выяснить, нет ли среди них одинаковых волос? Другими словами, не оказалось ли на каждой из жертв волос, принадлежавших одному и тому же мужчине?

– Нет, не анализировали. По этим делам было собрано огромное количество вещественных доказательств, и от нас требовали сосредоточиться на тех из них, которые помогли бы идентифицировать убийцу. Поскольку у нас оказалось так много различных образцов, было решено, что эти вещественные доказательства будут сохранены и затем использованы при аресте подозреваемого, чтобы подтвердить его вину или оправдать.

– Понятно. Тогда, очевидно, после того, как Норман Черч был убит и идентифицирован как Кукольник, вы сравнивали какие-либо его волосы с найденными на телах жертв?

– Нет, не сравнивали.

– А почему?

– Потому что мистер Черч сбривал волосы на своем теле. Из-за отсутствия у него лобковых волос сравнивать было нечего.

– А зачем он это делал?

Тут Чандлер выдвинула протест на том основании, что Амадо не может отвечать за Черча, и судья удовлетворил ее протест. Но Босх понимал, что это уже не имеет значения. Все в зале суда прекрасно понимали, зачем Черч сбривал волосы на теле – чтобы не оставить после себя улик.

Взглянув на присяжных, Босх увидел, что двое женщин делают пометки в выданных им судебными исполнителями блокнотах для важных записей. Ему хотелось угостить Белка пивом – да и Амадо тоже.

Глава седьмая

Это было похоже на торт: кондитерское изделие ручной работы, напоминающее голову Мэрилин Монро или еще какой-нибудь знаменитости. Антрополог раскрасил гипс в телесный цвет и пририсовал в нужных местах красные губы и голубые глаза – по мнению Босха, это походило на глазурь. Сверху красовался светлый парик. Глядя на гипсовый образ, Босх никак не мог решить, похоже ли это творение вообще на кого бы то ни было.

– До начала представления осталось пять минут, – сказал Эдгар.

Эдгар сидел в своем кресле; сейчас оно было развернуто в сторону стоящего на шкафу телевизора. В руке детектив держал переключатель каналов. Его голубой пиджак был аккуратно расправлен на плечиках, которые висели на колышке, вбитом в край стола. Сняв свой собственный пиджак, Босх повесил его на соседний колышек. После этого он проверил автоответчик и уселся на свое место за столом. Звонила Сильвия, больше ничего существенного. Он набрал ее номер как раз в тот момент, когда на четвертом канале начались новости. Босх достаточно хорошо знал, как делаются новости в этом городе, чтобы полагать, будто сюжет о блондинке в бетоне станет главным событием нынешнего выпуска.

– Гарри, нам нужно будет освободить эту линию, как только покажут наш сюжет, – сказал Эдгар.

– Я только на минуту. Его ведь покажут не сразу. Если вообще покажут.

– Покажут. Я вступил с ними со всеми в тайный сговор. Они все думают, будто получат эксклюзив, если мы сумеем провести идентификацию. Они хотят поднять колоссальный шум, засняв ее родителей.

– Парень, ты играешь с огнем. Когда ты делаешь такие обещания, а потом они обнаруживают, что ты обвел их вокруг…

В этот момент Сильвия подняла трубку.

– Привет, это я.

– Привет, где ты?

– В конторе. Нужно немного посидеть на телефоне. Сегодня по ТВ должны показать лицо жертвы из вчерашней коробки.

– А как дела в суде?

– Пока ведет истец. Но я думаю, и мы все же заработали пару очков.

– Сегодня за обедом я читала «Таймс».

– А… Ну, они изложили половину правды.

– Так ты приедешь? Ты ведь обещал.

– Ну, я скоро приеду. Но не сейчас. Мне нужно помочь ответить на звонки, а потом все будет зависеть от того, что мы получим. Если ничего не получится, я освобожусь рано.

Он заметил, что непроизвольно понизил голос, чтобы Эдгар не слышал их разговора.

– А если ты узнаешь что-нибудь стоящее?

– Тогда посмотрим.

Сдержанный вздох, затем молчание. Гарри ждал продолжения.

– Ты слишком часто говоришь «посмотрим». Мы уже беседовали с тобой об этом, Гарри. Иногда…

– Я знаю.

– Иногда мне кажется, что ты просто хочешь, чтобы тебя оставили в покое. Хочешь тихо сидеть в своем маленьком домике на холме, отгородившись от всего мира. В том числе и от меня.

– Ты не в счет – ты и сама это знаешь.

– Иногда я в этом сомневаюсь. Вот и сейчас – ты отталкиваешь меня как раз в тот момент, когда тебе нужно, чтобы я… чтобы кто-то был рядом.

Он не знал, что ответить. Сейчас она, наверно, сидит на табуретке у себя в кухне, уже начав готовить ужин на двоих. А может, она приняла во внимание его привычки и просто ждала его звонка.

– Послушай, мне очень жаль, – сказал он. – Ты знаешь, как это бывает. Что ты готовишь на ужин?

– Ничего не готовлю и не собираюсь ничего готовить.

Эдгар тихо свистнул. Гарри поднял взгляд на телевизор и увидел, что там показывают раскрашенное лицо жертвы. Сейчас был включен седьмой канал. Камера дала лицо крупным планом. Как ни странно, по ящику оно выглядело вполне нормально – по крайней мере не походило на торт. Вслед за этим на экране появились номера телефонов детективного бюро.

– Сейчас как раз это показывают, – сказал Сильвии Босх. – Мне нужно освободить линию. Я позвоню тебе попозже, когда что-нибудь узнаю.

– Конечно, – холодно сказала она и повесила трубку.

Эдгар уже переключил телевизор на четвертый канал – там тоже показывали лицо. Тогда он перескочил на второй и поймал последние секунды их сюжета о блондинке. Здесь показали даже интервью с антропологом.

– Скучные какие-то новости, – заметил Босх.

– Ну и ладно, – ответил Эдгар. – Мы бьем во все колокола. Все, что мы…

В этот момент зазвонил телефон, и он рывком снял трубку.

– Нет, все только что кончилось, – сказал он, несколько секунд послушав невидимого собеседника. – Да, да, конечно. Обязательно.

Повесив трубку, он покачал головой.

– Паундс? – спросил Босх.

– Угу. Думает, что мы можем узнать ее имя уже через десять секунд после окончания передачи. Вот же олух, прости Господи!

Три следующих звонка были от телефонных хулиганов. Они, несомненно, отражали общий культурный уровень и психическое состояние телевизионной аудитории. Все трое звонивших говорили «Твою мать!» или еще что-нибудь подобное и с хохотом вешали трубку. Через двадцать минут Эдгар принял следующий звонок и начал делать какие-то записи. Вскоре телефон позвонил снова, и Босх взял трубку:

– Это детектив Босх. С кем я говорю?

– Разговор записывается?

– Нет. Кто это?

– Не имеет значения. Так вот, если вы хотите узнать имя той девушки, то ее зовут Мэгги. Мэгги как-то там. Испанская фамилия. Я видел ее на видео.

– На каком видео? По Эм-Ти-Ви?

– Нет, Шерлок. На видео для взрослых. Она там трахалась. Неплохо, кстати сказать. Она могла губами надеть на член резинку.

Трубка замолчала. В лежащем перед ним блокноте Босх черкнул пару строчек. Латинос? Разрисованное лицо как будто не относилось к этому типу.

Повесив трубку, Эдгар сообщил, что, по словам звонившего, жертву звали Бекки и несколько лет назад она жила в Студио-Сити.

– А ты что узнал?

– Я узнал про Мэгги. Без фамилии. Возможно, фамилия испанская. Он сказал, что она снималась в порно.

– Это подходит, за исключением того, что она не похожа на мексиканку.

– Я знаю.

Телефон зазвонил снова. Подняв трубку, Эдгар немного послушал и повесил ее снова.

– Еще один, который опознал мою маму.

Босх принял следующий звонок.

– Я просто хотел сказать, что девушка, которую показывали по телевизору, снималась в порно, – сказал чей-то голос.

– Откуда вы знаете, что она снималась в порно?

– Судя по тому, что показывали по ТВ. Однажды я брал напрокат кассету – только один раз. Она была там.

«Только один раз – и уже запомнил», – подумал Босх. Ну конечно!

– Вы знаете, как ее зовут?

В это время зазвонил второй телефон, и Эдгар взял трубку.

– Я не знаю никаких имен, парень, – сказал тот, кто позвонил Босху. – В любом случае они используют вымышленные имена.

– А какое имя было на кассете?

– Не могу припомнить. Когда я ее смотрел, то был, гм, в состоянии опьянения. Как я уже говорил, это случилось только один раз.

– Послушайте, я не заставляю вас ни в чем сознаваться. Вы можете сообщить что-нибудь еще?

– Нет, хитрож… не могу.

– Да кто это говорит?

– Я не обязан этого сообщать.

– Послушай, мы пытаемся найти убийцу. Как называется то место, где ты брал напрокат кассету?

– Не скажу – вы можете узнать у них мое имя. В любом случае эти кассеты есть везде.

– Откуда ты это знаешь, если только раз брал напрокат одну-единственную кассету?

Звонивший повесил трубку.

Босх просидел там еще час. К концу этого часа они получили пять звонков с утверждениями, что раскрашенное лицо принадлежит начинающей порнозвезде. Только один из звонивших утверждал, что ее звали Мэгги, а остальные четверо сказали, что не обратили внимания на имена. Был еще один, назвавший ее Бекки из Студио-Сити, и другой, сказавший, что это стриптизерша, некоторое время работавшая в заведении «Ловушка», что на Ла-Бреа. Еще один позвонивший заявил, что это его исчезнувшая жена, но из дальнейших расспросов Босх выяснил, что она пропала всего два месяца назад, а блондинка в бетоне умерла гораздо раньше. Звучавшие в голосе позвонившего надежда и отчаяние показались Босху искренними, и он так и не понял, сообщает ли он этому человеку хорошую новость, объясняя, что это не может быть его жена, или же плохую, поскольку тот по-прежнему остается в неизвестности.

Трое звонивших дали смутные описания женщины, которой, по их мнению, могла бы оказаться блондинка в бетоне, но, задав каждому из них по нескольку вопросов, Босх и Эдгар выяснили, что это маньяки, получающие удовольствие от контактов с полицией.

Самый необычный звонок поступил от женщины-медиума с Беверли-Хиллз, которая сообщила, что положила руку на телевизионный экран, когда на нем показывали лицо жертвы, и почувствовала, что к ней взывает дух погибшей женщины.

– И о чем же он говорил? – терпеливо спросил Босх.

– Возносил хвалу.

– За что?

– Думаю, он возносил хвалу спасителю нашему Иисусу Христу – это я могу только предполагать, но точно не знаю. Это все, что я приняла. Я могла бы принять больше, если бы могла дотронуться до настоящего гипсового слепка, который…

– Ну а этот самый дух, который возносил хвалу, – он как-то представился? Видите ли, мы ведь занимаемся именно этим. Нас гораздо больше интересует имя, чем какие-то восхваления.

– Однажды вы уверуете, но будет уже поздно.

И она повесила трубку.

В семь тридцать Босх сказал Эдгару, что уходит.

– А ты как? Будешь торчать здесь до одиннадцатичасовых новостей?

– Буду. Ничего страшного – если приму много звонков, будет много материала для работы.

«Что ж, накапливай свои сверхурочные», – подумал Босх.

– А дальше что? – спросил он.

– Не знаю. Ты-то как думаешь?

– Ну, кроме звонков насчет твоей матери, вариант с порно кажется подходящим.

– Давай оставим в покое мою благословенную мать. Как, по-твоему, я могу проверить вариант с порно?

– В отделе борьбы с безнравственностью. Там есть один парень, детектив-три по имени Рей Мора, он работает по порно. Он там самый лучший. Он тоже входил в спецгруппу по Кукольнику. Позвони ему и попроси взглянуть на лицо. Возможно, он ее знал. Скажи ему, что один из звонивших называл ее Мэгги.

– Ладно. Это ведь стыкуется с Кукольником? Я имею в виду порно.

– Угу, стыкуется, – сказал Босх и, немного подумав, добавил: – В этом бизнесе были заняты две другие жертвы. Та, которая от него убежала, – тоже.

– Та, которой повезло, – она до сих пор этим занимается?

– Занималась. Но сейчас она вполне может быть уже на том свете.

– Все равно это ничего не значит, Гарри.

– Что не значит?

– Ну, порно. Не значит, что это был Кукольник. Я имею в виду – настоящий Кукольник.

Босх только кивнул. По дороге домой он собирался кое-что сделать. Вернувшись в свой «каприс», он достал из багажника «Полароид». В помещении для инструктажа сделал два снимка лица в коробке и, когда они проявились, положил карточки в карман пиджака.

– И что ты собираешься с этим делать? – спросил его наблюдавший за ним Эдгар.

– Хочу по дороге к Сильвии заскочить в тот супермаркет для взрослых, который находится в Вэлли.

– Смотри, чтобы тебя там не поймали в одной из уютных комнатушек с хозяйством наружу.

– Спасибо за подсказку. Дашь мне знать, что скажет Мора.

Пробившись по улицам на голливудское шоссе, Босх поехал на север, и вскоре дорога привела его в расположенный в Сан-Фернандо-Вэлли северный Голливуд. Он опустил все четыре окошка, и хлеставший со всех сторон воздух казался ему прохладным. Закурив сигарету, он стряхивал пепел за окно. По радиостанции Кей-Эй-Джей-Зет передавали какой-то техно-фанк-джаз, поэтому Босх выключил радио и ехал в тишине, без музыки.

Вэлли был в полном смысле слова спальным районом, поскольку служил пристанищем отечественной порноиндустрии. В торгово-промышленных районах Ван-Нуйс, Канога-парк, Норидж и Чэтсуорт размещались сотни порностудий, дистрибьюторов и складов. Модельные агентства в Шерман-Оукс поставляли девяносто процентов тех мужчин и женщин, которые исполняли свои роли перед камерами. Соответственно в Вэлли располагались и крупнейшие магазины розничной торговли этим материалом. То, что здесь производилось, здесь же и продавалось – через магазины, торгующие по почтовым заказам, которые находились рядом с производственной базой, или такие заведения, как «Марка Икс» на бульваре Ланкершим.

Босх остановил машину как раз перед таким огромным магазином. Раньше здесь торговали обычными кинофильмами, но сейчас большие фасадные витрины были заделаны. Под красной неоновой вывеской «Марка Икс» на белой стене виднелись черные фигуры обнаженных женщин с чудовищным бюстом – они были похожи на металлические силуэты, которые Босх все время встречал на брызговиках грузовиков. Те, кто цеплял эти фигурки на свои грузовики, очевидно, и являлись клиентами подобных заведений.

«Марка Икс» принадлежала человеку по имени Гарольд Барнс, легально представлявшему интересы Чикагской группировки. В год она получала миллион долларов – по данным бухгалтерского учета. Теневые доходы составляли, вероятно, столько же. Все это Босх знал от детектива Мора из отдела по борьбе с безнравственностью, с которым несколько раз вместе дежурил, когда они оба четыре года назад входили в состав спецгруппы.

Вот из подъехавшей «тойоты» вылез мужчина лет двадцати пяти, быстро подошел к солидной входной двери и, словно тайный агент, тихо прошмыгнул внутрь. Босх последовал за ним. Передняя часть бывшего супермаркета была отведена под торговый зал, где продавали и выдавали напрокат видео, журналы и прочие товары для взрослых – в основном сделанные из резины. В задней части располагались комнаты для «свиданий» и кабинки для частного видеопросмотра. Доносившиеся из-за занавешенной двери звуки тяжелого рока смешивались с исходившими из видеокабинок фальшиво-страстными стонами.

Слева за стеклянной конторкой стояли двое мужчин – один крупный, чтобы поддерживать порядок, второй маленький, чтобы принимать деньги. По их напряженным взглядам Босх понял, что они вычислили его сразу, как только он вошел. Подойдя поближе, он выложил на прилавок один из снимков.

– Я пытаюсь ее идентифицировать. Слышал, что она работала на видео – может, вы ее узнаете?

Маленький нагнулся и посмотрел, тогда как большой даже не двинулся с места.

– Похоже на торт, – сказал маленький. – С тортами я не общаюсь – я их ем.

Он повернулся к большому, и они обменялись понимающими улыбками.

– Значит, вы ее не узнаете. А вы?

– Я скажу то же самое, – сказал большой. – Я тоже ем торты.

На сей раз оба громко рассмеялись и, вероятно, едва удержались от того, чтобы шлепнуть друг друга по открытым ладоням. Глаза маленького, прикрытые розовыми стеклами очков, озорно сверкнули.

– Ладно, – сказал Босх. – Тогда я просто тут немного осмотрюсь. Спасибо.

– Только держи свою пушку в кобуре, приятель, – мы не хотим возбуждать посетителей.

У верзилы были пустые глаза, метра на полтора от него разило тяжелым запахом немытого тела. Наркоман, подумал Босх, удивляясь тому, что маленький держит его здесь.

– Они и так возбуждены, – сказал Босх.

И повернулся к стене, где чуть ли не до самого потолка возвышались полки, уставленные сотнями коробок с видеокассетами. Возле них стояло человек десять, включая «секретного агента». Оценив число кассет, Босх вдруг вспомнил, как однажды вздумал перечитать все имена погибших во Вьетнаме, высеченные на стене мемориала. Тогда это заняло у него несколько часов.

Видео отняло у него меньше времени. Пропустив кассеты с геями и черными, он принялся просматривать коробки в поисках либо лица, напоминающего лицо блондинки в бетоне, либо имени Мэгги. Видеокассеты были расставлены в алфавитном порядке, так что до буквы «С» он добрался примерно через час. Здесь его внимание привлекла кассета под названием «Сыщики из склепа». На обложке виднелась лежащая в гробу обнаженная женщина. Женщина была светловолосая, и ее вздернутый нос очень напоминал нос замурованной блондинки. Босх перевернул коробку и обнаружил еще одну фотографию, где актриса стояла на четвереньках, а сзади к ней прижимался какой-то мужчина.

Рот ее был слегка приоткрыт, лицо повернуто назад, в сторону партнера.

Это она, понял Босх. Взглянув на состав исполнителей, он убедился, что имя подходит, и понес пустую коробку к прилавку.

– Ну наконец-то! – сказал маленький. – Здесь нельзя слишком долго задерживаться – копы не разрешают.

– Я хочу взять ее напрокат.

– Не получится – ее уже взяли. Видите – коробка пустая.

– А у вас есть что-нибудь еще, где она снималась?

Маленький взял в руки коробку и взглянул на фотографии:

– А, Отличница Секса! Что-то не припоминаю. Она только-только начала сниматься и сразу куда-то исчезла. Наверно, вышла замуж за какого-нибудь богача – с ними такое часто случается.

Здоровяк тоже подошел взглянуть на снимки, и Босх отступил назад, чтобы не вдыхать исходящие от него ароматы.

– Это понятно, – сказал он. – Где еще она снималась?

– Ну, – сказал маленький, – она только-только выкарабкалась наверх и вдруг – бац! – исчезла. «Сыщики» – это ее первая большая роль. В «Розовой шлюхе» она прекрасно сработала два проникновения, с чего и начался ее взлет. До этого были только «петли».

Вернувшись к букве «Р», Босх обнаружил там коробку из-под «Розовой шлюхи». Она тоже была пуста, а вот фотографий Отличницы Секса на ней не оказалось. Вернувшись к маленькому, Босх указал ему на коробку со «Склепом»:

– А как насчет коробки? Я ее куплю.

– Мы не можем продать вам одну коробку – что же мы тогда будем делать, когда видео вернется обратно? Мы и так продаем совсем немного коробок. Ребятам нужны фотки, так что они покупают журналы.

– А сколько стоит сама видеокассета? Я хотел бы ее купить. Когда фильм принесут обратно, вы придержите его для меня, и я его заберу. Сколько это стоит?

– Ну, «Сыщики» – это популярная картина. Стандартная цена у нас 39 долларов 95 центов, но для вас, офицер,[8] я готов сделать скидку. Пятьдесят баксов.

Ничего не ответив, Босх достал деньги и расплатился.

– Мне нужен чек.

Когда сделка была завершена, маленький засунул коробку в коричневый бумажный мешок.

– А знаете, – сказал он, – Отличница Секса у нас есть в эпизодах. Если хотите, можете посмотреть.

– Посмотрю.

– Да, между прочим, под каким именем вас записать в заказе на это видео?

– Карло Пинци.

Так звали босса местной мафии.

– Очень забавно, мистер Пинци, – мы так и запишем.

Откинув занавеску, Босх прошел в находившиеся за ней задние комнаты. Там его сразу встретила женщина на высоких каблуках, в черной набедренной повязке и с прикрепленным к поясу автоматом для размена монет – больше на ней не было ничего. На больших силиконовых грудях едва выделялись удивительно маленькие соски. Крашеные светлые волосы были коротко подстрижены, вокруг остекленевших карих глаз виднелся чересчур густой слой косметики. На вид ей можно было дать и девятнадцать, и тридцать пять лет.

– Вам нужно свидание или просто разменять мелочь для видеобудки? – спросила она.

Вытащив свою изрядно похудевшую пачку денег, Босх разменял на четвертаки два доллара.

– А можно еще доллар мне? Я тут ничего не получаю, кроме чаевых.

Босх дал ей еще один доллар и с восемью четвертаками в руке направился к одной из маленьких занавешенных кабинок, над которой в этот момент не был зажжен сигнал «занято».

– Дайте мне знать, если что-нибудь понадобится! – крикнула ему вслед женщина в набедренной повязке.

То ли она обкурилась, то ли от природы была чересчур глупа, а может, и то и другое вместе, – в любом случае она не признала в нем копа. Отмахнувшись от нее, Босх задернул за собой занавеску. Помещение, в котором он сейчас находился, было не больше телефонной будки. За стеклянным окошком виднелся видеоэкран с двенадцатью названиями фильмов, из которых клиент мог выбирать то, что ему нравилось. Разумеется, все это были видеофильмы, хотя их по-прежнему называли «петлями» – в память о тех временах, когда склеенные в непрерывную ленту куски 16-миллиметровой пленки раз за разом крутились в первых смотровых устройствах.

Стула здесь не было, зато на маленькой полке стояла пепельница и лежала коробка с «клинексом». Использованные салфетки валялись на полу, в кабинке пахло промышленным дезинфицирующим средством вроде того, что используют коронеры. Босх бросил в щель автомата все восемь монет, и видео началось.

Две лежащие в постели женщины целовались и гладили друг друга. Уже через несколько секунд Босх понял, что ни одна из них не похожа на девицу с коробки. Он начал переключать каналы, перепрыгивая от одного совокупления к другому – гетеросексуальному, гомосексуальному, бисексуальному, каждый раз задерживая свой взгляд ровно настолько, чтобы определить, есть ли на экране женщина, которую он ищет.

Она оказалась на девятой «петле». Босх узнал ее по изображению на коробке, которую купил. Увидев ее в движении, он еще раз убедился в том, что женщина, называвшая себя Отличницей Секса, и есть та самая блондинка в бетоне. На видео она лежала вверх лицом на какой-то кушетке и покусывала пальцы, тогда как пристроившийся у нее между ногами мужчина ритмично в нее входил.

Босх знал, что эта женщина умерла, умерла насильственной смертью, и сейчас, видя, как она подвергается другому виду насилия, он испытывал совершенно неожиданные для себя ощущения – его переполняли грусть и чувство вины. Как и большинство копов, он повидал на своем веку немало зла; к тому же Босх уже смотрел фильмы с участием двух других убитых Кукольником порноактрис. Тем не менее подобное беспокойство охватило его впервые.

На пленке актриса вытащила палец изо рта и начала громко стонать. Схватившись за регулятор, Босх убавил звук. Тем не менее он все еще ее слышал: стоны Отличницы сливались с криками, доносящимися из соседних кабинок – другие мужчины смотрели то же самое шоу. Мысль о том, что это видео по разным причинам вызывает интерес разных людей, вызвала у него дрожь.

Сзади неожиданно зашуршала занавеска, и он услышал, как кто-то вошел в кабинку. В тот же миг чья-то рука схватила его за бедро и потянулась к промежности. Босх рванулся за пистолетом, но, повернувшись, увидел, что перед ним женщина, которая меняет деньги.

– Что я могу сделать для тебя, дорогой? – проворковала она.

Босх оттолкнул от себя ее руку.

– Можешь уйти отсюда.

– Ну давай, милый – зачем смотреть телевизор, когда ты можешь сделать это живьем? Двадцать баксов – больше я сбавить не могу. Приходится делиться с начальством.

Она уже вновь прижималась к нему, и Босх даже не мог сказать, от кого сейчас противнее воняет табаком. Ее твердые груди прижимались к его груди. Но тут она внезапно замерла на месте, почувствовав пистолет. Секунду они молча смотрели друг на друга.

– Все правильно, – сказал Босх. – Если не хочешь в клетку, то убирайся отсюда.

– Никаких проблем, офицер, – сказала она.

Отодвинув занавеску, она вышла вон. В этот момент на экране вновь появилось меню – два доллара уже кончились.

Уходя, Босх слышал, как изо всех кабинок доносятся притворно-страстные крики Отличницы Секса.

Глава восьмая

Двигаясь по шоссе, он пытался представить себе эту жизнь. Какую надежду она лелеяла – словно свечу под дождем, – когда вот так лежала на спине и невидящим взглядом смотрела на копошащегося на ней чужого мужчину? Надежда – это единственное, что у нее оставалось. Босх хорошо знал, что именно надежда заставляет сердце биться. Без нее нет ничего – одна пустота.

Он думал о том, каким образом могли пересечься пути убийцы и жертвы. Возможно, семя похоти и смертоносного желания заронила как раз та «петля», которую он сегодня увидел. Возможно, убийца брал напрокат то же самое видео, которое Босх только что купил за пятьдесят долларов. Был ли это Черч или кто-либо другой? Коробка, вспомнил Босх, и остановил машину на бульваре Ван-Нуйс, в Пакоиме.

Съехав на обочину, он достал коробку из коричневого бумажного мешочка, которым снабдил его маленький. Включив свет, он принялся внимательно изучать поверхность коробки, вчитываясь в каждое слово. Увы, здесь отсутствовал знак копирайта, который мог бы подсказать, когда выпущен фильм, – до или после смерти Черча.

После этого он двинулся на север, в долину Санта-Кларита. Выбравшись на Букет-Каньон-роуд, поехал через жилые кварталы, мимо домов, выстроенных в традиционном калифорнийском стиле. На дель-Прадо он остановился перед зданием, на котором виднелось объявление риэлторской фирмы «Райхенбах реалти».

Сильвия уже больше года безуспешно пыталась продать этот дом. Босх всегда вспоминал об этом с чувством облегчения – ведь иначе ему пришлось бы решать, что им с Сильвией делать дальше.

Сильвия открыла дверь еще до того, как он успел подойти.

– Привет!

– Привет!

– У тебя еще остались дела?

– Так, есть кое-что по работе. Нужно будет еще сделать пару звонков. Ты поела?

Наклонившись, он поцеловал ее и вошел в дом. На Сильвии было серое платье, которое она любила носить дома, после работы. Распущенные волосы свисали до плеч, на осветленных прядях играли отблески света, проникавшего из гостиной.

– Съела салат. А ты?

– Еще не ел. Я бы съел что-нибудь вроде сандвича. Слушай, я очень извиняюсь. С этим судом, а теперь с этим новым делом… ну, ты понимаешь.

– Ничего страшного, я просто по тебе скучала. Прости, что я так разговаривала по телефону.

Она обняла его и поцеловала. С ней он чувствовал себя легко и непринужденно. И это было прекрасно – такое вот ощущение. Раньше он никогда его не испытывал и иногда забывал о нем, когда находился от нее далеко. Но как только он возвращался к ней, возвращалось и это чувство.

Взяв Гарри за руку, она отвела его на кухню и, велев садиться, принялась готовить сандвич. Поставив на плиту сковородку, она зажгла газ, потом положила на сковороду четыре куска бекона. Пока они жарились, Сильвия нарезала помидор вместе с авокадо и уложила их на листья салата. Встав, Босх достал из холодильника банку пива и поцеловал Сильвию в шею. И тут же отступил, раздраженный воспоминанием о том, как та женщина схватила его сегодня в кабинке. И надо же было этому случиться!

– Что такое?

– Да нет, ничего.

Она положила в тостер пару кусков хлеба с подсолнечным маслом и сняла бекон со сковородки. Через несколько минут она положила сандвич на стол, а сама села рядом.

– Кому ты должен позвонить?

– Джерри Эдгару и, возможно, одному парню в отдел по борьбе с безнравственностью.

– С безнравственностью? Она что, снималась в порно, эта новая жертва?

Когда-то Сильвия была замужем за копом и теперь сама мыслила как коп. Босху это в ней нравилось.

– Думаю, что да. У меня на нее есть одна зацепка. Но у меня суд, поэтому мне придется им ее отдать.

Она кивнула. Ее не нужно было просить не задавать слишком много вопросов – она всегда знала, где нужно остановиться.

– Как дела в школе?

– Прекрасно. Ты ешь, ешь. Побыстрее сделай свои звонки, потому что я хочу, чтобы мы забыли о суде, школе и твоем расследовании. Давай откроем вино, зажжем свечи и ляжем в постель.

Он улыбнулся в ответ.

Свечи всегда служили у нее сигналом к тому, чтобы заняться любовью. Босх вдруг понял, что сам никогда никаких сигналов не подавал – почти всегда инициативу проявляла она. Его беспокоило то, что их отношения, возможно, базируются исключительно на тайнах и фигурах умолчания. Босх надеялся, что это все же не так.

– Ты уверен, что все в порядке? – спросила она. – Ты выглядишь подавленным.

– Все хорошо. И сандвич очень вкусный. Спасибо.

– Сегодня звонила Пенни. Два человека заинтересовались покупкой, так что она собирается в воскресенье показать им дом.

Все еще продолжая есть, он молча кивнул.

– Может быть, мы можем куда-нибудь уйти на день? Не хочу быть здесь, когда она будет их водить по дому. Мы даже можем уехать в субботу и где-нибудь переночевать. Тогда ты сможешь передохнуть от всего этого. Мне кажется, «Одинокая сосна» вполне подойдет.

– Звучит неплохо. Но давай сначала узнаем, что происходит.

Когда она ушла в спальню, Босх позвонил в бюро. Трубку взял Эдгар.

– Ну, я насчет той штуки, которую показывали по телевизору, – изменив голос, сказал Босх. – Той, у которой нет имени.

– Вы можете нам помочь?

– Конечно.

Чтобы сдержать смех, Босх прикрыл рот рукой. Только сейчас он понял, что не продумал свою линию поведения, и теперь лихорадочно пытался что-нибудь изобрести на ходу.

– Ну, и кто же это, сэр? – нетерпеливо спросил Эдгар.

– Это… это…

– Это кто?

– Зануда Паундс!

Босх расхохотался, и Эдгар легко догадался, кто с ним говорит. Шутка получилась глупой и даже не слишком смешной, но оба тем не менее засмеялись.

– Чего ты хочешь, Босх?

Не сразу остановившись, он наконец сказал:

– Просто решил проведать. Ты звонил Рею Мора?

– Не-а, я позвонил в «нравы», и там сказали, что он сегодня вечером не работает. Собираюсь поговорить с ним завтра. А у тебя как дела?

– Думаю, я узнал ее имя. Я позвоню Мора домой, чтобы он сразу вытащил все, что они на нее имеют.

Назвав Эдгару имя жертвы, он услышал в ответ его смех:

– Что ж, по крайней мере это оригинально. А откуда… с чего ты взял, что это она?

Босх понизил голос, чтобы его не было слышно в спальне:

– Я видел «петлю», и потом, у меня есть коробка от видео с ее изображением. Там она похожа на то гипсовое лицо, что у тебя есть. Парик немного не тот, но я все же думаю, что это она. Коробку я завезу тебе завтра по дороге в суд.

– Отлично.

– Может быть, Мора сможет пораньше выяснить для тебя ее настоящее имя и найти отпечатки пальцев. Возможно, у нее была лицензия на развлечения для взрослых. Ничего, если я ему позвоню?

– Нормально. Ты же его знаешь.

Разговор окончился. У Босха не было домашнего телефона Мора, поэтому он позвонил в детективную службу, назвал свое имя и номер удостоверения и попросил, чтобы его соединили. Это заняло около пяти минут, и после третьего гудка Мора снял трубку. Дышал он как-то учащенно.

– Это Босх. У тебя есть минутка?

– А, Босх! Что случилось, парень?

– Как твой бизнес?

– Все еще сосет.

Он рассмеялся над тем, что, вероятно, было профессиональной шуткой.

– На самом деле дела идут все хуже и хуже. Видео все губит, Босх. Индустрия разрастается, а качество продукции все падает. О качестве больше никто не заботится.

Мора говорил так, словно сам был сторонником порно.

– Я скучаю по тем прокуренным театрикам в Кауэнге и Хайленде. Тогда мы лучше справлялись с ситуацией – по крайней мере я. А как там суд? Я слышал, вы наткнулись еще на один случай, который похож на работу Кукольника. Что там происходит? Как такое…

– Вот поэтому я и звоню. У меня есть имя – мне кажется, это по твоей части. Я имею в виду имя жертвы.

– И как же ее зовут?

– Отличница Секса или, возможно, просто Мэгги.

– Угу, я о ней слышал. Некоторое время она пользовалась популярностью, а потом – ты прав – то ли исчезла, то ли бросила эту работу.

Босх ждал продолжения. Ему показалось, что в трубке послышался еще чей-то голос, и Мора попросил его минуту подождать. Что было сказано, Босх не разобрал и не понял также, звучал этот голос вживую или по телевизору и кто говорил – мужчина или женщина. Это навело его на мысль о том, чем Мора занимался до его звонка. По управлению ходили слухи, что Мора слишком тесно связан с той самой сферой, экспертом в которой он являлся. Это была обычная для копов болезнь. Тем не менее Босх знал, что в первые годы службы в «нравах» Мора успешно отразил все попытки перевести его на другой участок, ну а теперь, когда он накопил такой опыт, было бы просто нелепо его куда-то передвигать. Он был специалистом в том, что делал, поэтому должен был здесь и остаться.

– Хм, Гарри, я даже не знаю. Думаю, что она была популярна года два назад. Да что я говорю – если это она, значит, это не может быть Черч. Ты понимаешь, что я имею в виду? Не знаю, как это стыкуется с тем, чем тебе приходится сейчас заниматься.

– Не беспокойся об этом, Рей. Если ее убил не Черч, то убил кто-то другой, и мы все равно его найдем.

– Конечно. Давай тогда продолжим. Между прочим, как ты ее вычислил?

Босх рассказал ему о своем визите в «Марку Икс».

– Угу, я знаю этих ребят. Тот, что побольше, – племянник Карло Пинци, Джимми Пинци. Они называют его Джимми Штырь. Он кажется полным дураком, но на самом деле именно он управляет тем, вторым – маленьким, которого зовут Розовым. Присматривает там за порядком. Маленького зовут Розовый за розовые очки. Розовый и Штырь. Так у нас записано. И кстати: они взяли с тебя монет на сорок больше, чем стоит это видео.

– Я так и подумал. Да, я вот о чем собирался тебя спросить – на коробке от видео нет знака копирайта. Должен ли он быть на видеозаписи, и можно ли как-то выяснить, когда она была сделана?

– Обычно на коробке не ставят копирайт – клиентам нужна свежатинка. Если они увидят, что видео снято года два назад, то купят что-нибудь другое. Это скоропортящийся товар. Так что никаких дат. Иногда их нет даже на видеокассете. В любом случае, у меня в конторе есть каталоги за последние двенадцать лет. Так что дату я выясню – нет проблем.

– Спасибо, Рей. Возможно, я не смогу сам зайти – у меня суд. Тогда к тебе заглянет парень из стола по убийствам, Джерри Эдгар.

– Хорошо, Гарри.

Босх, которому больше нечего было спрашивать, уже собирался было прощаться, когда Мора сам нарушил молчание:

– Знаешь, я много об этом думал.

– О чем?

– О спецгруппе. Жаль, что в тот вечер я рано ушел и не смог быть вместе с тобой. Кто знает – может, мы взяли бы этого парня живым.

– Угу.

– Тогда не было бы суда – я имею в виду, над тобой.

Босх молча разглядывал фотографию на коробке из-под видео. Лицо женщины было повернуто вбок – так же, как у гипсовой скульптуры. Это она – он был в этом уверен.

– Рей, а по одному имени – Отличница Секса – ты можешь выяснить ее настоящее имя, получить отпечатки пальцев?

– Конечно, могу. Независимо от того, что думают об этом деле вообще, тут есть легальный продукт и нелегальный продукт. Эта отличница Мэгги, похоже, успела распределиться на работу в легальный мир. Она выбралась из «петель» и прочего дерьма и попала в серьезное видео для взрослых. Это означает, что у нее, вероятно, были свой агент и лицензия на развлечения для взрослых. Они обязаны иметь их, чтобы подтвердить, что им больше восемнадцати лет. Стало быть, в лицензии должно быть указано ее настоящее имя. Я могу просмотреть эти лицензии и ее найти – там есть фотографии. Дай мне пару часов, и я ее найду.

– Ладно, хорошо. Может, ты сделаешь это утром, и если Эдгар к тебе не заскочит, отправишь отпечатки в голливудский стол убийств?

– Джерри Эдгар. Я это сделаю.

Несколько секунд они молчали, думая о том, что сейчас делают.

– Эй, Гарри!

– Да?

– В газете сказано, что там была еще одна записка, – это верно?

– Угу.

– Это не подделка? Мы что, прокололись?

– Еще не знаю, Рей, но все равно ценю, что ты говоришь «мы». Большинство указывает на меня одного.

– Да, слушай, я должен тебе сказать, что сегодня получил повестку от этой суки Мани.

Это не удивило Босха, поскольку Мора входил в состав спецгруппы.

– Об этом не беспокойся. Вероятно, она вызывает всех, кто был в составе спецгруппы.

– Ладно.

– Но все-таки, если сможешь, постарайся не выдавать эту новую информацию.

– Сколько смогу.

– Прежде чем спросить, она должна знать, что спрашивать. Я просто хочу некоторое время поработать над этим и понять, что оно означает.

– Никаких проблем, парень! Мы-то с тобой прекрасно знаем, что убит тот, кто надо. Не сомневайся в этом, Гарри.

Босх, однако, понимал, что сомнения все-таки есть. Мора мучили те же самые вещи, что и его самого.

– Тебе завезти завтра эту коробку – чтобы ты знал, как она выглядит, прежде чем начать поиск?

– Нет, не надо. Как я уже говорил, у нас есть любые каталоги. Я только взгляну на «Сыщиков из склепа» и сразу все найду. А если нет – посмотрю в журналах агентства.

Разговор закончился, и Босх закурил сигарету, хотя Сильвия не любила, когда он курит в доме. Не то чтобы это было так для нее важно – просто она считала, что потенциальных покупателей можно отпугнуть, если они решат, что здесь жили курильщики. Несколько минут Босх просидел один, счищая этикетку с пустой пивной бутылки и размышляя о том, как быстро все может измениться. Четыре года верить во что-то, а затем убедиться, что ты не прав.

Захватив с собой бутылку вина и два бокала, он отправился в спальню. Сильвия лежала в постели, накрытая простыней, доходившей ей до обнаженных плеч. При свете лампы она читала книгу под названием «Никогда не позволяй им видеть, как ты плачешь». Подойдя к постели, Босх присел рядом с ней и налил вина в бокалы. Они чокнулись и сделали по глотку.

– За победу в суде! – сказала она.

– Звучит неплохо.

Они поцеловались.

– Ты опять там курил?

– Извини.

– Что, плохие новости? Я имею в виду звонки.

– Нет. Просто всякая ерунда.

– Может, поговорим?

– Не сейчас.

С бокалом в руке он прошел в ванную и наскоро принял душ. Вино, которое до сих пор казалось прекрасным, после чистки зубов стало отвратительным на вкус. Когда он вышел из ванной, лампа была уже погашена, а книга отложена в сторону. На тумбочках и комоде горели свечи в серебряных подсвечниках, украшенных звездами и полумесяцами. Дрожащие язычки пламени в немой какофонии отбрасывали неясные блики на стены и занавески.

Сильвия теперь лежала на трех подушках, простыня была отброшена в сторону. Тоже совершенно обнаженный, Босх несколько мгновений постоял возле кровати, с улыбкой глядя на Сильвию. Он считал ее прекрасной: стройное загорелое тело казалось почти девичьим. У Сильвии были небольшие груди и маленький плоский живот. Грудь была испещрена многочисленными веснушками – в юности Сильвия чересчур много времени провела на пляже.

Он был на восемь лет ее старше и выглядел на свой возраст, чего, однако, не стыдился. В свои сорок три года он все еще имел плоский живот, а тело бугрилось мышцами: Босх накачал их не в спортзалах – он нарастил их, ежедневно поднимая тяжкий груз своего долга. Как ни странно, волосы на теле седели у него быстрее, чем на голове. Сильвия нередко поддразнивала его, обвиняя в том, что он красит волосы – из тщеславия, которым, как они оба хорошо знали, он вовсе не обладал.

Когда он лег рядом с ней, она погладила пальцем сделанную во Вьетнаме татуировку и шрам от пули, угодившей ему в левое плечо несколькими годами раньше. Каждый раз, когда они были вместе, она всегда вот так проводила пальцем по этому шраму.

– Я люблю тебя, Гарри, – сказала она.

Повернувшись, он горячо ее поцеловал. Прикосновение ее теплой кожи помогало ему освободиться от тревог сегодняшнего дня и стоявших перед глазами сцен насильственной смерти. «Я люблю тебя», – подумал он, но вслух этого не сказал.

Глава девятая

Если во вторник для Босха все складывалось удачно, то на следующее утро все пошло наоборот. Первое из несчастий разразилось в кабинете судьи Кейеса, когда, с полчаса поизучав в одиночестве записку, якобы написанную Кукольником, он собрал там клиентов и адвокатов. До этого Белк в течение часа протестовал против приобщения записки к делу.

– Я прочитал записку и учел все возможные аргументы, – сказал он. – Я не вижу, каким образом это письмо, записку, поэму – как там ее ни назови – можно скрыть от данного состава присяжных. В ней самая суть дела миз Чандлер – вот в чем вопрос. Я не собираюсь судить, подлинная ли она, или написана каким-то ненормальным, – пусть об этом судят присяжные. Если смогут. Но поскольку судебное следствие все еще ведется, нет никакого резона ее утаивать. Я даю свое разрешение, и вы, миз Чандлер, можете воспользоваться им в любой момент – при условии, что вы дадите должное обоснование.

– Но, ваша честь… – вскинулся Белк.

– Нет, не будем больше об этом спорить. Давайте пройдем в зал заседаний.

– Ваша честь! Мы ведь не знаем, кто это написал. Как вы можете причислять это письмо к уликам, когда мы не имеем ни малейшего представления о том, откуда оно пришло и кто его послал?

– Я понимаю ваше разочарование и потому предоставляю вам некоторую свободу действий, если только это не перерастет в неуважение к суду. Я сказал, что споры окончены, мистер Белк, и повторяю это в последний раз. Тот факт, что эта неизвестного происхождения записка непосредственно привела к обнаружению тела, имеющего полное сходство с телами жертв Кукольника, сам по себе служит некоторым подтверждением ее аутентичности. А это уже не озорство, мистер Белк. Не шутка. Здесь что-то есть, и присяжные должны на это посмотреть. Пойдемте! Все на выход!

Судебное заседание едва успело начаться, как защита потерпела новое фиаско. Белк, возможно, еще не придя в себя после поражения в кабинете судьи, вновь попал в ловушку, хладнокровно расставленную ему Чандлер.

Ее первым свидетелем сегодня был человек по фамилии Вечорек, который засвидетельствовал, что знал Нормана Черча достаточно хорошо и уверен, что тот не совершал приписываемых ему убийств. С Черчем они двенадцать лет вместе проработали в конструкторской лаборатории, сказал Вечорек. Вечореку было за пятьдесят, его седые волосы были подстрижены так коротко, что сквозь них проглядывала розовая кожа.

– На чем основывается ваша убежденность в том, что Норман не был убийцей? – спросила Чандлер.

– Ну, во-первых, я точно знаю, что он не убивал одну из этих девушек, одиннадцатую по счету, поскольку он находился вместе со мной все то время, когда она… ну, в общем, погибла. Он находился вместе со мной. Потом полиция убила его и повесила на него одиннадцать убийств. Ну, видите ли, поскольку я знаю, что он не убивал одну из этих девушек, то, вероятно, так же врут и насчет остальных. Все это лишь «дымовая завеса», чтобы убивать…

– Спасибо, мистер Вечорек, – сказала Чандлер.

– Я всего лишь сказал то, что думаю.

Тем не менее Белк все равно встал и принялся возражать. Подойдя к кафедре, он стал жаловаться, что все это одни домыслы. Судья с ним согласился, но ущерб был все равно нанесен. Вернувшись на место, Белк принялся листать толстую пачку бумаг, где были записаны показания, данные Вечореком несколько месяцев назад.

Чандлер задала еще несколько вопросов относительно того, где свидетель и Черч находились в тот вечер, когда была убита одиннадцатая жертва, и Вечорек ответил, что они вместе с семью другими людьми находились в его собственной квартире, где проходила холостяцкая вечеринка в честь одного из их сослуживцев по лаборатории.

– Как долго Норман Черч находился в вашей квартире?

– Все время, пока шла вечеринка. Она началась примерно в девять вечера, а закончили мы уже после двух часов ночи. Полиция говорит, что эта девушка, одиннадцатая по счету, в час ночи пришла в какую-то гостиницу, где и была убита. Так вот, в час ночи Норман находился у меня.

– А не мог он уйти примерно на час без вашего ведома?

– Никоим образом. Если вы находитесь в одной комнате с восемью парнями и кто-то из них таинственным образом исчезает на полчаса, вы всегда об этом узнаете.

Поблагодарив его, Чандлер села. «Ну, сейчас я его порву, – наклонившись к Босху, прошептал Белк. – Посмотрим, как он сейчас будет выкручиваться».

Взяв с собой записи, он водрузил их на кафедру, словно противотанковое ружье. Вечорек, который носил очки с толстыми линзами, отчего его глаза казались чересчур большими, смотрел на него с подозрением.

– Вы меня помните, мистер Вечорек? Вы помните, как несколько месяцев назад я брал у вас показания?

В виде напоминания Белк потряс в воздухе пачкой бумаг.

– Да, я вас помню, – сказал Вечорек.

– Здесь девяносто пять страниц, мистер Вечорек. И нигде в этих записях не упоминается какая-либо холостяцкая вечеринка. Спрашивается, почему?

– Думаю, потому, что вы о ней не спрашивали.

– Ну, а сами вы почему молчали? Полиция утверждает, что ваш лучший приятель убил одиннадцать женщин и вы вроде бы знаете, что это ложь, но молчите. Так получается?

– Да, получается так.

– А вы не объясните нам почему?

– Да потому, что вы сами один из них. Я отвечал только на поставленные вопросы. Я не осведоми… гм, не обращайте внимания.

– Тогда позвольте спросить: вы вообще когда-нибудь говорили об этом полиции? Еще тогда, когда Черч погиб и во всех газетах писали, что он убил одиннадцать женщин? Вы ведь могли просто снять трубку и сообщить им, что они взяли не того, кого нужно.

– Не мог. В то время я об этом не знал. Я это понял, только когда прочитал книгу, которая вышла в свет года два назад, и там подробно описывались обстоятельства убийства одиннадцатой девушки. Тогда я и понял, что в это время он находился у меня. Я позвонил в полицию и попросил соединить со спецгруппой, но мне сказали, что она давно распущена. Я оставил записку для парня, который, как было сказано в книге, руководил этой группой, – кажется, для Ллойда, но он мне так и не ответил.

Белк громко вздохнул прямо в микрофон, всем своим видом показывая, как ему трудно иметь дело с подобным тупицей.

– Значит, насколько я могу понять, вы говорите присяжным, что через два года после совершения убийств, когда вышла эта книга, вы ее прочитали и внезапно поняли, что у вас есть железное алиби для вашего друга. Я что-нибудь упустил, мистер Вечорек?

– Ну, только один момент – насчет того, что я внезапно понял. Это было не сразу.

– Тогда как же это было?

– Ну, когда я прочитал дату – 28 сентября, – это навело меня на определенные размышления, и тогда я вспомнил, что холостяцкая вечеринка в том году была как раз 28 сентября и Норман все время находился в моем доме. Я это проверил и позвонил жене Нормана, чтобы сказать, что о нем говорят неправду.

– Вы это проверили? У других участников вечеринки?

– Нет, в этом не было необходимости.

– Тогда как же, мистер Вечорек?

– Я посмотрел видео, которое снял в тот вечер. Там в углу стоят дата и время съемки.

Босх заметил, что лицо Белка слегка побледнело. Юрист посмотрел на судью, потом на свои записи, потом снова на судью. У Босха сжалось сердце. Белк нарушил важнейшее правило, то самое, которое вчера переступила Чандлер. Он задал вопрос, на который заранее не знал ответа.

Не нужно было быть юристом, чтобы понять, что раз именно Белк привлек внимание к видеозаписи, то теперь Чандлер имела полное право ее исследовать, приобщив к делу в качестве вещественного доказательства. Это была хитрая западня. Поскольку о новой улике ничего не говорилось в письменных показаниях Вечорека, Чандлер должна была заранее проинформировать Белка, что она собирается подвергнуть ее исследованию. Вместо этого она искусно заманила Белка в ловушку и заставила самого ее обнаружить. Теперь он оказался совершенно беззащитным, поскольку услышал о новом обстоятельстве одновременно с присяжными.

– У меня все, – сказал Белк и с поникшей головой вернулся на свое место. Немедленно взяв со стола свод законов, он принялся лихорадочно его листать.

Тем временем Чандлер вернулась к кафедре для повторного допроса свидетеля.

– Мистер Вечорек, у вас все еще хранится та запись, о которой вы говорили мистеру Белку?

– Конечно, я взял ее с собой.

Чандлер тут же подала ходатайство о том, чтобы видеозапись показали присяжным. Судья Кейес посмотрел на Белка, который медленно поплелся к кафедре.

– Ваша честь, – с трудом выдавил он, – защита просит десятиминутный перерыв для того, чтобы изучить прецеденты.

Судья посмотрел на часы.

– Вам не кажется, мистер Белк, что это несколько рано? Мы ведь только начали.

– Ваша честь, – сказала Чандлер, – истец не имеет возражений. Мне нужно время, чтобы установить оборудование для просмотра.

– Прекрасно, – сказал судья. – Десять минут для адвоката. У присяжных есть пятнадцатиминутный перерыв, после чего они должны вернуться в зал заседаний.

Встав, Белк продолжал листать тяжелый свод законов. А когда настало время садиться, Босх придвинул свой стул поближе.

– Не сейчас, – сказал Белк. – У меня всего десять минут.

– Вы прокололись.

– Нет, это мы прокололись. Не забывайте, что мы одна команда.

Оставив своего товарища по команде, Босх вышел покурить. Когда он подошел к статуе, Чандлер уже была там. Он все равно закурил, хотя и не стал подходить к ней близко. Взглянув на него, Чандлер самодовольно ухмыльнулась, и тогда Босх заговорил:

– Вы его обманули, не так ли?

– Обманула, заставив выдать правду.

– Разве?

– Конечно! – Она загасила в песке наполовину выкуренную сигарету. – Мне пора возвращаться, чтобы установить оборудование.

Она снова усмехнулась. Босх не мог понять, то ли она настолько хороша, то ли Белк настолько плох.

Пытаясь не допустить показа пленки, Белк потратил полчаса. Поскольку она не была упомянута в письменных показаниях, говорил он, это новая улика, которую истец не вправе так поздно предъявлять. Судья Кейес отверг его требование, указав на то, что все знают, что именно Белк вытащил ее на свет.

Когда присяжные вновь заняли свои места, Чандлер задала Вечореку несколько вопросов относительно пленки и ее местонахождения в последние четыре года. После того как судья Кейес отклонил очередное возражение Белка, Чандлер поставила перед присяжными видеодвойку и вставила кассету, которую Вечорек взял у своего друга, сидевшего среди публики. Чтобы не загораживать обзор остальным, Босху и Белку пришлось встать и перейти на места для публики.

Пока они совершали этот маневр, Гарри заметил на задней скамье Бреммера из «Таймс», который слегка ему кивнул. «Интересно, он здесь как репортер или в качестве свидетеля?» – подумал Босх.

Запись оказалась длинной и скучной, хотя и не была непрерывной. Во время вечеринки съемка то прекращалась, то начиналась вновь, но в нижнем правом углу неизменно высвечивались время и дата. Если они были верными, то Черч действительно имел алиби на момент последнего из приписываемых ему убийств.

У Босха эта запись вызывала чувство потрясения. Он видел перед собой Черча без парика, с головой, лысой как у младенца, который пил пиво и смеялся вместе со своими друзьями. Человек, которого он убил, произносил тосты в честь свадьбы своего друга и выглядел как настоящий средний американец, к числу которых сам Босх никогда не относился.

Запись длилась девяносто минут, и ее кульминацией стало выступление стриптизерши: она пела для будущего жениха, бросая ему на голову нижнее белье, которое последовательно с себя снимала. Черч, казалось, был этим весьма смущен и смотрел не столько на женщину, сколько на самого жениха.

Оторвав глаза от экрана, Босх взглянул на присяжных и понял, что эта запись разрушила всю его линию защиты. Он поспешно отвернулся.

Когда пленка закончилась, Чандлер задала Вечореку еще несколько вопросов. Эти вопросы должен был бы задать Белк, но она его опередила:

– Каким образом на пленке фиксируются время и дата?

– Ну, они устанавливаются при покупке, а потом батарейка все делает сама. За все время мне ни разу не приходилось это настраивать.

– Но при желании вы можете установить любое время и дату, я права?

– Думаю, да.

– Тогда допустим, если вы хотите, чтобы ваш друг смог использовать эту запись для доказательства своего алиби, вы можете переставить дату назад, скажем, на год, и затем провести съемку?

– Конечно.

– А можно ли проставить дату на уже отснятую пленку?

– Нет. На уже отснятое видео дату проставить нельзя. Это невозможно.

– Итак, в данном случае как бы вы могли это сделать? Как бы вы могли обеспечить Норману Черчу фальшивое алиби?

Белк стал возражать на том основании, что ответ Вечорека был бы чисто умозрительным, но судья Кейес отверг его возражение, заявив, что свидетель имеет опыт обращения со своей видеокамерой.

– Ну, теперь, когда Норман мертв, сделать уже ничего нельзя.

– Значит, вы утверждаете, что для изготовления фальшивой записи вы должны были бы вступить с мистером Черчем в сговор еще до того, как он был убит мистером Босхом?

– Да. Мы должны были заранее знать, что ему нужна эта запись, он должен был сказать мне, какую дату поставить, и так далее, и тому подобное. Все это абсолютно надумано, тем более что вы можете взять газеты за тот год и найти там объявление, что мой друг женится тридцатого сентября. Это покажет вам, что холостяцкая вечеринка должна была состояться двадцать восьмого или где-то в этих числах. Это не подделка.

Судья Кейес согласился с возражением Белка относительно последней фразы, как не соответствующей заданному вопросу, и велел присяжным им пренебречь. Но Босх понимал, что в этом нет необходимости. Все они и так знали, что это не подделка. Он тоже это знал. Сейчас он чувствовал слабость и тошноту. Что-то пошло не так, как надо, и он не понимал, что именно. Ему хотелось встать и выйти из зала, но он знал, что это будет таким откровенным признанием вины, что стены суда содрогнутся, словно от землетрясения.

– Один последний вопрос, – сказала Чандлер. В предчувствии победы ее лицо раскраснелось. – Вы знали, что Норман Черч носит парик?

– Нет, не знал. Я знаком с ним много лет и никогда не слышал ни о чем подобном.

Судья Кейес передал свидетеля Белку, который взошел на кафедру без своего желтого блокнота. Он явно был настолько расстроен, что даже не сказал: «У меня есть несколько вопросов», а сразу попытался спасти то, что еще можно было спасти.

– Вы сказали, что читали книгу о деле Кукольника и потом обнаружили, что дата на пленке соответствует дате одного из убийств, не так ли?

– Так.

– Вы не пытались искать алиби на другие десять убийств?

– Нет, не пытался.

– Итак, мистер Вечорек, вам нечего сказать относительно остальных связанных с ним дел, которыми занимались многочисленные сотрудники спецгруппы?

– Эта запись ставит под сомнение и все остальное. Ваша задача…

– Вы не отвечаете на вопрос.

– Нет, отвечаю. Если одно из дел оказалось дутым, это компрометирует и все остальные – вы же спрашиваете об этом.

– Мы спрашиваем не об этом, мистер Вечорек. Да, вы ведь сказали, что никогда не видели Нормана Черча в парике, это верно?

– Да, я так сказал.

– Вы знали, что он снимает эту квартиру под вымышленным именем?

– Нет, не знал.

– Значит, вы многого не знали о своем друге, не так ли?

– Полагаю, что да.

– Следовательно, если мистер Черч был убийцей, которым считает его полиция, и использовал маскировку, как, по мнению полиции, это делал убийца, разве не следует предположить…

– Возражение! – сказала Чандлер.

– …что в квартире…

– Возражение!

– …должно быть что-нибудь вроде такого парика?

Судья Кейес поддержал протест Чандлер против гипотетического допущения и выговорил Белку за то, что он продолжал спрашивать даже после того, как было выдвинуто возражение. Белк стоически выдержал разнос и заявил, что больше вопросов не имеет. Когда он сел, по его лицу стекали струйки пота.

– Это лучшее из того, что вы могли бы сделать, – прошептал Босх.

Проигнорировав его слова, Белк вытащил носовой платок и вытер лицо.

Приобщив к делу видеозапись, судья объявил перерыв. Когда присяжные вышли из зала заседаний, к Чандлер быстро подошли несколько репортеров. Босх понимал, что это главный показатель того, как на самом деле идут дела. Журналисты всегда тянутся к победителям, причем явным победителям – таким всегда легче задавать любые вопросы.

– Давайте подумаем вот о чем, Босх, – сказал Белк.

– Шесть месяцев назад мы могли бы урегулировать этот вопрос за пятьдесят тысяч. Судя по тому, как пошли дела, это просто семечки.

– Вы сами в это верите, не так ли? – резко повернувшись к нему, сказал Босх (оба стояли возле ограждения, ограничивающего доступ к столу защиты). – Во все это. В то, что я убил не того, и в то, что мы подбросили ему все, что связывало его с убийствами.

– Во что я верю, не имеет значения, Босх.

– Да пошел ты, Белк!

– Как я уже говорил, нам надо кое о чем подумать.

Протиснув свою тушу сквозь ограждение, он направился к выходу. Бреммер вместе с еще одним репортером попытались было к нему подойти, но он от них отмахнулся. Последовав за ним, Босх также отослал репортеров прочь, однако Бреммер от него не отставал.

– Послушай, я ведь тоже рискую. Об этом парне я написал книгу, и если вы ошиблись, мне нужно это знать.

Босх внезапно остановился, так что Бреммер едва на него не натолкнулся. Босх пристально смотрел на репортера. Примерно тридцати пяти лет, полный, с редеющими каштановыми волосами. Подобно многим другим, он попытался компенсировать лысину, отрастив густую бороду, из-за чего стал выглядеть еще старше. Босх заметил у него под мышками темные круги, но хуже всего был даже не запах пота – изо рта у Бреммера ужасно воняло табаком.

– Послушай, если ты считаешь, что мы ошиблись, напиши другую книгу и получи за нее еще сто тысяч долларов. С чего это тебя заботит, тот он или не тот?

– В этом городе у меня есть определенная репутация, Гарри.

– И у меня тоже. Что ты собираешься завтра написать?

– Я обязан написать о том, что здесь происходит.

– Но ведь ты еще и свидетель? Этично ли это, Бреммер?

– Я не свидетель. Вчера она освободила меня от дачи показаний. Я должен только подписать заявление.

– О чем?

– О том, что написанная мной книга содержит, насколько мне известно, лишь правдивую и точную информацию. Что данная информация почти полностью исходит из полицейских источников и прочих документов публичного характера.

– Кстати, об источниках. Кто сообщил тебе о вчерашней записке?

– Я не могу этого сказать, Гарри. Вспомни, сколько раз ты конфиденциально давал мне информацию. Ты же знаешь, что я никогда не раскрываю своих источников.

– Да, я это знаю. А еще я знаю, что меня кто-то подставляет.

С этими словами Босх вошел в лифт и начал спускаться вниз.

Глава десятая

Отдел по борьбе с безнравственностью размещался на третьем этаже полицейского участка центрального округа. Добравшись туда за десять минут, Босх обнаружил Рея Мора сидящим за своим столом в помещении для инструктажа с прижатой к уху телефонной трубкой. На столе лежал журнал с цветными фотографиями, изображавшими совокупляющуюся пару. Девушка на фотографиях казалась чрезвычайно молодой. Слушая собеседника, Мора одновременно листал журнал, бросая беглый взгляд на фотографии. Кивнув Босху, он молча указал ему на стул.

– Ну, именно это я как раз и проверял, – сказал он в трубку. – Они просто пытаются спрятать концы в воду. Поспрашивай там и дай мне знать, если что-нибудь нароешь.

Дальше он вновь молча слушал, а Босх так же молча его рассматривал. Фигурой он походил на самого Гарри, только с темно-коричневой кожей и карими глазами. Прямые каштановые волосы были коротко подстрижены, кроме того, он был гладко выбрит. Как и большинство своих коллег, Мора одевался достаточно небрежно – синие джинсы и расстегнутая на груди черная рубашка. Если бы Босх сейчас мог заглянуть под стол, то наверняка увидел бы еще и ковбойские башмаки. На груди Мора висел золотой медальон, на котором был изображен голубь с распростертыми крыльями – символ Святого Духа.

– Как ты думаешь – ты можешь найти мне место происшествия?

Молчание. Покончив с журналом, Мора что-то написал на его обложке, взял следующий и также принялся его листать.

На картотечном устройстве висел календарь Гильдии исполнителей кино для взрослых. Это были фотографии обнаженной порнозвезды по имени Дельта Буш – на каждый день недели. В последние годы она стала весьма известной благодаря романтической связи с одним из актеров обычного кино. Под календарем стояла религиозная статуэтка, которую Босх определил как Пражского инфанта.

Он знал это потому, что в детстве одна из его приемных матерей подарила ему похожую статуэтку перед тем, как отправить обратно в приют – Гарри оказался не таким, как она надеялась. Подарив ему статуэтку и попрощавшись, женщина сообщила, что младенец известен как Маленький Король – святой, который уделяет особое внимание молитвам детей. Интересно, знает ли Мора эту историю или же статуэтку он поставил здесь просто шутки ради?

– Ты только попробуй, – сказал Мора в трубку. – Добудь мне место происшествия, и можешь становиться в очередь за деньгами из фонда для осведомителей… Угу, угу. Потом.

Он повесил трубку.

– Ну, и где же это ты, Гарри?

– Что, Эдгар здесь уже побывал?

– Ушел совсем недавно. Он с тобой говорил?

– Нет.

Заметив, что Босх смотрит на разворот, где две голые женщины стояли на коленях перед каким-то мужчиной, Мора прикрепил к странице желтый самоклеющийся листок бумаги и закрыл журнал.

– Господи, и вот это дерьмо мне приходится постоянно просматривать. Готов поспорить, что этот издатель снимает несовершеннолетних. А знаешь, как я это выясняю?

Босх покачал головой.

– Не по лицу и не по сиськам. По лодыжкам, Гарри.

– По лодыжкам?

– Угу, по лодыжкам. Все дело в них. У молодых цыпочек они совсем гладкие. Обычно по лодыжкам я могу определить, есть ей восемнадцать лет или нет. Потом, конечно, я проверяю это по их свидетельствам о рождении, лицензиям и т. д. Выглядит полным безумием, но помогает.

– Рад за тебя. И что же ты сказал Эдгару?

В этот момент снова зазвонил телефон. Взяв трубку, Мора назвал свою фамилию и несколько секунд молча слушал.

– Сейчас я не могу говорить. Я тебе перезвоню. И где же это ты?

Пометив что-то себе в блокнот, он повесил трубку.

– Извини. Я передал Эдгару ее идентификацию – я имею в виду Отличницу Секса. У меня есть ее отпечатки пальцев, фотографии – в общем, все. Если хочешь, могу показать тебе несколько ее снимков прямо за работой.

Он подвинул кресло к шкафу, но Босх сказал, чтобы он не трудился.

– Как скажешь. В любом случае, у Эдгара есть все. Думаю, он уже несет отпечатки к коронеру, чтобы подтвердить идентификацию. Цыпочку звали Ребекка Камински. Бекки Камински. Если бы она была жива, ей было бы двадцать три года. Жила в Чикаго, пока не приехала в город греха в поисках славы и состояния. Какая потеря, правда? Это была красивая молодая штучка, благослови ее Господь.

В обществе Мора Босх чувствовал себя как-то неуютно, и это чувство было не новым. Когда они вместе работали в спецгруппе, Гарри не покидало ощущение, что для Мора все эти убийства ничего особенно не значат – ну прямо-таки совсем ничего. Детектив просто отрабатывал номер, оказывая помощь в тех случаях, когда это от него требовалось. В своей области он определенно был хорошим специалистом, но для него как будто не имело значения, удастся им остановить Кукольника или нет.

В нем странным образом сочетались набожность и цинизм. Сначала Босх считал, что Мора просто притворяется – за несколько лет до этого подобные игры были в управлении популярны, – но потом понял, что это не так. Однажды он наблюдал, как Мора, приехав на место совершенного Кукольником преступления, перекрестился и беззвучно произнес молитву. Из-за ощутимой неловкости Босх после инцидента с Норманом Черчем и роспуска спецгруппы мало контактировал с Мора. Тот вернулся в свой отдел, а Босх был отправлен в Голливуд. Время от времени они виделись в суде, либо в «Семерке» или в «Красном ветре». Но даже в барах обычно сидели отдельно, каждый со своей компанией, и лишь посылали друг другу пиво.

– Гарри, по меньшей мере два года назад она еще была жива. Тот фильм, что ты нашел, «Сыщики из склепа», сняли как раз два года назад. Это означает, что Черч точно ее не убивал… Возможно, это сделал тот, кто послал записку. Не знаю, хорошая это для тебя новость или плохая.

– Я тоже не знаю.

На время убийства Камински Черч имел железобетонное алиби – он был мертв. К этому следовало добавить то бесспорное алиби, которое обеспечивала Черчу сделанная Вечореком видеозапись. В итоге ощущение паранойи, которое Босх и без того испытывал, постепенно переходило в панику. Четыре последних года у него не было никаких сомнений по поводу своего поступка.

– Ну а как идет суд? – спросил Мора.

– И не спрашивай. Можно от тебя позвонить?

Босх набрал номер эдгаровского пейджера и послал на него номер телефона Мора. Затем повесил трубку и стал ждать звонка, не зная, что еще сказать.

– Суд есть суд. Ты все еще должен выступать?

– Думаю, да. Мне назначено на завтра. Не знаю, чего она от меня хочет. Меня даже не было в тот вечер, когда ты взял этого ублюдка.

– Ну, ты же работал со мной в спецгруппе. Этого вполне достаточно, чтобы тебя в это втянуть.

– Ну, мы…

Тут зазвонил телефон, и Мора снял трубку, которую сразу же передал Босху.

– Ну, и где же это ты, Гарри?

– Я здесь, у Мора. Он дал мне информацию. С отпечатками что-нибудь получается?

– Пока нет. Я упустил своего человека из службы идентификации – он уже ушел на обед. Так что отпечатки я оставил здесь. Подтверждение будет сегодня, но попозже. Ждать его я не собираюсь.

– А где ты сейчас?

– У «без вести пропавших». Пытаюсь узнать, сообщали ли об этой девушке как об исчезнувшей.

– И долго ты там будешь?

– Только начал. Приходится перебирать бумажки – на компьютер они перешли всего полтора года назад.

– Я подъеду.

– У тебя же суд!

– Ничего, у меня еще есть немного времени.

Босх ощущал необходимость двигаться, что-то делать. Это был единственный способ хоть как-то избавиться от того ужаса, который его душил, от мысли о том, что он убил невиновного человека. Вернувшись в Паркер-центр, он спустился по лестнице на первый подземный этаж. Отдел по розыску без вести пропавших был небольшим подразделением внутри отдела, занимавшегося розыском лиц, которые скрывались от правосудия. Сидя за столом, Эдгар листал пачку белых бланков.

По этим делам даже не проводилось никакого расследования. Если бы последовало какое-либо продолжение, их подшили бы в папки.

– Пока ничего нет, – сказал Эдгар, после чего представил Босха сидевшему за соседним столом детективу Моргану Рандольфу. Рандольф дал Босху пачку отчетов, и следующие пятнадцать минут он просматривал свидетельства чьих-то утрат, попадавшие в бесчувственные руки полицейского управления.

– Гарри, в описании ищи татуировку чуть повыше задницы, – сказал Эдгар.

– Как ты о ней узнал?

– У Мора были фотографии Отличницы Секса – в действии, как говорит Мора. И там слева от ямочки есть татуировка – Йосемитский Сэм,[9] ну, знаешь, из мультфильма.

– А на теле ты ее нашел?

– Не обратил внимания – кожа сильно обесцвечена. Да и сзади я, честно говоря, особо не смотрел.

– А что вообще происходит? Ты как будто говорил, что вскрытие должны были сделать вчера.

– Ну да, так говорили, но потом я позвонил и выяснил, что они все еще приходят в себя после выходных. Тело еще даже не подготовили. Недавно я звонил Сакаю, и после обеда он посмотрит у себя в холодильнике, поищет татуировку.

Босх вернулся к своей пачке. Среди пропавших преобладали молодые люди. Лос-Анджелес как магнитом тянул к себе беглецов со всех концов страны. Впрочем, немало попадалось и местных.

Босх закончил свою пачку, так и не встретив в бумагах имени Ребекки Камински, ее прозвища или схожего описания. Посмотрев на часы, он понял, что должен возвращаться в суд. Но все равно взял со стола Рандольфа еще одну пачку и принялся ее просматривать, слушая, как подшучивают друг над другом Эдгар и Рандольф. Было ясно, что они уже давно знакомы, – Эдгар называл Рандольфа «Морг». Вероятно, они познакомились в Ассоциации черных сотрудников полиции.

Во второй пачке он тоже ничего не нашел.

– Мне надо идти, а то я опоздаю.

– Ладно, парень. Если мы что-то найдем, я дам тебе знать.

– И насчет отпечатков тоже.

– Все будет.

Когда Босх вошел в зал заседаний номер четыре, заседание уже началось. Он тихо открыл дверь, вошел внутрь и занял свое место рядом с Белком. Судья негодующе на него посмотрел, но ничего не сказал. Подняв глаза, Босх увидел на месте для свидетельских показаний заместителя начальника полиции Ирвина Ирвинга. На трибуне была Мани Чандлер.

– Неплохо! – прошептал ему Белк. – Опоздать на собственный процесс!

Не обращая на него внимания, Босх слушал, как Чандлер задает Ирвингу общие вопросы о его образовании и службе в полиции. Это были предварительные вопросы, и Босх знал, что ничего существенного не пропустил.

– Послушайте! – снова зашептал Белк. – Если вас все это не беспокоит, притворитесь хотя бы ради присяжных. Я понимаю, что мы говорим всего лишь о деньгах налогоплательщиков, но все-таки нужно действовать так, будто вы можете расстаться со своими собственными деньгами.

– Я работал. К тому же больше такого не случится. Вы же знаете, что я пытаюсь распутать это дело. Может, для вас это и не имеет значения, потому что вы уже все решили…

Чтобы отстраниться от Белка, он откинулся на сиденье. Желудок тут же напомнил ему о том, что обедать сегодня не пришлось. Босх все же попытался сосредоточиться на показаниях свидетеля.

– Кем вы руководите как заместитель начальника полиции? – спрашивала Чандлер.

– В данный момент я руковожу всеми розыскными службами.

– Когда расследовалось дело Кукольника, вы занимали должность на ступень ниже. Вы были помощником начальника, не правда ли?

– Верно.

– В этом качестве вы курировали отдел внутренних расследований, не так ли?

– Да. Отдел внутренних расследований и отдел по работе с персоналом. В сущности, это означает, что я отвечал за подбор и расстановку кадров.

– Каковы функции ОВР?

– Контролировать полицию. Мы расследуем все жалобы граждан, все внутренние жалобы, связанные с должностными преступлениями.

– Вы расследуете инциденты по применению оружия сотрудниками полиции?

– Как таковые – нет. Первоначальное расследование проводит Группа по инцидентам, связанным с применением оружия сотрудниками полиции. После этого, если есть подозрение на совершение должностного преступления или каких-либо нарушений, дело передается в ОВР для последующего расследования.

– Понятно. И что вы можете вспомнить о расследовании, проведенном ОВР в связи с тем, что детектив Гарри Босх застрелил Нормана Черча?

– Я хорошо его помню.

– Почему дело передали в ОВР?

– Группа по применению оружия установила, что детектив Босх нарушил установленные правила. Само по себе оружие применялось по правилам, однако некоторые его действия перед применением оружия правилам не соответствовали.

– Можете ли вы это конкретизировать?

– Да. Главное, что он пришел туда один. Он направился в квартиру этого человека без прикрытия, тем самым подвергая себя опасности. Дело закончилось инцидентом со смертельным исходом.

– Это называется «ковбойским методом», не так ли?

– Я слышал этот термин, но сам его не применяю.

– Но в данном случае он подходит?

– Не могу сказать.

– Не можете сказать. А можете ли вы сказать, что мистер Черч сегодня был бы жив, если бы детектив Босх не создал эту ситуацию, действуя ковбойским…

– Возражение! – крикнул Белк.

Но прежде чем он успел подойти к кафедре, судья Кейес уже поддержал его возражение и предложил Чандлер избегать умозрительных заключений.

– Конечно, ваша честь, – вежливо сказала она. – Как я понимаю, – продолжала она, обращаясь уже к Ирвингу, – из ваших слов следует, что детектив Босх привел в действие цепочку событий, которые и привели к убийству безоружного человека.

– Это не так. Расследование не обнаружило никаких существенных доказательств того, что детектив Босх преднамеренно привел в действие данный сценарий. Все произошло спонтанно. Он проверял поступивший сигнал. Решив, что сигнал серьезный, он должен был вызвать подмогу, но не сделал этого и вошел в помещение. Он назвал себя, и мистер Черч сделал подозрительное движение. В результате мы имеем то, что имеем. Нельзя также сказать, что при наличии подкрепления исход был бы другим. Я имею в виду, что тот, кто не подчиняется приказу одного сотрудника полиции, держащего в руках пистолет, совсем не обязательно подчинится двум сотрудникам, держащим в руках оружие.

Чандлер добилась того, чтобы последняя фраза не была занесена в протокол.

– Перед тем как прийти к заключению о том, что детектив Босх не имел намерения привести в действие эту цепь событий, изучили ли ваши следователи все аспекты дела?

– Да, конечно.

– А как насчет детектива Босха?

– Несомненно. Его тщательно допросили относительно его действий.

– А насчет его мотивов?

– Мотивов?

– Шеф, знали ли вы или кто-либо из ваших следователей, что мать детектива Босха была убита в Голливуде примерно тридцать лет назад, причем убийца так и не был арестован? И что до этого она неоднократно арестовывалась за праздношатание?

Босх почувствовал, что ему становится жарко, словно на него направлены все прожектора и обращены все взгляды присутствующих. Наверно, так оно и было. Но он смотрел только на Ирвинга, на лице которого появилось беспомощное выражение, а на носу проступили капилляры. Когда Ирвинг ничего не ответил, Чандлер повторила свой вопрос:

– Вы знали об этом, шеф? Об этом написано в личном деле детектива Босха. Когда он поступал на службу в полицию, то должен был сообщить, являлся ли когда-либо жертвой преступления. Он написал, что потерял мать.

– Нет, я этого не знал, – наконец сказал Ирвинг.

– Мне кажется, что термин «праздношатание» в пятидесятые годы служил эвфемизмом для слова «проституция». Тогда в Лос-Анджелесе старались не замечать проблем с преступностью – вроде расцветшей пышным цветом проституции на Голливудском бульваре. Я права?

– Я этого не припоминаю.

Попросив разрешения подойти к свидетелю, Чандлер передала ему тонкую пачку бумаг и дала целую минуту на то, чтобы с ними ознакомиться. Читая, Ирвинг хмурил брови; глаз его Босх не видел, хотя было заметно, как свидетель стиснул зубы.

– Что это, шеф Ирвинг? – спросила Чандлер.

– Это то, что мы называем проверочным отчетом о расследовании дела об убийстве. Он датирован 3 ноября 1962 года.

– Что такое проверочный отчет?

– Каждое нераскрытое дело ежегодно проверяется – до тех пор, пока мы не устанавливаем, что прогноз его успешного раскрытия безнадежный.

– Как зовут жертву и каковы обстоятельства ее смерти?

– Марджори Филлипс Лоуи. 31 октября 1961 года она была изнасилована и задушена. Ее тело было найдено в переулке за Голливудским бульваром, между Вистой и Говером.

– И каково заключение следствия, шеф Ирвинг?

– Там говорится, что в настоящий момент, то есть через год после совершения преступления, какие-либо работоспособные версии отсутствуют, и прогноз раскрытия дела безнадежный.

– Спасибо. Теперь еще одно – имеется ли там графа, в которой указываются ближайшие родственники?

– Да, в качестве ближайшего родственника там указан Иероним Босх. Далее в скобках написано «Гарри». Галочкой помечена графа «сын».

Давая присяжным время на то, чтобы эта информация отложилась у них в памяти, Чандлер сделала какую-то пометку. Было так тихо, что Босх мог слышать, как ее ручка царапает бумагу.

– А теперь, – сказала она, – скажите, шеф Ирвинг: зная о том, что произошло с матерью детектива Босха, вы провели бы более тщательное расследование инцидента со стрельбой?

– Я не могу ничего сказать, – после долгого молчания ответил тот.

– Он застрелил человека, подозреваемого в совершении практически такого же преступления, как то, жертвой которого стала его мать, – преступления, оставшегося нераскрытым. И вы говорите, что это не может иметь отношения к вашему расследованию?

– Я, да… Теперь я не знаю.

Босху хотелось пригнуть голову еще ниже – до самого стола. Он заметил, что даже Белк прервал свои записи и просто следит за допросом свидетеля. Босх попытался преодолеть свой гнев и сосредоточиться на мысли о том, как Чандлер добыла эту информацию. Личное дело она, вероятно, получила по запросу. Однако деталей преступления и данных о его матери там быть не могло. Скорее всего она получила проверочный отчет из архива на основании Закона о свободе информации.[10]

Он понял, что пропустил несколько заданных Ирвингу вопросов, и снова принялся смотреть и слушать. Жаль, что у него нет такого адвоката, как Мани Чандлер.

– Побывали ли на месте происшествия вы лично или кто-либо из детективов ОВР?

– Нет, нас там не было.

– Значит, ваша информация о том, что произошло, исходит только от группы по применению оружия, которая, в свою очередь, получила ее от стрелявшего, то есть от детектива Босха?

– В основном да.

– Лично вы незнакомы с собранными там доказательственными материалами – париком под подушкой, косметикой под раковиной в ванной?

– Верно. Меня там не было.

– И вы верите, что все было именно так, как я сейчас изложила?

– Да, верю.

– Почему?

– Потому что все это изложено в рапортах – рапортах, написанных несколькими нашими сотрудниками.

– Но ведь все они основываются на информации, исходящей от детектива Босха, не так ли?

– В определенной степени. Следователи там буквально толпились, и Босх не говорил им, что писать.

– А до того как они, по вашим словам, начали там толпиться, сколько времени Босх пробыл там один?

– Я не знаю.

– Есть ли подобная информация в каком-либо известном вам отчете?

– Точно не могу сказать.

– Правда ли, что вы хотели уволить Босха и передать материалы об этом инциденте окружному прокурору на предмет возбуждения уголовного дела?

– Нет, неправда. В окружной прокуратуре изучали этот вопрос и посчитали, что все в порядке. Это обычная практика. Они тоже считают, что все укладывается в рамки общих установок.

«Ну что ж, одно очко в мою пользу, – подумал Босх. – Это ее первая ошибка с Ирвингом».

– А что случилось с женщиной, которая сообщила Босху эту информацию? Ее звали Маккуин. Кажется, она была проституткой.

– Она умерла год спустя. От гепатита.

– В момент ее смерти проводилось ли какое-либо расследование по поводу применения оружия детективом Босхом?

– Мне об этом неизвестно, тем более что в тот момент я не курировал ОВР.

– А как насчет тех двух детективов ОВР, которые расследовали инцидент? По-моему, их звали Льюис и Кларк. Разве они не продолжали расследование после того, как официально было признано, что данный случай укладывается в рамки общих установок?

Ирвинг ответил не сразу. Вероятно, он боялся еще какой-нибудь ловушки.

– Если они и проводили такое расследование, это делалось без моего ведома или одобрения.

– А где сейчас эти детективы?

– Их также нет в живых. Оба погибли при исполнении служебных обязанностей года два назад.

– В качестве руководителя ОВР практиковали ли вы проведение негласных расследований в отношении проблемных сотрудников, чье увольнение вы наметили? Не входил ли в число таких сотрудников детектив Босх?

– На оба вопроса я отвечу – нет. Безусловно, нет.

– А что случилось с детективом Босхом за нарушение правил применения оружия против безоружного Нормана Черча?

– Он был отстранен от службы на один срок, а затем переведен в голливудское отделение.

– Говоря более простым языком, он был отстранен от службы на месяц и переведен из элитного подразделения по ограблениям и убийствам в голливудское отделение, я правильно говорю?

– Можно сказать и так.

Чандлер перевернула страницу в своем блокноте.

– Скажите, а если бы косметики в ванной не было и не нашлось бы никаких доказательств того, что Норман Черч – не просто одинокий мужчина, который привел к себе проститутку, – остался бы тогда Гарри Босх на службе? Был бы он наказан за убийство этого человека?

– Я не понимаю вашего вопроса.

– Я спрашиваю, сэр, – что, именно улики, связывающие мистера Черча с убийствами и якобы найденные в его квартире, спасли детектива Босха? Может быть, они спасли его не только от увольнения, но и от уголовного преследования?

Белк кинулся возражать.

– Ваша честь, она предлагает ему, – сказал он, подойдя к кафедре, – вновь заняться догадками. Он не может сказать, что случилось бы при некоем абстрактном стечении обстоятельств.

Соединив пальцы, судья Кейес откинулся в кресле и принялся обдумывать ситуацию. Затем резко наклонился вперед, к микрофону.

– Миз Чандлер закладывает основу для утверждения, что найденные в квартире вещественные доказательства были сфабрикованы. Не могу сказать, сделала ли она это корректно, но раз такова ее задача, я думаю, что на этот вопрос можно ответить. Я разрешаю его задать.

– Я не могу ответить, – после некоторого размышления сказал Ирвинг. – Я не знаю, что могло бы произойти.

Глава одиннадцатая

Когда Ирвинг закончил свои показания, был объявлен десятиминутный перерыв, во время которого Босх смог выкурить целых две сигареты. Когда настала его очередь, Белк задал всего несколько вопросов, пытаясь починить рухнувший дом без гвоздей, одним молотком. Нанесенный ущерб уже был слишком велик.

До этого Чандлер умело сеяла семена сомнения в отношении как Черча, так и Босха. Алиби на одиннадцатое убийство создало вероятность полной невиновности Черча. Теперь же она приписала Босху и мотив – месть за убийство, совершенное более тридцати лет назад. К концу процесса семена прорастут и дадут пышные цветы.

Босх думал о том, что Чандлер сказала о его матери. Может, она права? Босх никогда всерьез не думал об этом. Мысль о мести всегда оставалась где-то в дальнем уголке его сознания вместе со смутными воспоминаниями о матери, но он никогда ее не анализировал. Почему в тот вечер он пошел туда один? Почему не вызвал на подмогу кого-нибудь из группы – например, того же Мора?

Босх всегда говорил и себе, и другим, что просто сомневался в правдивости рассказанного шлюхой. Но теперь он начинал ставить под сомнение даже собственный рассказ.

Погруженный в свои мысли, Босх не замечал вышедшей наружу Чандлер до тех пор, пока не увидел огонек ее сигареты. Повернувшись, он пристально посмотрел на нее.

– Я долго не задержусь, – сказала она. – Выкурю полсигаретки.

– Мне все равно.

Он уже почти докурил вторую сигарету.

– Кто следующий?

– Локке.

Психолог из Университета Южной Калифорнии. Босх кивнул, сразу отметив, что она отходит от своей практики чередования плохих парней с хорошими – или же считает Локке хорошим парнем?

– Что ж, вы прекрасно справляетесь с делом, – сказал Босх. – Хотя, наверно, мне нет необходимости вам об этом говорить.

– Никакой.

– Вы можете выиграть в суде – вероятно, вы даже выиграете, но насчет меня вы все-таки ошибаетесь.

– Да ну? Вы это точно знаете?

– Да, знаю. Точно знаю.

– Мне пора идти.

Она загасила окурок – сигарета была выкурена меньше чем наполовину. Томми Фарауэю будет чем поживиться.

Доктор Джон Локке был седобородым лысым мужчиной в очках. До полного образа классического университетского профессора, изучающего вопросы сексуального поведения, не хватало только трубки. Отвечая на вопросы, он показал, что, прочитав об убийствах в газетах, предложил спецгруппе свои услуги и помог штатному психиатру управления полиции составить первые психологические портреты преступника.

– Расскажите присяжным о вашей квалификации, – предложила Чандлер.

– Ну, я заведую лабораторией психогормональных исследований УЮК. Я также являюсь ее основателем. Я провел широкомасштабные исследования по проблемам сексуального поведения, парафилии и психосексуальной динамике.

– Что такое парафилия, доктор? Если можно, объясните так, чтобы мы все могли это понять.

– Ну, выражаясь языком неспециалиста, парафилию широкая публика обычно называет половыми извращениями. Иначе говоря, это сексуальное поведение, которое, как правило, общество признает неприемлемым.

– Типа удушения сексуального партнера?

– Да, это, можно сказать, первоклассная парафилия.

В зале послышался вежливый смех, и Локке улыбнулся. «А ведь он прекрасно себя чувствует в роли свидетеля», – подумал Босх.

– Вы писали научные статьи или книги об упомянутых вами явлениях?

– Да, в научных изданиях я опубликовал множество статей. Я также написал несколько книг на различные темы: сексуальное развитие детей, парафилия лиц, не достигших половой зрелости, исследования садомазохизма – в самых различных аспектах, порнография, проституция. Моя последняя книга посвящена убийствам, связанным с сексуальными отклонениями.

– Стало быть, вы в курсе дела.

– Только как исследователь.

Он снова улыбнулся, и Босх заметил, что он нравится присяжным – на доктора сейчас были устремлены все двенадцать пар глаз.

– Как называется ваша последняя книга – та, где речь идет об убийствах?

– «Черные сердца: разбирая эротическую матрицу убийства».

Чандлер заглянула в свои записи:

– Что вы имеете в виду под «эротической матрицей»?

– Ну, миз Чандлер, здесь требуется некоторое отступление.

Она кивнула, поощряя его развить свою мысль.

– В исследованиях сексуальной парафилии имеется две научные школы. Лично я принадлежу к тем, кого вы называете психоаналитиками, а психоаналитики считают, что парафилия связана с жестоким поведением в детстве. Иными словами, сексуальные извращения – и даже нормальные эротические пристрастия – формируются в раннем детстве, а затем уже проявляются во взрослом возрасте.

С другой стороны, бихевиористы рассматривают парафилию как поведение, приобретенное в результате научения. Например, растление малолетнего может спровоцировать аналогичное поведение в зрелом возрасте. В сущности, две эти школы – как бы получше выразиться – не слишком расходятся между собой. На самом деле они гораздо ближе друг к другу, нежели это готовы признать и бихевиористы, и психоаналитики.

Кивнув, он скрестил на груди руки, казалось, позабыв первоначальный вопрос.

– Вы собирались рассказать нам об эротических матрицах, – напомнила ему Чандлер.

– Ах да, простите, я потерял мысль. Так вот, термином «эротическая матрица» я обозначаю весь спектр психосексуальных желаний, образующих для каждого индивида идеальную эротическую обстановку. Видите ли, у каждого есть своя идеальная эротическая обстановка. Она может включать в себя идеальные физические данные любовника, место действия, вид полового акта, запах, вкус, прикосновения, музыку – все, что угодно. В общем, все ингредиенты, позволяющие данному индивидууму получить совершенное эротическое переживание. Ведущий авторитет по данному вопросу, профессор из Университета Джонса Гопкинса, называет это «любовной картой», которая должна привести к такого рода идеальной обстановке.

– Хорошо, а теперь давайте вернемся к вашей книге, где вы применили это понятие к совершающим убийство на сексуальной почве.

– Да, у пяти преступников, каждый из которых был осужден за убийство с сексуальной мотивацией или практикой, я попытался выявить их эротические матрицы. Разобрать их на части и проследить каждую вплоть до самого детства. Можно сказать, что у этих людей матрицы были повреждены, и я хотел определить, где именно имело место повреждение.

– А как вы подбирали этих преступников?

Поднявшись с места, Белк заявил возражение и вышел к кафедре.

– Ваша честь, хотя все это весьма захватывающе, не думаю, что обсуждаемый вопрос имеет отношение к теме судебного процесса. Я ценю познания доктора Локке в данной области, но не думаю, что нам следует изучать историю пяти других убийц. Мы на суде, где разбирается дело убийцы, который даже не упомянут в книге доктора Локке. Я знаком с этой книгой. О Нормане Черче там ничего не говорится.

– Миз Чандлер? – произнес судья Кейес.

– Ваша честь, мистер Белк прав насчет книги. Она о сексуальных садистах-убийцах. О Нормане Черче там действительно ничего не говорится. Однако ее значение для данного дела будет ясно уже в следующей серии вопросов. Думаю, мистер Белк понимает это и потому возражает.

– Ну, мистер Белк, возражать нужно было минут десять назад. Мы достаточно углубились в эту серию вопросов, и теперь, я думаю, надо довести ее до конца. Кроме того, вы правы – это весьма захватывающе. Продолжайте, миз Чандлер. Возражение отвергнуто.

– Должно быть, он ее трахает, – плюхнувшись на свое место, прошептал Белк. Эти слова были сказаны так, чтобы их не слышал судья, но слышала Чандлер. Тем не менее она никак на это не отреагировала.

– Спасибо, ваша честь, – сказала она. – Доктор Локке, мы с мистером Белком были правы, когда сказали, что Норман Черч не был предметом вашего исследования. Это так?

– Да, это так.

– Когда вышла эта книга?

– В прошлом году.

– То есть через три года после окончания дела Кукольника?

– Да.

– Но если вы входили в состав спецгруппы по Кукольнику и явно были знакомы с его преступлениями, то почему вы не включили в ваше исследование Нормана Черча? Казалось бы, это очевидно.

– Так только кажется. Прежде всего, Нормана Черча нет в живых. Для такого исследования мне нужны живые субъекты – конечно, находящиеся за решеткой. Мне нужны люди, которых я мог бы опросить.

– Однако из пяти субъектов, о которых вы пишете, живы лишь четверо. Пятый, по имени Алан Карпс, был казнен в Техасе еще до начала вашей работы над книгой. Как же все-таки с Норманом Черчем?

– Дело в том, миз Чандлер, что Карпс провел в исправительных учреждениях значительную часть своей взрослой жизни, и существует большой объем записей о его лечении и психиатрическом обследовании. О Черче же нет ничего. У него раньше никогда не было неприятностей. Он был своего рода аномалией.

Чандлер заглянула в свой блокнот и перевернула страницу, заостряя внимание на своем следующем вопросе:

– Но ведь вы по крайней мере провели предварительное исследование насчет Черча, не так ли?

Локке немного поколебался, прежде чем ответить:

– Да, я провел предварительное исследование. Оно свелось к тому, что я вступил в контакт с его семьей и попросил его жену дать мне интервью. И получил отказ. Поскольку его самого уже не было в живых и о нем не сохранилось никаких записей – кроме подробностей убийств, с которыми я уже был знаком, – я не стал развивать эту тему и занялся Карпсом из Техаса.

Чандлер вычеркнула из своего блокнота несколько вопросов и перевернула несколько страниц. Очевидно, она меняла курс.

– Когда вы работали со спецгруппой, вы составляли психологический портрет убийцы, не так ли? – сказала Чандлер.

– Да, – медленно сказал Локке и заерзал на стуле, готовясь к тому, что, как он знал, должно было бы за этим последовать.

– На чем он основывался?

– На анализе мест преступления и метода убийства в контексте того немногого, что мы знаем об отклоняющемся поведении. Я вывел отличительные черты, которыми, как я считал, характеризуется облик нашего подозреваемого.

В зале было тихо. Оглядевшись по сторонам, Босх увидел, что отведенные для публики места заполнены почти до отказа. «Пожалуй, во всем здании суда сейчас это самое интересное шоу», – подумал он. Да что там – возможно, что и во всем городе.

– В этом вы не достигли особого успеха, не так ли? То есть если Норман Черч действительно был Кукольником.

– Не достиг. Но такое случается. Тут ведь многое строится на догадках. Скорее, это говорит не столько о моей личной неудаче, сколько о том, как мало мы вообще знаем о людях. Этот человек не оставлял никаких четких следов, за которыми можно было бы следить, как за изображением на экране радара (конечно, не считая трупов тех женщин, которых он убил), вплоть до той ночи, когда он был застрелен.

– Вы говорите так, словно несомненно, что Норман Черч был тем самым убийцей, Кукольником. Вы уверены, что это правда, основанная на бесспорных фактах?

– Ну, я знаю, что это правда, потому что мне так сказали в полиции.

– А может, вы вовсе не ошибались, доктор? Если вы начнете с того, что теперь знаете о Нормане Черче, и оставите в стороне то, что сказала вам полиция о так называемых уликах, то сочтете ли вы его способным на то, в чем его обвиняли?

Белк собрался было протестовать, но Босх крепко взял его за рукав и потянул вниз. Белк со злостью на него посмотрел, но тут Локке начал отвечать:

– Я не могу снять с него подозрения или оставить под подозрением. Мы слишком мало о нем знаем. Мы вообще мало знаем о человеческом сознании. Единственное, что я знаю, – что каждый способен абсолютно на все. Я сам вполне могу совершить убийство на сексуальной почве. И даже вы, миз Чандлер. У нас у всех есть своя сексуальная матрица, и у большинства она вполне нормальна. У некоторых она чуточку необычна, но не более того. У некоторых – тех, кто может достичь эротического возбуждения и удовлетворения, только мучая и даже убивая своих партнеров, – она глубоко запрятана.

Когда он закончил говорить, Чандлер смотрела в свой блокнот и что-то писала. Поскольку она сразу не задала никаких вопросов, свидетель произнес еще несколько фраз:

– К несчастью, черную метку не пришивают к одежде и не носят на рукаве. Жертвы, которые ее увидят, обычно не могут потом об этом рассказать.

– Спасибо, доктор, – сказала Чандлер. – У меня больше нет вопросов.

Не размениваясь на дежурные вопросы, Белк сразу бросился в атаку. Его раскрасневшееся лицо было сосредоточенно, как никогда.

– Скажите, доктор, как выглядят люди с так называемой парафилией?

– Как и все остальные. Внешне они ничем не отличаются.

– Понятно. И что же, они всегда хотят кого-нибудь подцепить? Ну, знаете, ищут, как бы удовлетворить свои извращенные фантазии.

– Нет, в действительности исследования показали, что эти люди, очевидно, сознают свои извращенные наклонности и стараются их сдерживать. Те, кто набирается смелости сообщить о своих проблемах, при помощи медикаментов и психотерапии зачастую ведут абсолютно нормальный образ жизни. Остальные периодически подвергаются искушению, так что могут ему поддаться и совершить преступление.

Серийные убийцы с психосексуальной мотивацией зачастую действуют по одному и тому же, регулярно повторяющемуся шаблону, так что выслеживающая их полиция может с точностью до нескольких дней или до недели предсказать, когда они нанесут очередной удар. Это связано с накоплением стресса. Нередко наблюдаются так называемые убывающие интервалы – когда непреодолимое желание каждый раз возникает все раньше и раньше.

– Это понятно, – сказал приникший к кафедре Белк, – но вот что происходит в промежутке между этими моментами, когда случаются убийства: такой человек все-таки ведет вроде бы нормальную жизнь или же он, знаете ли, стоит на углу и пускает слюни? Или еще что-нибудь?

– Нет, ничего подобного – по крайней мере до тех пор, пока интервалы не становятся настолько короткими, что практически исчезают. Тогда, выражаясь вашими словами, они все время ищут, кого бы подцепить. Однако в промежутках все идет нормально. Аберрантный сексуальный акт – изнасилование, удушение, вуайеризм и так далее – обеспечивает субъекту воспоминания, необходимые для построения фантазий. А фантазии стимулируют возбуждение во время мастурбации или нормального секса.

– Вы хотите сказать, что он может мысленно воспроизводить убийство в своем сознании и таким образом получать сексуальное возбуждение для нормального полового сношения, скажем, со своей женой?

Чандлер выразила протест, и Белку пришлось сформулировать вопрос другими словами, с тем чтобы в нем заранее не содержался ответ.

– Да, он будет проигрывать аберрантный акт в своем сознании так, чтобы можно было совершать акт социально приемлемый.

– Таким образом, его жена, к примеру, может не знать о подлинных желаниях своего мужа, правильно?

– Правильно. Такое часто случается.

– И подобная личность вполне может поддерживать нормальные отношения на работе и с друзьями, скрывая от них темную сторону своей натуры, не так ли?

– Так. Этому есть много подтверждений. Например, Тед Банди вел хорошо документированную двойную жизнь. Другой пример – Рэнди Крафт, который убил десятки путешествовавших автостопом здесь, в Южной Калифорнии. Я могу назвать еще много, много других. Видите ли, это и есть основная причина, по которой до своей поимки они успевают убить столько народу, а ловят их обычно из-за какой-нибудь маленькой ошибки.

– Как у Нормана Черча?

– Да.

– Как вы уже показали раньше, вы не смогли найти или собрать достаточно информации о поведении Нормана Черча, чтобы включить его описание в свою книгу. Служит ли данный факт основанием для того, чтобы поколебать мнение о том, что он серийный убийца, каким его объявила полиция?

– Ни в малейшей степени. Как я уже говорил, подобные желания можно легко скрыть. Такого рода люди прекрасно понимают, что их желания не могут быть приняты обществом. Поверьте, они прилагают усилия, чтобы их скрывать. Мистер Черч – не единственный, кого я собирался описать в своей книге, но потом отбросил за недостатком полезной информации. Я провел предварительные исследования еще по трем серийным убийцам, которые либо были мертвы, либо не хотели сотрудничать, и также отбросил их кандидатуры из-за нехватки данных.

– Ранее вы упомянули о том, что корни данных проблем закладываются в детстве? Каким образом это происходит?

– Я бы предпочел сказать «могут закладываться в детстве». Это сложная тема, и здесь ничего нельзя сказать наверняка. Если бы я знал точный ответ на ваш вопрос, то, наверно, лишился бы работы. Но вообще психоаналитики вроде меня считают, что парафилия может быть вызвана эмоциональной или физической травмой, или и тем и другим вместе. В основном это синтез обеих причин – возможно, некоторых биологических детерминантов и социализации. Трудно сказать абсолютно точно, однако мы считаем, что это происходит очень рано, обычно в возрасте от пяти до восьми лет. Одного из персонажей моей книги его дядя пытался растлить в возрасте трех лет. Мой тезис, или мое убеждение – в общем, называйте, как хотите, – заключается в том, что данная травма подтолкнула его к тому, что впоследствии он стал убивать гомосексуалистов. В большинстве случаев он еще и кастрировал своих жертв.

В зале заседаний стало так тихо, что Босх услышал легкое хлопанье одной из дальних дверей. Посмотрев туда, он увидел Джерри Эдгара, занимающего место в заднем ряду. Тот кивнул Гарри, который, в свою очередь, взглянул на часы. 4.15 – через пятнадцать минут будет объявлен перерыв до завтра. Очевидно, Эдгар вернулся со вскрытия, понял Босх.

– Должна ли перенесенная в детстве травма – та, которая послужила толчком для криминальной активности в зрелом возрасте, – быть совершенно явной? Иными словами – такой же травмирующей, как попытка растления?

– Не обязательно. Ее первопричиной может стать психологический стресс более традиционного характера. Например, необычайные усилия, приложенные для того, чтобы понравиться родителям, в сочетании с другими факторами. Абстрактно рассуждать на эту тему довольно трудно, поскольку человеческая сексуальность имеет множество проявлений.

Белк задал еще несколько общих вопросов, касающихся исследований Локке. После этого Чандлер тоже задала пару вопросов, но Босх уже не слушал. Он понимал, что Эдгар не пришел бы сюда, если бы не какие-то веские основания. Дважды он взглянул на настенные часы, дважды – на свои наручные. В конце концов, когда Белк заявил, что у него больше нет вопросов, судья Кейес объявил перерыв до завтра.

Тогда Локке сошел вниз и направился к выходу. За ним последовали несколько репортеров. Присяжные встали и один за другим последовали к двери.

– Завтра готовьтесь, – сказал Белк, повернувшись к Босху. – Мне кажется, завтра наступит ваша очередь.

– И где же это мы, Джерри? – спросил Босх, встретившись с Эдгаром в коридоре, возле лифта.

– Твоя машина возле Паркер-центра?

– Угу.

– Моя тоже. Пошли туда.

Они вошли в лифт, но разговор там не получился, так как лифт был заполнен публикой, только что вышедшей из зала заседания. Когда они вышли на тротуар и оказались одни, Эдгар достал из кармана пиджака сложенный лист бумаги и подал его Босху:

– Ну вот, мы получили подтверждение. Отпечатки, которые Мора нарыл на Ребекку Камински, совпадают с гипсовой отливкой, которую мы сделали с замурованной блондинки. Я только что пришел со вскрытия – так вот, татуировка на месте, чуть повыше задницы. Йосемитский Сэм.

Босх развернул бумагу. Это была копия стандартного заявления о без вести пропавшем.

– Это копия сообщения о Ребекке Камински, также известной как Отличница Секса. Пропала двадцать два месяца и три дня назад.

– На первый взгляд никаких сомнений, – глядя на отчет, сказал Босх.

– Никаких. Это она. На вскрытии также подтвердилось, что причиной смерти стало удушение. Узел затянут с правой стороны. Очень похоже на левшу.

С полквартала они прошли молча. «Для конца дня сейчас чересчур жарко», – думал Босх. Наконец Эдгар заговорил:

– Итак, все подтвердилось; может, это и похоже на одну из куколок Черча, но он никак не мог этого сделать – разве что восстал из мертвых…

– Поэтому я кое-что выяснил в книжном магазине возле Юнион-стейшн. Книга Бреммера «Кукольник» со всеми необходимыми деталями была издана через семнадцать месяцев после того, как ты отправил Черча в могилу. Бекки Камински пропала примерно через четыре месяца после выхода книги в свет. Так что наш убийца вполне мог купить книгу и потом использовать ее как своего рода инструкцию к действию: обставить все так, чтобы было похоже на Кукольника.

Эдгар посмотрел на него и торжествующе улыбнулся:

– Так что ты вне подозрения, Гарри.

Босх кивнул, но не улыбнулся. Эдгар еще не видел видеопленки.

По Темпл они вышли к Лос-Анджелес-стрит. Босх не замечал окружающих людей, не видел, как бездомные трясут на углу кружками. Он едва не перешел улицу прямо перед движущимся транспортом, если бы Эдгар не удержал его за рукав. Дожидаясь зеленого сигнала, он вновь просмотрел сообщение. Сведения были весьма скупыми. Ребекка Камински просто ушла на «свидание» и не вернулась. Встречалась она с неизвестным мужчиной где-то на Сансете.[11] И все, никакой дополнительной информации. Заявление сделал некий Том Черроне, упомянутый как сосед по комнате. Зажегся зеленый, они перешли через Лос-Анджелес-стрит и двинулись направо, в сторону Паркер-центра.

– Ты собираешься переговорить с этим Черроне, ее соседом по комнате? – спросил Босх.

– Не знаю. Может, и выкрою для этого время. Меня больше интересует, что ты думаешь обо всем этом, Гарри. Куда нам нужно двигаться? Книга Бреммера была, черт возьми, бестселлером, так что всякого, кто ее прочитал, уже можно подозревать.

Босх не отвечал до тех пор, пока они не подошли к автостоянке и не остановились возле входа.

– Можно мне это оставить? – еще раз взглянув на заявление, спросил Босх. – Возможно, я все же загляну к этому парню.

– Да ради Бога! Да, я должен тебе еще кое-что сообщить, Гарри.

Эдгар сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда еще один листок. Он был желтого цвета, и Босх понял, что это повестка в суд.

– Я получил это в службе коронера. Не понимаю, откуда они узнали, что я был там.

– И когда тебе нужно явиться в суд?

– Завтра в десять. Со спецгруппой по Кукольнику я ничего общего не имел, так что мы оба прекрасно понимаем, о чем она собирается меня спрашивать. О блондинке в бетоне.

Глава двенадцатая

Швырнув окурок в фонтан, бывший частью мемориала полицейским, погибшим при исполнении служебных обязанностей, Босх через стеклянные двери вошел в Паркер-центр. Показав на входе удостоверение одному из копов, он направился к лифтам. На черном кафельном полу была нарисована красная линия, указывающая посетителям путь к залу заседаний полицейской комиссии. Желтая линия указывала путь к отделу внутренних расследований, а голубая служила путеводной нитью для тех, кто хотел бы стать копом. По традиции дожидавшиеся лифта копы стояли на желтой линии, таким образом заставляя граждан, направлявшихся в ОВР – в основном для того, чтобы подать жалобу, – обходить их стороной. Этот маневр обычно еще и сопровождался злобным взглядом.

Каждый раз, подходя к лифту, Босх вспоминал одну шутку, которую как-то проделал, еще обучаясь в школе полиции.[12] В один прекрасный день он вместе с еще одним кадетом явились в Паркер-центр в четыре часа утра вдребезги пьяные, пряча под ветровками кисти и банки с краской. В ходе этой смелой и молниеносной операции напарник Босха черной краской замазывал на полу старую желтую линию, а сам Босх рисовал новую, идущую мимо лифтов и далее по коридору в мужской туалет, прямо к писсуару. Эта проделка принесла им статус настоящих героев своего курса – даже среди инструкторов.

Выйдя на третьем этаже, он прошел по коридору назад, в отдел по расследованию ограблений и убийств. Там было пусто. В этом отделе большинство копов работало строго с семи до трех – чтобы можно было без проблем подрабатывать на стороне. Ребята из ООУ считались элитой управления и поэтому получали все лучшие задания: возить на машине приехавшего в Штаты саудовского принца, охранять боссов шоу-бизнеса или крупных игроков в Вегасе – лас-вегасское управление не разрешало своим сотрудникам подрабатывать, так что вся высокооплачиваемая халтура доставалась ЛАПД.

Когда Босх впервые попал в ООУ, там еще оставалось несколько детективов третьего класса, работавших телохранителями у Говарда Хьюза.[13] Об этой халтуре они говорили так, словно она была смыслом службы в ООУ, вернее, словно сама служба была всего лишь средством попасть на работу к сумасшедшему миллиардеру, которого на самом деле и охранять-то не нужно, так как он никуда не выходит.

Пройдя в конец комнаты, он включил один из компьютеров. Пока монитор разогревался, Босх зажег сигарету и достал из кармана сообщение, которое дал ему Эдгар. С сообщением никто не работал, на него даже не взглянули.

Судя по тексту, Том Черроне сам пришел в полицейский участок Северного Голливуда и сделал заявление в дежурной части. Это означало, что сообщение составил либо неопытный новичок, либо прожженный ветеран, которому было на все наплевать, – иначе кто-то должен был понять, что заявление Черроне сделано только ради того, чтобы снять с себя подозрения.

Черроне заявил, что он был соседом Камински по комнате. Судя по краткому резюме, за два дня до этого она сказала Черроне, что отправляется на свидание вслепую с каким-то неназванным ею мужчиной в «Хайатт»,[14] на бульвар Сансет, и что она надеется, что парень не окажется занудой. Домой она так и не вернулась. Черроне забеспокоился и отправился к копам. Сообщение было сделано, прошло через детективов Северного Голливуда, где никто и пальцем не пошевелил, а затем было направлено в город, в отдел без вести пропавших, где на четверых детективов каждую неделю приходилось по шестьдесят новых персонажей.

В действительности сообщение было положено в долгий ящик и находилось там до тех пор, пока его не нашли Эдгар и его приятель Морг. Босха это не особенно волновало, хотя любой, кто потратил на чтение рапорта хотя бы две минуты, должен был понять, что Черроне явно не тот, за кого себя выдает. Босху, однако, было ясно, что Камински лежала в бетоне задолго до того, как Черроне сделал свое заявление, так что тут все равно никто ничего сделать не мог.

Он запустил в компьютер имя «Томас Черроне» и провел поиск по сети калифорнийского департамента юстиции. Как и ожидалось, он попал в точку. Данные файла на сорокалетнего Черроне показывали, что его девять раз привлекали к ответственности за подстрекательство к проституции и дважды за сводничество.

Он был ее сутенером, решил Босх. Сутенером Камински. Заметив, что в последний раз, кроме отсидки, Черроне получил еще трехлетний испытательный срок, Гарри достал свою черную телефонную книжку и подъехал на кресле к письменному столу, на котором стоял телефон. Набрав номер отдела по надзору за условно осужденными, он назвал снявшей трубку служащей имя Черроне и его номер по министерству юстиции. Она сразу же сообщила ему нынешний адрес Черроне. После того как Камински ушла в «Хайатт» и не вернулась, сутенер спустился вниз по социальной лестнице, переместившись из Студио-Сити на Ван-Нуйс.

Повесив трубку, Босх подумал о том, чтобы позвонить Сильвии. Стоит ли сказать ей, что завтра Чандлер, скорее всего, вызовет его давать показания? Надо ли ей видеть, как Мани Чандлер загонит его в угол? Поразмыслив, он решил не звонить.

Черроне проживал на бульваре Сепульведа, в районе, где проститутки домогались клиентов практически открыто. Несмотря на то что было еще светло, Босх насчитал на протяжении двух кварталов четырех молодых женщин в блузках на бретельках и коротких шортах. Когда мимо проезжали машины, они, словно путешествующие автостопом, поднимали вверх большой палец, однако было ясно, что они хотят проехаться всего лишь на ближайшую автостоянку, чтобы там заняться своим делом.

Босх припарковался напротив «Меблированных комнат Ван-Эйра», где, по данным отдела по надзору за условно осужденными, и проживал Черроне. Цифры, обозначающие номер дома, давно отвалились, но его все равно было видно, потому что смог окрасил стену в более темный, серовато-желтый цвет. Пансион явно нуждался в ремонте, а возможно, и в новых постояльцах.

По-хорошему его вообще нужно было закрыть. Что ж, сейчас мы этим и займемся, подумал Босх, пересекая улицу. Имя Черроне значилось в висевшем возле входной двери списке жильцов, но на звонки в квартиру номер шесть никто не отвечал. Закурив сигарету, Босх решил подождать. В списке жильцов значилось двадцать четыре фамилии. Сейчас шесть часов, так что люди пойдут домой ужинать. Кто-нибудь да появится.

Отойдя от двери, он вернулся к проезжей части. На тротуаре черной краской красовались граффити – прозвища местных мальчишек. Рядом виднелась написанная большими буквами фраза: «КТО БУДЕТ СЛЕДУЮЩИМ РОДДИ КИНГОМ?» Как можно неправильно писать имя, которое столько времени было у всех на слуху?[15] – поразился Босх.

С другой стороны улицы к стальной двери подошла женщина с двумя маленькими детьми. Босх подошел к ней как раз в тот момент, когда дверь открылась.

– Вы не видели Томми Черроне? – спросил он, проходя в дом.

Она была слишком занята своими детьми, чтобы ответить. Босх прошел во внутренний дворик и принялся искать дверь с цифрой «6», за которой находилось жилище Черроне. На бетонном полу дворика виднелись граффити с символом какой-то уличной шайки – какой именно, Босх не разобрал. Дверь с цифрой «6» он обнаружил на первом этаже в стороне, противоположной от входа. Рядом с дверью валялся проржавевший гриль, под окном стоял детский велосипед.

Велосипед как-то не вязался с образом Черроне. Босх попытался заглянуть внутрь, но шторы были задернуты, оставляя лишь узкую, сантиметров семь, полоску, за которой царила полная темнота. Босх постучал в дверь и, как обычно, отошел в сторону. Дверь открыла мексиканка в розовом купальном халате, находившаяся, похоже, на последнем месяце беременности. За ней на полу гостиной перед черно-белым телевизором, настроенным на испаноязычный канал, сидел маленький мальчик.

– Ола! – сказал Босх. – Сеньор Том Черроне аки?[16]

Женщина посмотрела на него испуганными глазами и, кажется, стала как-то меньше ростом. Руки непроизвольно прикрыли большой живот.

– Но мигра, – сказал Босх. – Полисия. Томас Черроне. Аки?[17]

Он покачала головой – дескать, нет его, – и попыталась закрыть дверь. Выставив руку, Босх ее остановил. Отчаянно сражаясь с испанским языком, он спросил женщину, знает ли она Черроне и где он сейчас находится. Она ответила, что тот приходит раз в неделю, чтобы забрать почту и получить плату за квартиру. Сделав шаг назад, она жестом указала на карточный столик, где лежала небольшая стопка писем. Сверху находился счет от «Американ экспресс». А ведь у него золотая карточка, отметил Босх.

– Телефоно? Несесидад урхенте.[18]

Она опустила глаза, и по ее неуверенности Босх понял, что номер телефона у нее все-таки есть.

– Пор фавор![19]

Велев ему подождать, она отошла от двери. Пока она отсутствовала, сидевший в трех метрах от двери мальчик отвернулся от телевизора – насколько мог понять Босх, там шла какая-то телевикторина, – и посмотрел на гостя. Сразу почувствовав неловкость, Босх отвел взгляд. Когда он снова посмотрел на мальчика, тот уже улыбался, подняв руку вверх и нацелив на детектива палец. Сказав «пух!», он захихикал. В этот момент к двери подошла его мать, державшая в руке листок бумаги. На нем не было написано ничего, кроме номера местного телефона.

Босх переписал его в маленький блокнот, который всегда носил с собой, и сказал женщине, что заберет с собой почту. Повернувшись, женщина неуверенно посмотрела на почту, как будто там вместе с письмами лежал ответ на вопрос о том, что же ей делать. Босх заверил ее, что все будет в порядке, и тогда она все-таки подала ему пачку. В ее глазах снова появилось испуганное выражение.

Сделав шаг назад, Босх уже собирался уходить, но вдруг повернулся и спросил, сколько она платит за квартиру. Женщина ответила, что сто долларов в неделю. Кивнув, Босх двинулся к выходу.

Выйдя на улицу, он направился к находившемуся возле соседнего здания телефону-автомату и позвонил в узел связи. Сообщив оператору только что полученный номер телефона, он сказал, что ему нужен адрес. Дожидаясь ответа, он думал о беременной женщине и о том, почему она осталась здесь. Наверно, в том мексиканском городишке, откуда она приехала, жить совсем невмоготу. Босх знал, что для некоторых путешествие сюда было настолько трудным, что о возвращении не может быть и речи.

Пока он просматривал почту Черроне, к нему подошла одна из желающих прокатиться. Оранжевая блузка обтягивала искусственно увеличенную грудь. Джинсы были обрезаны так высоко, что белые карманы свешивались наружу. В одном из карманов явственно вырисовывались очертания пачки презервативов. У нее был голодный, измученный взгляд наркоманки – взгляд женщины, за дозу готовой сделать что угодно, где угодно и когда угодно. Учитывая этот фактор, Босх дал бы ей не больше двадцати.

– Ну что, дорогой, ищешь себе девушку? – к удивлению Босха, спросила она.

– Если не хочешь попасть в клетку, с этим надо быть поосторожнее, – улыбнувшись, сказал Босх.

– О черт! – сказала она и повернулась, чтобы уйти.

– Погоди, погоди! Я ведь тебя знаю? Ну да, я тебя знаю. Ты… как тебя зовут?

– Послушай, парниша, я с тобой не разговариваю и в рот у тебя не беру, так что я, пожалуй, пойду.

– Подожди! Мне ничего от тебя не нужно. Мне просто показалось, что я тебя знаю, что мы встречались. Ты ведь одна из девочек Тома Черроне? Ну да, там-то я тебя и встречал.

При упоминании этого имени она споткнулась. Оставив трубку висеть на проводе, Босх устремился за ней вдогонку. Девица остановилась.

– Послушай, я больше не с Томми, понятно? Мне надо работать.

Отвернувшись от него, она подняла вверх большой палец.

– Подожди минутку, скажи мне только, где сейчас Томми. Мне нужно кое о чем с ним поговорить.

– О чем? Я не знаю, где он.

– Об одной девушке. Помнишь Бекки? Она была здесь года два назад. Блондинка, любила красную помаду и одевалась как ты. Могла работать под именем Мэгги. Мне нужно ее найти, а она работала на Тома. Ты ее помнишь?

– Тогда меня здесь и близко не было. А Томми я не видела уже четыре месяца. А ты все врешь.

С этими словами она пошла прочь.

– Двадцать долларов! – крикнул ей вдогонку Босх.

Она остановилась.

– За что?

– За адрес. Я не шучу. Мне и вправду нужно с ним поговорить.

– Давай!

Он вытащил деньги из кошелька и отдал ей. Если за ним сейчас наблюдает местная полиция нравов, они, должно быть, недоумевают, гадая, зачем он дает проститутке двадцатку.

– Поищи в «Грандвью», – сказала она. – Номера дома я не знаю, но это на верхнем этаже. И не говори, что я тебя послала. Он сразу меня уволит.

Положив деньги в один из болтающихся карманов, она пошла прочь. О том, где находится «Грандвью», спрашивать не стоило. Босх проводил ее взглядом, наблюдая, как она исчезает в переулке между двумя зданиями, вероятно, направляясь за дозой. Сказала ли она правду? И зачем он дал ей деньги, если сейчас ему и так все скажут? К тому времени, когда он вернулся к автомату, оператор уже повесила трубку.

Снова набрав оператора, Босх получил адрес, по которому находился полученный им номер телефона. Номер Р-1, «Грандвью апартментс», на бульваре Сепульведа, в Шерман-Оукс. Получается, что он попросту выбросил двадцать баксов – потратил их на кокаин. Босх повесил трубку.

Сев в машину, он закончил просматривать почту. Половину составляла реклама, вторую половину – счета по кредитным карточкам и послания от кандидатов-республиканцев. Еще одна открытка приглашала на банкет по случаю присуждения наград Гильдии исполнителей фильмов для взрослых, который должен был состояться на следующей неделе.

Босх вскрыл счет от «Американ экспресс». То, что это незаконно, нисколько его не смущало – Черроне был преступником, обманывавшим службу надзора за условно осужденными. Жалоб от него не поступит. В этом месяце сутенер задолжал «Американ экспресс» 1855 долларов и 5 центов. Счет оказался аж на двух страницах; среди прочего значились два платежа за авиабилеты в Лас-Вегас и три – от «Секретов Виктории». С этой фирмой Босх был немного знаком – время от времени он просматривал у Сильвии каталог высылаемого ею по почте нижнего белья. За один месяц Черроне заказал по почте белья почти на 400 долларов. Деньги, уплаченные бедной женщиной за квартиру, которую Черроне использовал как прикрытие для службы надзора, были истрачены на закупку белья для проституток. Это возмутило Босха, но одновременно навело на одну мысль.

«Грандвью апартментс» были законченным воплощением калифорнийской мечты. Здание было выстроено вдоль торговых рядов, что позволяло его обитателям попадать в магазин прямо из квартиры, избавляя от необходимости пользоваться автомобилем – этой важнейшей составляющей южнокалифорнийской цивилизации. Оставив машину в гараже торгового центра, Босх через заднюю дверь прошел во внешний вестибюль жилого комплекса. Здесь все было облицовано итальянским мрамором, а посередине стояло большое пианино, игравшее само по себе.

Как показалось Босху, это была песня из классического репертуара Кэба Келлоуэя – «Каждый, кто ко мне приходит, должен поесть».

На стене, возле ведущей к лифтам стеклянной двери, висели список жильцов и телефон. Возле номера Р-1 значилось имя «Кунц». Босх принял это за шутку. Сняв трубку, он нажал соответствующую кнопку. Когда женский голос сказал «Алло!», Босх произнес:

– «Юнайтед парсел сервис». У меня тут посылка.

– А! – сказала женщина. – От кого?

– Ну, тута написано… не, не могу прочитать, чего-то вроде секретаря Виктора или что-то в этом роде.

– Ах вот оно что! – со смехом сказала она. – Нужно расписаться?

– Да, мэм, мне нужна расписка.

Вместо того чтобы впустить его внутрь, она сказала, что спустится сама. Простояв возле стеклянной двери пару минут, Босх вдруг понял, что обман не пройдет – он был в костюме и с пустыми руками. Когда сверкающие хромированные двери начали открываться, он повернулся к лифту спиной.

Сделав шаг в сторону пианино, он сделал вид, будто настолько восхищен его видом, что не замечает прибытия лифта.

– Вы из ЮПС?

Женщина оказалась блондинкой – очаровательной даже в синих джинсах и светло-голубой хлопчатобумажной рубашке. Их взгляды встретились, и Босх сразу понял, что она раскусила обман. Женщина немедленно попыталась закрыть стеклянную дверь, но Босх сумел вовремя проскочить внутрь.

– Что вы делаете? Я…

Решив, что она собирается закричать, Босх зажал ей рот. В ее глазах появился страх; теперь она уже не казалась столь привлекательной.

– Все в порядке. Я не причиню вам вреда, мне нужно только поговорить с Томми. Давайте поедем наверх.

Он медленно убрал ладонь; она не закричала.

– Томми здесь нет, – шепотом сказала она.

– Ну, тогда мы подождем.

Он мягко подтолкнул ее к лифту и нажал кнопку вызова. Женщина оказалась права – Черроне на месте не оказалось. Тем не менее Босху не пришлось долго ждать. Он едва успел осмотреть богато обставленную квартиру с двумя спальнями, двумя ванными, чердачным помещением и садиком на крыше, как Черроне вошел в свою квартиру.

Держа в руке журнал «Мир скачек», Черроне переступил порог своего жилища как раз в тот момент, когда Босх вернулся в гостиную с балкона, выходящего на бульвар Сепульведа и забитый машинами Вентура-фривей.

Сначала Черроне улыбнулся Босху, но затем его лицо стало напряженным. Такое часто случалось с Босхом – вероятно, из-за того, что преступникам казалось, будто они его узнали. Возможно, это и вправду было так. В последние годы – и даже на этой самой неделе – фотографии Босха часто появлялись в газетах и на ТВ. Гарри считал, что большинство преступников из тех, кто вообще читает газеты и смотрит новости, тщательно следят за попадающимися там изображениями копов. Очевидно, они считают, что это дает им какое-то дополнительное преимущество, но на самом деле такое знакомство порождает одну лишь фамильярность. Улыбнувшись Босху как старому приятелю, Черроне только потом понял, что это, вероятно, враг – полицейский.

– Именно так, – сказал Босх.

– Томми, он заставил меня его впустить, – сказала девица. – Он сказал, что…

– Заткнись! – рявкнул Черроне. – Если у вас есть ордер, – обращаясь уже к Босху, сказал он, – вы не должны быть здесь один. Если ордера нет – выметайтесь.

– Тонко подмечено, – сказал Босх. – Садись. У меня есть к тебе вопросы.

– Пошел ты со своими вопросами! Убирайся отсюда!

Усевшись на черный кожаный диван, Босх невозмутимо достал сигареты.

– Том, если я уйду, то только затем, чтобы встретиться с твоим куратором из службы по надзору и позаботиться о том, чтобы тебя засунули обратно за решетку за обман с местом жительства. Служба надзора очень не любит, когда им говорят, будто живут в одном месте, а на самом деле живут в другом. Особенно когда речь идет о человеке с деньгами и о «Грандвью».

Черроне швырнул журнал прямо в девицу.

– Вот видишь? – сказал он. – Видишь, в какое дерьмо я из-за тебя вляпался?

Девица предпочла промолчать. Сложив руки на груди, Черроне стоял посреди комнаты и, казалось, не собирался садиться. Он был хорошо сложен, но уже начинал полнеть, что было вовсе немудрено, учитывая, сколько дней он провел в Голливуде или Дель-Мар, потягивая коктейли и наблюдая за пони.

– Ну и чего же вы хотите?

– Я хочу знать насчет Бекки Камински.

Черроне, кажется, искренне недоумевал.

– Ну, Отличница Секса, блондинка с такими сиськами, которые ты, наверно, заставил ее увеличить. По твоей инициативе она стала участвовать в видеобизнесе, продолжая подрабатывать на стороне, а потом пропала.

– А что с ней такое? Это было очень давно.

– Как мне сказали, двадцать два месяца и три дня назад.

– Ну и что? Если она наговорила на меня какую-то гадость, это все ерунда. Тащи это в суд, парень. Мы еще посмотрим…

Вскочив с дивана, Босх сильно ударил его по лицу, затем перекатил через черное кожаное кресло и швырнул на пол. Черроне сразу посмотрел на девицу, и Босх понял, что полностью овладел ситуацией. Унижение иногда дает больше, чем приставленный к виску пистолет. От удара лицо Черроне стало багрово-красным. У Босха горела рука.

– Она никуда не приходила, и ты прекрасно это знаешь, – нагнувшись над лежащим сутенером, сказал он. – Ее нет в живых, и ты знал это еще тогда, когда давал сообщение об исчезновении. Ты просто хотел себя подстраховать, и я хочу знать, откуда ты это знал.

– Послушай, мужик, я не…

– Ты ведь знал, что она не вернется. Откуда ты это знал?

– Просто интуиция. Она не появлялась уже несколько дней.

– Такие ребята, как ты, не приходят в полицию из-за одной интуиции. Такие, как ты, не заявляют в полицию, даже если их квартиру разгромят в пух и прах. Как я уже говорил, ты просто хотел подстраховаться. Ты не хотел, чтобы обвиняли тебя, поскольку знал: живой она не вернется.

– Лады, лады, это была не просто интуиция. Хорошо! Был один парень. Я никогда его не видел, только слышал его голос. Голос был знакомый, понимаешь? После того как я послал ее к нему и она не вернулась, меня осенило. Я его вспомнил. Раньше я посылал к нему другую девчонку, и она тоже умерла.

– Кого?

– Глубокую Норку. Я не помню ее настоящего имени.

Босх помнил. Глубокая Норка – это был псевдоним порноактрисы Николь Кнапп, седьмой жертвы Кукольника. Откинувшись на спинку дивана, он сунул в рот сигарету.

– Томми, – сказала девица, – он курит.

– Заткнись, дура! – сказал Черроне.

– Ну ты же говорил, что здесь нельзя курить, кроме как…

– Заткнись, идиотка!

– Николь Кнапп, – сказал Босх.

– Ну да, кажется, так.

– Ты знал, что копы говорили, будто ее убил Кукольник?

– Ага, и я тоже так считал до того момента, когда Бекки исчезла, и тогда я вспомнил того парня и что он говорил.

– Но никому об этом не сказал. Ты не стал вызывать копов.

– Как ты уже говорил, парень, такие ребята, как я, копов не вызывают.

Босх кивнул.

– И что же он сказал? Тот, кто звонил, – что именно он сказал?

– Он сказал: «Сегодня у меня особая потребность». Оба раза. Именно так – оба раза он говорил одно и то же. И голос был какой-то странный. Похоже, он еле двигал губами или что-то в этом роде.

– И ты все равно ее послал.

– Я не сообразил этого до тех пор, пока она не вернулась. Послушай, парень, я же сделал заявление. Я сообщил копам, в какую гостиницу она ушла, но они ничего не сделали. Винить нужно не только меня. Черт возьми, ведь копы заявили, что этот парень пойман, что он мертв! Я и считал, что все в порядке.

– Для тебя или для девушек, которых ты толкаешь на улицу?

– Послушай, ты думаешь, я послал бы ее, если бы все знал? Я ведь много в нее вложил.

– Уверен, что да.

Посмотрев на блондинку, Босх подумал о том, сколько времени понадобится, чтобы она стала выглядеть как та на улице, которой он дал двадцать лет. Он догадывался, что все девушки Черроне кончают именно так – стоят на улице с поднятым пальцем либо вообще уходят из жизни. Он снова перевел взгляд на Черроне.

– Ребекка курила?

– Что?

– Курила. Она курила? Ты ведь жил с ней, ты должен это знать.

– Нет, она не курила. Это отвратительная привычка. – Черроне со злостью посмотрел на блондинку. Бросив окурок на белый ковер, Босх встал и растоптал его ногой. Подойдя к двери, он уже было открыл ее, но вдруг остановился.

– Черроне, ты помнишь женщину в той дыре, куда тебе присылают почту?

– А что с ней такое?

– Она больше не будет платить за квартиру.

– О чем это ты говоришь?

Встав с пола, он уже несколько оправился от унижения.

– Я говорю, что она больше не будет платить тебе за квартиру. Время от времени я собираюсь ее навещать. Если она будет платить, твой куратор из службы надзора получит сигнал и твой обман вылезет наружу. Условный срок будет отменен, и ты вернешься в тюрьму. А оттуда будет сложно управлять твоим бизнесом. На каждом этаже всего два телефона, и коллеги следят, кто ими пользуется и как долго. Думаю, тебе придется с ними делиться.

Черроне молча смотрел на него, подавляя клокочущий внутри гнев.

– А когда я туда приду, будет лучше, если она окажется на месте, – добавил Босх. – Если я услышу, что она уехала обратно в Мексику, я буду считать виновным тебя и отправлю заявление. Если услышу, что она купила себе кооперативную квартиру, я тоже заявлю. Пусть лучше она будет там.

– Это грабеж! – сказал Черроне.

– Нет, козел, это не грабеж, а торжество справедливости.

Дверь он оставил открытой. Дожидаясь лифта, Босх снова услышал крик Черроне:

– Заткнись, дура!

Глава тринадцатая

Вечерние часы пик подходили к концу, но добираться до Сильвии пришлось довольно долго. Когда он вошел в дом, она сидела за столом в гостиной, одетая в выцветшие голубые джинсы и футболку, и просматривала школьные сочинения. Один из курсов, которые она вела в одиннадцатых классах, назывался «Лос-Анджелес в литературе». Сильвия всегда говорила, что строит свой курс так, чтобы учащимся захотелось получше узнать свой город: ведь большинство из них приехали сюда из других мест и даже из других стран. Однажды она сказала Босху, что в одном из ее классов школьники говорят на одиннадцати языках.

Положив руку на плечо Сильвии, Босх наклонился, чтобы ее поцеловать. Оказывается, Сильвия просматривала сочинения по книге Натаниэля Уэста «День саранчи».

– Ты ее когда-нибудь читал? – спросила она.

– Очень давно. В школе одна учительница английского заставила нас ее прочесть. Она была просто ненормальной.

Она ткнула его локтем в бок:

– Ладно, умник. Я пробую чередовать простое со сложным. Я задала им «Долгий сон».

– Наверно, они решили, что это произведение не зря называется именно так.

– Что-то ты сегодня веселый. Случилось что-нибудь хорошее?

– Честно говоря – нет. Сегодня там, наоборот, все рухнуло. А здесь… здесь все как раз по-другому.

Она встала, и они обнялись. Гарри гладил ее по спине так, как ей всегда нравилось.

– И что же там происходит?

– Все и ничего. Вероятно, меня втопчут в грязь. Сомневаюсь, что после этого я смогу найти работу даже как частный детектив – вроде Марлоу.

Она отстранилась.

– О чем ты говоришь?

– Точно не знаю. Так, есть кое-что. Нужно будет сегодня над этим поработать. Я займу письменный стол, а ты можешь остаться здесь со своей саранчой.

– Сейчас твоя очередь готовить.

– Ну, тогда мне придется нанять полковника.[20]

– Черт!

– Учителю английского языка не пристало употреблять такие выражения. Что ты имеешь против полковника?

– Он все равно уже умер. Ну ладно, что ж поделаешь…

Она улыбнулась. Этот ритуал повторялся довольно часто. Когда наступала его очередь готовить, он обычно приглашал ее куда-нибудь в ресторан. Было видно, что она разочарована тем, что придется есть жареных цыплят, но сегодня произошло столько важных событий, что необходимо было как следует все обдумать.

Взглянув на выражение ее лица, Босху захотелось признаться во всем плохом, что он только совершил, но он знал, что этого не сделает. И она тоже знала.

– Сегодня я унизил одного типа.

– Да? И за что же?

– За то, что он унижает женщин.

– Все мужчины это делают, Гарри. И что ты с ним сделал?

– Сбил его с ног в присутствии его женщины.

– Вероятно, он это заслужил.

– Я не хочу, чтобы ты завтра приезжала в суд. Вероятно, Чандлер вызовет меня давать показания, но я не хочу, чтобы ты там присутствовала. Кажется, дело будет дрянь.

Она немного помолчала.

– Зачем ты так поступаешь, Гарри? Рассказываешь мне об одном и умалчиваешь об остальном. В некоторых отношениях мы так близки, а в других… Ты рассказываешь мне о типе, которого ты сбил с ног, но молчишь о себе. Что я знаю о тебе, о твоем прошлом? Я хочу ясности, Гарри, а иначе скоро мы начнем унижать друг друга. Когда-то у меня именно этим и кончилось.

Кивнув, Босх опустил взгляд. Чересчур занятый другими мыслями, он не знал, что ей ответить.

– Хочешь полной ясности? – наконец спросил он.

– Конечно.

Она вернулась к своим сочинениям, а он отправился готовить ужин.

Когда они кончили ужинать и Сильвия снова устроилась за столом в гостиной, Босх положил на кухонный стол свой портфель и достал оттуда синие книги по убийствам. На столе стояла бутылка вина, но сигарет поблизости не было. Дома он никогда не курил – по крайней мере пока Сильвия не спала.

Раскрыв первую папку, он разложил по столу материалы на каждую из одиннадцати жертв. Затем, держа в руке бутылку, встал, чтобы можно было видеть всё сразу. Каждый раздел начинался фотографией останков жертвы, сделанной на месте убийства. Сейчас перед ним лежали одиннадцать таких фотографий. Немного поразмыслив над этими делами, Босх прошел в спальню и проверил костюм, который надевал вчера. Снимок замурованной блондинки все еще лежал в кармане.

Забрав его на кухню, он положил фотографию на стол рядом с остальными. Снимок номер двенадцать. Это была чудовищная коллекция – изуродованные тела, кричаще яркая косметика и мертвые глаза. Все тела были полностью обнажены, в резком свете вспышки их нагота казалась особенно вызывающей.

Осушив бутылку до дна, Босх все так же задумчиво смотрел на снимки. Читал имена и даты смерти, смотрел на лица – лица падших ангелов в городе тьмы. Подошедшую к нему Сильвию он заметил лишь тогда, когда было уже слишком поздно.

– Боже мой! – увидев фотографии, прошептала она и сделала шаг назад. В одной руке она держала одно из сочинений, другая рука была прижата ко рту.

– Прости, Сильвия, – сказал Босх. – Я должен был тебя предупредить, что сюда не надо входить.

– Это те самые женщины?

Он кивнул.

– А что ты делаешь?

– Сам точно не знаю. Наверно, жду, когда что-нибудь произойдет. Мне казалось, что если я посмотрю на них снова, то, может, наткнусь на какую-нибудь полезную идею, наконец пойму, что же происходит.

– Но как ты можешь на это смотреть? Ты же просто стоял и смотрел.

– Потому что так надо.

Она взглянула на листок бумаги, который держала в руке.

– Что это? – спросил он.

– Так, ничего. Тут одна из моих школьниц кое-что написала, и я хотела тебе это прочитать.

– Давай.

Подойдя к стене, она выключила верхний свет. Босх и его фотографии сразу погрузились в темноту, не считая того скудного света, который проникал в кухню из гостиной.

– Ну давай же!

– Эта девочка вот что пишет, – сказала она, поднеся листок к глазам. – «Уэст предвещает конец безмятежного существования Лос-Анджелеса. Он видит, как город ангелов превращается в город отчаяния, в место, где надежды рушатся под ногами взбесившейся толпы. Это роман-предупреждение».

Она оторвала взгляд от текста.

– Она написала еще о многом, но я хотела прочитать именно эту часть. Она учится лишь в десятом классе, но, кажется, способна улавливать очень серьезные мысли.

Босх всегда восхищался ее отсутствием цинизма. Сам он сразу же подумал о том, что ребенок занимается плагиатом – иначе откуда взялись слова вроде «безмятежный»? Но Сильвия этого не замечала – она умела видеть красоту. А вот он видит одну лишь тьму.

– Здорово, – сказал он.

– Она афроамериканка, ездит в школу на автобусе. Она одна из самых способных учениц, какие только у меня были, и меня беспокоит, что она ездит на автобусе. По ее словам, поездка занимает семьдесят пять минут в один конец, и в это время она как раз читает мои задания. Но я все равно беспокоюсь. Она такая чувствительная и ранимая! Даже слишком.

– Пройдет время, и ее сердце загрубеет. Так происходит со всеми.

– Нет, не со всеми, Гарри. Вот почему я о ней беспокоюсь.

Она долго смотрела на него в темноте.

– Прости, что помешала.

– Ты никогда мне не мешаешь, Сильвия. Наоборот, ты прости, что я принес это домой. Если хочешь, я могу унести это к себе.

– Нет, Гарри, я хочу, что ты остался здесь. Сделать тебе кофе?

– Нет, пока не надо.

Когда она вернулась в гостиную, он снова включил свет и опять осмотрел свою коллекцию. Хотя из-за нанесенной убийцей косметики все эти женщины казались одинаковыми, на самом деле они сильно различались расой, ростом, цветом волос и так далее.

По словам Локке, это означало, что убийца был хищником-приспособленцем. Его интересовала не внешность жертвы, а возможность включить ее в свою эротическую программу. Не важно, черная она или белая, главное – схватить ее как можно скорее. Он паразитировал на самом дне общества. Женщины, с которыми он сталкивался, становились жертвами задолго до него: они уже давно привыкли отдавать свое тело в бесчувственные руки незнакомцев. Они давно его дожидались. Как теперь понимал Босх, вопрос заключается в том, где сейчас Кукольник.

Присев, он вытащил из бокового кармашка папки карту западного Лос-Анджелеса. В некоторых местах она протерлась на сгибах и лопнула, но черные кружочки, обозначавшие точки, где были найдены тела, все еще оставались на месте. Рядом с каждым кружком было записано имя жертвы и дата нахождения тела. Такое географическое расположение обрело смысл лишь после ликвидации Черча. Тела жертв находили в промежутке от Сильверлейка до Малибу – можно сказать, что Кукольник орудовал по всему Вест-Сайду. Тем не менее в основном трупы находили в Сильверлейке и Голливуде, и один был найден в Малибу и еще один – в Западном Голливуде.

Замурованная блондинка была найдена еще дальше на юг – в Голливуде. Ее также похоронили – единственную из всех. По словам Локке, подобное местонахождение тел убитых, вероятно, объяснялось тем, что преступнику так было удобнее. После смерти Черча это казалось правдой. Четыре тела были брошены в пределах одной мили от его квартиры в Сильверлейке, другие четыре – в Восточном Голливуде, куда также недалеко ехать.

Даты совершения преступлений ничего не дали следствию. Никакой системы. Сначала интервалы между датами обнаружения тел становились все короче, но потом они начали широко варьировать. Кукольник мог нанести следующий удар через пять недель, потом через две, затем через три. Ничего полезного извлечь из этого было нельзя, и детективы из спецгруппы просто перестали обращать внимание на даты.

Перейдя к следующей стадии своей сегодняшней работы, Босх начал читать материалы, собранные на каждую из жертв. В основном они были достаточно скудными – две или три странички, повествующие о печальной жизни той или иной женщины. Одна из них, работавшая по ночам на бульваре Голливуд, днем училась на косметолога. Другая посылала деньги в Мексику, в Чихуахуа, и ее родители верили, что их дочь занята приличной работой – трудится гидом в знаменитом Диснейленде. В судьбах некоторых жертв отмечались любопытные совпадения, но в целом между ними было не так уж много общего.

Три проститутки с бульвара ходили к одному и тому же врачу, который еженедельно проверял их на наличие гонореи. Спецгруппа следила за ним три недели, но в одну прекрасную ночь, как раз когда за врачом наблюдали, настоящий Кукольник снял проститутку на бульваре Сансет, а на следующее утро ее тело было найдено в Сильверлейке.

Две другие женщины также посещали одного и того же доктора. Пластический хирург с Беверли-Хиллз сделал обеим операции по увеличению груди. Вся спецгруппа страшно обрадовалась этому открытию, поскольку любой пластический хирург воспроизводит определенные образы примерно в том же духе, как Кукольник использовал косметику. «Пластмассовый», как его прозвали копы, также был взят под наблюдение. Тем не менее он так и не совершил ничего предосудительного и вообще казался образцовым семьянином, вылепившим из своей жены именно тот образ, который был ему по нраву. Наблюдение за ним все еще продолжалось, когда Босх получил по телефону тот самый сигнал, который в конечном счете привел к инциденту с Норманом Черчем.

Насколько было известно Босху, оба врача так и не узнали, что за ними следят. В написанной Бреммером книге они были выведены под псевдонимами.

Просмотрев примерно две трети материалов (сейчас он изучал данные о седьмой жертве – Николь Кнапп), Босх вдруг обнаружил определенную закономерность, которой не замечал раньше. Собственно, ее не замечал никто – ни другие члены спецгруппы, ни Локке, ни пресса. Всех жертв валили в одну кучу – проститутка она и есть проститутка. Тем не менее между ними были определенные различия. Одни занимались уличной проституцией, другие, рангом повыше, – эскортом. В обеих группах были также танцовщицы, одна жертва занималась стриптизом по вызову. А двое зарабатывали на жизнь порнографией – как и последняя жертва, Бекки Камински, – в то же время подрабатывая обычной проституцией.

Босх снял со стола бумаги и фотографии, имевшие отношение к седьмой жертве, Николь Кнапп, а также к одиннадцатой, Ширлин Кемп. Это были две порноактрисы, известные в своем деле соответственно как Глубокая Норка и Горячая Телка.

После этого он принялся листать одну из папок, пока не наткнулся на материалы о единственной оставшейся в живых – о женщине, которая сумела убежать. Она тоже была порноактрисой, занимавшейся еще и обычной проституцией. Ее звали Джорджия Стерн, а на видео она снималась под псевдонимом Бархатная Штучка. Она пришла в «Голливуд стар мотель» на свидание, организованное через секс-службу, которую сама и рекламировала в местных бульварных изданиях.

Клиент предложил ей раздеться. Чтобы это сделать, она, изображая скромницу, повернулась к нему спиной, так как полагала, что клиенту это понравится. Тут она заметила вырезанную из ее сумочки кожаную полоску, и преступник принялся душить ее сзади. Как, вероятно, и все остальные жертвы, она стала сопротивляться, однако в отличие от прочих сумела высвободиться, двинув нападавшему локтем по ребрам, а затем развернувшись и ударив его по гениталиям.

Забыв о всякой скромности, она голой выбежала из номера. К моменту прибытия полиции нападавший уже исчез. Лишь через три дня информация о случившемся дошла до спецгруппы, но к тому времени в этом номере уже побывали десятки клиентов («Голливуд стар» сдает номера по часовой ставке), так что там было уже бесполезно что-либо искать.

Прочитав эти отчеты сейчас, Босх понял, почему фоторобот, который составили в полиции со слов Джорджии Стерн, так сильно отличался от внешности Нормана Черча.

Это был совсем другой человек.

Часом позже он открыл последнюю страницу последней папки, где находился список телефонов и адресов тех, кто участвовал в расследовании. Подойдя к висевшему на стене телефону, он набрал номер доктора Локке – в надежде, что за четыре года он не сменился.

Локке снял трубку через пять гудков.

– Простите, что беспокою, доктор Локке, я понимаю, что уже поздно. Это Гарри Босх.

– Как поживаете, Гарри? Жаль, что мы не смогли сегодня поговорить. Конечно, вы сейчас не в лучшем положении, но я…

– Понятно, доктор, но у меня есть к вам одно дело. Это связано с Кукольником. Я хочу кое-что вам показать и обсудить это. Нельзя ли мне сейчас к вам подъехать?

Наступило долгое молчание.

– Это связано с тем новым делом, о котором я читал в газете?

– Да, и кое с чем другим.

– Послушайте, сейчас ведь уже около десяти. Может, это подождет до завтра?

– Завтра утром я должен быть в суде, доктор. Весь день. Это очень важно. Я действительно ценю ваше время. Я был бы у вас еще до одиннадцати, а уехал бы еще до двенадцати.

Локке ничего не отвечал, и Босх начал уже думать, что любезный доктор, возможно, его боится или просто не хочет принимать у себя дома полицейского-убийцу.

– Кроме того, – сказал Босх в молчащую трубку, – я думаю, что вам это будет интересно.

– Ну хорошо, – сказал наконец Локке.

Записав адрес, Гарри упаковал все бумаги обратно в папки. Помявшись немного возле двери, Сильвия вошла в кухню, так как поняла, что фотографии уже спрятаны.

– Я слышала, как ты разговаривал. Ты собираешься ехать туда сейчас?

– Угу, прямо сейчас. В Лорел-каньон.

– А что случилось?

Он остановился, держа обе папки под мышкой.

– Я… ну, в общем, мы кое-что упустили. Я имею в виду спецгруппу. Мы свалили их в одну кучу. Я теперь думаю, что их было двое, но лишь теперь понял, что это так.

– Двое убийц?

– Думаю, да. И хочу спросить об этом Локке.

– Ты сегодня вернешься?

– Не знаю. Будет уже очень поздно, так что я, пожалуй, поеду к себе. Проверю сообщения, возьму свежую одежду.

– В эти выходные не стоит ждать ничего хорошего, да?

– Что… да, «Одинокая сосна»… Ну, я…

– Не беспокойся об этом. Но, возможно, мне придется побыть у тебя дома, пока тут будут клиенты.

– Конечно.

Проводив его до двери, она сама ее открыла и сказала, чтобы он был поосторожнее и позвонил ей завтра. Он обещал, что обязательно позвонит. Он шагнул вперед, но на пороге вдруг остановился.

– А знаешь, – сказал он, – ты ведь была права.

– В чем?

– В том, что ты сказала насчет мужчин.

Глава четырнадцатая

Лорел-каньон представляет собой извилистый проход в горах Санта-Моника, соединяющий Студио-Сити с Голливудом и Сансет-Стрип, центральной частью бульвара Сансет. С южной стороны, там, где дорога ныряет под Малхолланд-драйв и четыре ее полосы, провоцируя лобовое столкновение, превращаются в две, начинается шикарный Лос-Анджелес с его голливудскими бунгало сорокалетней давности и соседствующими с ними современными многоуровневыми строениями. Именно здесь Гарри Гудини построил свой замок, здесь в деревянном домике жил Джим Моррисон – возле маленького магазинчика, который и по сей день является единственной в каньоне торговой точкой.

Каньон притягивал нуворишей – рок-звезд, писателей, актеров и наркоторговцев. Ради того, чтобы назвать Лорел-каньон своим домом, они готовы были мириться с его постоянными оползнями и чудовищными пробками. Локке жил на Лукаут-маунтин-драйв, круто поднимавшейся от бульвара Лорел-каньон, так что казенной машине Босха пришлось нелегко. Дом, который он искал, оказалось легко обнаружить, поскольку на его передней стене мигала голубая неоновая вывеска с адресом. Гарри припарковался у обочины возле разноцветного фургона марки «Фольксваген», которому на вид было лет двадцать пять – еще одна особенность Лорел-каньона.

Выйдя из машины, Босх бросил на асфальт сигарету и растоптал ее ногой. Было очень тихо и темно. Он слышал, как тикает, остывая, двигатель его машины, чувствовал запах моторного масла. Протянув руку в открытое окошко машины, он достал с сиденья обе папки.

Чтобы доехать до Локке, потребовался почти час, так что за это время Босх успел основательно обдумать свое открытие. По дороге он также понял, каким образом можно было бы попытаться его подтвердить.

Локке встретил его с бокалом красного вина в руке – босой, одетый в синие джинсы и зеленую хирургическую рубашку. На шее на кожаном ремешке висел большой розовый кристалл.

– Добрый вечер, детектив Босх. Входите, пожалуйста. – Через прихожую он провел его в большую гостиную-столовую; застекленные створчатые двери выходили во внутренний дворик, вымощенный кирпичом, посредине которого виднелся подсвеченный голубой бассейн. Розовый ковер был потертым и грязным, но в остальном дом соответствовал представлениям о жилище профессора, занимающегося вопросами сексологии. Вода в бассейне еще рябила, словно там совсем недавно кто-то купался. Как показалось Босху, в воздухе стоял слабый запах марихуаны.

– Прекрасное место, – сказал Босх. – А знаете, мы с вами почти соседи. Я живу с другой стороны горы – на Вудро-Вильсон-драйв.

– В самом деле? И почему же вы так долго оттуда добирались?

– Ну, на самом деле я ехал не из дома. Я был у подруги, в Букет-каньон.

– А, у подруги! Тогда понятно, почему мне пришлось ждать целых сорок пять минут.

– Простите, что задержал, доктор. И чтобы не задерживать вас еще больше, давайте сразу перейдем к делу.

– Да, пожалуйста.

И он жестом предложил Босху выложить папки на обеденный стол. Ни вина, ни пепельницы, ни хотя бы плавок он предлагать не стал.

– Простите за вторжение, – начал Гарри. – Постараюсь быть краток.

– Да, вы уже об этом говорили. Я и сам сожалею, что так получилось. Свидетельские показания отняли у меня целый рабочий день, и сегодня вечером я пытался наверстать упущенное.

Босх про себя отметил, что его волосы сухи. Возможно, он и в самом деле работал, пока кто-то другой плавал в бассейне.

Локке присел за обеденный стол, и Босх рассказал ему о расследовании дела замурованной блондинки – в строгом хронологическом порядке, для начала показав новую записку, оставленную в понедельник в полицейском участке.

Рассказывая подробности последнего убийства, Босх заметил, что в глазах Локке появился явный интерес. Когда он закончил свой рассказ, психолог сложил руки на груди, закрыл глаза и сказал:

– Прежде чем продолжить, дайте мне немного подумать.

Он сидел совершенно неподвижно. Босх не знал, как это понимать. Через двадцать секунд он наконец произнес:

– Пока вы будете думать, я хотел бы воспользоваться вашим телефоном.

– На кухне, – не открывая глаз, сказал Локке.

Найдя в списке телефон Амадо, Босх набрал его номер. Кажется, своим звонком он разбудил эксперта.

– Простите, что разбудил, – назвав себя, сказал Босх. – Но в этом новом деле Кукольника события развиваются очень быстро. Вы читали о нем в газетах?

– Ну да. Правда, там сказано, что пока нельзя с уверенностью утверждать, что это Кукольник.

– Правильно. Именно над этим я сейчас и работаю. И у меня есть к вам один вопрос.

– Валяйте.

– Вчера вы показали на суде, что по каждой жертве был составлен комплект по изнасилованию. Где они сейчас? Я имею в виду вещдоки.

Наступило долгое молчание.

– Вероятно, они в хранилище вещественных доказательств, – наконец сказал Амадо. – Вообще политика коронерской службы требует сохранять вещдоки в течение семи лет после закрытия дела. Ну на случай каких-либо апелляций и тому подобного. Но в данном случае, когда преступника уже нет в живых, вроде бы не было причин хранить их столько времени. Тем не менее для того, чтобы удалить вещдоки из хранилища, требуется постановление судебно-медицинского эксперта. Вполне возможно, что после того, как вы э-э… убили Черча, эксперт об этом так и не вспомнил. Чтобы все делать по правилам, нужно быть слишком большим бюрократом. Так что, как мне представляется, эти комплекты должны быть там. Хранитель запросит постановление на уничтожение вещдоков только по истечении семи лет.

– Хорошо, – сказал Босх, в его голосе чувствовалось волнение. – А как насчет их состояния? Их еще можно использовать как вещественные доказательства? Для анализа?

– Думаю, их состояние не должно было существенно ухудшиться.

– Насколько вы сейчас заняты?

– Я всегда занят. Но тут вы меня заинтриговали. Что случилось?

– Мне нужно, чтобы кто-то поднял комплекты на жертвы номер семь и одиннадцать. Это Николь Кнапп и Ширлин Кемп. Запомнили? Семь и одиннадцать.

– Запомнил. Семь и одиннадцать. И что потом?

– Нужно сопоставить данные обследования лобка. Поискать одни и те же чужие волосы у обеих женщин. Сколько времени это займет?

– Дня три-четыре. Придется послать их в криминалистическую лабораторию министерства юстиции. Правда, я могу их поторопить, может, получится быстрее. А можно вас кое о чем спросить? К чему все это?

– Думаю, кроме Черча, был кто-то еще. Подражатель. Это он убил седьмую, одиннадцатую и ту, которую нашли на этой неделе. И я думаю, что он мог оказаться не таким сообразительным, как Черч, чтобы себя полностью обрить. Если вы найдете аналогичные волосы, я думаю, мы сможем за это зацепиться.

– Ну, я могу прямо сейчас сказать кое-что интересное насчет этих двух – седьмой и одиннадцатой.

Босх замер.

– Понимаете, перед тем как давать показания, я все снова просмотрел. Помните, я заявил, что у двух жертв были очень сильные повреждения – разрывы влагалища? Так вот, это как раз были седьмая и одиннадцатая.

Несколько секунд Босх обдумывал его слова, но тут Локке позвал его из гостиной:

– Гарри!

– Сейчас иду! – крикнул он и добавил, обращаясь уже к Амадо: – Это интересно.

– Это означает, что второй парень, кто бы он ни был, более жестокий, чем Черч. Те две женщины пострадали больше всех.

И тогда в голову Босха пришла одна мысль. Нечто такое, чего он раньше не замечал в показаниях Амадо. А теперь заметил.

– Презервативы! – воскликнул он.

– А что с ними такое?

– Вы показали, что там была коробка на двенадцать штук, из них осталось только три.

– Верно! Девять были использованы. Вычеркните из списка жертвы номер семь и номер одиннадцать, и получится как раз девять. Все сходится, Гарри. Отлично, завтра утром я первым делом займусь именно этим. Дайте мне максимум три дня.

Когда разговор закончился, Босх подумал, что Амадо вряд ли сегодня заснет.

Когда Босх вернулся в гостиную, Локке вновь наполнил свой бокал, но опять не предложил гостю вина.

– Теперь я готов продолжать, – сказал Локке, когда Босх уселся напротив него.

– Давайте продолжим.

– Так вы говорите, что найденное на этой неделе тело в полной мере соответствовало всем тем особенностям преступления, которые приписываются Кукольнику?

– Да.

– За исключением способа обнаружения. Информация передана в частном порядке – в других случаях это был публичный вызов. Все это весьма интересно. Что еще?

– Ну, судя по представленным в суде доказательствам, мы можем снять с Черча обвинения в совершении одиннадцатого убийства. Один свидетель представил видеозапись…

– Какой свидетель?

– Друг Черча. Он принес с собой видео, на котором Черч заснят на вечеринке как раз в тот момент, когда была похищена одиннадцатая жертва. Видео кажется вполне убедительным.

Локке кивнул и вновь погрузился в молчание. «Ну, по крайней мере теперь он не закрывает глаза», – подумал Босх. Когда психолог принялся задумчиво потирать подбородок, детектив машинально последовал его примеру.

– Потом есть еще номер семь, – сказал Босх.

Он изложил Локке информацию, полученную от Черроне, когда тот узнал голос, услышанный им по телефону.

– Идентификация по голосу не может служить уликой, но скорее всего он говорит правду. Это связывает замурованную блондинку с нашей седьмой жертвой. А видеозапись устраняет связь Черча с одиннадцатой. Амадо из службы коронера – не знаю, помните ли вы его, – говорит, что номера семь и одиннадцать получили аналогичные ранения, которых, однако, нет у остальных.

– Другая вещь, о которой я только сейчас вспомнил, – это косметика. Помните, после смерти Черча в его квартире на Гиперионе нашли косметику? Она подходила девяти жертвам. Две жертвы, для которых не нашлось косметики, это…

– Седьмая и одиннадцатая.

– Именно. Таким образом, имеются многочисленные связи между двумя случаями – седьмым и одиннадцатым. Кроме того, есть косвенная связь с номером двенадцатым – жертвой, найденной на этой неделе, – которая основана на показаниях сутенера, узнавшего голос клиента. Эта связь становится более явной, если вы сравните образ жизни всех трех женщин. Все они снимались в порно, все работали по вызову.

– Я тоже усматриваю здесь закономерность, – согласился Локке.

– Ну вот видите! А если мы добавим сюда единственную, что осталась в живых, то она тоже снималась в порно и тоже работала по вызову.

– И она описала внешность нападавшего, которая не имела ничего общего с внешностью Черча.

– Точно! Вот почему я и думаю, что это не Черч. Я считаю, что эти три плюс оставшаяся в живых составляют группу жертв одного убийцы. Оставшиеся девять – группу жертв другого убийцы. Черча.

Локке встал и принялся расхаживать по комнате, задумчиво потирая подбородок.

– Что-нибудь еще?

Открыв одну из папок, Босх достал оттуда карту и сложенный листок бумаги, на котором недавно записал серию дат. Осторожно развернув карту, он разложил ее на столе и склонился над ней.

– Ну вот, смотрите. Давайте назовем девятку группой А, а тройку – группой Б. На карте я очертил места, где были найдены жертвы группы А. Видите: если исключить отсюда группу Б, получится четкая географическая зависимость. Жертвы группы Б были найдены в Малибу, Западном Голливуде, Восточном Голливуде, Южном Голливуде. Группа А концентрируется в Восточном Голливуде и Сильверлейке. – Босх провел пальцем по карте, показывая зону, в которой Черч оставлял трупы. – А вот здесь, почти в центре этой зоны, находится Гиперион-стрит – место, где Черч их убивал.

Выпрямившись, он уронил на карту сложенный листок бумаги.

– Здесь перечень дат по одиннадцати убийствам, первоначально приписанных Черчу. Как видите, вначале наблюдается определенный интервал – тридцать дней, тридцать два дня, тридцать восемь, тридцать один, тридцать один. Но потом вся схема летит к черту. Помните, как это нас тогда смущало?

– Да, помню.

– Мы получили двенадцать дней, затем шестнадцать, потом двадцать семь, тридцать и одиннадцать. Закономерность рассыпалась в прах. А теперь разделите даты группы А и группы Б!

Босх развернул листок, на котором были выведены две колонки цифр. Наклонившись над столом, чтобы было лучше видно, Локке принялся изучать эти цифры. На его лысой, испещренной веснушками голове Босх заметил тонкий шрам.

– Для группы А мы теперь имеем четкую закономерность, – продолжал Босх. – Вполне четкую. Тридцать дней, тридцать два, тридцать восемь, тридцать один, тридцать два, двадцать восемь, двадцать семь. Для группы Б мы имеем восемьдесят четыре дня, прошедших между двумя убийствами.

– Управление стрессом здесь получше.

– Что?

– Интервалы между воплощением фантазий в жизнь определяются накоплением стресса – об этом я говорил в своих показаниях. Чем лучше исполнитель преступления с ним справляется, тем дольше интервал между убийствами. Второй убийца лучше управляет стрессом. Или по крайней мере лучше управлял.

Глядя, как он мерит шагами комнату, Босх достал сигарету и закурил. Локке ничего на это не сказал.

– Что я хотел бы знать – возможно ли такое? – спросил Босх. – Я имею в виду, есть ли какой-то известный вам прецедент?

– Конечно, это возможно. Черное сердце никогда не бьется в одиночку. Чтобы найти этому подтверждение, не нужно далеко ходить. Вспомните «Душителей с Хиллсайда» – о них даже написана книга «Двое одинаковых». Оцените сходство методов «Ночного охотника» и «Душителя со Стрип», орудовавших в начале восьмидесятых. Короче говоря, мой ответ таков – да, это возможно.

– Я знаю об этих случаях, но тут нечто другое. Я работал над некоторыми из них и знаю, что тут все не совсем так. «Душители с Хиллсайда» работали вместе: они были двоюродными братьями. У двух других действительно было нечто общее, но были и большие различия. А здесь кто-то приходит и в точности копирует другого. Так точно, что мы этого не замечаем, и он спокойно уходит.

– То есть двое убийц работают независимо друг от друга, используя одну и ту же методику.

– Именно так.

– И снова я скажу, что тут нет ничего невозможного. Вот еще один пример – помните, в восьмидесятых был такой «Дорожный убийца», действовавший в округе Орандж и в Лос-Анджелесе?

Босх кивнул. По этим делам он не работал и мало о них знал.

– Ну, в один прекрасный день им сильно повезло, и они поймали одного ветерана войны во Вьетнаме по имени Уильям Бонин. Они связали его с несколькими эпизодами и решили, что он несет ответственность и за все остальное. Его отправили в камеру смертников, но убийства продолжались. Полиция продолжала расследование до тех пор, пока сотрудник дорожной полиции не обнаружил парня по имени Рэнди Крафт, который ехал по шоссе с трупом в машине. Крафт и Бонин не знали друг друга, но некоторое время втайне действовали под одним и тем же псевдонимом «Дорожный убийца». Оба убивали независимо друг от друга, но по ошибке их принимали за одного человека.

Это уже вполне походило на теорию, которую выдвинул Босх. Локке воодушевленно продолжал говорить – видимо, позднее вторжение больше его не беспокоило.

– Видите ли, в тюрьме Сан-Квентин при камере смертников есть один охранник, которого я знаю, так как проводил там исследования. Он рассказывал мне, что там сидят четыре серийных убийцы, включая Крафта и Бонина, которые дожидаются своей очереди отправиться в газовую камеру. Ну так вот, они вчетвером каждый день играют в карты. В бридж. Вместе они убили девяносто пять человек и вот теперь играют в бридж. В любом случае дело не в этом, а в том, что, как он говорит, Крафт и Бонин думают настолько одинаково, что вдвоем почти всегда выигрывают.

Босх начал складывать карту и, не поднимая глаз, спросил:

– Эти Крафт и Бонин – они убивали свои жертвы одним и тем же способом? Совершенно одинаково?

– Не совсем. Моя мысль заключается в том, что тут их вполне может быть двое, но в данном случае последователь оказался хитрее предшественника. Он прекрасно понимал, что нужно сделать, чтобы увести полицию по другому пути – прямо к Черчу. А потом, когда Черча уже не было в живых и его нельзя было использовать для маскировки, последователь, так сказать, ушел в подполье.

Босх поднял на него взгляд, и тут его вдруг осенила одна мысль, заставившая увидеть все в совершенно ином свете. Словно бильярдный шар разбил пирамиду других шаров, и во все стороны полетели цветные брызги. Однако Босх промолчал – посетившая его мысль была чересчур опасной. Вместо этого он задал Локке еще один вопрос:

– Но даже когда последователь ушел в подполье, он придерживался точно такой же программы, как и Кукольник. Зачем, если никто этого не мог увидеть? Помните, мы считали, что когда Кукольник оставляет тела своих жертв в людных местах, это составляет часть его эротической программы. Что это его сексуально возбуждает. Но зачем данной программе последовал второй убийца, если тело не должны были найти?

Положив обе руки на стол, Локке некоторое время молча думал. Босху показалось, что во внутреннем дворике – патио – послышался какой-то звук. Однако, выглянув в открытые створчатые двери, он увидел там лишь темную громаду крутого каменного склона, вздымающегося над освещенным бассейном. Он посмотрел на свои часы. Уже полночь.

– Это хороший вопрос, – сказал Локке. – Ответа на него я не знаю. Возможно, подражатель знал, что тело в конце концов обнаружат, что ему самому захочется о нем сообщить. Вероятно, мы должны предположить, что именно последователь четыре года назад направил записки вам и в прессу. В его программе это является элементом эксгибиционизма. Очевидно, у Черча не было такой потребности мучить своих гонителей.

– Последователь нас дразнил и одновременно сбивал со следа.

– Вот именно. Ему доставляло удовольствие дразнить своих преследователей, причем вся ответственность за совершенные им убийства падала на реального Кукольника. Вы улавливаете мою мысль?

– Да.

– Отлично. Так что же произошло? Реальный Кукольник, то есть мистер Черч, был вами убит, и подражатель лишился прикрытия. Тогда он продолжает свою работу – продолжает убивать, – но теперь он хоронит жертву, прячет ее под слоем бетона.

– Вы хотите сказать, что он продолжает выполнять всю эротическую программу, включая косметику и все прочее, но потом хоронит жертву, чтобы никто ее не увидел?

– Чтобы никто не узнал. Да, он следует своей программе, прежде всего потому, что это его возбуждает. Тем не менее он больше не может публично избавляться от тел, так как это раскроет его тайну.

– Тогда к чему эта записка? Зачем он послал в полицию записку, которая его изобличает?

Прежде чем ответить, Локке некоторое время расхаживал вокруг обеденного стола.

– Он слишком уверен в своих силах, – наконец сказал он. – За эти четыре года он очень окреп и считает себя непобедимым. Это обычное дело на стадии распада личности у психопата. Чувство уверенности в себе и в собственной неуязвимости все возрастает, тогда как в действительности психопат совершает все больше и больше ошибок.

– То есть раз все эти четыре года он оставался безнаказанным, то считает, что находится вне подозрений и настолько безупречен, что может послать нам еще одну записку – просто чтобы подразнить?

– Именно так, но это лишь один из факторов. Другой – это его самолюбие, претензии на авторство. Начался большой процесс, где фигурирует имя Кукольника, и он хочет привлечь к себе чуточку внимания. Вы должны понимать, что он страстно желает привлечь внимание к своим поступкам. В конце концов, именно последователь, а не сам Черч, посылал раньше письма. И вот, раздуваясь от гордости и чувствуя себя выше полиции – я думаю, даже чувствуя себя богом, – он и пишет последнее письмо, которое отправляет на этой неделе.

– Дескать, поймайте меня, если сможете.

– Да, такая вот старая игра… И наконец, он мог послать это письмо потому, что до сих пор злится на вас.

– На меня?

Босх был искренне удивлен. Об этом он никогда не задумывался.

– Да, ведь это же вы убрали Черча и разрушили его идеальное прикрытие. Вряд ли эта записка и упоминание о ней в прессе помогли бы вам выиграть суд, не так ли?

– Конечно. Это может меня утопить.

– Да, так что, возможно, последователь таким образом хочет вам отплатить. Это его месть.

Некоторое время Босх размышлял над его словами. Он чувствовал, как по жилам струится адреналин. Хотя было уже за полночь, он нисколько не устал. Теперь он вновь ощущал в себе предельную собранность – больше не надо было бродить в пустоте.

– Вы считаете, что могут быть и другие, не так ли? – спросил он.

– Вы имеете в виду женщин, замурованных в бетоне, или что-нибудь подобное? Да, к сожалению, я так считаю. Четыре года – это долгий срок. Боюсь, их еще много.

– И как же мне его найти?

– Не могу ничего посоветовать. Моя работа обычно начинается в конце сюжета. После того как преступника поймают. Или уничтожат.

Кивнув, Босх сложил бумаги в папки и взял их под мышку.

– Хотя тут все же есть одна зацепка, – сказал Локке. – Присмотритесь к его жертвам. Кто они такие? Откуда он их берет? Вы говорили, что три убитых и одна уцелевшая – все они работали в порноиндустрии.

Босх вновь положил папки на стол и закурил еще одну сигарету.

– Да, и все они еще работали по вызову, – сказал он.

– Да. Так что если Черч был убийцей-приспособленцем, не различавшим свои жертвы по росту, возрасту и расе, то последователь более разборчив в своих вкусах.

Босх быстро припомнил внешность жертв, которые снимались в порно.

– Верно – все жертвы последователя были молодыми белыми блондинками с большим бюстом.

– Здесь наблюдается четкая закономерность. Эти женщины рекламировали свои услуги девушек по вызову в прессе для взрослых?

– Я знаю, что две из них рекламировали плюс уцелевшая. Последняя из жертв занималась работой по вызову, но я не уверен, что она давала о себе объявления.

– А те три, что рекламировали себя, помещали в журналах свои фотографии?

Босх помнил только рекламное объявление Глубокой Норки, причем фотографии там не было – только ее сценический псевдоним, номер контактного телефона и обязательство доставить плотское удовольствие.

– Думаю, нет. По крайней мере та, которую я помню, не помещала. Но ее порнопсевдоним был указан в объявлении. Так что любой, кто знаком с ее работой на видео, мог знать, как она выглядит.

– Прекрасно. Мы уже создаем психологический портрет последователя. Он использует видео для взрослых, чтобы отбирать женщин для своей эротической программы. Затем он вступает с ними в контакт через объявления в прессе для взрослых, найдя в рекламе их имена или фотографии. Ну что, я вам помог, детектив Босх?

– Очень. Спасибо за то, что потратили на меня время. И пожалуйста, держите это в секрете. Не уверен, что об этом нужно сейчас извещать широкую публику.

Снова взяв со стола папки, он направился к двери, но Локке его остановил.

– Знаете, а ведь мы еще не закончили.

Босх обернулся.

– Что вы имеете в виду? – спросил он, хотя уже знал ответ.

– Вы так и не затронули самый неприятный аспект – вопрос о том, откуда наш последователь узнал привычки убийцы. Спецгруппа не делилась с прессой всеми подробностями эротической программы Кукольника. Ни тогда, ни потом. Эти подробности скрывались так хорошо, что сумасшедшие, взявшие на себя вину Кукольника, не знали толком, в чем признаваться. Это своего рода страховка – таким образом спецгруппа могла быстро избавиться от ложных признаний.

– Значит?

– Значит, вопрос заключается в том, откуда последователь все это знал.

– Я не сообщал…

– Да нет же, сообщали. Подробности стали известны любому желающему из книги мистера Бреммера. Разумеется, это можно отнести на счет блондинки в бетоне, но, как вы уже, очевидно, поняли, никоим образом не касается жертв номер семь и номер одиннадцать.

Локке был прав. Босх уже и сам пришел к этому предположению, но боялся о нем думать, так как страшился дальнейших выводов.

– Ответ: последователь каким-то образом был посвящен в детали, – сказал Локке. – Именно эти детали и направляли его собственные действия. Вы должны понимать, что тот, с кем мы имеем дело, уже переживал состояние серьезной внутренней борьбы, когда наткнулся на эротическую программу, которая удовлетворяла его собственные потребности. У этого человека уже были определенные проблемы, и сейчас нам не важно, проявлялись ли они внешне в том, что он совершал преступления, или нет. Это был своего рода неудовлетворенный юнец, Гарри, и когда он увидел эротическую матрицу Кукольника, то сразу понял: «Это мое! Это то, чего я хочу, именно то, что мне нужно, чтобы получить удовлетворение». После этого он принял программу Кукольника и стал исполнять ее до самой последней детали. Вопрос: как он на нее наткнулся? И ответ состоит в том, что он имел доступ к этой информации.

Некоторое время они лишь молча смотрели друг на друга. Затем Босх вновь заговорил:

– Вы говорите о копе. О ком-то из состава спецгруппы. Но этого не может быть. Я же был там. Мы все хотели остановить этого парня. Никого из нас это… ну, не возбуждало.

– Возможно, это действительно кто-то из состава спецгруппы, Гарри, но только возможно. Помните, однако, что круг тех, кто знал об этой программе, не замыкается исключительно на спецгруппе. Тут и медэксперты, и следователи, и патрульные полицейские, а также фотографы, репортеры, спасатели, прохожие, которые обнаружили тела, – многие из них знали те детали, которые явно были известны последователю.

Босх тут же попытался представить себе последователя. Локке словно прочитал его мысли.

– Он должен или участвовать в расследовании, Гарри, или оказаться где-то неподалеку. Совсем не обязательно, чтобы его участие было жизненно важным или хотя бы продолжительным. Тем не менее этот человек должен был столкнуться с расследованием так, чтобы получить представление обо всей программе. Узнать о ней больше, чем тогда можно было почерпнуть из открытых источников.

Босх ничего не ответил.

– А еще что, Гарри? – подталкивал его Локке. – Ну, сужайте круг.

– Он левша.

– Возможно, но не обязательно. Черч был левшой, и для того, чтобы создать точную копию преступлений Черча, подражатель мог пользоваться одной лишь левой рукой.

– Это верно, но ведь есть еще и записки. Недоверчивые эксперты утверждают, будто они написаны левой рукой. Правда, на сто процентов они не уверены – но на сто процентов у них никогда ничего не бывает.

– Ладно, пусть будет левша. Что еще?

Босх немного задумался.

– Возможно, он курит. В бетоне была найдена пустая пачка из-под сигарет. А жертва, Камински, не курила.

– Ну вот и хорошо. Все это надо обдумать, чтобы еще больше сузить круг. Все дело в деталях, Гарри, я в этом уверен.

Налетевший с гор ветерок холодил лицо Босха. Пора было ехать, чтобы остаться со всем этим наедине.

– Еще раз спасибо, – сказал он и опять направился к двери.

– И что вы теперь будете делать? – спросил ему вслед Локке.

– Пока не знаю.

– Гарри!

Остановившись на пороге, Босх обернулся и посмотрел на Локке, позади которого загадочно сиял в темноте плавательный бассейн.

– Последователь должен быть очень хитер, чтобы столько времени продержаться.

– Потому что он коп?

– Потому что он, вероятно, знает об этом деле столько же, сколько знаете вы.

В машине было холодно – ночью в каньонах всегда холодно и темно. Развернув машину, Босх медленно двинулся вниз, к бульвару Лорел-каньон. Повернув направо, он подъехал к магазину, где купил упаковку пива, которую вместе со всеми своими вопросами повез потом вверх, к Малхолланду.

Свернув на Вудро-Вильсон-драйв, Босх поехал вниз, к своему маленькому домику на сваях, смотревшему на Кахуэнга-пасс. Свет нигде не горел, поскольку с тех пор, как в его жизни появилась Сильвия, Босх никогда не мог сказать, как долго он будет здесь отсутствовать.

Остановив «каприс» на обочине, он открыл первую бутылку пива. Мимо медленно проехала какая-то машина. Со стороны Юниверсал-Сити[21] поднялся луч прожектора и скользнул по облакам; через несколько секунд за ним последовал второй. Пиво было приятным на вкус, но от него чувствовалась тяжесть в желудке, и Босх положил бутылку обратно в упаковку.

На самом деле его беспокоило вовсе не пиво – его беспокоил Мора. Из всех, кто был достаточно близок к расследованию, именно Мора вызывал у Босха самые серьезные подозрения. Все три жертвы последователя были порноактрисами, а ведь это как раз по его части – Мора, вероятно, всех их знал. В голове у Босха поневоле крутился вопрос: не Рей ли их убил? Об этом не хотелось думать, но он знал, что придется. Учитывая совет Локке, было вполне логично начинать именно с Мора. Коп из полиции нравов находился как раз на пересечении двух миров – мира порноторговли и мира Кукольника. Было ли это простым совпадением, или Мора уже можно считать подозреваемым? Босх этого не знал. Единственное, что он знал, – что с невиновным нужно вести себя так же осторожно, как и с виновным.

Внутри пахло плесенью. Подойдя к находившейся с противоположной стороны дома раздвижной двери, Босх поспешил ее открыть и немного постоял, вслушиваясь в доносящийся с автострады шум движущегося транспорта. Этот звук никогда не затихал. Движение продолжалось в любое время дня и ночи – словно кровь, циркулирующая в жилах большого города.

На автоответчике мигала цифра «три». Включив перемотку, Босх зажег сигарету. Первым был голос Сильвии: «Я просто хочу пожелать тебе спокойной ночи, дорогой. Я тебя люблю. Будь осторожен».

Следующим оказался Эдгар: «Гарри, это Эдгар. Хочу сообщить тебе о том, что я выведен из дела. Ирвинг позвонил мне домой и сказал, чтобы я утром передал все материалы в ООУ, лейтенанту Ролленбергеру. Будь осторожнее, приятель. И следи за шестеркой».

«Следи за шестеркой», – повторил про себя Босх. То есть следи за тем, что происходит у тебя за спиной. Он не слышал этого выражения со времен Вьетнама. А ведь Эдгар там никогда не был.

«Это Рей, – произнес последний голос. – Я тут размышлял насчет этого дела с блондинкой в бетоне, и у меня появились кое-какие соображения, которые могут тебя заинтересовать. Позвони мне утром – поговорим».

Глава пятнадцатая

– Мне нужна отсрочка.

– Что?

– Вы должны добиться, чтобы слушание дела было отложено. Скажите об этом судье.

– О чем, вашу мать, вы вообще говорите, Босх?

Босх и Белк сидели за столом защиты, ожидая, когда начнется утреннее заседание суда. Переговаривались они громким шепотом, и когда Белк выругался, Босх подумал, что это прозвучало несколько неестественно, словно у шестиклассника, пытающегося подражать восьмикласснику.

– Я говорю о том, что вчерашний свидетель, Вечорек, оказался прав.

– В чем?

– Я имею в виду алиби, Белк. Алиби в отношении одиннадцатой жертвы. Черч не…

– Минутку! – взвизгнул Белк. И тихим шепотом добавил: – Если вы собираетесь признаться мне, что убили не того, кого надо, я не хочу этого слышать, Босх. Уже слишком поздно.

И он обратился к своим записям.

– Да послушайте вы меня, Белк! Черт побери, я не собираюсь ни в чем признаваться. Я взял кого надо, но мы кое-что упустили. Я имею в виду второго. Там было двое убийц. Черч убил девять женщин – тех девять, которых мы связали с ним с помощью найденной косметики. Другие две и та, что недавно найдена в бетоне, убиты кем-то другим. Вы должны остановить это дело, пока мы в точности не поймем, что именно происходит. Если это вылезет на суде, второй убийца – последователь Кукольника – будет знать, насколько близко мы к нему подобрались.

Белк отшвырнул ручку, и та скатилась на пол, но он не стал вставать, чтобы ее поднять.

– Я как раз собираюсь сказать вам о том, что происходит, Босх. Останавливаться мы не будем. Если бы даже я захотел это сделать, то, вероятно, не смог бы – судья у нее в руках. Все, что ей нужно сделать, – всего лишь возразить, и никаких споров, никаких отсрочек. Так что я даже поднимать этот вопрос не буду. Вы должны кое-что понять, Босх, – это же суд! В вашем нынешнем мире властвует именно он, а вовсе не вы. Не надейтесь, что процесс будет прерываться всякий раз, когда вам нужно будет сменить свою версию…

– Вы закончили?

– Да, я закончил.

– Белк, я понимаю все, что вы только что сказали. Но ведь нужно же защитить расследование. Есть еще один тип, который убивает людей. А если Чандлер вытащит сюда меня или Эдгара и начнет задавать вопросы, убийца прочтет об этом и будет знать обо всем, что у нас есть. И тогда мы никогда его не возьмем. Вы этого хотите?

– Босх, моя обязанность – выиграть это дело. Если таким образом это подрывает ваши…

– Ну конечно, но разве вы сами не хотите узнать истину, Белк? Я думаю, что мы близки к разгадке. Отложите процесс до следующей недели, и к тому времени нам все станет ясно. Мы сможем прийти сюда и стереть в порошок Мани Чандлер.

Устав бороться с Белком, Босх откинулся назад, подальше от своего адвоката.

– Скажите, Босх, сколько времени вы служите копом? – не глядя на него, спросил Белк. – Лет двадцать?

Он почти угадал. Но Босх ничего не ответил, зная, что сейчас последует.

– И вы тут сидите и разглагольствуете об истине и тому подобном? Когда вы в последний раз видели правдивый полицейский отчет? Когда вы в последний раз давали подлинную информацию, запрашивая ордер на обыск? Так что не говорите мне о правде. Хотите правды – отправляйтесь к священнику или к кому-нибудь в этом роде. Я не знаю, куда надо идти за правдой, но в любом случае не сюда. После двадцати лет службы вы должны понимать, что истина не имеет ничего общего с тем, что здесь происходит. То же самое касается и справедливости. Это просто слова из книжки, которую я читал в прошлой жизни.

Отвернувшись, Белк достал из кармана рубашки другую ручку.

– Ладно, Белк, вы все правильно сказали. Но послушайте, как это будет выглядеть, когда вылезет наружу. Оно будет выходить кусками и кусочками и будет выглядеть очень скверно. Чандлер как раз на этом специализируется. Это будет выглядеть так, будто я застрелил не того парня.

Игнорируя его, Белк что-то писал в своем блокноте.

– Вы дурак! Она же поймает нас с вами на эту удочку! Вы пытаетесь убедить меня, будто судья держит ее за задницу, но ведь мы оба знаем, что вам просто далеко до ее уровня работы. В последний раз прошу – добейтесь отсрочки.

Встав, Белк обошел вокруг стола, чтобы поднять упавшую ручку. Выпрямившись, он поправил галстук и запонки и опять сел.

– Вы ведь просто боитесь ее, не так ли, Босх? – не глядя на него, сказал он. – Не хотите стоять там, когда эта п… начнет задавать вопросы. Вопросы, которые могут показать, кто вы есть на самом деле, – вы просто коп, которому нравится убивать людей. – Повернувшись, он посмотрел на Босха. – Так вот, теперь уже слишком поздно. Твое время пришло, и пути назад нет. Никаких отсрочек. Вперед и с песней!

– Пошел ты, Белк! – встав, сказал Гарри. – Я ухожу.

– Как это мило! – воскликнул Белк. – Все вы, ребята, такие. Вы кого-то убиваете, а потом приходите сюда и думаете, что раз вы носите этот значок, значит, у вас есть некое божественное право делать все, что угодно. Этот значок дает вам ощущение безграничной власти.

Подойдя к телефонам, Босх позвонил Эдгару. Тот снял трубку уже после первого гудка.

– Ночью я получил твое сообщение.

– Ага. Ну вот и все. Я вышел из игры. Сегодня утром сюда пришли из ООУ и забрали мою папку. Еще они кружили вокруг твоего стола, но ничего не взяли.

– А кто был?

– Шихан и Опельт. Ты их знаешь?

– Да, они неплохие ребята. Ты приедешь сюда по повестке?

– Да, я должен быть там к десяти.

Дверь в зал заседаний номер четыре внезапно отворилась; выглянул помощник судебного пристава и поманил Босха внутрь.

Вернувшись в зал заседаний, Босх обнаружил, что Чандлер стоит возле трибуны, а судья что-то говорит. Присяжных на месте еще не было.

– А как насчет других свидетелей? – спросил судья.

– Ваша честь, мои сотрудники извещают этих людей о том, что им не надо являться.

– Ну хорошо. Мистер Белк, вы готовы продолжить?

Белк прошел мимо своего подзащитного, даже не взглянув на него.

– Ваша честь, поскольку это так неожиданно, я хотел бы просить о получасовом перерыве, чтобы я мог проконсультироваться со своим клиентом. После этого мы будем готовы продолжить.

– Отлично, мы как раз собирались это сделать. Перерыв на полчаса. После этого все стороны должны сюда вернуться. А вы, мистер Босх? Надеюсь, в следующий раз, когда я начну, вы уже будете на месте. Мне не хочется гонять приставов по коридорам, когда ответчик знает, где и во сколько он должен быть.

Босх ничего не ответил.

– Простите, ваша честь, – извинился за него Белк.

Когда судья покинул свое место, все встали, и Белк сказал:

– Пойдемте, там дальше по коридору есть комнаты для совещания адвокатов с клиентами.

– А что случилось?

– Пойдемте.

В тот момент, когда они вышли из зала, туда как раз входил Бреммер с блокнотом и ручкой в руках.

– Эй, что здесь происходит?

– Не знаю, – ответил Босх. – Получасовой перерыв.

– Гарри, мне нужно с тобой поговорить.

– Потом.

– Это важно.

В конце коридора, возле туалетов, находилось несколько конференц-залов – каждый размером не больше комнаты для допросов в голливудском участке. Войдя в один из них, Босх с Белком сели по обе стороны серого стола.

– Что случилось? – спросил Босх.

– Ваша героиня решила закончить представление доказательств.

– Чандлер решила закончить, не вызвав даже меня?

Босху это казалось полной бессмыслицей.

– А зачем? – спросил он.

– Она весьма прозорлива. Это очень тонкий ход.

– Почему?

– Судите сами. Сейчас она в отличной форме. Если она закончит сегодня и отправит дело присяжным, кто выиграет? Конечно, она. Видите ли, она прекрасно понимает, что вы будете защищать то, что сделали. Как я вам уже говорил, с вами мы или выиграем, или проиграем. Вы или вгоните мяч прямо ей в глотку, или пропустите его. Она это знает, так что если она вас вызовет, то сначала вопросы будет задавать она, а потом подача будет за мной – и я начну подавать легкие мячи, чтобы вы их наверняка отбили. Теперь она это переиграла. За мной выбор – не вызывать вас вовсе и проиграть это дело, либо вызвать вас и тем самым подставиться. Очень проницательно.

– И что же вы собираетесь делать?

– Вызвать вас.

– А как насчет отсрочки?

– Какой отсрочки?

Босх кивнул. В этом отношении ничего не изменилось. Отсрочки не будет. Он понял, что действовал неправильно. Он зашел к Белку не с той стороны. Нужно было попытаться убедить Белка в том, что просьба об отсрочке – это его собственная идея. Тогда бы это сработало. Теперь же Босх начал нервничать: это неприятное ощущение возникало у него в тех случаях, когда он сталкивался с неизвестностью. Именно так он себя чувствовал, когда впервые спускался во вьетконговский туннель. Страх черной розой расцветал у него в груди.

– У нас двадцать пять минут, – сказал Белк. – Давайте забудем об отсрочках и попытаемся продумать, как должны выглядеть ваши показания. Я собираюсь провести вас по определенной дорожке. Присяжные будут следовать за вами. Но помните – вам нельзя спешить, иначе они отстанут. Ладно?

– У нас двадцать минут, – поправил его Босх. – Перед тем как я займу место для дачи показаний, мне нужно будет выйти покурить.

Белк продолжал говорить так, словно ничего не услышал.

– И помните, Босх, речь может идти о миллионах долларов. Пусть это не ваши деньги, но речь может идти о вашей карьере.

– Какой еще карьере?

Когда через двадцать минут Босх вышел из комнаты для совещаний, снаружи его поджидал Бреммер.

– Ну что, все услышал? – спросил его Гарри.

Пройдя мимо него, он направился к лифту. Бреммер не отставал.

– Нет, парень, я не подслушивал, я просто тебя ждал. Послушай, что происходит с этим новым делом? Эдгар ничего мне не рассказал. Вы установили ее личность или нет?

– Да, установили.

– И кто же она?

– Этим делом я не занимаюсь и ничего о нем сказать не могу. Кроме того, как только я тебе об этом сообщу, ты же побежишь к Мани Чандлер, ведь так?

Бреммер даже остановился.

– Что? О чем это ты говоришь?

Но тут же снова ускорил шаг и, догнав Босха, прошептал:

– Послушай, Гарри, ты один из моих главных источников, и я никогда не стану так тебя подводить. Если она получает какую-то закрытую информацию, поищи кого-нибудь другого, а я здесь ни при чем.

Обвинив репортера, Босх сразу почувствовал себя неловко – у него не было никаких доказательств.

– Ты уверен? Значит, я ошибаюсь?

– Полностью. Я слишком тебя ценю и не стал бы этого делать.

– Ну ладно.

Это было почти извинением.

– Так что ты можешь мне сказать о личности жертвы?

– Ничего. Этим делом я все равно не занимаюсь. Попробуй что-нибудь узнать в ООУ.

– Оно в ООУ? Они забрали его у Эдгара?

Войдя в лифт, Босх обернулся и кивнул. Бреммер за ним не последовал.

Когда Босх появился на лестнице, Мани Чандлер была уже там и курила. Закурив сигарету, Босх посмотрел на нее.

– Сюрприз, сюрприз! – сказал он.

– Что?

– Я имею в виду конец представления доказательств.

– Это сюрприз только для Балка, – сказала она. – Любой другой юрист понял бы это заранее. Мне почти жаль вас, Босх. Почти, но не совсем. При защите гражданских прав шансы на победу всегда сомнительны, но когда выступаешь против городской прокуратуры, категории игроков сразу меняются. Эти ребята любят Балка, они не могут оставить его вне игры… Если бы ваш адвокат кормился от выигрыша, он бы сразу похудел. А так он все равно получает чек от города, независимо от того, выиграет он или проиграет.

То, что она говорила, разумеется, было правильно, хотя и давно известно. Босх улыбнулся. Он не знал, как себя вести. Ему нравилась Мани Чандлер. Насчет него она ошибалась, но все равно она ему нравилась. Возможно, из-за ее упорства, а возможно, из-за того, что ее гнев – пусть направленный не в ту сторону – был таким искренним.

А возможно, еще и из-за того, что она не боялась разговаривать с ним вне заседания. Он видел, как старательно избегает Белк контактов с семьей Черча. Во время перерыва он остается за столом защиты до тех пор, пока не убедится, что они наверняка вышли из зала и вошли в лифт. А вот Чандлер в такие игры не играла. Она была более открытым игроком.

Босх полагал, что это было похоже на рукопожатие двух боксеров перед гонгом.

– Я говорил недавно с Томми Фарадеем, – решил он сменить тему. – Теперь он Томми Фарауэй. Я спросил его, что случилось, но он не ответил. Он только сказал, что свершилось правосудие – что бы это ни означало.

Чандлер выдохнула длинную струю дыма, но некоторое время ничего не говорила. Босх посмотрел на часы. Оставалось еще три минуты.

– Помните дело Гальтона? – спросила она. – Оно касалось гражданских прав – излишнего применения силы.

Фамилия пострадавшего была знакома Босху, но он никак не мог выделить его из тех случаев излишнего применения силы, о которых он слышал или знал.

– Это связано с собакой, да?

– Да. Андре Гальтон. Это было еще до Родни Кинга, когда подавляющее большинство жителей этого города не верило, что их полицейские постоянно творят чудовищные злоупотребления. Гальтон был черным; он ехал на машине с просроченной штрафной квитанцией через Студио-Сити, когда один коп решил его остановить.

Он не сделал ничего плохого, не находился в розыске, просто просрочил на месяц оплату штрафа. И тем не менее он попытался скрыться. Почему – величайшая загадка. Он проехал до Малхолланда и загнал машину на одно из тех мест, откуда любуются видами. После этого он выпрыгнул из машины и по расщелине спустился вниз. Дальше оттуда нельзя было спуститься, но он не хотел подниматься вверх, а копы не хотели спускаться – как они объяснили на суде, посчитали, что это слишком опасно.

Теперь Босх вспомнил эту историю, но ничего не сказал, предоставляя Чандлер возможность высказаться. Ее возмущение было настолько искренним и настолько лишенным адвокатской позы, что ему просто хотелось выслушать ее рассказ.

– Тогда они отправили вниз собаку, – сказала она. – Гальтон лишился обоих яичек и получил стойкое повреждение нервных окончаний на правой ноге. Он мог ходить, но сильно волочил ногу…

– Томми Фарадей, – напомнил ей Босх.

– Угу, он взялся за это дело. Оно казалось абсолютно выигрышным. Гальтон ведь не сделал ничего плохого – только пытался скрыться. Реакция полиции явно не соответствовала ситуации, любой состав присяжных должен был это увидеть. И городская прокуратура это понимала. Собственно, я думаю, это дело вел Балк. Чтобы уладить дело, они предложили полмиллиона, но Фарадей не согласился. Он считал, что получит в суде минимум втрое больше, и поэтому отказался.

Как я уже говорила, дело было в старые времена. Адвокаты по гражданским правам называют такие дела ДК, то есть «до Кинга». Присяжные четыре дня выслушивали свидетелей и за тридцать минут решили дело в пользу копов. За все про все Гальтон получил мертвую ногу и мертвый хрен. Выйдя отсюда, он подошел вот к этой ограде. Там он прятал пистолет, завернутый в пластик. Подойдя к статуе, он сунул пистолет себе в рот. Фарадей как раз в этот момент выходил из двери и увидел, как все случилось. Кровью забрызгало всю статую, вообще все вокруг.

Босх ничего не сказал. Теперь он со всей отчетливостью вспомнил это дело. Подняв взгляд на здание мэрии, он увидел, как над ней кружатся чайки. Его всегда интересовало, что их там привлекает. До океана была не одна миля, но эти морские птицы вечно кружились над мэрией. Чандлер продолжала свой рассказ.

– В этом деле меня всегда интересовали две вещи, – говорила она. – Во-первых, почему Гальтон пытался скрыться? А во-вторых, зачем он спрятал пистолет? И я думаю, на оба вопроса есть только один ответ – он не верил в справедливость, не верил в систему. Он ни на что не надеялся. Он не сделал ничего плохого, но попытался скрыться, потому что был черным среди белых и всю жизнь слышал истории о том, как белые копы в такой ситуации убивают черных. Адвокат твердил ему, что дело абсолютно выигрышное, но он все-таки принес в суд пистолет, потому что всю жизнь слышал истории о том, какие решения выносят присяжные, когда черный свидетельствует против копов.

Босх посмотрел на часы. Пора было идти, но ему не хотелось от нее уходить.

– Вот почему Томми Фарадей сказал, что правосудие свершилось, – добавила она. – Это было правосудие для Андре Гальтона. После этого он передал все свои дела другим адвокатам. Некоторые из них достались мне. А сам он в суде больше не появлялся.

Она загасила то, что осталось от ее сигареты.

– Конец истории, – сказала она.

– Уверен, что адвокаты по гражданским правам часто ее рассказывают, – сказал Босх. – А теперь, стало быть, вы приравниваете к этому делу мою историю с Черчем? Разве я похож на парня, который спустил на Гальтона собаку?

– Тут есть своя особенность, детектив Босх. Даже если Черч был таким чудовищем, каким вы его рисуете, он не должен был умереть. Если система закрывает глаза на злоупотребления в отношении действительно виновных, то следующими могут быть только невиновные. Вот почему я должна заниматься здесь тем, чем занимаюсь.

– Что ж, удачи, – сказал он и тоже загасил сигарету.

– Удача мне не нужна, – ответила она.

Босх проследил ее взгляд – Чандлер смотрела на статую, туда, где покончил с собой Гальтон. Смотрела так, словно на ней все еще была кровь.

– Вот оно, правосудие, – сказала Чандлер, кивнув в сторону статуи. – Оно тебя не слышит. Оно тебя не видит. Оно тебя не чувствует и не может с тобой говорить. Правосудие, детектив Босх, оно как ваша замурованная блондинка.

Глава шестнадцатая

Когда Босх проходил между столами истца и ответчика, направляясь к месту дачи показаний, в зале заседаний было тихо, как в сердце мертвеца. Произнеся слова присяги, он назвал свое полное имя, и секретарь попросила произнести его по буквам.

– И-е-р-о-н-и-м Б-о-с-х.

Затем судья дал слово Белку.

– Расскажите немного о себе, детектив Босх, о своей карьере.

– В полиции я служу около двадцати лет. В настоящее время я приписан к столу убийств в голливудском отделении. Перед этим…

– Почему это называется «столом»?

«О Господи», – подумал Босх.

– Потому что это и в самом деле похоже на стол. Шесть небольших столов сдвинуты вместе и образуют большой стол, за которым сидят детективы – по три с каждой стороны. Это всегда называлось столом.

– Хорошо, продолжайте.

– Перед этим я восемь лет проработал в специальной бригаде по убийствам в отделе ограблений и убийств. До этого я был детективом в столе убийств в Северном Голливуде и в столах по ограблениям и кражам со взломом в Ван-Нуйсе. Около пяти лет я прослужил патрульным, в основном в Голливуде и Уилшире.

Белк не спеша проследил его служебную карьеру вплоть до того момента, когда Босх оказался в составе спецгруппы по Кукольнику. Допрос шел медленно и скучно – скука одолевала даже Босха, хотя это была его собственная жизнь. Отвечая на вопросы, он каждый раз поглядывал на присяжных, и каждый раз лишь немногие из них смотрели на него либо уделяли какое-то внимание его рассказу. Босх нервничал, ладони у него вспотели. Он сотни раз давал показания в суде, но ни разу еще не выступал в собственную защиту. Сейчас ему было жарко, хотя на самом деле в зале суда было чересчур холодно.

– И где же физически находилась эта спецгруппа?

– Мы использовали кладовую на втором этаже полицейского участка в Голливуде. Там находилась комната для хранения вещественных доказательств и документации. Временно мы переместили все это в арендованный трейлер и заняли помещение. Еще у нас была комната в Паркер-центре. Ночная смена, в которую я входил, обычно работала в Голливуде.

– Чтобы быть ближе к первоисточнику?

– Да, мы так считали. Большую часть жертв забирали с голливудских улиц. Позднее многие были найдены в этом районе.

– Стало быть, вы хотели иметь возможность быстро реагировать на сигналы и зацепки, а то, что вы находились в центре событий, этому способствовало, я прав?

– Правы.

– В ту ночь, когда вы получили звонок от женщины по имени Дикси Маккуин, – как все это произошло?

– Она позвонила на номер девять-один-один, и, когда диспетчер понял, о чем она говорит, звонок перенаправили в спецгруппу, в Голливуд.

– Кто на него ответил?

– Я.

– А почему именно вы? Мне кажется, вы уже показали, что были старшим ночной смены. Разве у вас не было специальных людей, чтобы отвечать на звонки?

– Да нет, такие люди были, но этот звонок поступил слишком поздно. Я был один, потому что приводил в порядок хронологическую запись о ходе расследования – ее нужно было сдавать в конце каждой недели. Так как я был там один, я и принял этот звонок.

– Когда вы поехали на встречу с этой женщиной, почему вы не вызвали подкрепление?

– По телефону она сказала мне недостаточно, чтобы убедить, будто за всем этим что-то есть. В день мы получали десятки звонков, и ни один из них ничего не стоил. Я должен признать, что отправился выслушать ее сообщение, не веря, что оно что-нибудь даст.

– Ну, если вы так считали, детектив, то зачем вообще к ней поехали? Разве нельзя было просто принять ее информацию по телефону?

– Основная причина была вот в чем: по ее словам, она не знала точного адреса дома, где была с этим человеком, но могла показать мне нужное место, если я провезу ее по Гипериону. Кроме того, в ее жалобе было что-то искреннее, понимаете? Мне показалось, будто ее и в самом деле что-то испугало. Я уже собирался ехать домой и подумал, что по дороге проверю этот сигнал.

– Расскажите нам о том, что случилось после того, как вы добрались до Гипериона.

– Когда мы там оказались, то увидели свет в квартире над гаражом. Мы даже видели, как мимо одного из окон промелькнула какая-то тень, так что поняли, что этот тип все еще там. Именно тогда мисс Маккуин и рассказала мне насчет косметики, которую видела в шкафчике под раковиной.

– И что это вам дало?

– Очень многое. Это немедленно привлекло мое внимание, так как мы никогда не сообщали прессе, что убийца хранит принадлежавшую жертвам косметику. Просочилась информация о том, что он раскрашивает их лица, но о том, что он еще и сохраняет косметику, – об этом не сообщалось. Поэтому когда она сказала мне, что видела эту коллекцию косметики, все сразу сошлось. Это убедило меня в том, что ее информация достоверна.

Босх отпил воды из чашки, которую поставил перед ним судебный пристав.

– Ну хорошо, и что же вы сделали потом? – спросил Белк.

– Мне пришло в голову, что за то время, пока она мне звонила, а я забирал ее и вез в Гиперион, он мог уйти и выбрать другую жертву. Поэтому я посчитал, что там вполне может быть другая женщина, которой угрожает опасность. Я вышел из машины и побежал.

– Почему вы не вызвали подкрепление?

– Прежде всего я считал, что уже поздно дожидаться подкрепления, что у меня нет и пяти минут. Если там еще одна женщина, за пять минут он мог лишить ее жизни. Во-вторых, у меня не было с собой ровера. Я не мог позвонить, даже если бы захотел…

– Ровера?

– Переносной рации, которую детективы обычно берут с собой на задание. Беда в том, что на всех их не хватает. А так как я собирался ехать домой, то не стал ее с собой брать, поскольку не собирался возвращаться до следующей вечерней смены. Иначе на следующий день еще одного ровера кому-то не хватило бы.

– Итак, вы не могли вызвать подмогу по рации. А как насчет телефона?

– Это был жилой квартал. Я мог выехать оттуда и найти телефон-автомат либо постучать в чью-нибудь дверь. Но было уже около часа ночи, и люди вряд ли быстро открыли бы одинокому мужчине, уверяющему, что он полицейский. Все упиралось во время. Я считал, что времени у меня нет, так что нужно было подниматься туда одному.

– И что же произошло?

– Считая, что кому-то грозит неминуемая опасность, я вошел в дверь без стука, держа в руках пистолет.

– Вы открыли ее ударом ноги?

– Да.

– И что же вы увидели?

– Прежде всего я объявил о себе. Я крикнул: «Полиция!» Сделав несколько шагов в глубь помещения – это была мастерская, – я увидел мужчину, позднее идентифицированного как Черч, который стоял возле кровати. Это была раскладывающаяся диван-кровать.

– И что же он делал?

– Он стоял голый, рядом с кроватью.

– Вы увидели там кого-нибудь еще?

– Нет.

– И что же дальше?

– Я крикнул что-то вроде «Стой!» или «Не двигаться!» и сделал еще один шаг в глубь помещения. Сначала он не двигался. Но потом вдруг протянул руку к кровати и сунул ее под подушку. Я крикнул «Нет!», но он не остановился. Я видел, что он как будто что-то взял и стал вытаскивать оттуда. Я выстрелил один раз, и это его убило.

– Насколько далеко от него вы находились?

– В шести метрах. Там одна большая комната, и мы находились на противоположных ее сторонах.

– Он что, сразу умер?

– Он умер очень быстро. Он упал поперек кровати. Вскрытие потом показало, что пуля попала ему под правую руку – ту, которую он совал под подушку, – и прошла навылет через грудь. Она поразила ему сердце и оба легких.

– Что вы сделали, когда он упал?

– Я подошел к кровати, чтобы проверить, жив ли он. В тот момент он был еще жив, поэтому я надел на него наручники. Через несколько секунд он умер. Тогда я приподнял подушку. Пистолета под ней не было.

– А что там было?

– Величайшая загадка, – глядя прямо на Чандлер, сказал Босх. – Он тянулся за париком.

Чандлер сидела, склонив голову, и что-то писала, но тут она остановилась и посмотрела на Босха. Их взгляды встретились, и она произнесла:

– Возражение, ваша честь!

Судья согласился с тем, что замечание Босха о величайшей загадке надо вычеркнуть. Задав еще несколько вопросов, относящихся к месту происшествия, Белк перешел к расследованию относительно Черча.

– Вы ведь в нем больше не участвовали, не так ли?

– Нет, пока шло расследование моих действий во время инцидента со стрельбой, меня перевели на канцелярскую работу. Таков обычный порядок.

– Ну, а вас известили о результатах обследования квартиры Черча?

– В общих чертах. Поскольку я участвовал в расследовании с самого начала, меня держали в курсе.

– И что же вы узнали?

– Что найденная в ванной косметика имеет отношение к девяти жертвам.

– Были ли у вас какие-нибудь сомнения или, может быть, вы слышали, чтобы кто-нибудь из расследовавших это дело сомневался в том, что Норман Черч несет ответственность за смерть этих женщин?

– Этих девяти? Нет, никаких сомнений не было. Никогда.

– Детектив Босх, вы слышали показания мистера Вечорека о том, что он находился вместе с мистером Черчем в ту ночь, когда была убита одиннадцатая жертва, Ширлин Кемп. Вы уже видели видеозапись, представленную здесь как вещественное доказательство. И что же, у вас не возникло никаких сомнений?

– Насчет именно этого дела – да, сомнения есть. Однако Ширлин Кемп не входила в число тех девяти жертв, чья косметика была найдена в квартире Черча. Ни я, ни кто-либо другой из состава спецгруппы не сомневается, что Черч убил девять этих женщин.

Чандлер выдвинула возражение на том основании, что Босх не может говорить за всю спецгруппу, и судья это возражение удовлетворил. Не желая больше затрагивать вопрос о жертвах номер семь и одиннадцать, Белк поспешил сменить тему. Его стратегия заключалась в том, чтобы избежать любого упоминания о втором убийце, предоставив такую возможность Чандлер, если она захочет это сделать во время перекрестного допроса.

– Вы получили взыскание за то, что не запросили подкрепление. Вы считаете, что управление правильно подошло к этому вопросу?

– Нет.

– Почему?

– Как я уже объяснял, я считал, что у меня нет другого выхода. Если бы мне пришлось сделать это снова – даже зная, что в результате меня переведут на другую работу, – я сделал бы то же самое. Если бы там находилась другая женщина, другая жертва, и я бы ее спас, то, вероятно, получил бы повышение.

Поскольку Белк не сразу задал следующий вопрос, Босх продолжил свою мысль.

– Я считаю, что перевод был вызван политическими причинами. Все они сводятся к тому, что я застрелил безоружного человека. И не имеет никакого значения, что человек, которого я застрелил, был чудовищем, серийным убийцей. Кроме того, на меня нагрузили…

– Этого достаточно.

– …инциденты с…

– Детектив Босх!

Босх замолчал. Все, что было нужно, он уже сказал.

– Итак, вы утверждаете, что нисколько не сожалеете по поводу того, что случилось в той квартире, – я правильно вас понял?

– Нет, неправильно.

Это явно удивило Белка – он задал вопрос, на который ожидал получить совсем другой ответ. Тем не менее он понял, что должен двигаться дальше.

– И о чем же вы сожалеете?

– О том, что Черч сделал это движение и спровоцировал стрельбу. Я вынужден был ответить – я не мог поступить иначе. Я хотел остановить убийства, но не хотел убивать его, чтобы этого добиться. Но получилось именно так. Это была его игра.

Белк с облегчением вздохнул и сказал, что у него больше нет вопросов.

Судья Кейес объявил десятиминутный перерыв, за которым должен был последовать перекрестный допрос. Босх вернулся к столу защиты, где Белк прошептал ему, что, по его мнению, они неплохо справились. Босх ничего не ответил.

– Я думаю, все зависит от ее части допроса. Если вы сможете прорваться без больших потерь, думаю, мы выиграем.

– А что, если она упомянет последователя и предъявит записку?

– Не представляю, как она сможет это сделать. Если она так поступит, ей придется действовать вслепую.

– Нет, не вслепую. В управлении у нее есть свои источники. Кто-то сообщил ей о записке.

– Если дойдет до этого, я потребую провести совещание сторон.

Все это не слишком вдохновляло. Босх посмотрел на часы, прикидывая, успеет ли он покурить. Посчитав, что нет, вернулся на место дачи показаний.

– Величайшая загадка, – не поднимая головы от своих записей, сказала Чандлер, когда он проходил мимо.

– Угу, – тоже не глядя на нее, подтвердил Босх.

Он уже сел, когда увидел, что в зал входит Бреммер; за ним следовали репортер из «Дейли ньюс» и пара корреспондентов телеграфных агентств. Кто-то сообщил им, что начинается главное шоу. В федеральном суде съемки запрещены, поэтому один из телеканалов прислал сюда художника-портретиста.

Отсюда, с места свидетеля, Босх мог наблюдать, как работает Чандлер. Вероятно, она готовила для него вопросы. Рядом с ней сидела Дебора Черч: руки ее были сложены на столе, взгляд отведен в сторону. Через минуту дверь в комнату присяжных отворилась, и заседатели заняли свои места на скамье. После этого появился судья. Босх сделал глубокий вдох и приготовился – Чандлер уже подходила к трибуне со своим желтым блокнотом.

– Мистер Босх, – начала она, – сколько человек вы убили?

Белк немедленно возразил и потребовал провести совещание сторон. Адвокаты вместе с секретарем подошли к судье и пять минут о чем-то шептались. До Босха доносились лишь отдельные фразы, в основном от Белка, который говорил громче всех. Так, он заявил, что здесь обсуждается только один инцидент – связанный с Черчем, а остальные не имеют отношения к данному делу. В ответ Чандлер сказала, что данная информация имеет отношение к делу, поскольку характеризует склад ума ответчика. Ответа судьи Босх не услышал, но когда адвокаты и секретарь вернулись на место, судья сказал:

– Ответчик должен ответить на поставленный вопрос.

– Я не могу этого сделать, – сказал Босх.

– Детектив Босх, суд приказывает вам ответить.

– Но я не могу ответить, судья. Я не знаю, сколько человек я убил.

– Вы участвовали в боевых действиях во Вьетнаме? – спросила Чандлер.

– Да.

– В чем заключались ваши обязанности?

– Я был «туннельной крысой», то есть забирался во вражеские туннели. Иногда это заканчивалось прямым столкновением. Иногда я использовал взрывчатку, чтобы разрушить туннельные комплексы. Я не могу знать, сколько людей в них находилось.

– Ну хорошо, детектив, сколько человек вы убили с тех пор, как закончили армейскую службу и стали служить в полиции?

– Трех, включая Нормана Черча.

– Можете ли вы рассказать нам о тех двух инцидентах, которые не связаны с Черчем? В общих чертах.

– Да. Один из них случился до Черча, другой после. Впервые я кого-то убил во время расследования одного убийства. Я пришел допросить человека, которого считал свидетелем, но оказалось, что он и есть убийца. Когда я постучал в дверь, он выстрелил через нее. И промахнулся. Я распахнул дверь ударом ноги и вошел внутрь. Я услышал, как он бежит к задней двери, и последовал за ним во двор. Там он стал перелезать через изгородь. Он уже почти перелез, когда вдруг повернулся и выстрелил в меня еще раз. Я успел выстрелить первым, и он упал вниз.

Второй раз это было уже после Черча. Я участвовал в совместном с ФБР расследовании ограбления и убийства. Произошла перестрелка между двумя подозреваемыми и мною и моим тогдашним напарником, агентом ФБР. В ходе перестрелки я убил одного из подозреваемых.

– Значит, в тех двух случаях люди, которых вы убили, были вооружены?

– Да, это так.

– Три инцидента со смертельным исходом – это достаточно много даже для ветерана с двадцатилетним стажем, не так ли?

Босх помедлил, ожидая, что Белк заявит протест, но толстяк был чересчур занят своими записями и пропустил ход.

– Ну, я знаю копов с двадцатилетним стажем, которым ни разу не приходилось доставать оружие из кобуры, и знаю таких, которые застрелили не меньше семи человек. Все зависит от конкретных дел, которые они вели. Это дело случая.

– Счастливого или несчастного?

На сей раз Белк вынес возражение, и судья его удовлетворил. Чандлер быстро продолжила:

– После того как вы убили мистера Черча, который не был вооружен, вы как-то сожалели об этом?

– Ни в коей мере – вплоть до того момента, когда на меня подали в суд и я узнал, кто адвокат истца.

Все засмеялись, улыбнулась даже Хани Чандлер. Успокоив аудиторию резким ударом своего молотка, судья предписал Босху отвечать строго по существу и воздерживаться от личных отступлений.

– Никаких сожалений, – сказал после этого Босх. – Как я уже говорил, я бы предпочел оставить Черча в живых, но я хотел любым способом убрать его с улицы.

– Но тактически вы построили все так, чтоб убрать его навсегда, не так ли?

– Нет, не так. Ничего я заранее не строил, все получилось случайно.

Босх прекрасно понимал, что сейчас не время проявлять свой гнев. Полезное практическое правило гласило: вместо гневных осуждений отвечай на каждый вопрос так, словно твой оппонент просто ошибается.

– Тем не менее вы были удовлетворены тем, что мистер Черч был убит, будучи безоружным, голым, совершенно беззащитным?

– Ни о каком удовлетворении тут речи не идет.

– Ваша честь, – сказала Чандлер, – разрешите мне предъявить свидетелю вещественное доказательство. Оно значится под номером 3А.

Она передала копии документа Белку и помощнице судьи, которая сразу подала его самому судье. Пока судья его читал, Белк подошел к трибуне и выразил протест:

– Ваша честь, если это должно служить основанием для дискредитации моего подзащитного, то я не вижу в нем никакой ценности. Это слова психиатра, а не моего клиента.

– Судья, посмотрите, пожалуйста, раздел, озаглавленный «Выводы». Я бы хотела, чтобы свидетель прочитал последний параграф. Обратите также внимание, что ответчик поставил внизу свою подпись.

Почитав еще немного, судья Кейес вытер губы тыльной стороной руки и сказал:

– Я это принимаю. Можете показывать свидетелю.

Не глядя на Босха, Чандлер принесла еще один экземпляр и положила перед ним, после чего вернулась к трибуне.

– Можете ли вы нам сказать, что это такое, детектив Босх?

– Это конфиденциальное заключение психиатра. То есть скорее всего конфиденциальное.

– Да, и чего же оно касается?

– Это заключение разрешает мне вернуться на службу после инцидента с Черчем. Это обычная практика – собеседование со штатным психиатром управления полиции после того, как кто-то оказался вовлеченным в инцидент с применением оружия. После этого он дает разрешение вернуться на службу.

– Вы должны хорошо его знать.

– Прошу прощения?

– Миз Чандлер, в этом нет необходимости, – сказал судья Кейес еще до того, как Белк успел встать.

– Да, ваша честь. Вычеркните это. После собеседования вам разрешили вернуться на службу – на новое место службы в Голливуд, я права?

– Да, правы.

– Верно ли, что это всего-навсего пустая формальность? Что психиатр никогда не запрещает полицейским вернуться к работе?

– На первый вопрос я отвечу «нет». Ответа на второй я не знаю.

– Ну, тогда давайте сформулируем это по-другому. Вы когда-нибудь слышали, чтобы полицейского после собеседования с психиатром не допустили к работе?

– Нет, не слышал. Считается, что все это строго конфиденциально, так что я сомневаюсь, чтобы кто-то мог узнать что-нибудь в этом роде.

– Будьте добры прочитать последний абзац раздела «Выводы», который лежит перед вами.

– Да, конечно.

Он взял в руки листок и начал читать. Про себя.

– Читайте вслух, детектив Босх, – раздраженно сказала она. – Я считала, что это и так ясно.

– Простите. Здесь сказано: «Благодаря имеющемуся боевому опыту и опыту работы в полиции, в особенности вследствие последнего инцидента с применением оружия, закончившегося смертельным исходом, субъект в значительной мере утратил чувствительность к насилию. Его речь пронизана насилием, насилие он считает неотъемлемой частью своей повседневной практики, всей своей жизни. Таким образом, маловероятно, что ранее пережитое окажется психологически сдерживающим фактором, когда он снова окажется в обстоятельствах, вынуждающих его применять смертоносное насилие ради защиты себя или других. Считаю, что он будет действовать без промедления и сможет нажать на спусковой крючок. По сути, проведенное собеседование вообще не выявило никаких негативных последствий данного инцидента, если не считать неуместным чувство удовлетворения его результатом, а именно смертью подозреваемого».

Босх опустил бумагу. Все присяжные сейчас смотрели только на него, а он никак не мог понять, принесет ли это заключение ему явную пользу или большой вред.

– Субъектом этого заключения являетесь именно вы, не так ли? – спросила Чандлер.

– Да, я.

– Вы только что показали, что не испытывали удовлетворения, однако в заключении психиатра говорится, что вы были удовлетворены исходом инцидента. Где же правда?

– В заключении приведены его слова, а не мои. Не думаю, чтобы я мог такое сказать.

– А что вы могли сказать?

– Не знаю. Но только не это.

– Тогда почему вы подписали данное заключение?

– Я подписал его потому, что хотел вернуться к работе. Если бы я стал спорить с психиатром по поводу слов, которые он использовал, я бы никогда не вернулся к работе.

– Скажите, детектив, – психиатр, который обследовал вас и дал это заключение, знал о вашей матери?

– Не знаю, – помедлив, ответил Босх. – Сам я ему об этом не рассказывал. А была ли у него такая информация, я не знаю.

Сейчас он едва мог сосредоточиться на собственных словах – в голове у него все смешалось.

– Так что же случилось с вашей матерью?

Прежде чем ответить, он долго смотрел прямо на Чандлер, но она так и не отвела взгляда.

– Как уже прозвучало в показаниях, ее убили. Тогда мне было одиннадцать лет. Это случилось в Голливуде.

– И никого так и не арестовали, верно?

– Верно. Нельзя ли перейти к какой-нибудь другой теме? Об этом уже давали показания.

Босх посмотрел на Белка, который сразу сориентировался, встал и вынес протест против того, что Чандлер повторяет свои вопросы.

– Детектив Босх, вам не нужен перерыв? – спросил судья Кейес. – Чтобы немного успокоиться?

– Нет, судья, со мной все хорошо.

– Ну, тогда извините. Я не могу ограничивать нормальный перекрестный допрос. Возражение отклоняется.

Судья кивнул Чандлер.

– Мне жаль задавать вам такие сугубо личные вопросы, но после того, как ее не стало, вас воспитывал отец?

– Ничего вам не жаль. Вы…

– Детектив Босх! – загремел судья. – Мы не можем этого допустить. Вы обязаны отвечать на заданные вам вопросы. Больше ничего не говорите, только отвечайте на вопросы.

– Нет. Я никогда не знал своего отца. Меня поместили в приют, а потом передавали в приемные семьи.

– У вас есть братья или сестры?

– Нет.

– Таким образом, тот, кто задушил вашу мать, не только лишил жизни самого близкого вам человека, но и в значительной степени разрушил вашу тогдашнюю жизнь?

– Я бы сказал, что да.

– Отразилось ли это преступление на вашем решении стать полицейским?

Босх понял, что больше не может смотреть на присяжных. Он знал, что краснеет, и чувствовал себя так, словно находился под увеличительным стеклом.

– Не знаю. Я никогда не анализировал себя до такой степени.

– Имело ли это что-нибудь общее с тем чувством удовлетворения, которое вы испытали, убив мистера Черча?

– Как я уже говорил, если у меня и было какое-то чувство удовлетворения – вы упорно употребляете именно это слово, – то оно сводилось к тому, что я закрыл это дело. Используя ваши же слова, этот человек был чудовищем. Он был убийцей. Я был удовлетворен тем, что остановил его. А что бы вы почувствовали на моем месте?

– На вопросы сейчас отвечаете вы, детектив Босх, – сказала Чандлер. – И вопрос, который я хочу вам задать, сводится вот к чему: вы действительно остановили убийства? Все убийства?

Вскочив, Белк потребовал провести совещание сторон.

– Сейчас мы объявляем перерыв, – сказал, обращаясь к присяжным, судья Кейес. – Когда мы будем готовы, мы вас позовем.

Глава семнадцатая

Белк попросил провести дискуссию вдали от ушей репортеров, поэтому судья собрал совещание у себя в кабинете. На нем присутствовали судья, Чандлер, Белк, Босх, секретарь суда и помощник судьи. Из зала заседаний пришлось принести пару стульев, после чего все расселись вокруг громадного письменного стола. Сделанный из красного дерева, он был так велик, что в нем, пожалуй, мог бы поместиться небольшой импортный автомобиль.

Первое, что сделал судья, – это закурил сигарету. Когда Босх увидел, что Чандлер последовала его примеру, то сделал то же самое. Тогда судья подвинул пепельницу на самый край стола, чтобы остальные тоже могли ею пользоваться.

– Итак, мистер Белк, это ваша вечеринка, – сказал судья.

– Ваша честь, меня беспокоит направление, в котором ведет дело мисс Чандлер.

– Называйте ее миз Чандлер, мистер Белк. Вы же знаете, что ее так больше устраивает. Что же касается направления, то как вы можете судить о нем по одному-единственному вопросу?

Босх видел, что Белк, кажется, начал возражать слишком рано. Не считая записки, пока было неясно, какой именно информацией располагает Чандлер. Тем не менее Босх считал, что кружить вокруг да около тоже ни к чему.

– Судья! – сказал он. – Если я отвечу на последний вопрос, это поставит под угрозу ведущееся расследование.

Судья откинулся на спинку кресла.

– Почему? – спросил он.

– Мы считаем, что есть еще один убийца, – сказал Босх.

– Найденное на этой неделе тело вчера было идентифицировано и было установлено, что жертва не могла быть убита Кукольником. Два года назад она была еще жива.

– Метод, который использовал этот убийца, идентичен тому, что использовал реальный Кукольник, – вмешался Белк. – Полиция считает, что это последователь, который знал, как именно убивает Черч, и действовал по тому же образцу. Есть основания предполагать, что последователь несет ответственность за убийство седьмой и одиннадцатой жертвы, ранее приписываемых Черчу.

– Последователь должен быть из числа тех, кто был близок к первоначально проводимому расследованию, кто-то, кому были известны детали, – сказал Босх.

– Если вы разрешите ей открыть эту линию расследования, – сказал Белк, – об этом сообщит пресса, и тем самым последователь будет предупрежден. Он узнает, что именно о нем известно.

Некоторое время судья молча размышлял.

– Все это очень интересно, и я желаю вам всяческих успехов в поимке этого последователя, как вы его называете, – наконец сказал он. – Ваша проблема, мистер Белк, заключается, однако, в том, что вы не дали мне никаких юридических оснований для того, чтобы помешать вашему клиенту ответить на вопрос, заданный ему миз Чандлер. Никто не хочет мешать следствию, но ведь это вы вывели вашего клиента на допрос.

– Это если второй убийца действительно существует, – сказала Чандлер. – Ясно же, что был только один убийца и что это не Черч. Они выработали эту сложную…

– Миз Чандлер! – прервал ее судья. – Это будут решать присяжные. Припасите ваши аргументы для них. Мистер Белк, это ваш свидетель. Это вы вызвали его в суд и подставили под эту линию допроса. Не знаю, что и сказать. Прессу я точно не собираюсь отсюда удалять. Дальше не для отчета, мисс Пенни.

– Мистер Белк, – сказал он, убедившись, что секретарь сняла руки с клавиш, – вы вляпались – да простят меня леди. Ему придется ответить на этот вопрос, а также на следующий и так далее. Все, мы снова в протоколе.

Секретарь суда снова положила руки на клавиши.

– Ваша честь, это не…

– Я уже вынес решение, мистер Белк. Что-нибудь еще?

И тут Белк удивил Босха:

– Мы просим отложить слушание дела.

– Что?

– Ваша честь, истец возражает, – сказала Чандлер.

– Вижу, что возражаете, – сказал судья. – О чем вы говорите, мистер Белк?

– Ваша честь, нужно сделать перерыв. По крайней мере до следующей недели. Это даст следствию время, чтобы, возможно, достичь каких-то результатов.

– Каких-то результатов? Забудьте об этом, Белк. Процесс уже в самом разгаре, мой друг.

Белк встал и наклонился вперед.

– Ваша честь, я прошу в чрезвычайном порядке прервать эти слушания, дабы мы могли подготовить апелляцию в девятый округ.

– Вы можете апеллировать куда угодно, мистер Белк, но перерыва не будет. Мы в процессе.

Все молча смотрели на Белка.

– А что, если я откажусь отвечать? – спросил Босх.

Судья Кейес долго смотрел на него, потом сказал:

– Тогда я вынесу вам порицание за неуважение к суду. Потом снова потребую ответить на вопрос, и если вы снова откажетесь, отправлю вас в тюрьму. Потом, когда ваш адвокат попросит о залоге, я скажу – никаких залогов. Все это будет происходить прямо здесь, перед присяжными и прессой. И я не стану накладывать никаких ограничений на то, что миз Чандлер расскажет репортерам в коридоре. В общем, я хочу сказать, что вы, конечно, можете попытаться стать своего рода героем и не отвечать, но эта история все равно попадет в прессу. Как я уже несколько минут назад сказал мистеру Белку, когда мы говорили неофициально…

– Вы не можете так поступить! – неожиданно взорвался Белк. – Это, это… это неправильно. Вы обязаны защищать это расследование. Вы…

– Сынок, никогда не говори мне, что я обязан делать, – очень медленно и решительно сказал судья. Казалось, он прямо на глазах превращается в статую, тогда как Белк весь как-то съежился и притих. – Единственное, что я обязан делать – это обеспечить справедливый суд. Вы просите, чтобы я скрыл информацию, которая для истца может быть решающей. Вы также пытаетесь запугать меня, но уж на это я точно не поддамся. Я не окружной судья, который нуждается в вашем одобрении всякий раз, когда приближаются выборы. Я назначен пожизненно. А сейчас без протокола.

Мисс Пенни перестала печатать. Босх уже не мог смотреть на это избиение младенцев. Помощник городского прокурора стоял, склонив голову, в позе обреченного, словно дожидаясь, когда на его шею обрушится топор палача.

– Так вот, мой вам совет: вытащите отсюда свою жирную задницу и подумайте над тем, что можно сделать, чтобы спасти все это во время повторного допроса. Потому что через пять минут детектив Босх ответит на этот вопрос либо сдаст свой пистолет, свой значок, свой ремень и свои шнурки надзирателю в федеральной тюрьме. Мы опять в протоколе. Совещание закрыто.

Не сводя глаз с Белка, судья Кейес протянул руку и загасил окурок в пепельнице.

Когда вся процессия двинулась обратно в зал заседаний, Босх придвинулся вплотную к Чандлер. Убедившись, что судья направился на свое место, он тихо сказал:

– Если вы получаете информацию откуда-то из управления, я найду ваш источник и сотру его в порошок.

Не замедляя шага и даже не обернувшись, она ответила:

– Вы хотите сказать – если вас самого еще не стерли в порошок.

Босх занял место для дачи показаний, и присяжных ввели в зал. Судья разрешил Чандлер продолжать.

– Прежде чем секретарь найдет в протоколе последний вопрос, разрешите, я его перефразирую. После того как вы убили мистера Черча, прекратились ли убийства, совершаемые так называемым Кукольником?

Босх помедлил, обдумывая свой ответ. Поглядев на места, отведенные для публики, он увидел, что репортеров стало еще больше – или по крайней мере людей, которых он посчитал репортерами. Все они сидели вместе. Он также заметил Сильвию, которая в одиночестве сидела в заднем ряду. Она попыталась улыбнуться, но Босх ей не ответил. Интересно, сколько времени она уже там пробыла?

– Детектив Босх! – окликнул его судья.

– Я не могу ответить на этот вопрос, не ставя под удар ведущееся расследование, – наконец сказал Босх.

– Детектив Босх, мы это уже прошли, – гневно сказал судья. – Отвечайте на вопрос!

Босх понимал, что его отказ отвечать и последующее за этим заключение все равно ничего не изменят. Чандлер расскажет все репортерам – судья дал ей на это свое благословение. Таким образом, отправившись в тюрьму, он только лишится возможности поймать последователя. И он решил отвечать. Отпив большой глоток воды из стоявшей перед ним бумажной чашки, он начал говорить, тщательно подбирая слова:

– После своей смерти Норман Черч, естественно, лишился возможности убивать людей. Но был еще один – есть еще один убийца, который использует те же самые методы, что и Норман Черч.

– Спасибо, мистер Босх. А когда вы пришли к этому заключению?

– На этой неделе, когда было найдено еще одно тело.

– И кто же эта жертва?

– Женщина по имени Ребекка Камински. Два года она числилась пропавшей без вести.

– Детали ее убийства совпадают с обстоятельствами смерти других жертв Кукольника?

– Совпадают, за исключением одной вещи.

– Какой же?

– Она была погребена в бетоне. Спрятана. Норман Черч всегда выбрасывал свои жертвы в людных местах.

– И больше никаких различий?

– Из того, что я на данный момент знаю, – больше никаких.

– Но поскольку она умерла через два года после того, как вы убили Нормана Черча, он никак не может быть за это ответствен.

– Правильно.

– Смерть дает ему превосходное алиби, не так ли?

– Да.

– Как было найдено тело?

– Как я уже говорил, оно было погребено в бетоне.

– И что же привело полицию на то место, где оно было похоронено?

– Мы получили записку с указаниями.

Чандлер предложила копию записки как вещественное доказательство номер 4А, и судья Кейес решил приобщить его к делу, отклонив возражение Белка. После этого Чандлер передала еще одну копию Босху для идентификации и прочтения.

– На этот раз читайте вслух, – сказала она. – Для присяжных.

Прозвучавшие в тишине слова последователя вызвали у него странное чувство. Выждав секунду после того, как он закончил чтение, Чандлер снова возобновила допрос.

– «Но я еще в игре», – пишет он. Что это означает?

– Это означает, что он пытается приписать себе все убийства. Ему нужно внимание.

– А может, потому, что он и совершил все эти убийства?

– Нет, потому что девять из них совершил Норман Черч. Улики, найденные в квартире Черча, неопровержимо связывают его с этими девятью. В этом нет никакого сомнения.

– А кто нашел эти улики?

– Я, – сказал Босх.

– Тогда это вызывает большие сомнения, детектив Босх. Разве версия о втором убийце, использующем в точности те же самые методы, что и первый, сама по себе не абсурдна?

– Нет, она вовсе не абсурдна. Такое случается. Я не убивал невинного человека.

– А разве все эти разговоры об убийце-подражателе, о последователе не являются тщательно придуманной шарадой, призванной замаскировать тот факт, что вы сделали то, что сделали, – убили не того человека? Невиновного, безоружного человека, который не сделал ничего плохого – всего лишь с молчаливого согласия жены нанял себе проститутку?

– Нет, это не так. Норман Черч убил…

– Спасибо, мистер Босх.

– …много женщин. Он был чудовищем.

– Как тот, кто убил вашу мать?

Он непроизвольно посмотрел в зал, увидел там Сильвию и отвернулся. Стараясь овладеть собой, он стал реже дышать. Он не даст Чандлер разорвать его на куски.

– Я бы сказал, что да. Вероятно, они очень похожи друг на друга – оба отвратительные чудовища.

– Именно поэтому вы его и убили, не так ли? Под подушкой ведь был парик. Вы хладнокровно его убили, потому что увидели перед собой убийцу вашей матери.

– Нет, вы ошибаетесь. Неужели вы думаете, что, если бы я собирался состряпать эту историю, я бы не нашел ничего получше парика? Там на кухне в шкафу были ножи. Разве я не мог бы подбросить…

– Стоп, стоп, стоп! – рявкнул судья Кейес. – Что-то мы заехали куда-то не туда. Миз Чандлер, вместо того чтобы задавать вопросы, вы начали делать заявления, а вы, мистер Босх, вместо того чтобы отвечать, делаете то же самое. Давайте начнем сначала.

– Да, ваша честь, – сказала Чандлер. – Разве не верно, детектив Босх, что все это – то есть навешивание всех убийств на Нормана Черча – было тщательно разработанной комбинацией, которая теперь рухнула: после того, как на этой неделе под слоем бетона было найдено тело убитой женщины?

– Нет, не верно. Ничего не рухнуло. Черч был убийцей и получил по заслугам.

Поняв, что натворил, Босх мысленно скривился и закрыл глаза. Она все-таки добилась своего. Открыв глаза, он посмотрел на Чандлер. Взгляд ее был пустым, ничего не выражающим.

– Вы сказали, что он получил по заслугам, – мягко сказала она. – Когда это на вас возложили обязанности судьи, присяжных и палача?

Босх отпил еще воды.

– Я имел в виду, что это была его игра. За то, что с ним случилось, в конечном счете несет ответственность именно он. Тот, кто участвует в такой игре, должен учитывать возможные последствия.

– Родни Кинг тоже получил по заслугам?

– Возражение! – крикнул Белк.

– Андре Гальтон тоже получил по заслугам?

– Возражение!

– Принято, принято, – сказал судья. – Все, миз Чандлер, вы…

– Это не то же самое.

– Детектив Босх, я поддержал возражение. Это значит, что вы не отвечаете.

– В данный момент у меня больше нет вопросов, ваша честь, – сказала Чандлер.

Босх смотрел, как она подходит к столу истца и кладет свой блокнот на его деревянную поверхность. Выбившаяся прядь волос оказалась уже где-то сзади. Теперь он был совершенно уверен, что даже эта деталь была частью тщательно спланированного и отрепетированного представления. Когда она села, Дебора Черч стиснула ей руку. Чандлер, однако, не улыбнулась и не сделала никакого ответного жеста.

Чтобы компенсировать нанесенный ущерб, Белк сделал все, что мог, выпытывая подробности совершенных преступлений, инцидента с применением оружия и расследования по Черчу. Но этого как будто никто не слушал. Зал заседаний погрузился в вакуум, созданный проведенным Чандлер перекрестным допросом.

Действия Белка были настолько неэффективны, что Чандлер не стала утруждать себя дальнейшими вопросами, и Босха отпустили со свидетельского места. Путь назад, к столу защиты, показался ему чрезвычайно длинным – никак не меньше мили.

– Следующий свидетель, мистер Белк? – спросил судья.

– Ваша честь, у меня есть несколько минут?

– Конечно.

– Мы собираемся закончить представление доказательств, вы не против? – обернувшись к Босху, прошептал Белк.

– Я не знаю.

– Вызывать больше некого, за исключением остальных членов спецгруппы. Они скажут то же самое, что и вы, и получат от Чандлер точно такое же обращение. Я бы оставил все как есть.

– А может, опять привести Локке? Он поддержит меня во всем, что я говорил насчет последователя.

– Слишком рискованно. Он психолог, поэтому все, что он скажет, – не более чем вероятность, и она вполне заставит его признать, что, возможно, все совсем не так. По этому вопросу он не давал письменных показаний, и мы в точности не знаем, что он скажет. Кроме того, я думаю, что нам не надо впутывать сюда второго убийцу. Это сбивает с толку присяжных, и мы…

– Мистер Белк! – сказал судья. – Мы ждем.

Белк встал:

– Ваша честь, защита закончила представление доказательств.

Судья долго смотрел на Белка, затем повернулся к присяжным и сказал, что они свободны, потому что вторая половина дня нужна будет адвокатам сторон для подготовки заключительных выступлений, а ему самому нужно время для подготовки инструкций для присяжных.

Когда присяжные вышли, Чандлер вновь подошла к трибуне и попросила вынести вердикт с напутствием от судьи в пользу истца, на что получила отказ. Белк сделал то же самое, попросив вынести вердикт в пользу ответчика. В ответ судья язвительным тоном предложил ему сесть.

Босх встретил Сильвию в коридоре, после того, как публика несколько минут выходила из переполненного зала суда. Вокруг обоих адвокатов стояло множество репортеров, так что Босх взял ее за руку и провел дальше по коридору.

– Я же говорил тебе, чтобы ты не приходила сюда, Сильвия.

– Я знаю, но я почувствовала, что должна прийти. Я хотела, чтобы ты знал, что я во всем тебя поддерживаю. Гарри, я знаю о тебе то, чего никогда не узнают присяжные. Кем бы она ни пыталась тебя изобразить, я все равно тебя знаю. Не забывай об этом.

На ней было черное платье с серебристо-белой вышивкой – любимое платье Босха, – и вообще она выглядела очень красивой.

– Я… как долго ты была здесь?

– Большую часть времени. Я рада, что пришла. Я знаю, что это было серьезное испытание, но я вижу, что все хорошее, что ты делаешь, перевешивает все то неприятное, что тебе иногда приходится делать.

Он молча посмотрел на нее.

– Будь оптимистом, Гарри.

– Эти слова насчет моей матери…

– Да, я их слышала. Мне было больно от того, что я впервые услышала об этом только здесь. Гарри, что у нас за отношения, если между нами существуют подобные тайны? Сколько раз я должна говорить тебе, что это опасно?

– Послушай, – сказал он. – Я не могу этим заняться прямо сейчас. Заниматься этим и заниматься тобой, нами – для нынешнего момента это уже чересчур. Здесь этому не место. Давай поговорим об этом попозже. Ты права, Сильвия, но я… я просто не могу… говорить. Я…

Протянув руку, она поправила ему галстук и разгладила его на груди.

– Ничего страшного, – сказала она. – Что ты теперь будешь делать?

– Заниматься этим делом. Официально или нет, но я должен им заниматься. Я должен найти второго человека, второго убийцу.

Несколько секунд она молча смотрела на него, и он знал, что, вероятно, она надеялась на другой ответ.

– Прости. От этого я не могу отступиться. События продолжают развиваться.

– Тогда я отправляюсь в школу, чтобы не терять целый день. Ты вернешься вечером домой?

– Постараюсь.

– Ладно, тогда и увидимся, Гарри. Будь оптимистом.

Он улыбнулся; она прижалась к нему и поцеловала в щеку, а потом направилась к лифту.

Босх провожал ее взглядом до тех пор, пока к нему не подошел Бреммер.

– Может, поговорим о процессе? Там было несколько интересных показаний.

– Все, что хотел, я уже сказал.

– И больше ничего?

– Ничего.

– А как быть с ее словами? О том, что второй убийца на самом деле является первым и что Черч никого не убивал?

– А чего ты от нее ждал? Это все полная ерунда. Вспомни – я-то говорил под присягой. А она нет. Это все чепуха, Бреммер. Не покупайся на это.

– Послушай, Гарри, я же должен об этом написать. Ты понимаешь? Это моя работа. Ты можешь это понять? Не обидишься?

– Никаких обид, Бреммер. У каждого своя работа. А теперь я должен заняться своей, хорошо?

И он двинулся к эскалатору. Снаружи, возле статуи, он закурил сигарету и дал еще одну Томми Фарауэю, который в этот момент как раз анализировал содержимое урны для мусора.

– Что там происходит, лейтенант? – спросил его бездомный.

– Там сейчас вершится правосудие.

Глава восемнадцатая

Подъехав к центральному отделению, Босх нашел поблизости свободный участок для парковки. Не выходя из машины, он некоторое время наблюдал, как двое заключенных моют эмалевое панно, протянувшееся во всю переднюю стену этого похожего на бункер здания. Там была нарисована идиллическая картинка: черные, белые и коричневые дети дружно играют и радостно улыбаются доброжелательным полицейским. Художник попытался изобразить место, где у детей остается надежда. Внизу чья-то гневная рука вывела черную надпись: «Все это отвратительная ложь!»

Поразмыслив над тем, сделал ли это коп или кто-нибудь из жителей соседних домов, Босх выкурил две сигареты и попытался привести в порядок свои мысли обо всем, что произошло в зале суда. То, что одна из его тайн оказалась раскрыта, его почему-то не волновало. Однако Босх не слишком надеялся на благополучный исход процесса. Им уже овладело чувство покорности судьбе: присяжные наверняка решат дело не в его пользу, когда искаженный подбор улик убедит их в том, что полицейский действовал если и не как чудовище, каким представляла его Чандлер, то по крайней мере неправильно и безрассудно. Присяжные никогда не узнают, что значит принять подобное решение в те мимолетные секунды, которые есть в твоем распоряжении.

Это была обычная история, известная каждому копу. Граждане хотят, чтобы полиция их защищала, отводя преступность подальше от их глаз, от их домов. Но любой средний гражданин первым широко раскроет глаза и начнет в негодовании тыкать пальцем, когда вблизи увидит, в чем именно состоит работа, которую он поручил копам. Босх не был фанатиком и не одобрял действий полиции в случаях, подобным делам Андре Гальтона или Родни Кинга. Тем не менее он понимал эти действия и знал, что и его собственные поступки в конечном счете имеют те же самые корни.

Из-за политического приспособленчества и некомпетентности городского руководства управление полиции многие годы подряд прозябало в роли недостаточно укомплектованной и плохо оснащенной полувоенной организации. Этой политической чумой было поражено и само полицейское управление. Руководящего состава здесь было в избытке, а вот подчиненные оставались столь немногочисленными, что у рядовых стражей порядка редко оставалось время (или хотя бы желание), чтобы вылезти из своих машин и пообщаться с тем самым населением, которому они должны были служить. Копы покидали свои убежища лишь в тех случаях, когда приходилось иметь дело с разными подонками. В результате, как хорошо было известно Босху, это породило своеобразную полицейскую культуру: всякий, кто не носил синей формы, заранее рассматривался как подонок со всеми вытекающими отсюда последствиями. Всякий. А в итоге вы получали своего Андре Гальтона и своего Родни Кинга. Получали бунт, который стражи порядка не могли успокоить. Получали надпись на стене полицейского участка, утверждавшую, что изображенная на ней идиллия – отъявленная ложь.

Показав дежурному свой жетон, Босх поднялся по лестнице в отдел по борьбе с безнравственностью.

Остановившись у входа в помещение для инструктажа, он с полминуты наблюдал за Реем Мора, сидевшим за столом в дальнем конце комнаты. Кажется, Мора не печатал отчет, а писал его. Вероятно, это был ежедневный отчет о проделанной работе, который не требовал особого внимания (всего-то несколько строчек) и не заслуживал того, чтобы вставать и идти искать работающую машинку.

Мора писал правой рукой. Но Босх знал, что это не дает оснований вычеркнуть его из списка подозреваемых. Последователь был знаком с деталями убийств и вполне мог знать, что Кукольник завязывал узлы на шее жертв именно с левой стороны, а значит, мог и в этом копировать действия первого убийцы. Так же, как рисовать белые крестики на пальцах ног своих жертв.

Оторвав взгляд от писанины, Мора увидел, что Босх стоит в дверях.

– Что ты там делаешь, Гарри?

– Да вот, не хотел мешать, – ответил Босх и подошел к его столу.

– Мешать составлению ежедневного отчета? Ты шутишь?

– Думал, что ты занят чем-то важным.

– Для меня важно получить зарплату. Остальное ерунда.

Босх отодвинул от пустого стола стул и уселся на него.

Насколько он мог заметить, статуэтка Пражского инфанта немного переместилась. Точнее, кто-то развернул ее – так, чтобы младенец больше не видел наготы запечатленной на календаре порноактрисы. Взглянув на Мора, Босх понял, что толком не знает, как себя вести.

– Ночью ты оставил для меня сообщение.

– Угу, я вот тут подумал об одной вещи…

– О чем?

– Ну, мы ведь знаем, что Черч не убивал Мэгги – Отличницу Секса. Его уже не было в живых, когда ее закатали в бетон.

– Это верно.

– Значит, мы имеем дело с подражателем.

– И это верно.

– Так я вот о чем подумал: а что, если этот подражатель, который ее убил, начал свое дело еще раньше?

Босх почувствовал, как у него сжимает горло. Он старался больше не смотреть на Мора и лишь бросил в его сторону ничего не выражающий взгляд.

– Раньше?

– Угу. Что, если двух других порноцыпочек в действительности убил подражатель? Кто сказал, что он начал действовать только после смерти Черча?

Босх был совершенно выбит из колеи. Если Мора и есть последователь, неужели он настолько уверен в себе, что готов рискнуть, раскрывая сейчас перед Босхом всю схему? Или, может, его догадка – в конце концов, это всего лишь догадка! – совершенно не соответствует действительности? В любом случае жутковато было сидеть вот так возле Мора, стол которого был покрыт журналами, на обложке которых совокуплялись голые тела, а с картотеки с вожделением смотрела порнозвезда. Глиняное лицо статуэтки было повернуто в сторону. Босх вдруг сообразил, что Дельта Буш, актриса с календаря, тоже пышногрудая блондинка и вполне укладывается в схему. Может, именно поэтому Мора и повесил его сюда?

– Знаешь, Рей, – совладав со своим голосом, сказал он, – я ведь думал о том же самом. Если последователь убил этих троих, так получается логичнее – я имею в виду вещдоки… А почему ты об этом подумал?

Мора отложил отчет, над которым работал, в ящик письменного стола и наклонился вперед. При этом он машинально поднял левую руку и обхватил ею свешивающийся с шеи медальон. Зажав его между большим и указательным пальцами, он вновь откинулся назад, оставив локти на столе.

– Ну, я тут кое-что вспомнил, – отпустив медальон, сказал он. – Прямо перед тем, как ты взял Черча, я получил один сигнал. А когда ты шлепнул Черча, я о нем, конечно, забыл.

– Ты говоришь о том, что было четыре года назад.

– Ну да. Когда ты взял Черча, мы все думали, что это всё, что делу конец.

– Давай по сути, Рей, – что ты вспомнил?

– Да, конечно. Я вспомнил, что дня за два или, может, за неделю до того, как ты взял Черча, я принял один звонок. Его передали мне, потому что я был экспертом по порнографии, а звонила как раз порноцыпочка. Она работала под именем Галерея. Галерея, и все. Она относилась к низшей категории – «петли», живые картины, смотровые кабинки, телефон девять-ноль-ноль. И тогда она едва начинала подниматься, ее имя только-только стали указывать на некоторых видеокассетах.

Так или иначе, она позвонила в спецгруппу – это было прямо перед тем, как ты взял Черча, – и сказала, что там один Том крутится возле съемочной площадки в Вэлли. Ну, наблюдает за съемками, болтает с продюсерами, но он совсем не похож на других Томов.

– Не понимаю, о чем ты говоришь. Каких еще Томов?

– Это сокращение от «подсматривающий Том». Так девочки называют тех типов, которые крутятся возле съемочных площадок. Обычно они сводят дружбу с продюсерами или что-нибудь подбрасывают в бюджет картины. Например, парень дает продюсеру тысячу долларов, и тот разрешает ему торчать возле съемочной площадки и наблюдать за съемками. Это вполне обычное дело. Такие съемки привлекают много народа, которому недостаточно одного видео. Они хотят находиться прямо на месте и видеть все живьем.

– Ну хорошо, так что там с этим парнем?

– Ну, видишь ли, Гарри, есть только одна причина, по которой эти типы там болтаются. В промежутках между съемками они охотятся на цыпочек. То есть я хочу сказать, что они хотят перепихнуться. Или даже сами сняться. В общем, они хотят действия. Так вот, тот парень ни к кому не приставал, просто крутился поблизости. Она – то есть Галерея – сказала, что ни разу не видела, чтобы он к кому-нибудь привязывался. Он разговаривал с некоторыми девушками, но ни с кем из них ни разу не оставался.

– Именно это странно? Что он не хотел ни с кем перепихнуться?

Мора поднял руки вверх и пожал плечами, понимая, что это звучит неубедительно.

– Ну, в основном да. Но слушай дальше – Галерея раньше снималась вместе с Горячей Телкой и Глубокой Норкой, двумя жертвами Кукольника. И она сказала, что именно на этих съемках уже видела того Тома. Вот почему она позвонила.

Теперь эта история вызывала у Босха подлинный интерес, но он пока не знал, что с ней делать. Может, Мора просто пытается отвлечь его внимание, направив по ложному следу…

– Она не сказала, как его зовут?

– В том-то и проблема. Вот почему я не сразу стал этим заниматься. У меня были неотработанные сигналы, а тут она звонит и не называет имени. В конце концов я бы до этого докопался, но через несколько дней ты отправил Черча на тот свет, и на этом все кончилось.

– Ты выбросил это из головы.

– Ну да, выбросил, как мешок с дерьмом.

Босх ждал, понимая, что Мора будет продолжать. Ему еще есть что сказать, так что продолжение сейчас последует.

– Так вот, когда я вчера поднял для тебя карточку на Отличницу Секса, то увидел названия некоторых из ее ранних работ. Раньше она снималась вместе с Галереей. Тут-то я и вспомнил о том сигнале. Чтобы проверить свою догадку, попытался разыскать Галерею; порасспросил кое-кого из занятых в этом бизнесе и выяснил, что Галерея исчезла со сцены три года назад. Просто взяла и исчезла. Я знаком с одним ведущим продюсером Ассоциации фильмов для взрослых, и он сказал мне, что она исчезла как раз в самый разгар съемок, никого не предупредив. И больше никто о ней ничего не слышал. Продюсер запомнил это очень хорошо, потому что ему пришлось потратить кучу денег на пересъемку. Если бы он поставил на ее место другую актрису, нарушилась бы непрерывность участия.

Босх даже не подозревал, что непрерывность участия актера вообще играет какую-то роль в подобных фильмах. Обдумывая рассказ Мора, оба немного помолчали, затем Босх вновь заговорил:

– Значит, ты думаешь, что она, возможно, лежит сейчас где-нибудь под землей – эта твоя Галерея. В бетоне, как та, что мы нашли на этой неделе…

– Ну да, именно об этом я и думаю. В этой индустрии народ не такой, как в основном кино, тут все время кто-нибудь пропадает. Я помню, как одна баба вот так исчезла, а потом я увидел ее в журнале «Пипл». В нем была статья о сборе средств в какой-то благотворительный фонд, и на фото она стояла под ручку с этим парнем, как бишь его зовут, у него еще есть свое телешоу насчет парня, который содержит собачий приют. «Ноев ковчег для собак». Я не думаю, что…

– Рей, я не…

– Хорошо-хорошо, но как бы то ни было, эти цыпочки все время то приходят, то уходят. Ничего необычного тут нет. Прежде всего – они ведь умом не блещут. Конечно, они все время хотят заняться чем-нибудь другим. Иногда они встречают какого-нибудь парня, и им мерещится, что он засыплет их кокаином и зальет икрой, станет их сладким папочкой, вроде того козла с «Ноевым ковчегом»… И тогда они перестают ходить на работу – до тех пор, пока не поймут, что ошиблись. Чаще всего они не способны видеть дальше собственного носа.

По-моему, все они ищут себе отца. В детстве с ними плохо обращались, и вот теперь они каким-то странным образом пытаются доказать всему миру, будто что-то собой представляют. По крайней мере я об этом читал – возможно, это такая же чушь, как и все остальное.

Босх не нуждался в уроках психологии.

– Давай дальше, Рей! Я хотя и в суде, но все-таки пытаюсь заниматься этим делом. И мне нужна суть. Так что там насчет Галереи?

– Как я уже говорил, с Галереей случай необычный, потому что прошло уже почти три года, а она так и не вернулась. Видишь ли, они всегда возвращаются. Даже если нагадили продюсеру так сильно, что ему пришлось все переснимать. Тогда они начинают с самого низа – «петли», суета – и опять поднимаются вверх.

– Что еще за суета?

– Это, можно сказать, работа при выключенной камере. Девушки держат съемки в тонусе и готовы играть, пока на площадке настраивают камеры, передвигают освещение, меняют ракурс. Все в таком вот духе, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– Ну да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

Послушав про этот бизнес всего десять минут, Босх уже пал духом. А ведь Мора работает в отделе нравов с незапамятных времен.

– А что насчет уцелевшей? Ты когда-нибудь проверял у нее этот сигнал?

– Нет, не проверял. Я уже говорил, что все бросил, когда ты грохнул Черча. Думал, что с этим покончено.

– Ну да, я тоже так думал.

Достав из кармана маленький блокнот, Босх записал туда несколько фраз – краткое содержание их разговора.

– У тебя сохранились какие-то записи? С тех времен?

– Нет, ничего не осталось. Первоначальная запись по тому сигналу, наверно, находится в бумагах спецгруппы. Но там сказано не больше, чем я тебе сейчас рассказал.

Босх кивнул. Вероятно, Мора прав.

– А как выглядела эта Галерея?

– Блондинка, с прекрасным гарнитуром – явно работа хирурга из Беверли-Хиллз. Погоди, по-моему, у меня здесь есть ее фото.

Он подъехал на кресле к стоявшему сзади шкафу и выдвинул один из его ящиков. Порывшись в нем, вытащил оттуда папку и, вернувшись обратно к столу, достал из нее большой рекламный снимок. На нем была изображена женщина, сидевшая на берегу океана. Совершенно голая, она брила себе лобок. Вернув снимок Мора, Босх почувствовал себя смущенным, словно они были школьниками, секретничающими на школьном дворе об одной из одноклассниц. Заметив на лице Мора легкую улыбку, он не мог понять, что того так забавляет – смущение Босха или что-то другое.

– Ну и работенка же у тебя!

– Ну, кто-то же должен ею заниматься.

Босх пристально на него посмотрел. Решив воспользоваться шансом, он попытался выяснить, почему Мора так держится за эту работу.

– Конечно, но почему именно ты, Рей? Ты ведь уже давно этим занимаешься.

– Я сторожевой пес, Босх. Верховный Суд говорит, что эта штука легальна – до определенного предела. Вот я и стою у этого самого предела. За этим ведь нужно следить, нужно держать это в рамках. Значит, эта публика должна иметь лицензии, должна быть совершеннолетней, и никто не должен никого ни к чему принуждать. Я провел много времени, разгребая весь этот мусор, доискиваясь до таких вещей, которые Верховный Суд не мог себе и представить. Проблема тут в местных нормах – в Лос-Анджелесе их вообще нет. За много лет здесь не было ни одного успешного дела по непристойному поведению. Я провел несколько дел по несовершеннолетним, но все еще надеюсь добиться хотя бы одного приговора о непристойном поведении.

Он немного помолчал.

– Большинство копов служат в этом отделе год, а потом уходят. Больше они не выдерживают. А я вот сижу здесь уже седьмой год, и сам не знаю почему. Наверно, потому, что здесь хватает сюрпризов.

– Ну да, но ведь ты год за годом крутишься в этом дерьме. Как ты это выносишь?

Мора посмотрел на статуэтку.

– Таково мое предназначение. Не волнуйся за меня. – Помолчав еще немного, он сказал: – У меня ведь нет семьи, нет жены. Кто будет жаловаться на то, чем я занимаюсь?

По работе в спецгруппе Босх знал, что Мора добровольно вызвался дежурить в бригаде Б, то есть в ночную смену, так как от него только что ушла жена. Тогда он говорил Босху, что по ночам ему приходится труднее всего. «Интересно, – подумал Босх, – была ли его бывшая жена блондинкой, и если да, что это может значить?»

– Послушай, Рей, я ведь думал о том же самом, об этом последователе. И знаешь, она укладывается в схему, эта Галерея. Три жертвы и одна спасшаяся – все они были блондинками. В отличие от Черча последователь был разборчив.

– А ведь ты прав! – глядя на фотографию Галереи, сказал Мора. – Сам я об этом не подумал.

– В любом случае этот сигнал четырехлетней давности вполне можно использовать как отправную точку. Тут ведь могут быть и другие женщины, другие жертвы. Чем ты сейчас занимаешься?

Мора улыбнулся:

– Гарри, то, чем я сейчас занимаюсь, не имеет особого значения. На следующей неделе я уйду в отпуск, но до понедельника никуда не уеду. До этих пор я в деле.

– Ты вот упомянул «ассоциацию для взрослых». Можно ли…

– Ну да, есть такая Ассоциация фильмов для взрослых. Они сидят в одной адвокатской конторе в Шерман-Оукс.

– И ты там с кем-нибудь дружишь?

– Я знаю главного юрисконсульта. Он заинтересован в том, чтобы с юридической стороны все было чисто, поэтому настроен на сотрудничество.

– А ты можешь поговорить с ним, порасспросить, попытаться узнать, не пропал ли кто-нибудь еще – вроде этой Галереи? Все они должны быть блондинками с хорошей фигурой.

– Ты хочешь узнать, сколько может оказаться новых жертв?

– Верно.

– Я займусь этим.

– А как насчет агентов и гильдии исполнителей?

Босх кивнул на календарь с изображенной на нем Дельтой Буш.

– Их я тоже потрясу. В этом бизнесе два агента контролируют девяносто процентов распределения ролей. С них вполне можно начать.

– А как насчет работы по вызову? Этим занимаются все женщины?

– Кроме ведущих исполнительниц. Но те, что рангом пониже, – да, те часто работают по вызову. Видишь ли, ведущие исполнительницы тратят на съемки десять процентов времени, а остальное время танцуют нагишом. Они перемещаются от одного стриптиз-клуба к другому и зарабатывают кучу денег. Танцами они зарабатывают до ста тысяч в год. Большинство людей думает, что они делают состояния на грязном видео. Это не так. Они зарабатывают танцами. Если спуститься ниже этого уровня, к исполнительницам, которые или двигаются вверх, или скатываются вниз, то они в дополнение к кино и танцам занимаются работой по вызову. Это тоже дает кучу денег. Эти цыпочки могут срубить по тысяче за ночь.

– Они работают с сутенерами, нет?

– Ну да, у некоторых есть администраторы, но это не обязательно. Это же не работа на улице, где девушка нуждается в сутенере для защиты от плохих клиентов и других шлюх. При работе по вызову нужна только служба секретарей-телефонисток. Цыпочка помещает в Х-прессе свое объявление и фотографию, и скоро начинают поступать вызовы. Большинство соблюдает определенные правила. Они не ходят ни к кому домой, работают только в гостиницах, и таким образом могут контролировать уровень своих клиентов. Это отличный способ отсечь всякий сброд.

Босх вспомнил Ребекку Камински, которая отправилась в «Хайатт», что на Сансете. Прекрасное место, но сброд туда все же проник.

– Правда, это не всегда срабатывает, – очевидно, подумав о том же самом, сказал Мора.

– Это точно.

– Ну, в общем, я над этим поработаю, ладно? Но, честно говоря, я не думаю, что их будет много. Если бы вместе с Галереей исчезла еще куча женщин, мне скорее всего об этом стало бы как-то известно.

– У тебя есть номер моего пейджера?

Босх уже проходил мимо дежурного, когда висевший у него на поясе пейджер вдруг зазвонил. Увидев, что номер начинается на 485, Босх решил, что это Мора забыл что-то сообщить. Поднявшись на второй этаж, он просунул голову в помещение для инструктажа отдела по борьбе с безнравственностью.

Мора действительно был там и задумчиво смотрел на фотографию Галереи, которую держал в руках. Подняв голову, он увидел перед собой Босха.

– Это ты мне сейчас звонил на пейджер?

– Я? Нет, не звонил.

– А я было подумал, что ты пытаешься поймать меня, пока я отсюда не ушел. Можно, я от тебя позвоню?

– Конечно, звони, Гарри.

Подойдя к пустому столу, Босх набрал высветившийся на пейджере номер. Тем временем Мора положил снимок в папку, а папку – в портфель, стоявший на полу рядом с его креслом.

После двух гудков Босху ответил мужской голос:

– Приемная шефа полиции Ирвина Ирвинга, лейтенант Фелдер. Чем я могу вам помочь?

Глава девятнадцатая

Как и у каждого из трех заместителей начальника полиции, у Ирвинга имелся в Паркер-центре свой личный зал для совещаний. Здесь стояли большой, круглый, с пластмассовым покрытием стол и шесть стульев, а также растение в кадке; вдоль задней стены шла конторка. Окон здесь не было. В помещение можно было попасть либо из помещения адъютанта, либо из главного коридора шестого этажа. На собранную Ирвингом встречу на высшем уровне Босх прибыл позже всех и занял последний свободный стул. На других уже разместились (если считать против часовой стрелки) заместитель начальника, Эдгар и три человека из отдела по ограблениям и убийствам. Двоих из них Босх знал – детективов Фрэнки Шихана и Майка Опельта. Четыре года назад они тоже были прикреплены к спецгруппе по Кукольнику.

Третьего человека из ООУ Босх знал только по имени – лейтенант Ганс Ролленбергер. Его перевели в ООУ вскоре после того, как Босха оттуда изгнали. Однако друзья вроде Шихана держали его в курсе дела. Они-то и сообщили, что Ролленбергер – очередной блюдолиз-бюрократ, избегающий спорных и угрожающих карьере решений точно так же, как прохожие избегают стоящих на тротуаре попрошаек: делая вид, будто не видят их или не слышат. Это был карьерист, а значит, ему не стоило доверять. В ООУ его называли «Ганс Вверх»,[22] что вполне соответствовало действительности. Моральное состояние сотрудников в этом отделе, куда мечтал попасть любой детектив, находилось, вероятно, в самой низшей точке с того самого момента, когда по телевидению показали видеозапись с Родни Кингом.

– Садитесь, детектив Босх, – тепло сказал Ирвинг. – Думаю, вы знаете всех присутствующих.

Прежде чем Босх успел ответить, Ролленбергер вскочил с места и подал ему руку:

– Ганс Ролленбергер.

Босх пожал ему руку, и оба сели. Посредине стола Босх увидел большую стопку каких-то папок и сразу их узнал – это была документация спецгруппы по Кукольнику. Книги по убийствам, которые вел Босх, были его личными документами, а то, что сейчас лежало на столе, представляло собой всю основную документацию, которую, вероятно, только что доставили из архива.

– Мы собрались для того, чтобы решить, что мы можем сделать с этой проблемой, возникшей в связи с делом Кукольника, – начал Ирвинг. – Как вам уже, возможно, сообщил детектив Эдгар, я передаю это дело в ООУ. Для этого я готов дать лейтенанту Ролленбергеру столько людей, сколько будет необходимо. Я также подключил к делу детектива Эдгара и вас – в той мере, в какой вы будете свободны от процесса. Мне нужны скорые результаты. Все, что вскрылось сегодня во время вашего выступления в суде, с точки зрения наших отношений с общественностью уже обернулось настоящим кошмаром.

– Ну, конечно, мне жаль, что так вышло, но я был под присягой.

– Я понимаю. Все дело в том, что только вы были в курсе того дела, о котором показали на суде. Я послал туда своего адъютанта, и он проинформировал нас о вашей, гм, теории относительно этого нового дела. Вчера вечером я принял решение поручить заняться им ООУ. Узнав суть вашего сегодняшнего выступления, я собираюсь создать спецгруппу.

А теперь я хочу, чтобы вы четко проинформировали нас обо всем, что происходит: что вы об этом думаете и что знаете. После этого можно будет что-то планировать.

Все сразу посмотрели на Босха, а он не знал, с чего начать. Тогда Шихан задал вопрос. Это был сигнал о том, что, по его мнению, Ирвинг говорит откровенно, и Босху нечего опасаться.

– Эдгар говорит, что это подражатель. Что с Черчем тут проблем нет.

– Это так, – ответил Босх. – Черч был убийцей. Но он подходит под девять убийств, а не под одиннадцать. На полдороге он породил подражателя, а мы этого не заметили.

– Расскажите об этом, – предложил Ирвинг.

Босх рассказал. Это заняло сорок пять минут. По ходу его рассказа Шихан и Опельт задавали уточняющие вопросы. Единственное, о чем Босх не упомянул, – это о Мора.

– Когда вы изложили Локке эту свою теорию, он сказал, что такое возможно? – спросил под конец Ирвинг.

– Да. Правда, в его присутствии мне кажется, что, по его мнению, возможно все, но с его помощью мне все стало ясно. Думаю, его нужно держать в курсе дела.

– Как я понимаю, у нас была утечка информации. Это не может быть Локке?

– До прошлого вечера я к нему не обращался, – покачав головой, ответил Босх, – а Чандлер все знала с самого начала. В первый день она знала, что я выезжал на место преступления. Сегодня она, похоже, знала, в каком направлении мы движемся: знала, что здесь есть последователь. У нее есть хороший источник информации. А еще знает Бреммер из «Таймс». У него много источников.

– Ладно, – сказал Ирвинг. – Ну, не считая доктора Локке, пусть ничего из сказанного здесь не покидает этой комнаты. Никто никому ничего не сообщает. Вы двое, – он посмотрел на Босха и Эдгара, – не говорите даже своему начальству в Голливуде, чем занимаетесь.

Не называя Паундса по имени, Ирвинг предположил, что утечка информации идет как раз от Паундса. Босх и Эдгар согласно кивнули.

– А теперь, – сказал Ирвинг, взглянув на Босха, – что нам следует сделать?

– Мы должны восстановить ход расследования, – без промедления ответил Босх. – Как я вам уже говорил, Локке считает, что это был кто-то, кто имел непосредственный доступ к материалам дела. Кто знал все детали и копировал их. Это служило прекрасным прикрытием. По крайней мере на время.

– Вы имеете в виду копа, – сказал Ролленбергер. Это были его первые слова за все время совещания.

– Возможно, но есть и другие возможности. Круг подозреваемых на самом деле довольно велик. Это копы, те, кто нашел тела, люди из службы коронера, случайные прохожие, оказавшиеся возле места преступления, репортеры – в общем, куча народу.

– Черт возьми! – сказал Опельт. – Нам нужны еще люди.

– Об этом не беспокойтесь, – сказал Ирвинг. – Людей я дам. И как же мы будем сужать круг подозреваемых?

– Посмотрев на жертвы, мы узнаем кое-что об убийце. Все жертвы и та женщина, которая осталась в живых, относятся к одному и тому же типу – блондинка, хорошо сложенная, снимается в порно и работает по вызову на стороне. Локке думает, что последователь именно так и находил свою жертву. Он видел ее в фильмах, а потом искал возможность вступить с ней в контакт через объявления о работе по вызову в местных газетах для взрослых.

– Словно отправлялся за покупками, – сказал Шихан.

– Угу.

– Что еще? – сказал Ирвинг.

– Не слишком много. Локке сказал, что последователь очень умен, гораздо умнее Черча. Но его личность распадается, как Локке это называет. Разваливается на части.

Вот почему он послал ту записку. Никто ни о чем бы никогда не узнал, если бы он не послал записку. Он перешел в стадию, когда он хочет привлечь к себе внимание – не меньше, чем Кукольник. Он ревнует, потому что этот процесс снова привлек внимание к Черчу.

– А как насчет других жертв? – спросил Шихан. – Тех, о которых мы еще не знаем? Ведь прошло четыре года.

– Черт возьми! – сказал Опельт. – Нам нужны еще люди.

Обдумывая это, все замолчали.

– А как насчет ФБР – не следует ли нам связаться с их специалистами по моделям поведения?

– Да пошли они! – сказал Шихан.

– Мне кажется, тут мы вполне справляемся – по крайней мере пока, – сказал Ирвинг.

– Что еще мы знаем о последователе? – сказал Ролленбергер, пытаясь немедленно отвлечь внимание от своей оплошности. – Есть ли у нас какие-либо вещественные доказательства, которые могут что-либо о нем сказать?

– Ну, нам надо найти оставшуюся в живых, – сказал Босх.

– По ее словам было составлено описание его внешности, о котором забыли после того, как я взял Черча. Но теперь мы знаем, что это, вероятно, и был последователь. Нужно ее найти и выяснить, знает ли она что-нибудь еще, может ли что-то припомнить. Это поможет.

Пока он говорил, Шихан перебрал лежавшую на столе пачку папок и нашел в одной из них портрет подозреваемого. Он был довольно неопределенным – лицо преступника никого не напоминало Босху, и меньше всего Мора.

– Мы должны принять во внимание, что он мог маскироваться, так же как и Черч, и тогда портрет окажется бесполезным. Но она может вспомнить что-нибудь еще, например, что-нибудь о его манере поведения, что указывало бы на копа.

– Кроме того, я поручил Амадо из службы коронера сравнить комплекты по изнасилованию тех двух жертв, которые мы теперь относим на счет последователя. Есть неплохая вероятность того, что последователь здесь допустил ошибку.

– Поясните, – велел Ирвинг.

– Последователь повторял все, что делал Кукольник, не так ли?

– Так, – сказал Ролленбергер.

– Да нет, не так. Он делал только то, что в то время было известно о Кукольнике. То, что нам было известно. Чего мы не знали, – так это того, насколько Черч был хитер. Он выбривал себе все тело, чтобы не оставлять за собой волосков. Мы не знали об этом до того, как он умер, так что не знал этого и последователь. А к тому времени он уже убил двух женщин.

– Значит, есть шанс, что эти два комплекта содержат вещдоки на нашего парня, – сказал Ирвинг.

– Именно так. Я поручил Амадо сравнить между собой эти два комплекта. К понедельнику он должен что-нибудь выяснить.

– Это замечательно, детектив Босх.

Ирвинг посмотрел на Босха, и их взгляды встретились. Казалось, будто заместитель начальника посылает ему какое-то сообщение и в то же время принимает сигнал от него.

– Посмотрим, – сказал Босх.

– Кроме этого, мы больше ничего не имеем, так? – спросил Ролленбергер.

– Так.

– Нет, не так!

Это промолвил Эдгар, который до сих пор хранил молчание. Все сразу посмотрели на него.

– В бетоне мы нашли – собственно, Гарри нашел – пачку сигарет. Она попала туда, когда бетон еще не застыл, так что вполне вероятно, что она принадлежала последователю. «Мальборо» в мягкой упаковке.

– Но ведь сигареты могли принадлежать и жертве? – спросил Ролленбергер.

– Нет, – произнес Босх. – Вчера вечером я говорил с ее менеджером. Он сказал, что она не курила. Папиросы наверняка принадлежали последователю.

Улыбнувшись, Шихан выставил руки вперед так, словно на них должны были надеть наручники.

– Вот он я, ребята, – проговорил он. – Это мой любимый сорт.

– И мой тоже, – заметил Босх. – Но я тебя переплюнул. Я ведь еще и левша. Мне пора искать подходящее алиби.

Сидящие за столом заулыбались. Улыбка Босха, однако, погасла, когда он кое-что вспомнил – кое-что такое, о чем пока не мог сказать. Он молча посмотрел на лежавшие на столе папки.

– Черт, да ведь все копы курят либо «Мальборо», либо «Кэмел»! – воскликнул Опельт.

– Это отвратительная привычка, – буркнул Ирвинг.

– Согласен с вами, – кивнул Ролленбергер.

За столом снова воцарилось молчание.

– И кого же вы подозреваете?

Это произнес Ирвинг, снова глядя на Босха взглядом, смысл которого Гарри никак не мог разгадать. Заданный вопрос потряс Босха. Ирвинг знает. Откуда-то Ирвинг знает. Гарри ничего не ответил.

– Детектив, вполне очевидно, что на данный момент вы неплохо представляете, что происходит. Кроме того, вы были в этом деле с самого начала. Думаю, кого-то вы уже имеете в виду. Скажите нам, кто это. Нужно же нам с чего-то начать.

– Я не уверен… – помявшись, наконец сказал Босх. – И я не хочу…

– Губить чью-то карьеру, если ошибаетесь? Не хотите спускать собак на, возможно, невиновного человека? Это понятно. Но мы не можем допустить, чтобы вы занимались этим в одиночку. Неужели суд ничему вас не научил? Мне кажется, для описания такого поведения Мани Чандлер использовала термин «ковбойское».

Теперь все смотрели на Босха. А он думал о Мора. Тот вел себя странно, но насколько странно – вот в чем вопрос. За прошедшие годы действия Босха часто становились причиной расследования, и он не хотел, чтобы этот груз обрушивался на плечи невиновного.

– Детектив! – торопил его Ирвинг. – Даже если у вас нет ничего, кроме догадок, вы должны нам о них сказать. Расследования как раз и начинаются с догадок. Вы хотите кого-то защитить, но ведь что мы собираемся делать? Мы все равно собираемся расследовать деятельность копов. Какая разница, начнем ли мы именно с него или придем к нему лишь со временем? В любом случае мы к нему придем. Скажите нам его имя.

Босх быстро обдумал все, что сказал сейчас Ирвинг. Собственные мотивы ему были пока что неясны. Защищает ли он Мора или просто приберегает его для себя? Подумав еще немного, он наконец сказал:

– Дайте мне пять минут побыть одному с этими папками. Если там есть то, что, как мне кажется, должно здесь быть, я вам все скажу.

– Джентльмены, – сказал Ирвинг, – пойдемте выпьем кофе.

Когда комната опустела, Босх почти минуту не двигаясь смотрел на папки. Он сам не знал, хочет ли отыскать что-то против Мора или же, наоборот, что-то в его пользу. Он вспомнил слова Чандлер о чудовищах и черной пропасти, в которой они обитают. «Тот, кто борется с монстрами, – подумал он, – не должен слишком много о них думать».

Закурив сигарету, он придвинул к себе стопку папок и начал искать те, которые были ему нужны. Тощая папка с хронологией оказалась почти наверху. В основном там значились важнейшие даты расследования. Папку с данными членов спецгруппы он нашел в самом низу. Он была потолще первой, поскольку включала в себя еженедельный график работы детективов, прикомандированных к спецгруппе, и утвержденные бланки на сверхурочные. Будучи детективом третьей категории и шефом бригады Б, Босх отвечал также за ведение папки по личному составу.

В папке с хронологией Босх быстро нашел время и даты убийств первых двух порноактрис, а также другую нужную информацию, касающуюся обстоятельств их смерти. После этого он выявил ту же информацию о единственной женщине, оставшейся в живых. Затем выписал все это на листке своего блокнота:

«17 июня, 23.00. Джорджия Стерн, она же Бархатная Штучка, осталась в живых – 6 июля, 23.30. Николь Кнапп, она же Глубокая Норка, З. Голливуд – 28 сентября, 4.00. Ширлин Кемп, она же Горячая Телка Малибу».

Раскрыв папку по личному составу, Босх достал оттуда графики работы на те недели, когда эти женщины были убиты или подверглись нападению. Семнадцатое июня, когда едва не убили Джорджию Стерн, выпадало на воскресенье – день, когда бригада Б не работала. Мора мог это сделать, как, впрочем, и другие члены бригады.

Когда Босх взглянул на график работы на неделю, начинавшуюся 1 июля, руки его слегка задрожали. Шестое июля – день, когда в 21 час Кнапп отправилась по вызову и в 23.30 была найдена мертвой в Свитцере, Западный Голливуд – пятница. По графику Мора должен был работать вместе со всей бригадой Б с трех дня до полуночи, но рядом с его фамилией рукой Босха было выведено «болен».

Босх быстро вытащил листок с графиком работы на неделю, начинавшуюся двадцать второго сентября. Обнаженное тело Ширлин Кемп было найдено на обочине Тихоокеанского прибрежного шоссе в Малибу в четыре часа утра в пятницу, двадцать восьмого сентября. Поняв, что информации недостаточно, Босх принялся искать папку с материалами о ее смерти.

Быстро пробежав глазами бумаги, он выяснил, что телефонная служба Кемп в 12.55 ночи приняла звонок, что в «Малибу-инн» требуются ее услуги. Прибыв туда, детективы установили, что в 12.55 звонил обитатель номера 311. Дежурный администратор не смог описать внешность человека из номера 311, а имя, под которым он записался, оказалось вымышленным. Заплатил он наличными. Единственное, что персонал гостиницы мог сказать совершенно точно, – что клиент вселился в 12.35, поскольку на каждой регистрационной карточке проставляется время. Постоялец гостиницы вызвал Горячую Телку через двадцать минут после того, как занял номер.

Босх вновь сверился с графиком работы. В пятницу вечером, за день до того, как Кемп была убита, Мора как раз работал. Тем не менее он вышел на службу и ушел раньше срока. В табеле значилось, что он приступил к работе в 14.40 и ушел в 23.45.

Это давало ему пятьдесят минут на то, чтобы добраться от голливудского участка в «Малибу-инн» и в 12.35 вселиться в номер 311. Босх знал, что такое вполне возможно, поскольку в столь позднее время движение на этом шоссе должно быть не слишком оживленным.

Это мог быть Мора.

Заметив, что сигарета, оставленная на краю стола, прогорела до самого основания и прожгла пластмассовое покрытие, Босх быстро ткнул окурок в кадку с фикусом и развернул стол так, чтобы прожженный участок находился как раз против того места, где сидел Ролленбергер. Помахав одной из папок в воздухе, чтобы рассеять дым, он открыл дверь в кабинет Ирвинга.

– Раймонд Мора.

Ирвинг произнес это имя вслух явно для того, чтобы услышать, как оно звучит. Когда Босх закончил рассказывать о том, что знает, он произнес только это, и больше ничего. Глядя на него, Босх ожидал большего, но заместитель начальника только принюхался, почувствовал запах табачного дыма и недовольно нахмурился.

– Еще одно, – сказал Босх. – Насчет последователя я беседовал не только с Локке. Мора знает почти все, о чем я только что вам рассказал. Он был в составе спецгруппы, и на этой неделе мы обратились к нему за помощью в идентификации замурованной блондинки. Когда вы позвонили мне на пейджер, я как раз был у них в отделе. Вчера вечером он мне звонил.

– И чего же он хотел? – спросил Ирвинг.

– Он хотел сообщить мне свое мнение о том, что последователь мог убить двух порноактрис из первоначальных одиннадцати. Как он сказал, ему только что пришло в голову, что последователь, возможно, начал еще тогда.

– Черт, – сказал Шихан, – этот парень играет с нами. Если он…

– И что вы ему ответили? – прервал его Ирвинг.

– Я сказал ему, что тоже об этом думал. И попросил узнать по его источникам, не было ли других женщин, которые исчезли или бросили этот бизнес, как Бекки Камински.

– Вы предложили ему работать на нас? – спросил Ролленбергер, в недоумении и возмущении нахмурив брови.

– Мне пришлось так поступить. Попросить его об этом было вполне логично. Если бы я этого не сделал, он понял бы, что я его подозреваю.

– Он прав, – сказал Ирвинг.

Ролленбергер совсем приуныл – он никак не мог попасть в струю.

– Ну да, теперь я это вижу, – с готовностью отозвался он. – Хорошая работа!

– Нам нужны еще люди, – сказал Опельт, поскольку до сих пор ему никто не возражал.

– Завтра с утра за Мора надо установить наблюдение, – сказал Ирвинг. – Нам нужно по крайней мере три группы. Шихан и Опельт составят первую группу. Босх, вы заняты в суде, а вы, Эдгар, занимайтесь пока последователем, так что вы двое не в счет. Лейтенант Ролленбергер, кого еще вы можете выделить?

– Ну, Иде пока бездельничает, так как Букерт в отпуске. А Мэйфилд и Резерфорд в суде по тому же самому делу. Одного из них я могу присоединить к Иде. Это все, что у меня есть, разве что вы захотите кого-то снять с какого-то текущего…

– Нет, я этого не хочу. Поставьте на это Иде и Мэйфилда. А я пойду к лейтенанту Хиллард и посмотрю, кого она может снять с Вэлли. У нее там три группы уже месяц занимаются делом о грузовиках, и все ни с места. Одну группу я оттуда сниму.

– Очень хорошо, сэр, – сказал Ролленбергер.

Шихан посмотрел на Гарри и сделал такую гримасу, словно его тошнит от этого начальника. Босх улыбнулся в ответ. Такое легкомысленное настроение всегда охватывало детективов, когда они получали боевой приказ и должны были вот-вот выйти на охоту.

– Опельт, Шихан, завтра утром в восемь часов начните наблюдение за Мора, – сказал Ирвинг. – Лейтенант, а вы завтра утром проведите совещание с новыми людьми. Введите их в курс дела и выделите одну группу, которая сменит Опельта и Шихана в четыре часа дня. Они останутся с Мора до ночи. В случае необходимости разрешаю оформить сверхурочные. Другая пара начнет наблюдение в восемь утра в субботу, а Опельт с Шиханом сменят их в четыре. Так вот и меняйте их. Ночная смена наблюдателей должна оставаться с Мора до тех пор, пока не убедится, что он у себя дома и лег спать. Ошибок мне не надо. Если этот парень что-нибудь натворит, пока будет под нашим наблюдением, мы все можем распрощаться со службой.

– Разрешите, шеф?

– Да, Босх.

– Нет никакой гарантии, что он собирается что-то предпринять. Локке считает, что последователь хорошо себя контролирует. Доктор не думает, что убийца каждую ночь выходит на охоту. Он считает, что тот контролирует свои желания и ведет вполне нормальный образ жизни, а потом через неравномерные промежутки времени наносит удар.

– Уверенности нет даже в том, что мы берем под наблюдение именно того, кого надо, детектив Босх, но я все равно требую, чтобы за ним следили. Я очень надеюсь, что мы страшно ошибаемся в отношении детектива Мора. Однако то, что вы рассказали, служит лишь косвенным доказательством. В суде это использовать нельзя. Поэтому мы будем следить за ним в надежде, что если это действительно он, то, прежде чем он успеет кого-то убить, мы заметим какие-то признаки.

– Я согласен, сэр, – сказал Ролленбергер.

– Не прерывайте меня, лейтенант. Я никогда не был особенно силен в розыскной работе или в психоанализе, но что-то подсказывает мне, что, кем бы ни был этот последователь, он ощущает на себе давление. Да, он сам вызвал его своей запиской. И он может решить, что справится с такой вот игрой в кошки-мышки. И тем не менее он ощущает давление. А я знаю, хотя бы потому, что я коп, что когда на этих людей – я называю их «идущими по лезвию» – давят, они начинают реагировать. Иногда они ломаются, иногда выдают себя. Так вот, исходя из того, что я знаю, – я хочу, чтобы Мора вели, даже когда он выходит за почтой.

Воцарилось молчание. Молчал даже Ролленбергер, казалось, совершенно подавленный тем, что осмелился прервать Ирвинга.

– Ну что ж, тогда распределим роли. Шихан, Опельт – наблюдение. Босх, пока вы заняты в суде, будете работать как свободный художник. Эдгар, за вами оставшаяся в живых, а когда у вас выдастся свободное время, начинайте разрабатывать Мора. Выявляйте все, что может представлять интерес.

– Он разведен, – сказал Босх. – Развелся прямо перед тем, как была создана спецгруппа по Кукольнику.

– Ну вот с этого и начните. Сходите в суд, поднимите дело о разводе. Кто знает, может, нам повезет. Может, жена бросила его потому, что он любил раскрашивать ее как куклу. Это дело довольно трудное, но вдруг мы сможем использовать такую зацепку?

Ирвинг обвел взглядом присутствующих.

– Это дело может вызвать в управлении страшное замешательство, но я не хочу никого сдерживать. Пусть камни падают туда, куда должны упасть… Ну ладно, все получили задания. Приступайте к работе. Все свободны, за исключением детектива Босха.

Когда остальные выходили из комнаты, Босх подумал, что на лице Ролленбергера написано явное разочарование по поводу того, что он не может остаться и полизать задницу начальству.

Когда дверь закрылась, Ирвинг несколько секунд молчал, словно собираясь с мыслями. Большую часть времени, пока Босх служил детективом, Ирвинг был для него своего рода Немезидой, всегда пытавшейся взять его под свой контроль и ввести в рамки. А Босх всегда этому сопротивлялся. Ничего личного – просто это было не в его правилах.

Однако сейчас Ирвинг, казалось, смягчился. Об этом говорило то, как он обращался с Босхом во время совещания, то как он давал показания на суде. Он мог выдать ему по полной программе, но не стал этого делать. Тем не менее Босх не хотел и не мог его благодарить. И вот он молча сидел и ждал продолжения.

– Хорошая работа, детектив. Особенно это касается того, что связано с процессом, и всего, что сейчас происходит.

Босх кивнул, не понимая, к чему он клонит.

– Вот почему я вас здесь задержал. Из-за суда. Я хотел… как бы это лучше выразить… я хотел сказать вам, что мне, простите, нас…ть на то, что решат эти присяжные и сколько денег они присудят выплатить тем людям. Присяжные не имеют понятия, каково это – быть на острие. Каково принимать решения, которые могут стоить кому-то жизни. Когда невозможно потратить неделю на размышления и прийти к взвешенному решению, потому что на все про все есть не больше секунды.

Босх тщетно пытался придумать, что бы на это ответить; воцарившееся молчание, пожалуй, чересчур затянулось.

– Так или иначе, – сказал наконец Ирвинг, – чтобы прийти к такому выводу, мне понадобилось четыре года. Но лучше поздно, чем никогда.

– Пожалуй, вы могли бы выступить с этим завтра вместо заключительного слова.

Ирвинг сразу скривился, словно только что отведал чего-то кислого.

– Не заставляйте меня снова ругаться. Я хочу сказать: что делается в этом городе? Городская прокуратура превратилась в школу для начинающих юристов, за обучение которых платят налогоплательщики. Эти зеленые, гм, учащиеся не имеют никакого представления о суде. Они учатся на своих же ошибках – которые допускают за наш счет. А когда они наконец разбираются, что к чему, то уходят и превращаются в адвокатов, которые с нами же и судятся!

Босх никогда не видел Ирвинга таким оживленным – сейчас он сбросил с себя ту непроницаемую маску чиновника, которую носил словно форму. Гарри был в восторге.

– Простите, я увлекся и отклонился от темы. В любом случае удачи вам с этими присяжными, но пусть все это вас не слишком беспокоит.

Босх промолчал.

– Знаете, Босх, мне хватило получаса совещания с лейтенантом Ролленбергером, чтобы как следует взглянуть на самого себя и задуматься о том, что представляет собой это управление и куда оно катится. Ролленбергера нельзя назвать олицетворением того ЛАПД, в которое поступали на службу вы или я. Да, он хороший организатор, как и я, – по крайней мере я так думаю. Но нельзя же забывать, что мы копы…

Босх не знал, что сказать, и не знал, следует ли ему вообще говорить. Казалось, мысли Ирвинга беспорядочно скачут. Словно он хочет что-то сказать, но вместо этого отвлекается то на одно, то на другое.

– Ганс Ролленбергер. Ну и имя! Небось детективы из его отдела называют его «Ганс Вверх»?

– Иногда называют.

– Да… ну, пожалуй, этого стоило ожидать. Он… знаешь, Гарри, я ведь прослужил в управлении уже тридцать восемь лет.

Босх только кивнул. Все это было очень странно – раньше Ирвинг никогда не называл его по имени.

– И сразу после школы полиции я много лет проработал патрульным в Голливуде… Да, тот вопрос, который задала мне Мани Чандлер насчет вашей матери. Это так неожиданно выплыло… И я очень сожалею об этом, Гарри – о твоей утрате.

– Это было давно. – Босх немного подождал. Ирвинг смотрел на свои стиснутые руки, которые лежали на столе. – Если дело в этом, то я думаю, что…

– Да, в основном в этом, но, знаешь, я хотел тебе сказать, что в тот день я был там.

– В какой день?

– В день, когда твою мать… это я составил о ней рапорт.

– Вы?

– Да, именно я ее нашел. Я патрулировал бульвар и заглянул в тот переулок возле Говера. Обычно я проверял его раз в день, и вот… и вот я ее нашел. Когда Чандлер показала мне эти рапорты, я сразу вспомнил это дело. Она не знала номера моего жетона – он там был указан, – а то поняла бы, что это я ее нашел. Думаю, Чандлер сильно повезло…

Босху было трудно все это вынести. Сейчас он был рад, что Ирвинг на него не смотрит. Он понимал, или думал, что понимает, о чем умолчал Ирвинг. Если тот работал патрульным на бульваре, то должен был знать его мать еще при жизни.

Посмотрев на него, Ирвинг перевел взгляд в угол комнаты. Его взгляд тут же упал на фикус.

– Кто-то засунул бычок в мою кадку, – сказал он. – Это не ты, Гарри?

Глава двадцатая

Толкнув плечом стеклянную дверь Паркер-центра, Босх закурил. Немногословный рассказ Ирвинга вызвал у него шок. Босх всегда подозревал, что может наткнуться на кого-то, кто знал его мать или был в курсе дела о ее убийстве, но никак не предполагал, что это будет Ирвинг.

Проходя через южную стоянку к своей машине, Босх вдруг заметил Джерри Эдгара, стоявшего на углу Лос-Анджелес и Первой улицы и дожидавшегося зеленого света. Посмотрев на часы, Босх увидел, что уже 17.10 – конец рабочего дня, – и решил, что Эдгар, наверно, направляется в «Седьмую статью» или «Красный ветер», чтобы заправиться перед дорогой. По мнению Босха, это была неплохая идея. Шихан и Опельт, вероятно, уже сидели в одном из этих баров.

К тому времени, когда Босх дошел до угла, Эдгар уже опередил его на полтора квартала, направляясь по Первой в сторону Седьмой. Босх ускорил шаг. Впервые за долгое время он ощущал настоящее влечение к алкоголю. Ему хотелось хотя бы ненадолго забыть о Черче, Мора и Чандлер, забыть свои собственные тайны и то, что сказал ему Ирвинг в комнате для совещаний.

Однако Эдгар прошел мимо «Семерки», даже не взглянув на ее дверную ручку, выполненную в форме полицейской дубинки. Перейдя Спринг, он вдоль здания «Таймс» направился в сторону Бродвея. «Стало быть, идет в “Красный ветер”», – решил Босх.

«Красный ветер» его вполне устраивал. Правда, «вейнхард» там подавали только бутылками, что было явным недостатком. К тому же в этот бар любили заглядывать карьеристы из отдела новостей «Таймс», так что частенько здесь было больше журналистов, чем копов. Большим преимуществом, однако, служило то, что по четвергам и пятницам здесь с шести до десяти играл квартет музыкантов. Конечно, играли они не очень хорошо, но для того чтобы переждать час пик, их музыка вполне годилась.

Перейдя Бродвей, Эдгар, однако, остался на Первой улице – вместо того чтобы пойти налево к «Ветру». Немного замедлив шаг, Босх позволил Эдгару вновь оторваться на полтора квартала. Он снова закурил, испытывая неловкость оттого, что собирается выслеживать другого детектива, и еще какое-то нехорошее предчувствие.

Повернув налево, Эдгар нырнул в заведение под названием «Hung Jury».[23] Этот бар располагался рядом с вестибюлем юридического центра «Фуэнтес» – восьмиэтажного административного здания, целиком занятого адвокатами. В основном его обитателями были адвокаты, выступающие в судебных процессах: они выбрали это не слишком красивое (если не сказать уродливое) здание из-за его удачного расположения – оно находилось менее чем в квартале от окружного суда, в квартале от уголовного суда и менее чем в квартале от здания федеральных учреждений.

Босху все это рассказывал Белк в тот день, когда они вдвоем приходили в юридический центр «Фуэнтес», к Мани Чандлер, – Босх должен был дать письменные показания по делу Черча.

Неприятные предчувствия усилились еще больше, когда он миновал дверь в «Hung Jury» и вошел в главный вестибюль центра «Фуэнтес». Он помнил планировку бара, куда заглядывал после того, как оставил Чандлер свои показания, и знал, что оттуда можно выйти в главный вестибюль. Пройдя через входную дверь, он оказался в нише, где висели два телефона-автомата; сюда же выходили двери помещений общего пользования. Осторожно заглянув за угол, он окинул бар взглядом.

Невидимый Босху музыкальный автомат играл песню Синатры «Летний ветер». Барменша в пышном парике, обернув вокруг пальцев купюры – десятки, пятерки, долларовые бумажки, – доставляла мартини группе сидевших у входа адвокатов, а бармен, склонившись над слабо освещенной стойкой, курил сигарету и читал «Голливуд рипортер». Небось в свободное от основной работы время он подвизается в качестве актера или сценариста, подумал Босх. Или охотника за талантами. Кто только этим здесь не занимается!

Когда бармен наклонился вперед, чтобы выбросить окурок в пепельницу, Босх увидел сидящего в дальнем конце бара Эдгара, перед которым стояла порция пива. Рядом с ним загорелась спичка, и в ее свете Босх разглядел Хани Чандлер: она закурила сигарету и опустила спичку в пепельницу, стоявшую рядом с бокалом «Кровавой Мэри».[24]

Босх отодвинулся назад в нишу, опасаясь, что его заметят.

Он ждал, стоя возле старой фанерной будки, служившей для продажи газет и журналов. Сейчас она была закрыта на ночь и завешена ставнями. Когда стемнело и зажглись уличные фонари, Босху пришлось отбиваться от попрошаек и проходивших мимо проституток, которые высматривали последних клиентов-бизнесменов перед тем, как отправиться в Голливуд на вечернюю, более тяжелую смену.

К тому времени, когда Босх увидел выходящего из «Hung Jury» Эдгара, у его ног уже валялось изрядное количество окурков. Отбросив в сторону последнюю недокуренную сигарету, он отступил в сторону, чтобы Эдгар его не заметил. Чандлер он не увидел и предположил, что та покинула бар через другую дверь, направившись в гараж, к своей машине. Вероятно, Эдгар благоразумно отказался от предложения подвезти его к Паркер-центру.

Когда Эдгар проходил мимо будки, Босх шагнул вслед за ним.

– И где это мы, Джерри?

Эдгар вздрогнул так, словно ему за шиворот сунули кусочек льда, и резко обернулся.

– Гарри? Что ты… эй, ты не хочешь выпить? Я как раз собираюсь это сделать.

Несколько секунд Босх молча стоял и смотрел, как Эдгар пытается овладеть собой, а затем сказал:

– Ты уже выпил.

– Что ты имеешь в виду?

Босх сделал шаг ему навстречу. Эдгар смотрел на него с подлинным страхом.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Пиво тебе, «Кровавая Мэри» – для леди, не так ли?

– Послушай, Гарри, видишь ли, я…

– Не называй меня так. Больше не называй меня Гарри. Понял? Если хочешь со мной поговорить, называй меня Босх. Так говорят мне те, кто мне не друг. Люди, которым я не доверяю. Называй меня только так.

– Можно, я объясню? Гар… дай мне все объяснить.

– А что тут объяснять? Ты меня обманул. Тут и объяснять нечего. О чем ты ей сегодня рассказал? Небось вывалил все, о чем мы говорили у Ирвинга? Вряд ли это ей нужно, приятель. Ущерб уже нанесен.

– Нет. Она давно ушла. Большую часть времени я сидел там один и думал, как из этого выбраться. Я ничего не говорил ей о сегодняшнем совещании. Гарри, я не…

Босх сделал еще один шаг и, выставив вперед ладонь, быстрым движением толкнул Эдгара в грудь.

– Я сказал – не называй меня так! – крикнул он. – Ты козел! Ты… Мы же вместе работали, парень, я тебя учил… Меня в этом зале дрючат прямо в задницу, а теперь я узнаю, что утечка идет как раз от тебя.

– Прости. Я…

– А как насчет Бреммера? Это ты сказал ему о записке? Это к нему ты направляешься, чтобы выпить? К Бреммеру? Ну иди, не буду тебя останавливать.

– Нет, я не говорил с Бреммером. Послушай, я допустил ошибку и прошу за это прощения. Она ведь и меня обманула. Это было похоже на шантаж. Я не мог… я пытался вырваться, но она держала меня за яйца. Ты должен мне поверить.

Босх долго на него смотрел. Было уже совсем темно, но ему показалось, что глаза у Эдгара как-то подозрительно блестят. Возможно, он сдерживал слезы. «Вот только что это за слезы», – думал Босх. Что он оплакивает? Утрату тех отношений, что их до сих пор связывали? Или это слезы страха? Босх чувствовал, что сейчас он имеет над Эдгаром абсолютную власть. И Эдгар тоже это чувствовал.

– Я хочу знать все, – тихим и очень спокойным голосом сказал Босх. – Ты мне сейчас расскажешь все, что сделал.

У музыкантов в «Ветре» как раз был перерыв – они сидели за столиком в глубине зала. Темное, обшитое деревянными панелями помещение было похоже на сотни других. Обезображенная сигаретами стойка с красной полосой из искусственной кожи, барменши в черной форменной одежде и белых фартуках, с чересчур ярко накрашенными тонкими губами.

Босх заказал двойную порцию неразбавленного «Джек Блэка»[25] и бутылку «Вейнхарда», а также дал барменше денег на пачку сигарет. Эдгар, с лицом человека, вся жизнь которого пошла под откос, заказал разбавленный «Джек Блэк».

– Это все проклятый спад, – начал Эдгар, прежде чем Босх успел его о чем-то спросить. – Недвижимость пошла псу под хвост. Мне пришлось бросить эту ерунду, а ведь у нас закладная, и потом, ты ведь знаешь, как это бывает, Бренда привыкла…

– Ты что же, будешь объяснять мне, что продал меня потому, что твоя жена привыкла ездить на «шевроле» вместо «БМВ»? Да пошел ты! Ты…

– Да нет, все не так. Я…

– Заткнись! Сейчас я говорю. Ты…

Но замолчать пришлось обоим, потому в этот момент официантка принесла им выпивку и сигареты. Босх положил ей на поднос двадцатку, не сводя с Эдгара гневного, разъяренного взгляда.

– А теперь перестань нести чепуху и расскажи мне, что ты наделал.

Прежде чем начать, Эдгар отставил свой бокал и разбавил его водой.

– Ну, видишь ли, в конце дня в понедельник – это было после того, как мы выезжали на место преступления к Бингу, – я был в конторе. И вот нам позвонили, и это была Чандлер. Она знала, что что-то происходит. Не знаю откуда, но она это знала, она знала о записке, которую мы получили, и о найденном теле. Должно быть, ей сказал об этом Бреммер или еще кто-нибудь. Она стала задавать вопросы, ну, типа «Установлено ли, что это Кукольник?». Ну и тому подобное. Я ее отшил, дескать, без комментариев.

– А потом?

– Потом, ну она мне кое-что предложила. Я просрочил платеж по закладной, Бренда об этом даже не знает…

– Я же тебе говорил, что не желаю слышать твою печальную историю, Эдгар. Говорю тебе, у меня она не вызывает никакого сочувствия. Когда ты мне об этом говоришь, меня это только еще больше бесит.

– Хорошо, хорошо! Она предложила мне денег. Я сказал, что подумаю. Она сказала, что если я хочу заключить с ней сделку, то должен прийти вечером в «Hung Jury»… Ты не разрешаешь мне говорить почему, но у меня были свои причины, и я пошел. Да, я пошел.

– Ну да, и все себе изгадил, – сказал Босх, желая выбить из Эдгара ту нотку вызова, которая сейчас прозвучала.

Покончив с «Джек Блэком», он подал знак официантке, но та его не видела. Музыканты занимали места за своими инструментами. Впереди стоял саксофонист, и Босх пожалел, что попал сюда при таких обстоятельствах.

– И что ты ей сдал?

– Только то, о чем мы тогда знали. Но она и так была уже в курсе. Я сказал ей, что, по твоим словам, это похоже на работу Кукольника. Это было немного, Га… – и в любом случае в основном попало потом в газеты. А Бреммеру я ничего не говорил – можешь мне поверить.

– Ты сказал ей, что я туда выезжал? На место преступления?

– Ну да, сказал. А разве это большой секрет?

Несколько минут Босх над всем этим раздумывал. Музыканты начали с произведения Билли Стрейхорна «Шикарная жизнь». Столик стоял довольно далеко от квартета, так что музыка звучала не слишком громко. Внимательно осмотрев бар, Гарри обнаружил, что возле стойки сидит Бреммер и потягивает пиво. Он был не один, а с группой людей, похожих на репортеров. У одного из них при себе даже был длинный и тонкий блокнот, какие репортеры всегда носят в заднем кармане.

– Между прочим, Бреммер как раз здесь. Возможно, когда мы закончим, он захочет обсудить с тобой пару деталей.

– Гарри, это не я.

На сей раз Босх пропустил «Гарри» мимо ушей. Вся эта сцена его утомляла и угнетала. Ему хотелось поскорее все закончить и убраться отсюда, уехать к Сильвии.

– И сколько раз ты с ней разговаривал?

– Каждый вечер.

– Она использовала это против тебя, ведь так? Тебе пришлось с ней встречаться.

– Я был полным дураком. Мне нужны были деньги. Как только я встретился с ней первый раз, она взяла меня за яйца. Она сказала, что хочет знать все новости о ходе расследования, иначе она сообщит тебе, что утечка идет от меня, сообщит в ОВР. Черт, она мне даже не заплатила!

– А что случилось сегодня, почему она так рано ушла?

– Она сказала, что дело сделано: завтра будут уже заключительные выступления, так что ход расследования больше не имеет значения. В общем, она меня отпустила.

– Этим дело не кончится. Ты ведь это понимаешь, не так ли? Теперь, когда ей понадобится номер машины, адрес из базы данных Управления автомобильным транспортом, неразглашаемый номер телефона свидетеля, она будет звонить тебе. Она сделала тебя, парень.

– Я знаю. Мне придется что-то с этим решать.

– И ради чего? Какова была цена в тот первый вечер?

– Мне нужно было внести деньги по той чертовой закладной… Не могу продать этот гребаный дом, не могу оплатить закладную, просто не знаю, что мне делать.

– А как насчет меня? Тебя не беспокоит, что мне теперь делать?

– Беспокоит. Да, конечно, беспокоит.

Босх оглянулся на музыкантов. Они продолжали играть Стрейхорна и сейчас исполняли «Анализ крови». Саксофонист играл, в общем, неплохо – правильно расставлял акценты, и фразировка была чистой.

– Что ты собираешься делать? – спросил Эдгар.

Босху не надо было над этим задумываться – он и так уже все решил.

– Я? Ничего, – не отрывая глаз от саксофониста, сказал он.

– Ничего?

– Вот тебе придется кое-что сделать. Я больше не могу с тобой работать, парень. Я знаю, что у нас есть работа с Ирвингом, но все равно это все – конец. Когда это дело кончится, ты пойдешь к Паундсу и скажешь ему, что хочешь перевестись из Голливуда.

– Но ведь вакансий по убийствам нигде нет. Я сам смотрел – ты же знаешь, как редко они появляются.

– Насчет убийств я ничего не говорил. Я только сказал, что ты попросишь перевода. Ты займешь первую же вакансию, понятно? Меня не волнует, если ты попадешь в дорожники в семьдесят седьмом, – ты согласишься на первое, что тебе предложат. – Он посмотрел на Эдгара, у которого слегка отвисла челюсть. – Это цена, которую ты заплатишь.

– Но я же занимаюсь убийствами, это моя работа. Это моя специальность.

– Больше нет. Это не подлежит обсуждению, разве что ты захочешь попытать счастья в ОВР. Или ты идешь к Паундсу, или я. Больше я с тобой работать не могу. Вот так.

Он снова перевел взгляд на музыкантов. Эдгар молчал, и через несколько секунд Босх предложил ему уйти.

– Уходи ты первый. Я не смогу вернуться с тобой в Паркер.

Эдгар встал и, постояв некоторое время возле столика, произнес:

– Когда-нибудь тебе понадобятся все друзья, которых ты только сможешь собрать. Тогда ты вспомнишь о том, что сделал со мной.

– Я знаю, – не глядя на него, сказал Босх.

Когда Эдгар ушел, Босх сумел-таки привлечь внимание официантки и заказал еще выпивки. Квартер играл «Компенсацию за дождь» с некоторой долей импровизации, которая понравилась Босху. Виски начало разогревать его изнутри; он сидел, откинувшись назад, и слушал, стараясь не думать ни о чем, связанном с копами и убийцами.

Но вскоре он почувствовал чье-то присутствие и, повернувшись, увидел, что рядом, с бутылкой пива в руке, стоит Бреммер.

– Судя по выражению лица Эдгара, он больше сюда не вернется. Можно к тебе присоединиться?

– Да, он не вернется, и ты можешь делать все, что тебе вздумается, но учти, что я не на службе, нахожусь здесь неофициально и вообще сбился с пути.

– Другими словами, ты ничего хорошего не скажешь.

– Ты правильно меня понял.

Присев, репортер закурил сигарету, поглядывая на Босха своими маленькими и хитрыми глазками.

– Годится. Я ведь тоже не на работе.

– Бреммер, ты всегда на работе. Даже сейчас стоит мне сказать что-то не так – и ты об этом не забудешь.

– Конечно. Но ты забываешь о тех временах, когда мы работали вместе. О статьях, которые помогли тебе, Гарри. Просто однажды я написал статью, которая оказалась не такой, как тебе хотелось, и все хорошее оказалось забыто. Теперь я всего лишь «тот проклятый репортер», который…

– Плохого я не забываю. Вот ты сидишь здесь, правильно? Так вот, я хорошо помню, что ты сделал для меня и что ты сделал против меня. В конечном счете одно другое уравновешивает.

Некоторое время они молча сидели и слушали музыку. Мелодия закончилась как раз в тот момент, когда официантка поставила на стол третью порцию двойного «Блэк Джека».

– Не хочу сказать, что я собираюсь его раскрыть, – сказал Бреммер, – но почему мой источник информации о записке оказался так важен?

– Теперь он уже не настолько важен. В то время я просто хотел знать, кто пытается меня прихлопнуть.

– Ты уже это говорил. Что кто-то тебя подставляет. Ты действительно так думаешь?

– Это не имеет значения. Что ты написал для завтрашнего номера?

Репортер выпрямился, его глаза сверкнули.

– Увидишь. Правдивый репортаж из зала. Твое свидетельство о том, что кто-то другой продолжает убивать. Большая статья, на первую полосу. Вот почему я здесь. Когда я попадаю на первую полосу, я всегда это отмечаю.

– Устраиваешь себе маленький праздник, да? А как насчет моей матери? Ты это вставил?

– Гарри, если тебя беспокоит именно это, не волнуйся. В статье я о ней даже не упомянул. Честно говоря, для тебя это, конечно, жизненно важно, но с точки зрения газетных новостей – уже излишняя подробность. Я оставил ее за кадром.

– Излишняя подробность?

– Ну да, вроде той статистики, которую всюду суют спортивные комментаторы на ТВ: вроде того, сколько мячей такая-то команда забила в третьем периоде пятой игры в чемпионате 1956 года. Я посчитал, что история с твоей матерью – которую Чандлер пыталась подать как мотивацию твоих действий – это уже излишняя подробность.

Босх только кивнул. Он был рад тому, что важная часть его жизни завтра не станет достоянием миллионов читателей, но старался этого не показывать.

– Тем не менее, – сказал Бреммер, – я должен сказать тебе, что если вердикт будет против тебя и присяжные начнут говорить, что ты сделал это, стараясь отомстить за свою мать, это придется упомянуть – у меня уже не будет выбора.

Босх снова кивнул – это показалось ему вполне справедливым. Взглянув на свои часы, он увидел, что уже почти десять. Надо позвонить Сильвии, а значит, нужно уйти отсюда до того, как начнется следующая пьеса и музыка снова его зачарует.

– Мне пора сматываться, – допив свой бокал, сказал он.

– Ага, и мне тоже, – сказал Бреммер. – Я выйду вместе с тобой.

Прохладный вечерний воздух слегка развеял сковавшее Босха алкогольное оцепенение. Попрощавшись с Бреммером, он сунул руки в карманы и двинулся вперед по тротуару.

– Гарри, ты собираешься идти пешком до самого Паркер-центра? Садись, вот моя машина.

Бреммер отпер дверцу со стороны пассажирского сиденья, и Босх, даже не сказав «спасибо», сел в машину и, нагнувшись, открыл дверцу с другой стороны. Сейчас он был в той стадии опьянения, когда почти ничего не говорил и только слушал.

Бреммер начал беседу, как только они тронулись.

– Мани Чандлер – это еще та штучка, правда? Она прекрасно умеет играть присяжными.

– Думаешь, она своего добилась?

– Она близка к этому, Гарри, – я так думаю. Но даже если решение будет вроде тех, что в последнее время часто принимают в делах против ЛАПД, она все равно обогатится.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты ведь раньше не был в федеральном суде?

– Нет. Я стараюсь, чтобы это не вошло в привычку.

– В гражданских делах, если выигрывает истец – в данном случае это Чандлер, – то ответчик (в данном случае это город, который оплачивает твой счет) должен выплатить адвокату гонорар. Даю гарантию, Гарри, что завтра в своем заключительном слове Мани заявит присяжным, что им всего лишь нужно постановить, что ты действовал неправильно, а размер ущерба может составлять хоть один доллар! Присяжные увидят, что это самый простой выход. Они могут заявить, что ты был не прав, и присудить компенсацию в один доллар. Они не будут знать – потому что Белку не разрешат об этом распространяться, – что, даже если истец выиграет один доллар, Чандлер все равно выставит городу счет. И этот счет будет не на один доллар, а скорее всего на пару сотен тысяч. Это настоящее жульничество.

– Черт!

– Ну да, таково наше правосудие.

Бреммер въехал на стоянку, и Босх в одном из передних рядов машин заметил свой «каприс».

– Ты сможешь вести машину? – спросил Бреммер.

– Без проблем.

Босх уже собирался закрывать дверцу, когда Бреммер его остановил.

– Послушай, Гарри, мы оба знаем, что я не могу раскрыть тебе свой источник. Но я могу сказать тебе, кто им не является. И должен заметить, что он не из тех, кого ты мог бы подозревать. Понимаешь? Если ты держал под подозрением Эдгара или Паундса, то это не они. Ты никогда не угадаешь, кто он, так что даже не трудись. Понятно?

Босх только кивнул и захлопнул дверцу машины.

Глава двадцать первая

Поискав нужный ключ, Босх вставил его в замок зажигания, но так и не повернул, прикидывая, стоит ли вести сейчас машину или сначала надо выпить в кафетерии кофе. Сквозь ветровое стекло он посмотрел на серый монолит Паркер-центра. В большинстве помещений горел свет, но он знал, что кабинеты уже опустели. В рабочих помещениях всегда горел свет, создавая у публики впечатление, что борьба с преступностью не затихает ни на миг. На самом деле это была ложь.

Босх подумал о кушетке, стоявшей в одной из комнат для допросов ООУ, но потом вспомнил о Сильвии и о том, как она пришла в суд, несмотря на его запрет, и ему захотелось домой. К ней. «Да, – подумал он, – домой».

Он положил руку на ключ, но затем снова опустил ее и потер глаза. Перед глазами все плыло, в ушах слышался звук саксофона. Его собственная импровизация.

Он попытался обдумать то, что сказал Бреммер – что Босх никогда не угадает, кто его источник. Почему он сказал именно так?

«А, не важно, – сказал он себе. – Все равно все скоро кончится». Прислонившись головой к боковому стеклу, он думал о суде и о том, как давал показания, вспоминал, как стоял там и все на него смотрели. Не хотелось бы снова очутиться в такой обстановке, когда Чандлер загоняет его в угол своими вопросами. Нет, никогда.

«Тот, кто сражается с чудовищами», – вдруг вспомнил он. Что она сказала присяжным? Что-то о пропасти. Да, о пропасти, где обитают чудовища. Это я, что ли, там обитаю? В черной пропасти? Ах да, черное сердце – так говорил Локке. Черное сердце бьется не одно. Он воспроизвел в своем сознании сцену, когда Норман Черч, подброшенный вверх пулей, беспомощно рухнул, голый, на кровать. Взгляд умирающего запомнился ему навсегда. Прошло четыре года, а эта сцена видится настолько отчетливо, словно все произошло вчера. К чему бы это? Почему он вспомнил лицо Нормана Черча, а не лицо своей матери? «Может, и у меня черное сердце? – спросил себя Босх. – Может, и у меня тоже?»

Темнота обрушилась на него волной и потащила вниз. Через мгновение он был уже там – вместе с чудовищами.

По стеклу резко постучали. Рывком открыв глаза, Босх увидел рядом с машиной патрульного, который держал в руках дубинку и фонарик. Быстро оглядевшись по сторонам, Гарри схватился за руль и нажал ногой на тормоз и только тогда понял, что он никуда не едет, а все еще стоит на автостоянке у Паркер-центра. Протянув руку, он опустил стекло.

Одетый в полицейскую форму мальчишка охранял парковку. Стеречь по вечерам автостоянку в Паркер-центре назначались самые отстающие кадеты из каждой группы школы полиции. Однако, кроме чисто воспитательного значения, эта традиция имела и другой смысл: уж если копы не смогут справиться со злоумышленниками на автостоянке возле собственной штаб-квартиры, то у общественности сразу возникнут сомнения, а способны ли они вообще бороться с преступностью.

– Детектив, с вами все в порядке? – сказал кадет, опустив дубинку в прикрепленное к поясу кольцо. – Я видел, как вы вышли и сели в свою машину. Но так и не уехали, и тогда я пошел проверить.

– Да, – с усилием выговорил Босх. – Со мной… все в порядке. Спасибо. Должно быть, я задремал. Был очень долгий день.

– Да, бывает. Будьте осторожнее.

– Да.

– Вы сможете вести?

– Да, конечно. Спасибо.

– Точно?

– Точно.

Прежде чем двинуться с места, он подождал, пока коп отойдет в сторону. Посмотрев на часы, Босх понял, что проспал не более тридцати минут, но сон, а потом и внезапное пробуждение его все-таки освежили. Закурив сигарету, он вывел машину на Лос-Анджелес-стрит и направился к въезду на Голливудскую автостраду.

Выехав на шоссе, он опустил стекло, чтобы прохладный воздух не давал ему расслабиться. Была ясная ночь. Впереди устремлялись в небо огни Голливудского холма, за горами шарили лучи двух прожекторов. Как красиво, подумал Босх, но эта мысль почему-то вызвала у него меланхолию.

За последние несколько лет Лос-Анджелес сильно изменился, но в этом не было ничего нового. Он всегда меняется, за это его Босх и любит. Однако недавние беспорядки и экономический спад оставили особенно неприятные следы на ландшафте – на ландшафте его памяти. Босх никогда не забудет пелену дыма, висевшую над городом, словно некий суперсмог, который не в силах разогнать даже вечерний ветер, и телевизионные кадры, на которых мелькали горящие здания и беспрепятственно орудующие грабители. Для управления это был тяжелый удар, от которого оно до сих пор так и не оправилось.

Как и город. Многие из социальных болезней, вызвавших этот вулканический взрыв ярости, до сих пор оставались неизлеченными. Красота уживалась с ненавистью и опасностью. Это был город утраченного доверия, живший одной, последней оставшейся надеждой. Противостояние имущих и неимущих представлялось Босху в виде парома, отходящего от причала. Перегруженный паром оставляет переполненный причал, причем некоторые стоят одной ногой на палубе, а другой на причале. Корабль отходит все дальше, и тогда те, кто находился посередине, срываются и падают. Тем не менее на пароме остается еще слишком много народу, так что он опрокинется при первом же ударе волны. Оставшиеся на причале явно этому рады и молятся, чтобы волна поскорее пришла.

Он думал об Эдгаре и о том, что тот сделал. Он один из тех, кто вот-вот упадет вниз, и ничего с этим не поделаешь. Эдгар и его жена, которой муж так и не осмелился сообщить об их шатком положении. Правильно ли он поступил с Эдгаром? Эдгар говорил о времени, когда Босху могут понадобиться все друзья, которых он только сможет собрать. Может, лучше сохранить Эдгара, оставить его в покое? Босх этого не знал, но время на то, чтобы решить, еще оставалось.

Проезжая по Кауэнга-пасс, он поднял стекло. Становилось холодно. Посмотрев на запад, в сторону холмов, Босх попытался рассмотреть неосвещенный участок и стоящий на нем темный дом, и почувствовал радость от того, что едет сейчас не туда. Что он едет к Сильвии.

К Сильвии он приехал в 11.30 и открыл дверь своим ключом. На кухне горел свет, но в остальном везде было темно. Сильвия спала. Для новостей было уже слишком поздно, а поздние ток-шоу никогда не привлекали ее внимания. Чтобы не шуметь, Босх снял туфли в гостиной и по коридору направился к ее спальне.

Войдя в комнату, он остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте.

– Привет! – сказала она, хотя он ее еще не видел.

– Привет!

– Где ты был, Гарри?

Она спросила это мягко, сонным голосом, в котором не слышалось ни вызова, ни каких-то требований.

– Мне пришлось кое-что сделать, а потом я немного выпил.

– И послушал хорошую музыку?

– Ага, там играл квартет. Неплохой. Они играли много вещей из репертуара Билли Стейхорна.

– Ты хочешь, чтобы я что-нибудь приготовила?

– Нет, лучше спи. У тебя завтра занятия в школе. В любом случае я не настолько голоден, а если мне захочется есть, я себе что-нибудь найду.

– Иди сюда.

Он пробрался к постели и растянулся на покрывале. Обхватив его за шею, Сильвия притянула его к себе и поцеловала.

– Да, ты и вправду немного выпил.

Он засмеялся, она тоже.

– Давай я почищу зубы.

– Подожди минутку.

Она снова притянула его к себе, и он поцеловал ее в шею и губы. От нее исходил приятный нежный запах сна и духов, который он так любил. Ночной рубашки на ней не было, хотя обычно она ее надевала. Просунув руку под покрывало, он провел рукой по ее гладкому животу, затем поднялся выше и принялся ласкать ее грудь и шею. Снова ее поцеловав, он уткнулся лицом в ее волосы.

– Спасибо, Сильвия, – прошептал он.

– За что?

– За то, что ты пришла сегодня и была там. Я помню, что раньше говорил, но мне было так важно видеть тебя, когда я поднимал глаза. Очень важно.

Это было все, что он смог сказать. После этого он встал и отправился в ванную. Сняв с себя одежду, он тщательно развесил ее на вбитых в дверь крючках – утром придется опять все это надевать.

Быстро приняв душ, побрился и почистил зубы – он держал у нее в ванной вторую бритву и зубную щетку. Поглядев на себя в зеркало, пригладил руками мокрые волосы и улыбнулся. Возможно, это остаточное действие пива и виски, подумал он, но вряд ли. Просто сейчас он чувствовал себя счастливым. Он не плыл с обезумевшей толпой на пароме и не остался с разъяренной толпой на причале. Он плыл в своей собственной лодке. Вдвоем с Сильвией.

Они занимались любовью так, как это делают одинокие люди, – молча, очень стараясь доставить друг другу удовольствие и оттого действуя немного неловко. Тем не менее на Босха все это подействовало благотворно. Когда они закончили, Сильвия легла рядом и принялась водить пальцем по его татуировке.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– Ни о чем. Так, ерунда.

– Скажи мне.

Прежде чем ответить, он немного помолчал.

– Сегодня я обнаружил, что один человек меня предал. Близкий человек. И я, ну, просто думал о том, что, может быть, я поступил неправильно. Ведь на самом деле он не меня предал – себя. Он предал сам себя. И то, что он будет с этим жить, – уже достаточное наказание. Не думаю, что к этому нужно еще что-то добавлять.

Он подумал о том, что сказал Эдгару в «Красном ветре», и решил, что не нужно отправлять его к Паундсу за переводом.

– И как он тебя предал?

– Ну, можно сказать, что он вступил в связь с врагом.

– С Хани Чандлер?

– Угу.

– И насколько это плохо?

– Думаю, что не очень. Главное, что он это сделал. Думаю, именно это ранит.

– А ты можешь что-нибудь сделать? Нет, не с ним. Я имею в виду – чтобы уменьшить ущерб.

– Нет. Каков бы ни был ущерб, он уже нанесен. Я вычислил, что это он, только сегодня вечером. Случайно, а иначе я бы, вероятно, никогда на него и не подумал. В любом случае, не беспокойся об этом.

Она погладила его по лбу кончиками пальцев.

– Если ты не беспокоишься, я тоже не буду.

Ему нравилось, что она знает границы того, о чем можно спрашивать, и даже не пытается разузнать, о ком он говорит. С ней он чувствовал себя совершенно спокойно. Никакого беспокойства, никаких тревог. С ней он был у себя дома.

Он уже начал засыпать, когда она заговорила снова.

– Гарри!

– Угу.

– А тебя не тревожит суд, не тревожит, как пройдут заключительные выступления?

– Не особенно. Мне не нравится, что меня держат будто в аквариуме – когда я сижу за столом, и все стараются объяснить, почему, по их мнению, я сделал то, что сделал. Но сам результат процесса меня не беспокоит – если ты это имела в виду. Он не имеет никакого значения. Я просто хочу, чтобы процесс кончился, а что они там делают, меня больше не заботит. Никакие присяжные не могут диктовать, что мне делать, а что нет. Никакие присяжные не могут сказать мне, был я прав или не прав. Знаешь, этот суд мог бы длиться целый год, и все равно они не узнали бы всего, что произошло той ночью.

– А как насчет управления? Их-то это заботит?

Он рассказал ей о том, что сегодня сказал ему Ирвинг: о том значении, которое будет иметь исход процесса. О том, что заместитель начальника сказал о его матери, Босх промолчал. Однако рассказ Ирвинга все равно ему вспомнился, и впервые с того момента, как он лег в постель, Босх почувствовал необходимость закурить.

Тем не менее он не встал. Он выбросил эту потребность из головы, и некоторое время они просто лежали молча. Босх лежал с открытыми глазами. Сначала он думал об Эдгаре, потом о Мора. Гадал, чем тот сейчас занимается. Лежит ли он один в темноте или где ходит?

– То, что я сказала вчера, Гарри, было очень серьезно, – сказала Сильвия.

– Это о чем?

– О том, что я хочу знать все о тебе, твоем прошлом, о хорошем и плохом. И чтобы ты все знал обо мне… Не надо этого игнорировать. Это может нам навредить.

В ее голосе больше не было сонной безмятежности. Босх молча закрыл глаза. Он понимал, что это для нее важнее всего. Она потерпела неудачу в прошлых взаимоотношениях, когда истории из прошлого не были использованы как материал для постройки будущего. Подняв руку, он провел большим пальцем по ее шее. После секса от нее всегда пахнет пудрой, хотя она никогда не встает, чтобы пойти в ванную. Почему – это было для него загадкой. На вопрос Сильвии он ответил не сразу.

– Ты должна принимать меня без прошлого… Прошлое закончилось, и я не хочу возвращаться, чтобы его изучать, говорить о нем, даже думать. Я всю жизнь уходил от моего прошлого. Понимаешь? Только из-за того, что адвокат в зале суда может швырнуть мне его в лицо, я не обязан…

– Что, скажи мне?

Вместо ответа он повернулся к ней, обнял и поцеловал. Ему хотелось оттащить ее от этой пропасти.

– Я люблю тебя, – сказала она.

– Я люблю тебя, – ответил он.

Прижавшись к нему, она уткнулась лицом ему в подбородок. Она обнимала его крепко-крепко, словно была чем-то испугана.

Эти слова он сказал ей впервые. Насколько он мог вспомнить, он вообще впервые кому бы то ни было их сказал. Ему было хорошо; он едва ли не физически ощущал, как в его груди распустился теплый алый цветок. На самом деле это он испугался, понял Босх. Как будто, произнося эти слова, он брал на себя огромную ответственность. Ему было страшно и хорошо. Он вспомнил, как смотрел на себя в зеркало и улыбался.

Она по-прежнему прижималась к нему, он чувствовал на своей коже ее теплое дыхание. Скоро ее дыхание стало более размеренным, и она уснула.

До глубокой ночи Босх лежал без сна, не размыкая своих объятий. Сон никак к нему не шел, с бессонницей в голову приходили разные мысли, отравлявшие то безмятежное настроение, которое он испытывал всего несколько минут назад. Он думал о ее словах насчет предательства и доверия и понимал, что обещания, которые они дали друг другу этой ночью, не выдержат обмана. Он понимал, что она права. Если слова, которые он произнес, не останутся лишь словами, ему придется рассказать ей все: кто он и что он. Он вспомнил о том, как судья Кейес говорил о словах, которые сами по себе прекрасны и уродливы. Босх только что произнес слово «люблю», и теперь ему предстояло сделать его либо прекрасным, либо уродливым.

Окна спальни выходили на восточную сторону дома, и свет утренней зари уже начал проникать сквозь ставни, когда Босх наконец закрыл глаза и заснул.

Глава двадцать вторая

В пятницу утром Босх вошел в зал суда, помятый и измученный. Белк был уже там и что-то деловито писал в своем желтом блокноте. Когда Босх сел, он оторвал глаза от блокнота и окинул его оценивающим взглядом.

– Выглядите вы отвратительно, и разит от вас как от пепельницы. Ведь присяжные поймут, что на вас тот же самый костюм с галстуком, что и вчера.

– Это явный признак моей вины.

– Не надо быть таким самоуверенным. На присяжных все может повлиять.

– Мне это все равно. Кроме того, это же вы должны хорошо сегодня выглядеть, а, Белк?

Его слова звучали почти как издевка, учитывая, что они были сказаны о человеке с тридцатью килограммами излишнего веса, который каждый раз, когда судья обращал на него свой взгляд, начинал обливаться потом.

– Какого черта вы говорите, что вам это все равно? Сегодня все решается, а вы выглядите так, словно спали в машине, и еще говорите, что вас это не заботит.

– Я релаксирую, Белк. Я называю это «дзэн», а также искусством пофигизма.

– Но почему только сейчас, Босх, когда две недели назад я мог урегулировать это за пятизначную цифру?

– Потому что только сейчас я понял, что есть вещи более важные, чем мнение моих так называемых судей. Да они не ответят мне, если я спрошу их на улице, сколько времени!

– Не трогайте меня сейчас, Босх, – посмотрев на часы, сказал Белк. – Через десять минут мы начинаем, и я хочу быть в полной готовности. Я все еще работаю над своим выступлением. Оно будет даже короче, чем того требует судья Кейес.

В свое время судья постановил, что заключительные выступления сторон должны продолжаться не более получаса. При этом истец в лице Чандлер сначала должен был выступать двадцать минут, после чего следовало тридцатиминутное выступление представителя ответчика, то есть Белка. Затем истцу предоставлялось еще десять минут. Таким образом, за Чандлер оставалось первое и последнее слово – еще один признак того, что, по мнению Босха, система работала против него.

Посмотрев на стол истца, Босх заметил, что Дебора Черч сидит там одна, устремив взгляд прямо перед собой. Две дочери сидели позади нее, в первом ряду галереи для публики. Чандлер нигде не было видно, но судя по тому, что на столе лежали папки и желтые блокноты, далеко она не ушла.

– Что ж, работайте над своей речью, – сказал он Белку. – Не буду вам мешать.

– Только, ради Бога, на этот раз не опаздывайте.

Как он и надеялся, Чандлер была снаружи – курила возле статуи. Окинув его холодным взглядом, она ничего не сказала и, чтобы подчеркнуть свою неприязнь, на несколько шагов отошла от урны. На ней был синий костюм – вероятно, счастливый; из косы сзади выбивался светлый локон.

– Заучиваете текст? – спросил Босх.

– Мне нет нужды ничего заучивать. Сейчас будет самая легкая часть.

– Естественно.

– Почему естественно?

– Точно не знаю, просто могу предположить, что во время заключительного выступления вы более свободны от юридических ограничений. Меньше правил относительно того, что вы можете или не можете сказать. Думаю, что тут вы чувствуете себя в своей стихии.

– Очень тонкое замечание, – только и сказала она. Не было заметно никаких признаков того, что ее сделка с Эдгаром раскрыта. Когда Босх заучивал то, что сейчас ей скажет, он полагался именно на это. Пробудившись после короткого сна, он бросил свежий взгляд на события прошлого вечера и увидел то, что до сих пор упускал из виду. Теперь он собирался с ней поиграть. Он уже вступил в пустой разговор, а теперь должен ее подловить.

– Когда все это кончится, – сказал он, – я хотел бы получить записку.

– Какую записку?

– Записку, которую прислал вам последователь.

На ее лице отразилось потрясение, но затем быстро исчезло, сменившись обычной непроницаемой маской. Тем не менее она не успела скрыть свою первую реакцию. По выражению ее глаз Босх увидел, что она почувствовала опасность, и понял: он ее сделал.

– Это улика, – сказал он.

– Я не знаю, о чем вы говорите, детектив Босх. Мне нужно возвращаться.

Бросив в урну наполовину выкуренный окурок с отпечатком губной помады, она сделал два шага по направлению к двери.

– Я знаю об Эдгаре. Вчера вечером я вас с ним видел. – Это ее остановило. Повернувшись, она посмотрела на него. – В «Hung Jury». С «Кровавой Мэри».

– Что бы он вам ни наговорил, – взвешивая каждое слово, сказала она, – я уверена, что это было сделано для того, чтобы выставить его в наилучшем свете. Если вы собираетесь предать это гласности, я буду начеку.

– Я не собираюсь ничего предавать гласности… если только вы отдадите мне записку. Скрывать улику – уже само по себе преступление. Впрочем, не мне вам об этом говорить.

– Что бы там Эдгар ни наговорил вам о записке, это ложь. Я не сказала ему ни…

– О записке и он мне ничего не говорил. В этом не было необходимости. Я сам все вычислил. Вы позвонили ему в понедельник, после того как было найдено тело, только потому, что уже знали об этом и знали, что оно связано с Кукольником. Сначала я никак не мог понять, откуда вы это узнали, а потом понял. Мы получили записку, но до следующего дня это оставалось тайной. Бреммер был единственным, кто об этом узнал, но в его статье сказано, что на тот момент с вами не удалось связаться. Думаю, потому, что вы уехали на встречу с Эдгаром. Он сказал, что вы звонили в тот день и спрашивали насчет тела. Вы спросили, есть ли у нас записка. Все это произошло из-за того, что у вас самой есть записка, адвокат. И мне нужно ее увидеть. Если она отличается от той, которая у нас уже есть, это будет полезно.

Посмотрев на часы, она поспешно закурила другую сигарету.

– Я могу получить ордер, – сказал он.

Она неестественно засмеялась.

– Хотела бы я посмотреть, как вы его получите! Хотела бы я увидеть в этом городе судью, который подпишет ордер, позволяющий ЛАПД обыскать мой дом, когда в газетах каждый день пишут об этом деле. Судьи тоже не чужды политики, детектив, поэтому никто не подпишет такой ордер, чтобы потом не оказаться в неприятном положении.

– Вообще-то я думал о вашей конторе. Но все равно спасибо – вы хотя бы сообщили мне, где она находится.

На долю секунды ее лицо вновь исказилось. Она допустила промашку, и это, пожалуй, потрясло ее больше всего. Затянувшись пару раз, она ткнула сигарету в песок. Томми Фарауэй сильно обрадуется, когда ее найдет.

– Через минуту нам надо быть на месте. Детектив, я ничего не знаю ни о какой записке. Вам понятно? Абсолютно ничего. Нет никакой записки. Если вы собираетесь в связи с этим устроить мне какие-то неприятности, тем хуже для вас.

– Белку я ничего не говорил и не собираюсь. Мне просто нужна записка. Это не имеет ничего общего со слушаниями.

– Легко говорить об…

– Легко говорить об этом, не прочитав записку? Вы опять ошиблись, адвокат. Старайтесь лучше себя контролировать.

Игнорируя его, она продолжала говорить совсем о другом.

– И еще – если вы считаете, что мое… гм, сотрудничество с Эдгаром является основанием для ходатайства о неправильном судебном разбирательстве или для жалобы на неправомерное поведение, то вы глубоко ошибаетесь. Эдгар согласился на него совершенно добровольно. Собственно, он сам его и предложил. Если вы подадите такую жалобу, я подам на вас иск за клевету, а сделав это, повсюду разошлю пресс-релизы.

Босх сильно сомневался в том, что инициатором сделки был именно Эдгар, но никак не прореагировал на ее слова. Одарив его на прощание пустым взглядом убийцы, Чандлер открыла дверь и исчезла за ней.

Босх докурил свою сигарету, надеясь, что это представление хотя бы немного выбьет ее из колеи на время заключительного выступления. Но больше всего он радовался тому, что получил хотя бы косвенное подтверждение своей теории. Последователь Кукольника действительно посылал ей записку.

Когда Чандлер подошла к трибуне, в зале воцарилось то напряженное молчание, которое обычно бывает перед самым оглашением вердикта. Вероятно, это было связано с тем, что для большинства присутствующих исход был заранее предрешен, и выступление Чандлер должно было стать чем-то вроде «удара милосердия» – завершающего, смертельного удара.

Чандлер начала с выражения формальной благодарности присяжным за их терпение и внимание. По ее словам, она не сомневалась в том, что они вынесут справедливый вердикт.

На тех судебных заседаниях, где Босх присутствовал как свидетель, подобные вещи говорили присяжным оба адвоката, и он всегда считал, что это полная ерунда. В большинстве своем присяжные просто отлынивали здесь от работы. Но, оказавшись на процессе, где обсуждались вещи либо чересчур сложные, либо неприятные, либо слишком скучные, присяжные попросту старались не заснуть до перерыва, когда можно будет поддержать себя сахаром, кофеином или никотином.

После дежурных фраз Чандлер быстро перешла к сути дела.

– Вспомните, – говорила она, – как в понедельник я стояла перед вами и говорила о дорожной карте. Я говорила вам о том, что собираюсь доказать, о том, что мне нужно доказать, и о том, что теперь вы будете решать, удалось ли мне это сделать. Думаю, оценив данные на этой неделе показания, вы придете к выводу, что мне это удалось.

Кстати, о сомнениях. Судья еще даст вам соответствующие инструкции, но мне хотелось бы еще раз напомнить вам, что это гражданское дело, не уголовное. Это не похоже на то, что показывают вам в кино или по телевидению, с Перри Мейсоном и другими. Это гражданский процесс, и для того, чтобы решить дело в пользу истца, требуется лишь перевес доказательств. Что это означает? Это означает, что доказательства в пользу истца должны перевешивать доказательства против него. Составлять большинство. Даже простое большинство – всего пятьдесят процентов плюс единица.

Она затратила на эту тему много времени, так как речь шла о победе или поражении в данном процессе. Двенадцать человек, совершенно не разбирающиеся в юриспруденции (что гарантировалось самим принципом отбора присяжных), нужно было избавить от внушенных прессой представлений о том, что исход дела решают обоснованные сомнения или отсутствие каких бы то ни было сомнений. Это верно в отношении уголовных дел, а здесь слушается дело гражданское. В гражданском судопроизводстве защита утрачивает то преимущество, которое она имеет в уголовных делах.

– Представьте себе это в виде весов. Весов правосудия. И каждое доказательство или свидетельство обладает определенным весом, зависящим от того значения, которое вы ему придаете. На одной чаше весов доводы истца, на другой – ответчика. Думаю, что, когда вы удалитесь в совещательную комнату и тщательно взвесите все доказательства по данному делу, то весы, без сомнения, склонятся в пользу истца. Если вы решите, что это так, вы решите дело в пользу миссис Черч.

Босх понимал, что теперь ей предстоит самая тонкая работа, поскольку истец предъявлял, по сути, два иска, надеясь выиграть хотя бы один из них. Первый сводился к тому, что, даже если Норман Черч и был Кукольником, чудовищным серийным убийцей, действия Босха все равно оставались отвратительными и непростительными. Второй тезис, обещавший особенно крупный размер выплат в том случае, если бы присяжные на него купились, заключался в том, что Норман Черч был невиновен и что Босх хладнокровно его убил, лишив семью любящего отца и мужа.

– Представленные на этой неделе доказательства указывают на два возможных решения, – говорила Чандлер. – И это будет для вас самой сложной задачей – определить степень виновности детектива Босха. Без всякого сомнения можно утверждать, что в ту ночь он действовал необдуманно и опрометчиво, необоснованно пренебрегая чужой жизнью и безопасностью. За эти непростительные действия Норман Черч заплатил своей жизнью, а его семья лишилась мужа и отца.

Однако вам следует заглянуть дальше и посмотреть на того, кто был убит. Доказательства – я имею в виду ту видеокассету, которая дает четкое алиби на одно из убийств, что приписывались Норману Черчу, если не на все, – должны были убедить вас, что полиция уничтожила не того человека. Если нет, тогда собственные показания детектива Босха, данные здесь, в суде, ясно доказывают, что убийства после смерти Черча не прекратились, что он убил невинного человека.

Босх заметил, что Белк что-то быстро пишет. Вероятно, его записки касались показаний Босха и того, о чем Чандлер предпочла благоразумно умолчать.

– Наконец, – сказала она, – вы должны взглянуть на убийцу.

«Убийцу», – повторил про себя Босх. Обращенное к нему, это слово звучало ужасно. Он снова и снова мысленно повторял его. Да, он убивал. Убивал и до Черча, и после него, но когда его без всяких объяснений просто назвали убийцей, это показалось ему чудовищным. В этот момент он понял, что происходящее все же его заботит. Несмотря на то что он недавно говорил Белку, он хотел, чтобы присяжные одобрили его действия. Ему нужно было услышать, что он поступил правильно.

– Перед вами человек, – говорила она, – который не раз доказал свою кровожадность. Ковбой, который убивал и до, и после эпизода с безоружным мистером Черчем. Человек, который сначала стреляет, а потом ищет доказательства. Перед вами человек с глубоко укоренившимся мотивом убивать тех, кого он считает серийным убийцей женщин, уличных женщин… таких, как его собственная мать.

Она дала своим словам немного улечься в сознании присяжных, сделав вид, будто просматривает записи.

– Когда вы отправитесь в совещательную комнату, вам придется решать, хотите ли вы видеть в своем городе таких полицейских. Полиция должна быть отражением общества, которое она защищает. Ее сотрудники должны служить примером всего лучшего, что в нас есть. Спросите же себя после зрелого размышления – примером чего является Гарри Босх? Отражением какого сегмента нашего общества? Если ответы на данные вопросы вас не беспокоят, тогда смело выносите вердикт в пользу ответчика. Если же они вас беспокоят, если вы считаете, что наше общество заслуживает большего, нежели хладнокровное убийство потенциального подозреваемого, то у вас нет выбора, кроме как вынести решение в пользу истца.

Тут Чандлер сделала паузу, чтобы подойти к столу истца и выпить воды.

– Неплохо, хотя я видел ее и в лучшей форме, – наклонившись к Босху, прошептал Белк. – И в худшей тоже.

– В тот раз, когда она была в худшей форме, – прошептал в ответ Босх, – она все-таки выиграла?

Белк молча склонился над своим блокнотом – ответ был ясен. Когда Чандлер вернулась к трибуне, он снова склонился к Босху.

– У нее такая привычка. Сейчас она будет говорить о деньгах. Выпив воды, Мани всегда говорит о деньгах.[26]

Откашлявшись, Чандлер продолжила свое выступление:

– Сейчас вы, двенадцать человек присяжных, обладаете редкой привилегией – вы можете изменить общество. Такой шанс выпадает немногим. Если вы считаете, что детектив Босх не прав – не важно, в какой степени, – и выносите решение в пользу истца, тем самым вы меняете наше общество, посылая каждому полицейскому четкий сигнал. Каждому сотруднику полиции, от начальника управления и администраторов Паркер-центра, который находится всего в двух кварталах отсюда, до последнего новичка-патрульного, вы даете знать: мы не хотим, чтобы вы так действовали. Мы это не приемлем. Если вы вынесете такой вердикт, вы можете также установить размер денежной компенсации. Это нетрудная задача. Трудной является здесь лишь первая часть – решить, прав или не прав детектив Босх. Компенсация может быть любой – от одного доллара до миллиона и выше. Это не имеет значения, главное – послать сигнал. Если вы пошлете такой сигнал, для Нормана Черча наконец свершится правосудие. Для него и для его семьи.

Оглянувшись назад, Босх заметил среди публики Бреммера и других репортеров. Бреммер лукаво улыбнулся, и Босх снова отвел взгляд. Относительно денег репортер оказался прав.

Подойдя к столу истца, Чандлер взяла лежавшую на нем какую-то книгу и пошла с ней обратно к трибуне. Книга была старая, без суперобложки, в потрескавшемся зеленом переплете. Босху показалось, что на верхнем крае страниц он заметил что-то вроде библиотечного штампа.

– В своем заключительном слове, – сказала она, – я хотела бы апеллировать к тому чувству тревоги, которое вы, вероятно, испытываете. Во всяком случае, на вашем месте я бы его испытывала. А суть его сводится вот к чему: как это получается, что в нашей полиции есть такие люди, как детектив Босх? Пожалуй, на этот вопрос мы вряд ли сможем ответить, да и не в нем сейчас дело. Но, если вы помните, в начале этой недели я уже цитировала вам философа Ницше. Я прочитала его высказывание относительно того мрачного места, которое он называл пропастью. Так вот, я хочу развить его мысль: он предупреждал нас, что мы должны позаботиться, чтобы те, кто борется с чудовищами, сами не превратились в чудовищ. Сегодня нетрудно поверить, что в обществе действительно существуют чудовища – много чудовищ. Нетрудно также поверить, что сотрудник полиции и сам может стать чудовищем… Когда мы вчера закончили, я провела вечер в библиотеке.

Говоря эти слова, она посмотрела на Босха, словно старалась выставить напоказ свою ложь. В ответ он устремил на нее пристальный взгляд, преодолев желание отвернуться.

– Я хотела бы закончить выступление, прочитав то, что я нашла у Натаниэля Готорна, который писал о том же, что мы сейчас обсуждаем. О том, что темная пропасть предлагает человеку возможность встать не на ту сторону. В своей книге «Мраморный фавн» Готорн пишет: «Эта пропасть была всего лишь одним из отверстий, выходов на поверхность той черноты, которая лежит под нами… лежит везде». Леди и джентльмены, тщательно взвешивайте свои суждения и будьте честны сами перед собой. Благодарю за внимание.

Стало так тихо, что Босх мог слышать, как стучат по ковру каблуки Чандлер, возвращавшейся на свое место.

– А теперь, друзья, – сказал судья Кейес, – мы сделаем пятнадцатиминутный перерыв, после чего наступит очередь мистера Белка.

– Не могу поверить, что в своем заключительном слове она использовала слово «отверстие», – прошептал Белк, когда они встали, чтобы идти.

Босх окинул его взглядом. У Белка был веселый вид, но Босх понимал, что тот пытается зацепиться за что угодно в надежде воодушевить себя перед собственным выступлением. Босх понимал, что какие бы слова ни использовала Чандлер, она все равно выступила прекрасно. Глядя на стоящего рядом с ним потеющего толстяка, он не испытывал ровно никакой уверенности.

Во время перерыва Босх, подойдя к статуе, выкурил две сигареты, но Хани Чандлер так и не появилась. Томми Фарауэй, однако, заглянул на огонек и одобрительно прищелкнул языком, найдя почти целую сигарету, которую Чандлер незадолго до этого засунула в урну. Не сказав ни слова, он двинулся дальше. Босху вдруг пришло в голову, что он еще ни разу не видел, чтобы Томми Фарауэй закурил один из тех окурков, которые выуживал из песка.

Своим заключительным словом Белк удивил Босха. Он было даже не плохим – Белк просто играл в другой лиге. Его выступление было скорее реакцией на слова Чандлер, нежели самостоятельным доказательством невиновности Босха и несправедливости предъявленных ему обвинений. Например, он говорил нечто вроде: «Говоря о двух возможных решениях, которые вы можете вынести, миз Чандлер совершенно забыла о третьем – о том, что детектив Босх действовал разумно и правильно».

Это давало возможность защите набрать кое-какие очки, и вместе с тем служило косвенным признанием того, что существует два возможных решения в пользу ответчика. Белк этого не видел, а Босх замечал. Помощник городского прокурора вместо двух теперь предоставлял присяжным три варианта решения, из которых лишь один предусматривал оправдание Босха. Время от времени детективу хотелось стащить Белка с трибуны и заставить переписать свое выступление. Но он не мог этого сделать. Он должен был не высовываться, как во вьетнамских туннелях во время бомбежки, когда оставалось надеяться лишь на то, что прямого попадания не будет.

В середине своего выступления Белк в основном сосредоточился на доказательствах, связывающих Черча с девятью убийствами. Он постоянно повторял, что в данной истории чудовищем выступает именно Черч, а вовсе не Босх, и что имеющиеся доказательства четко это подтверждают. По его словам, тот факт, что похожие убийства, по-видимому, продолжались и дальше, никак не связан с тем, что сделал Черч, и с поведением Босха в квартире на Гиперионе.

Наконец, он допустил высказывание, которое, по мнению Босха, предвещало близкое завершение речи. В голосе Белка звучал подлинный гнев, когда он критиковал Чандлер за ее заявление о том, будто бы Босх действовал необдуманно и опрометчиво, необоснованно пренебрегая чужой жизнью.

– Правда заключается в том, что детектив Босх, входя в эту дверь, думал исключительно о чужой жизни. Его действия были продиктованы убеждением в том, что там находится другая женщина, другая жертва. У детектива Босха был только один выбор – войти в эту дверь, взять ситуацию под контроль и иметь дело с возможными последствиями. Норман Черч был убит из-за того, что не выполнил приказа сотрудника полиции и сунул руку под подушку. За это он и заплатил самую высокую цену.

Однако поставьте себя на место Босха. Можете ли вы представить себя там? Одного? Переживающего за судьбу возможной жертвы? Только необычная личность может не дрогнув справиться с такой ситуацией. Именно таких в нашем обществе называют героями. Уверен, что, удалившись в совещательную комнату и тщательно взвесив все факты, а не обвинения, вы придете к тому же самому выводу. Благодарю за внимание.

Босх не мог поверить, что в своем заключительном слове Белк использовал слово «герой», но не стал упоминать об этом, когда дородный адвокат вернулся к столу защиты.

– Вы здорово выступили. Спасибо, – вместо этого сказал он.

Вернувшись на трибуну, Чандлер пообещала, что будет краткой. Так оно и вышло.

– Легко заметить разницу в отношении юристов к этому делу. Точно такая же разница существует и между словами «герой» и «чудовище». Подозреваю, что, как и всегда, истина в этом деле и в оценке детектива Босха лежит где-то посредине.

Прежде чем вы начнете обдумывать решение, я хотела бы напоследок сказать еще две вещи. Я хочу, чтобы вы помнили, что обе стороны имели возможность полностью изложить свои доводы. Со стороны Нормана Черча его жена, его товарищ по работе, его друг дали показания о его характере, о том, каким он был. В то же время защита вызвала только одного свидетеля – детектива Босха. Никто больше не вступился за детектива…

– Возражение! – крикнул Белк.

– …Босха.

– А вот здесь остановитесь, миз Чандлер! – прогремел судья Кейес.

Лицо его стало багрово-красным.

– Я мог бы удалить присяжных, пока я выскажу то, что собираюсь высказать, но я думаю, что, играя с огнем, надо всегда помнить, что можешь и обжечься. Миз Чандлер, за столь недостойное высказывание я обвиняю вас в неуважении к суду. О санкциях мы поговорим позже, но я гарантирую, что это будет неприятный для вас разговор.

Развернувшись вместе с креслом в сторону присяжных, судья подался вперед.

– Друзья, эта леди никогда ничего такого не говорила. Видите ли, защита вовсе не обязана выставлять кого-либо в качестве свидетеля; делают они это или нет – сие никак не означает их вины или невиновности. И миз Чандлер чертовски хорошо это знает. Она опытный юрист, и поверьте, она прекрасно все это знает. Тот факт, что она все же об этом говорит, зная, что мы с мистером Белком будем просто рвать и метать, я думаю, демонстрирует ее коварство, которое я нахожу весьма отвратительным и недостойным. Я собираюсь подать на это жалобу в юридический совет штата, но…

– Ваша честь, – прервала его Чандлер, – я возражаю против того, что вы…

– Не прерывайте меня, адвокат! Пока я не закончу, вы будете стоять молча.

– Да, ваша честь.

– Я сказал «молча»! – Он вновь повернулся к присяжным. – Как я уже говорил, вам не стоит беспокоиться о том, что произойдет с миз Чандлер. Видите ли, она играет вот в какую игру: что бы я сейчас вам ни сказал, вы все равно будете думать о ее словах насчет детектива Босха – что он не привел никого в свою поддержку. Так вот, я вас самым серьезным образом предупреждаю – не думайте об этом. Все, что она сказала, это полная ерунда. Собственно, я подозреваю, что если бы они только захотели, детектив Босх и мистер Белк вытащили бы сюда столько полицейских, готовых давать показания, что те выстроились бы в очередь до самого Паркер-центра. Но они этого не хотят. Такую уж стратегию они выбрали, и не наше дело как-то ее оспаривать. Никоим образом. Вопросы есть?

Никто из присяжных даже не пошевелился. Повернувшись обратно, судья посмотрел на Белка:

– Хотите что-нибудь сказать, мистер Белк?

– Минуточку, ваша честь.

– Так что вы думаете? – повернувшись к Босху, зашептал Белк. – Он готов согласиться на неправильное судебное разбирательство. Я еще никогда не видел его таким взбешенным. Мы получим новый процесс, а к тому времени эта штука с подражателем, возможно, подойдет к концу.

Босх немного подумал. Он хотел все побыстрее закончить, и перспектива пройти с Чандлер через еще один процесс его вовсе не радовала.

– Ну, мистер Белк? – сказал судья.

– Я думаю, что мы удовлетворимся тем, что есть, – прошептал Босх. – Как вы думаете?

– Думаю, он может просто организовать нам вердикт, – кивнув, сказал Белк.

– В данный момент ничего, ваша честь.

– Вы в этом уверены?

– Да, ваша честь.

– Хорошо, миз Чандлер, как я уже сказал, мы займемся этим позже, но займемся обязательно. Теперь вы можете продолжать, но будьте очень осторожны.

– Спасибо, ваша честь. Перед тем как продолжить, я хочу извиниться за свою аргументацию. Я не собиралась проявлять к вам неуважение. Я… мм… высказалась опрометчиво, и меня несколько занесло.

– Да уж, занесло. Извинения приняты, но позднее мы все равно рассмотрим вопрос о неуважении к суду. А пока давайте продолжим. Я хочу, чтобы присяжные приступили к работе сразу после обеда.

Чандлер развернулась так, чтобы стоять лицом к присяжным.

– Леди и джентльмены, вы слышали собственное выступление детектива Босха. Так вот, напоследок я прошу вас вспомнить, что именно он сказал. Он сказал, что Норман Черч получил то, что заслужил. Подумайте, что означает такое заявление, если оно исходит от полицейского. «Норман Черч получил то, что заслужил». Мы уже видели в этом зале, как работает система правосудия. Это система сдерживаний и противовесов. Судья в роли рефери, присяжные решают. Однако, по его же собственному признанию, детектив Босх решил, что все это не нужно. Он решил, что не нуждается ни в судье, ни в присяжных. Он украл у Нормана Черча его шанс на правосудие. И не только у него, но в конечном счете и у вас. Подумайте об этом.

Забрав с трибуны свой желтый блокнот, она вернулась на место.

Глава двадцать третья

Присяжные начали совещаться в 11.15, и судья Кейес распорядился, чтобы судебные приставы обеспечили их обедом. По его словам, присяжных не будут беспокоить до 16.30 – если, конечно, они не выйдут раньше с готовым вердиктом.

После того как присяжные удалились, судья предупредил все стороны, чтобы они были готовы в течение пятнадцати минут явиться на зачтение вердикта. Это означало, что Чандлер и Белк могут подождать в своих служебных кабинетах. Семья Нормана Черча жила в Бурбанке, поэтому его жена и дочери предпочли отправиться в кабинет Чандлер. Босх прикинул, что голливудский участок находится за пределами пятнадцатиминутной досягаемости, а вот до Паркер-центра всего пять минут пешком. Дав секретарю суда свой номер пейджера, он сказал ей, где его искать.

Последнее, что сделал судья, – это потребовал возбудить против Чандлер дело о неуважении к суду. Постановив, что слушания по этому вопросу состоятся через две недели, он с грохотом опустил свой молоток.

Перед тем как выйти из зала заседаний, Белк отвел Босха в сторону:

– Думаю, мы в хорошей форме, но я все же нервничаю. Хотите бросить кости?

– О чем вы говорите?

– Я хочу в последний раз попробовать с ней договориться.

– То есть предложить мировое соглашение?

– Угу. До пятидесяти у меня есть карт-бланш, выше этого я должен получить разрешение. Я могу бросить ей пятьдесят, и тогда посмотрим – может, этого хватит, чтобы сейчас же уйти.

– А как насчет ее гонорара?

– При мировом соглашении ей придется довольствоваться частью этих пятидесяти тысяч. Для таких, как она, это где-то процентов сорок. Получается двадцать кусков за неделю суда и неделю подбора присяжных – по-моему, неплохо.

– Вы думаете, что мы проиграем?

– Не знаю. Я просто учитываю все варианты. Никогда заранее не скажешь, что решат присяжные. Пятьдесят кусков – довольно дешево для откупа. Она может их взять, с учетом того, как судья наехал на нее в конце. Может, она побоится потерять все…

«Белк так ничего и не понял», – подумал Босх. Возможно, для него это слишком сложно. Вся эта история с неуважением к суду была последним ее трюком. Чандлер намеренно совершила нарушение, чтобы присяжные видели, как судья устроил ей трепку. Она продемонстрировала им, как работает система правосудия: плохой поступок встречает суровое осуждение и тут же наказывается. «Видите? – говорила она им. – Вот чего избежал Босх. Вот с чем должен был встретиться Норман Черч, но Босх вместо этого решил взять на себя роль судьи и присяжных».

Это было умно, пожалуй, даже чересчур умно. Чем больше Босх об этом думал, тем сильнее верил, что, возможно, судья вполне сознательно участвовал в этом спектакле. Посмотрев на Белка, он понял, что молодой помощник городского прокурора явно ни о чем не подозревает. Напротив, он думает, что это подарок судьбы. Возможно, через две недели, когда Кейес ограничится нотацией и стодолларовым штрафом, он все же поймет, что к чему.

– Делайте что хотите, – сказал он Белку. – Только она на это не пойдет. Она будет стоять до конца.

В Паркер-центре через дверь, открывающуюся непосредственно в коридор, Босх прошел в конференц-зал. Днем раньше Ирвинг решил, что вновь созданная спецгруппа по последователю будет работать в конференц-зале, с тем чтобы заместитель начальника всегда был в курсе дела.

Кроме того – это не было произнесено вслух, но и так было всем ясно, – при таком раскладе есть шанс, что информация далеко не уйдет, по крайней мере в ближайшие несколько дней.

Когда Босх вошел в помещение, там были только Ролленбергер и Эдгар. Босх заметил, что на круглом столе для совещаний установлены четыре телефона. Здесь же находились шесть роверов – двусторонних переговорных устройств фирмы «Моторола» – и главный терминал связи, готовые к использованию в случае необходимости. Увидев Босха, Эдгар немедленно отвел взгляд и взял трубку, чтобы позвонить.

– Босх, – сказал Ролленбергер, – добро пожаловать в наш оперативный штаб. Вы сейчас свободны от суда? Между прочим, здесь нельзя курить.

– Свободен до вынесения вердикта, но в случае вызова должен прибыть туда в течение пятнадцати минут. Как тут дела? Что делает Мора?

– Ничего особенного не происходит. Пока все тихо. Мора провел утро в Вэлли. Ездил в Шерман-Оукс, в адвокатскую контору, а потом зашел в пару кастинговых агентств, тоже в Шерман-Оуксе.

Говоря это, Ролленбергер заглядывал в лежавший перед ним на столе журнал учета.

– Потом он посетил пару домов в Студио-Сити. Возле них стояли автофургоны, и Шихан с Опельтом предположили, что там, возможно, идут съемки. Ни там, ни там он долго не задержался. В любом случае сейчас он вернулся в отдел по безнравственности – Шихан звонил сюда пару минут назад.

– Мы получили еще людей?

– Угу, Мэйфилд с Иде в четыре должны сменить первую группу. После этого мы пустим в дело еще две группы.

– Еще две?

– Шеф Ирвинг передумал и решил установить круглосуточное наблюдение. Так что мы будем следить за ним всю ночь, даже если он просто будет спать у себя дома. Лично я думаю, что это хорошая идея – установить круглосуточное наблюдение.

«Ага, особенно если так решил Ирвинг», – подумал про себя Босх, но вслух ничего не сказал.

– И какая у нас частота? – посмотрев на рации, спросил он.

– Частота, частота… ах да – пятая частота. Симплекс пять. Эта частота используется только при чрезвычайных ситуациях – ну там при землетрясении, наводнении и тому подобных вещах. Шеф решил, что лучше не использовать наши обычные частоты. Если Мора тот, кто нам нужен, он может прослушивать радио.

Босх подумал, что Ролленбергер, вероятно, считает и это хорошей идеей, но спрашивать его не стал.

– Думаю, это хорошая идея – так вот соблюдать осторожность, – сказал лейтенант.

– Конечно. О чем еще я должен знать? – Он посмотрел на Эдгара, который все еще висел на телефоне.

– Он до сих пор пытается найти ту, которая четыре года назад осталась в живых. Он уже добыл копию дела о разводе Мора. Возражений ответчика по нему не было.

Повесив трубку, Эдгар записал что-то в блокнот и, не глядя на Босха, встал.

– Спущусь вниз, выпью кофе, – сказал он.

– Хорошо, – сказал Ролленбергер. – К концу дня у нас будет своя собственная кофеварка. Я уже поговорил с шефом, и он должен был сделать заявку.

– Прекрасная идея, – сказал Босх. – Пожалуй, я спущусь вместе с Эдгаром.

Эдгар шел быстро, стараясь оторваться от Босха. Подойдя к лифту, он нажал кнопку вызова, но затем, не замедляя шагов, прошел мимо лифта и направился к лестнице. Босх последовал за ним, и когда они оба спустились на один этаж, Эдгар вдруг остановился и резко обернулся:

– Почему ты идешь за мной?

– За кофе.

– Чушь какая!

– Ты…

– Нет, я еще не разговаривал с Паундсом. Ты же знаешь, что я был занят.

– Вот и хорошо. И не надо.

– О чем ты говоришь?

– Если ты не говорил об этом с Паундсом, то и не надо. Забудь об этом.

– Ты серьезно?

– Да.

Он все еще скептически смотрел на Босха.

– Пусть это будет для тебя уроком. И для меня тоже. Ладно?

– Спасибо, Гарри.

– Не надо говорить мне «спасибо, Гарри». Просто скажи «ладно».

– Ладно.

Спустившись на следующий этаж, они подошли к кафетерию. Вместо того чтобы разговаривать в присутствии Ролленбергера, Босх предложил выпить кофе за одним из столиков.

– Ганс Вверх – это еще та штучка, доложу я тебе, – сказал Эдгар. – Мне все видятся часы с кукушкой, только вместо кукушки все время выскакивает Ролленбергер и говорит: «Прекрасная идея, шеф! Прекрасная идея, шеф!»

Босх улыбнулся, и Эдгар облегченно засмеялся. Гарри видел, что с него словно слетела огромная тяжесть, да и сам он был рад тому, что сделал.

– Значит, насчет выжившей пока ничего нет? – спросил он.

– Пока неизвестно, где она. Но эти четыре года, что прошли с тех пор, как она убежала от Кукольника, были для Джорджии Стерн не слишком удачными.

– А что случилось?

– Ну, я почитал ее бумаги и поговорил с некоторыми ребятами из нравов – похоже, она села на иглу. После этого ее внешность уже не годилась для съемок. Понимаешь, кто же будет смотреть такой фильм, если у девушки следы от уколов на руках, ногах или шее? У наркоманов в этом бизнесе возникают проблемы: на экране ты совсем голый, и скрыть это дерьмо не удастся.

– Так или иначе, я поговорил с Мора, просто чтобы установить формальный контакт и сказать ему, что я ее ищу. Он и дал мне эту наводку насчет следов от иглы, но больше у него ничего нет. Ты как считаешь, правильно было, что я с ним говорил?

– Думаю, что да, – немного подумав, сказал Босх. – Лучший способ удержать его от подозрений – действовать так, будто он знает столько же, сколько и мы. Если бы ты его не спросил, а потом он узнал бы от осведомителя или от кого-то из отдела нравов, что ты ее ищешь, он бы, вероятно, догадался.

– Ага, я именно так и подумал, так что позвонил ему сегодня утром и задал несколько вопросов. Насколько ему известно, кроме нас никто не работает по этому новому делу. О нашей спецгруппе он ничего не знает. Пока не знает.

– Единственная проблема со свидетельницей заключается в том, что если он знает, что мы ее ищем, то может тоже ее разыскивать. С этим нужно поосторожнее. Сообщи группе наблюдения.

– Да, конечно. Или пускай Ганс Вверх им это скажет. Стоит послушать, как он говорит по роверу – прямо как этакий скаут-орел.[27]

Босх улыбнулся, представив, как Ганс Вверх вовсю использует кодовые обозначения.

– Вот почему она больше не работает в порнобизнесе, – вернувшись к прежней теме, сказал Эдгар. – За последние три года у нее было несколько дел за хранение наркотиков, пара арестов за проституцию и много-много задержаний за опьянение. Она постоянно попадалась. Всегда отсиживала срок, но ничего серьезного – два, три дня зараз. Недостаточно для того, чтобы она слезла с иглы.

– Так где же она работает?

– В Вэлли. Я все утро был на связи с тамошними «нравами». Они говорят, что обычно она работает в коридоре Сепульведы вместе с остальными уличными.

Босх вспомнил молодых женщин, которых видел там, когда ехал к Черроне – менеджером и сутенером Ребекки Камински. Вполне возможно, что, не подозревая об этом, он тогда видел Джорджию Стерн или даже говорил с ней.

– Что такое?

– Да так, ничего. Просто я недавно там проезжал и вот сейчас думаю, что, возможно, ее видел, только не знал, кто она такая. Что говорят ребята из «нравов» – у нее есть защита?

– Неа, ни о каком сутенере они не знают. Думаю, она уже отработанный материал. Большинство сутенеров предпочитает лошадок получше.

– Так «нравы» уже ее ищут?

– Пока нет, – сказал Эдгар. – Сегодня у них подготовка, но завтра вечером они выйдут на Сепульведу.

– Какие-то свежие фотографии есть?

– Есть.

Из своей спортивной куртки Эдгар вытащил пачку фотографий. Все они были сделаны при задержании. У Джорджии Стерн действительно был довольно потрепанный вид. В осветленных волосах по меньшей мере сантиметра на два проглядывали темные корни. Под глазами виднелись такие темные круги, что казалось, будто они вырезаны ножом. Щеки впалые, глаза стеклянные. Ее счастье, что она успела принять дозу еще до ареста. Это означало, что за решеткой ей пришлось провести меньше времени в мучительном ожидании, когда можно будет принять новую порцию наркотика.

– Эта сделана три месяца назад. В состоянии опьянения. Просидела два дня в Сибил.

Институт Сибил Бранд – так называлась окружная женская тюрьма, половина мест в которой была специально оборудована для приема наркоманок.

– Да, вот еще что, – сказал Эдгар. – Совсем забыл. Тот парень, Дин, ну, из «нравов» в Вэлли, который тогда ее арестовывал, рассказал, что когда ее оформлял, то нашел баночку какого-то порошка и уже собирался впаять ей хранение, но тут понял, что на баночке есть законный сертификат. По его словам, это был азидотимин – ну, знаешь, для лечения СПИДа. Она заражена, парень, и все равно работает на улице. На Сепульведе. Он спросил ее, заставляет ли она своих клиентов надевать резинки, а она ответила: «Если они не хотят, то нет».

Босх только кивнул. В этом не было ничего необычного. По своему опыту Босх знал, что большинство проституток презирают своих клиентов. Да и болезнь-то они подхватывают от этих самых клиентов или через грязные иглы, которые тоже иногда получают от тех же клиентов. В любом случае их не заботило, могут ли они передать болезнь тем, от кого ее и получили. «Так им и надо!» – примерно к этому вся их психология сводилась.

– Если они не хотят, то нет, – покачивая головой, повторил Эдгар. – Скажу тебе, это что-то.

Допив кофе, Босх отодвинул стул. В кафетерии не разрешалось курить, поэтому он собирался спуститься в вестибюль и выйти наружу. Пока Ролленбергер сидит в конференц-зале, о курении там не может быть и речи.

– Так что…

В этот момент ожил его пейджер, и Босх недовольно поморщился. Он всегда считал, что если вердикт вынесен быстро, то он обязательно плохой, даже нелепый. Что, эти присяжные вообще не стали рассматривать все доказательства? Сняв пейджер с пояса, он взглянул на экран и облегченно вздохнул. Это был номер коммутатора ЛАПД.

– Кажется, меня вызывает Мора.

– Будь осторожнее. Так что ты собирался сейчас сказать?

– Ну, я просто подумал о том, принесет ли нам Стерн вообще какую-то пользу. Ведь прошло четыре года, она сидит на игле и к тому же больна. Может, она даже и не помнит этого последователя.

– Ага, я тоже об этом думал. Но у меня нет других вариантов, кроме как вернуться в Голливуд и подать рапорт Паундсу либо включиться в наблюдение за Мора. Так что я выбираю Стерн. Сегодня вечером я собираюсь на Сепульведу.

Босх кивнул.

– Ганс Вверх сказал, что ты поднял дело о разводе. И что, там полный ноль?

– Не совсем. Заявление подавала она, но Мора его не оспаривал. Заявление аж на десяти страницах. Там есть только один интересный момент, хотя я не знаю, значит он что-нибудь или нет.

– И что там?

– Ну, основания она приводит самые обычные. Непримиримые разногласия, моральная жестокость. Но кроме того, дальше она пишет об утрате супружеской общности. Знаешь, что это такое?

– Никакого секса.

– Ну да. И что, по-твоему, это означает?

– Не знаю, – немного подумав, ответил Босх. – Они разошлись как раз перед началом этого дела с Кукольником. Может быть, он был в каком-то странном состоянии, которое довело его до убийств. Я могу спросить у Локке.

– Угу, я именно об этом и подумал. В любом случае я проверил жену по картотеке отдела транспортных средств – она все еще жива. Но я все же думаю, что к ней соваться не стоит. Слишком опасно. Она может его предупредить.

– Ну да, не надо к ней соваться. ОТС передал по факсу ее водительское удостоверение?

– Да. Она блондинка. Рост сто шестьдесят сантиметров. На фотографии видно только лицо, но я бы сказал, что она в норме.

Босх кивнул и поднялся с места.

Забрав из конференц-зала один из роверов, Босх проехал в центральный отдел и припарковался позади здания. Он все еще находился на расстоянии пятнадцатиминутной досягаемости от здания суда. Оставив ровер в машине, он вышел на тротуар и стал обходить здание, направляясь к входу для посетителей. Сделал он это для того, чтобы увидеть Шихана с Опельтом. По его предположениям, они должны были припарковаться так, чтобы видеть выезд с автостоянки, а Мора не мог их заметить.

Машина, стоявшая на автостоянке, за бывшей заправочной станцией, где сейчас продавали тако[28] (на вывеске значилось: ЗДЕСЬ ПРОДАЮТСЯ КОШЕРНЫЕ[29] БУРРИТО – ПАСТРАМИ!), коротко мигнула фарами. Это был серый «эльдорадо». Заметив в нем две знакомые фигуры, Босх спокойно отвернулся.

Мора сидел у себя за столом и поедал буррито,[30] Босху это казалось отвратительным, поскольку он видел начинку из пастрами,[31] казавшуюся совершенно ненатуральной.

– А, Гарри! – сказал он с набитым ртом.

– И как оно тебе?

– Прекрасно. После этого обязательно вернусь к нормальным бифштексам. Я решил его попробовать только потому, что заметил на другой стороне улице двух парней из ООУ. Один из них сказал, что они приехали сюда из Паркера, чтобы съесть эти кошерные штучки. Вот я и решил тоже попробовать.

– Ну да, по-моему, я тоже слышал об этом месте.

– На мой взгляд, оно не стоит того, чтобы ехать из Паркера.

Завернув остатки в промасленную бумагу, она встал и вышел в коридор. Босх услышал, как пакет падает в урну, после чего Мора вернулся обратно.

– Не хочу, чтобы это пачкало мою урну.

– Ты мне звонил?

– Да, я. Как там суд?

– Ждем вердикта.

– Черт, наверно, это весьма неприятно.

По своему опыту Босх уже знал, что Мора что-то скажет, только когда сам захочет. Нет смысла спрашивать его, зачем он звонил.

Снова усевшись в кресло, Мора повернулся к стоявшему сзади шкафу и начал по очереди выдвигать ящики.

– Подожди немного, Гарри, – не оборачиваясь, сказал он. – Я тут кое-что для тебя подбираю.

Весь процесс занял примерно две минуты. За это время Мора открыл несколько папок и достал оттуда какие-то фотографии. Затем он снова повернулся к столу.

– Четыре, – сказал он. – Я нашел еще четырех актрис, которые исчезли при довольно подозрительных обстоятельствах.

– Только четырех?

– Да. Собственно говоря, мне сообщили и о других цыпочках. Но только эти четыре укладываются в нашу схему. Все – фигуристые и светловолосые. Есть еще Галерея, о которой мы уже говорили, и твоя блондинка в бетоне. Таким образом, всего у нас их шесть. Вот новые.

Он передал Босху несколько снимков. Гарри принялся не спеша их просматривать. Это были рекламные глянцевые фотографии; внизу каждой в белой рамочке стояло имя женщины. Две из них были совершенно голыми и позировали в помещении, сидя на стульях с раздвинутыми ногами. Две другие были сняты у моря – в таких бикини, что на большинстве общественных пляжей им бы запретили появляться в таком виде. Женщины с фотографий показались Босху почти одинаковыми. Тела их были похожи, на лицах было одно и то же фальшивое выражение, призванное одновременно символизировать некую загадочность и в то же время сексуальную раскрепощенность. У всех были светлые, почти белые волосы.

– Белоснежки, – зачем-то прокомментировал Мора. Босх поднял на него взгляд. – Я имею в виду волосы, – не отводя глаз, сказал Мора. – Так их называет продюсер, когда отбирает актеров. Он говорит, что вот на эту часть или вот на ту ему нужны белоснежки, потому что у него уже есть рыжая или там еще что-нибудь. «Белоснежка» – похоже на имя модели. Эти цыпочки все одинаковые.

Босх снова уставился на фотографии, боясь, что его выдадут глаза.

Тем не менее он вынужден был признать, что Мора прав. Женщины на фотографиях различались в основном татуировками и их расположением на теле. У каждой было небольшое изображение сердечка, розы или какого-нибудь персонажа из мультфильма. У Честной Давалки сердечко красовалось чуть-чуть левее аккуратно подстриженного треугольника волос. У Капризной Курочки немного выше левой лодыжки виднелось нечто похожее на героя какого-то мультфильма, но из-за ракурса съемки понять, что это такое, было невозможно. У Порочной Анни сантиметрах в пятнадцати над левым соском со вставленным в него золотым кольцом можно было рассмотреть сердечко, обвитое колючей проволокой. А у Бесстыжей Розы Техаса на правой руке, между большим и указательным пальцами была вытатуирована красная роза.

Босх понял, что все они, вероятно, уже мертвы.

– И никто о них больше не слышал?

– По крайней мере никто из тех, кто занят в этом бизнесе.

– Ты прав. Физически они подходят.

– Ну да.

– Они занимались работой по вызову?

– Думаю, что да, но пока не совсем уверен. Люди, с которыми я говорил, работали с ними на съемках, поэтому не знают, чем занимались эти девушки, когда, образно говоря, гасли софиты. По крайней мере они так утверждают. Дальше я собираюсь поднять старые номера сексуальных газетенок и просмотреть рекламу.

– А даты какие-то есть? Ну, вроде того, когда они исчезли.

– Только в самых общих чертах. Этих ребят, я имею в виду агентов и киношников, такие даты не заботили, так что я имею лишь общую картину. Если я обнаружу, что они давали объявления о работе по вызову, то смогу здорово сузить круг и выяснить, когда они в последний раз работали. В любом случае давай я передам тебе то, что у меня есть. Доставай блокнот.

Мора рассказал ему то, что узнал. Никаких конкретных дат, лишь год и месяц. Сопоставив эти данные с приблизительными датами исчезновения Ребекки Камински – блондинки в бетоне, Констанции Кальвин по прозвищу Галерея, а также седьмой и одиннадцатой жертв, первоначально приписанных Кукольнику, можно было примерно установить, что порноактриски исчезали каждые шесть или семь месяцев. Последней исчезла Капризная Курочка – где-то около восьми месяцев назад.

– Видишь график? Срок подошел. Он как раз охотится.

Кивнув, Босх посмотрел на Мора и заметил, что у того блестят глаза. Ему показалось, что он видит в них черную пустоту. В один леденящий душу момент Босху почудилось, что он смотрит в глаза самому дьяволу. Казалось, Мора затягивает его в эту темноту.

Глава двадцать четвертая

Отправляясь в УЮК, Босх рисковал опоздать в суд, но было еще только два часа, и перед ним стоял нехитрый выбор: сидеть в конференц-зале вместе с Ролленбергером или же попытаться сделать что-то полезное. Выбрав второе, он выехал на Портовое шоссе, ведущее на юг. В зависимости от напряженности движения в северном направлении за пятнадцать минут вполне можно было добраться до центра. Другое дело, что потом придется еще найти место для парковки в Паркер-центре и пешком дойти до суда.

Университет Южной Калифорнии со всех сторон окружали беспокойные районы, однако с виду здесь царила вполне буколическая обстановка – не хуже, чем в Каталине. Но Босх прекрасно знал, что в последние годы это спокойствие все чаще нарушается, вплоть до того, что небезопасными становятся даже футбольные состязания. Несколько сезонов назад шальная пуля, выпущенная из проезжавшего мимо автомобиля (такая стрельба в этих местах случалась постоянно) поразила одаренного игрока задней линии, стоявшего вместе с другими членами команды на тренировочном поле. Подобные инциденты заставляли начальство отправлять очередную жалобу в ЛАПД, а студентов – мечтать о переходе в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе,[32] который располагался в относительно безопасном Вествуде, да и обучение в нем стоило дешевле.

Здание факультета психологии Босх относительно легко нашел по карте, которую ему дали у входа, однако внутри этого четырехэтажного кирпичного строения не было никаких указателей, позволяющих отыскать доктора Джона Локке или лабораторию психогормональных исследований. Пройдя по длинному коридору, он поднялся на второй этаж. Первая же попавшаяся студентка в ответ на вопрос Босха только рассмеялась, очевидно, решив, что это просто прикол, и ушла прочь, ничего не ответив. В конце концов его направили в подвал.

Проходя по слабо освещенному коридору, он читал висевшие на дверях таблички, и в конце концов все же нашел то, что искал, – это была вторая дверь от конца. Возле двери за столом сидела студентка со светлыми волосами и читала какой-то толстый учебник. Посмотрев на посетителя, она улыбнулась, и Босх спросил ее насчет Локке.

– Я сейчас позвоню. Он вас ждет?

– Про психиатра этого никогда в точности не скажешь.

Он улыбнулся, но на нее это никак не подействовало, и Босх подумал, что, возможно, здесь это вовсе не шутка.

– Нет, я не предупреждал, что приеду.

– Доктор Локке сегодня весь день занят со студентами. Я не хотела бы его беспокоить, если только…

Подняв наконец глаза, она заметила жетон, который Босх держал в руке.

– Сейчас я ему позвоню.

– Просто скажите ему, что это Босх и что, если можно, я хотел бы оторвать его на несколько минут.

Она коротко переговорила с кем-то по телефону, повторив то, что сказал ей Босх. После этого она молча подождала несколько секунд, сказала «хорошо» и повесила трубку.

– Помощница сказала, что доктор Локке к вам сейчас выйдет. Он будет через несколько минут.

Поблагодарив, он присел на один из стоявших возле двери стульев и окинул взглядом приемную. На доске висело несколько написанных от руки объявлений. В основном они были связаны с поиском соседей по комнате. Висело также сообщение о намеченной на субботу вечеринке студентов-психиатров выпускного курса.

Кроме доски, предназначенной для студенческих объявлений, в комнате имелась и другая доска, но в данный момент она была пуста.

– Это что, входит в учебную программу? – спросил Босх. – Нужно какое-то время сидеть здесь в приемной?

Она оторвала взгляд от учебника.

– Да нет, это просто работа. Я учусь на детского психолога, но у нас трудно получить работу. А здесь, в подвале, никто работать не хочет, так что здесь была вакансия.

– А почему?

– Здесь, внизу, находится вся жуткая психология. С этой стороны психогормональная лаборатория. Она…

В другом конце помещения открылась дверь, и в комнату вошел Локке в голубых джинсах и футболке. Он подал Босху руку, и Гарри заметил привязанный к его запястью кожаный ремешок.

– Ну как дела, Гарри?

– Нормально. У меня – нормально. А как у вас? Прошу прощения, что вот так вторгаюсь, но я надеялся, что у вас все же найдется несколько минут. У меня есть кое-какая новая информация по тому же вопросу, по которому я беспокоил вас той ночью.

– Никаких проблем! Поверьте, это просто здорово – принять участие в реальном деле. Занятия со студентами иногда надоедают.

И он предложил Босху следовать за ним. За той дверью, из которой он вышел, оказался коридор; в конце его находились кабинеты сотрудников. В кабинете Локке позади его письменного стола стоял книжный шкаф, заставленный учебниками и, вероятно, дипломными работами. Опустившись в мягкое кресло, Локке положил ноги на стол. На столе горела зеленая лампа, справа из небольшого подвального окошка лился тусклый свет. Периодически он мигал, когда кто-то проходил мимо окна и устраивал небольшое затмение.

– Иногда мне кажется, будто я работаю в темнице, – посмотрев в сторону окна, сказал Локке.

– По-моему, студентка в приемной тоже так думает.

– Мелисса? Ну, а чего же вы хотите? В качестве основного предмета она выбрала детскую психологию, и я никак не могу убедить ее перейти на свою сторону дороги. Впрочем, я сомневаюсь, что вы приехали в кампус для того, чтобы выслушивать рассказы о хорошеньких студентках, хотя, наверно, это не очень противно.

– Может, как-нибудь в другой раз.

Хотя Босх не заметил здесь пепельницы, судя по запаху, в кабинете кто-то недавно курил. Не спрашивая разрешения, он достал сигареты.

– А знаете, Гарри, я могу вас загипнотизировать и тем самым избавить от этой проблемы.

– Спасибо, док. Однажды я себя уже гипнотизировал, но это не сработало.

– Неужели вы и вправду представитель вымирающего племени полицейских гипнотизеров? Я слышал об этом эксперименте. Кажется, суд его прикрыл?

– Ну да, не признав показания загипнотизированных свидетелей. Из всех, кого тогда учили, я последний, кто сейчас работает в управлении. По крайней мере я так думаю.

– Любопытно!

– Собственно, с момента нашего последнего разговора произошли некоторые подвижки, и я подумал, что было бы неплохо возобновить с вами контакт, узнать ваше мнение. Мне кажется, с этим порно вы направили нас на верную дорогу. Может быть, и сейчас нам что-нибудь подскажете…

– И что же у вас есть?

– У нас есть…

– Минуточку! Кофе хотите?

– А вы?

– Никогда к нему не притрагиваюсь.

– Тогда и я обойдусь. У нас есть подозреваемый.

– В самом деле?

Сняв ноги со стола, он подался вперед, по виду крайне заинтересованный.

– И он, как вы и говорили, имеет отношение к обеим группам. Он состоял в специальной группе, а его участок работы, то есть, гм, область знаний – это как раз порнография. Не думаю, что я сейчас должен его называть, потому что…

– Конечно, не должны. Я понимаю. Он лишь подозреваемый, никаких обвинений на нем нет. Не волнуйтесь, детектив, наша беседа останется между нами. Говорите свободно.

Босх воспользовался как пепельницей стоявшей рядом со столом корзиной для бумаг.

– Я это ценю. Так вот, мы за ним наблюдаем, смотрим, что он делает. Но тут есть одна загвоздка. Видите ли, так как он в управлении, вероятно, главный специалист по порноиндустрии, вполне естественно, что мы обращаемся к нему за советом и информацией.

– Естественно. Если бы вы этого не делали, у него наверняка возникли бы подозрения, что вы ему не доверяете. О, какую чудесную сеть мы с вами плетем, Гарри!

– И запутанную.

– Что?

– Да нет, ничего.

Встав, Локке принялся расхаживать по комнате. Вот он сунул руки в карманы, потом снова вынул их оттуда. Напряженно размышляя, он смотрел перед собой невидящим взглядом.

– Ну продолжайте – это просто потрясающе. Что я вам говорил? Два актера независимо друг от друга играют одну и ту же роль. Черное сердце никогда не бьется в одиночку. Ну, продолжайте.

– Ну вот, как я уже говорил, было вполне естественно к нему пойти, и мы так и сделали. Мы подозревали – в связи с находкой тела на этой неделе и с тем, что вы сказали, – что могут быть и другие жертвы. Другие пропавшие женщины, которые были заняты в этом бизнесе.

– То есть вы попросили его это проверить? Превосходно.

– Да, вчера я его попросил. А сегодня дал мне еще четыре имени. У нас уже было имя замурованной блондинки, которую нашли на этой неделе, и еще одной, которую недавно назвал подозреваемый. Так вот, если вы прибавите к ним первых двух – жертв Кукольника номер семь и номер одиннадцать, – то у нас получится всего восемь. Подозреваемый весь день находился под наблюдением, поэтому мы знаем, что он как раз занимался поисками этих новых имен. И он не просто дал мне эти четыре имени – он еще проехался по съемкам.

– Разумеется, он должен был это сделать. Независимо от того, знает он, что за ним следят, или не знает, он должен создавать видимость нормальной жизни. Понимаете, он мог уже знать эти имена, но все равно пойти их искать. Это один из признаков того, насколько он…

Остановившись, он засунул руки в карманы и нахмурился; взгляд Локке был устремлен куда-то в пол.

– Вы сказали – шесть новых плюс первые две?

– Точно.

– Восемь убитых за неполные пять лет. Есть ли вероятность того, что появятся и другие?

– Я как раз собирался спросить вас об этом. Данная информация исходит от подозреваемого. Может, он нас обманывает? Может, он морочит нам голову, сообщает нам меньше имен, чем было на самом деле, – для того, чтобы запутать расследование?

– Ага! – Локке продолжал ходить, но с полминуты хранил молчание. – Инстинкт подсказывает мне, что это не так. Нет, он не стал бы, как вы говорите, морочить вам голову. Он должен всерьез исполнять свою работу. Думаю, что если он дал вам пять новых имен, то это все. Вы должны помнить, что этот человек считает себя во всех отношениях выше вас, полиции. Было бы вполне нормально, если бы он был предельно честным с вами относительно некоторых аспектов этого дела.

– У нас нет четкого представления о датах. О датах убийств. Такое впечатление, что после гибели Кукольника он снизил темп. Когда он начал прятать тела, начал хоронить своих жертв, потому что не мог больше прикрываться Кукольником, интервалы возросли. Кажется, от менее чем двухмесячного интервала, как это было при Кукольнике, он перешел к семи месяцам. А может, и больше. Последнее исчезновение произошло почти восемь месяцев назад.

Оторвав взгляд от пола, Локке посмотрел на Босха.

– Плюс вся эта недавняя активность, – сказал он. – Суд, о котором пишут в газетах. Его записка. Его участие в деле как детектива. Такая повышенная активность должна ускорить конец цикла. Не упускайте его, Гарри. Возможно, осталось совсем немного.

Повернувшись, он посмотрел на календарь, висевший на стене рядом с дверью. На листе было нарисовано нечто вроде лабиринта. Неожиданно Локке начал смеяться – Босх не мог понять почему.

– Что такое? – спросил он.

– Господи, да в эти выходные будет еще и полнолуние! – Он резко повернулся. – Вы можете взять меня на наблюдение?

– Что?

– Возьмите меня с собой. С точки зрения психосексуальных исследований это же редчайшая возможность! Непосредственно наблюдать за поведением сексуального садиста – это же просто невероятно. Гарри, это может принести мне грант от Хопкинса.[33] Это может… это может… – его глаза горели, – помочь мне вырваться из этого проклятого подвала!

Решив, что допустил ошибку, Босх встал. Стремление обеспечить свое будущее заслонило для Локке все остальное. Он пришел сюда за помощью, а вовсе не для того, чтобы сделать Локке психиатром года.

– Послушайте, мы говорим о реальном убийце. Реальных людях. Реальной крови. Я не собираюсь делать ничего, что могло бы повредить расследованию. Наблюдение – очень деликатная операция. А если добавить к этому, что наблюдать надо за копом, то она становится еще труднее. Я не могу вас туда взять – даже не просите. Я могу рассказать вам о происходящем и сообщить все, что я знаю, но ни я, ни мой начальник не можем согласиться на участие в этом гражданского лица.

Локке опустил глаза и сразу стал похож на провинившегося школьника. Коротко взглянув на окно, он обошел вокруг стола и с удрученным видом сел.

– Да, конечно, – тихо сказал он. – Я прекрасно все понимаю, Гарри. Я увлекся. Важно остановить этого человека. Об исследованиях будем беспокоиться потом. Значит, семимесячный цикл. М-да, это впечатляет.

Стряхнув пепел, Босх снова сел.

– Ну, учитывая источник, точно сказать этого нельзя. Могут быть и другие.

– Сомневаюсь.

Пощупав переносицу, Локке откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Пару секунд он не двигался.

– Я не сплю, Гарри. Просто я думаю. Размышляю.

Босх наблюдал за ним – все это было очень странно, – потом его внимание переключилось на книги. Непосредственно над головой Локке стояли книги, написанные им самим. Их было несколько, каждая с его фамилией на корешке, в нескольких экземплярах. Наверно, подумал Босх, чтобы можно было их раздавать. Босх заметил пять экземпляров книги «Черные сердца» (ее Локке упоминал на суде) и три экземпляра книги под названием «Частная сексуальная жизнь публичной порнопринцессы».

– Вы писали о порнобизнесе?

Он открыл глаза.

– Что? Ах да. Эту книгу я написал перед «Черными сердцами». Вы ее читали?

– Гм! Нет, не читал.

Он снова закрыл глаза.

– Конечно, не читали. Несмотря на хлесткий заголовок, на самом деле это учебник. Университетского уровня. Когда я в последний раз говорил с издателем, его продавали в ста сорока шести университетах, включая Хопкинса. Книга вышла два года назад, четвертым изданием, а я так до сих пор и не получил авторских отчислений.[34] Хотите ее почитать?

– Не отказался бы.

– Ну, когда будете уходить, там в студенческом обществе их продают. Должен предупредить, книжка стоит недешево – тридцать баксов. Но я уверен, что вы можете себе это позволить. Должен также предупредить, что книга весьма откровенна.

Босха возмутило то, что Локке не дал ему один из стоявших на полке экземпляров. Возможно, это была детская месть за отказ дать ему участвовать в наблюдении. Интересно, что сказала бы об этом Мелисса, специалист по детской психологии?

– Насчет этого подозреваемого. Есть еще одна вещь. И я не знаю, что она означает.

Локке открыл глаза, но с места не сдвинулся.

– Он развелся примерно за год до того, как начались убийства. В деле о разводе его жена упоминает об утрате супружеской общности. Это укладывается в схему?

– Они перестали этим заниматься?

– Наверное. Об этом написано в судебном деле.

– Вполне возможно, что укладывается. Но если честно, то мы, психиатры, можем вписать любую активность в любой высказанный прогноз. Впрочем, ваш подозреваемый по отношению к собственной жене мог просто стать импотентом. Он развивался в направлении своей эротической матрицы, а она не принимала в этом участия. Вот он и забросил ее.

– Значит, вы не считаете, что это ставит под сомнение наши подозрения?

– Напротив, по моему мнению, это лишь подтверждает, что он претерпел значительные психологические изменения. В сексуальном плане его личность развивается.

Босх попытался представить себе Мора. Каждый день копаясь в порнографии, в конце концов немудрено потерять интерес и к собственной жене.

– Вы можете сказать мне еще что-нибудь об этом подозреваемом? Что-нибудь такое, что может нам помочь? У нас на него ничего нет. Нет вероятной причины.[35] Мы не можем его арестовать. Мы можем только наблюдать. И это очень опасно. Если мы его потеряем…

– Он может снова убить.

– Именно так.

– Но и тогда вы все равно останетесь без вероятной причины и без улик.

– А как насчет трофеев? Что я должен искать?

– Где?

– У него дома.

– А, понятно. Вы хотите продолжить свое профессиональное взаимодействие и навестить его дома? Возможно, попав туда с помощью какой-то уловки? Но вы же не сможете свободно там передвигаться.

– Может, и смогу, если кто-то другой отвлечет его внимание. Я пойду не один.

Локке подался вперед, его глаза снова загорелись.

– А что, если вы его задержите, а я посмотрю? Я ведь эксперт в этом деле, Гарри. Отвлечь его внимание вам удастся лучше. Пока вы будете разговаривать на профессиональные темы, я попрошусь в ванную. Я быстрее пойму…

– Забудьте об этом, доктор Локке! Послушайте, это совершенно исключено. Понимаете? Это слишком опасно. А теперь – вы хотите мне помочь или нет?

– Ладно, ладно. Я снова прошу прощения. Я пришел в такое волнение потому, что этот человек, поскольку цикл его убийств составляет семь месяцев с лишним, почти наверняка хранит у себя трофеи, питающие его фантазии и позволяющие воссоздать атмосферу этих убийств; таким образом он подавляет в себе желание физически действовать.

– Понятно.

– Вы столкнулись с необычно длинным циклом. Поверьте мне, в течение этих семи месяцев желание действовать, желание пойти и убить никуда не исчезает. Оно все время присутствует. Помните, я давал показания насчет эротической матрицы?

– Помню.

– Ну вот, ему нужно заполнить эту эротическую матрицу. Как он этого добивается – в последние семь-восемь месяцев? Ответ заключается в том, что у него есть трофеи, которые напоминают ему о прошлых достижениях, – я имею в виду убийства. Эти вещи позволяют ему оживить свои фантазии. В конечном счете это все равно не поможет, однако таким образом он может удлинить цикл, сопротивляясь желанию действовать. Он понимает, что чем меньше он убьет, тем меньше вероятность, что его поймают.

– Если вы не ошибаетесь, с начала цикла прошло уже почти восемь месяцев. Это означает, что он уже на грани, изо всех сил пытаясь сохранить над собой контроль. И в то же время у нас есть эта записка и это странное стремление не остаться незамеченным. Желание встать и сказать: «А я лучше Кукольника. Я продолжаю действовать! Если вы мне не верите, проверьте, что я оставил в бетоне там-то и там-то». Записка демонстрирует серьезный распад личности в тот самый момент, когда он прилагает титанические усилия, чтобы подавить в себе желание. Он ведь уже семь с лишним месяцев как возбужден!

Загасив сигарету о край корзины для бумаг, Босх швырнул ее внутрь и достал из кармана свой блокнот: «Одежда жертв – и жертв Кукольника, и жертв Последователя – так и не была найдена. Он может использовать ее в качестве трофеев?»

– Такое возможно, но вы пока спрячьте свой блокнот, Гарри. Тут все проще. Вспомните, ведь он выбирает жертвы, увидев их на пленке? Так вот видео – это лучший способ оживить свои фантазии. Если вы сумеете от него оторваться, поищите видеопленки. И камеру.

– Он снимал убийства, – сказал Босх.

Это был не вопрос. Он просто повторял мысль Локке, подготавливая себя к тому, что его ждало у Мора.

– Конечно, тут нельзя ничего гарантировать, – сказал Локке. – Кто его знает. Но он бы на это поставил. Помните Уэсли Додда?

Босх отрицательно покачал головой.

– Года два назад его казнили в Вашингтоне. Повесили. Он убивал детей. Любил вешать их в шкафу, на плечиках для одежды. А еще он любил снимать все это на «Полароид». После ареста полиция нашла аккуратно оформленный фотоальбом, полный снимков маленьких мальчиков, которых он убил – повесил в шкафу. Он даже нашел время, чтобы к каждому снимку сделать пояснительную надпись. Жуткая вещь, однако уверяю вас, что такой фотоальбом спас жизнь другим маленьким мальчикам. Без всякого сомнения! Потому что он мог использовать его, чтобы удовлетворять свои фантазии и никого не убивать.

Босх кивнул в знак того, что понял. Где-то в доме у Мора он найдет видео или, может быть, фотогалерею, от которой большинство людей вывернет наизнанку. Однако самого Мора эта вещь уже восемь месяцев удерживает на краю пропасти.

– А Джеффри Дамера не помните? – спросил Локке. – Из Милуоки? Он тоже был фотографом. Любил снимать трупы и части трупов. Это помогало ему многие годы оставаться вне поля зрения полиции. Но потом он стал хранить сами трупы. Это и было его ошибкой.

Некоторое время они сидели молча. В голове Босха теснились ужасные картины, о которых только что шел разговор. Словно пытаясь прогнать эти образы, он потер глаза.

– Как там говорится о фотографиях? – сказал наконец Локке. – Ну, в телерекламе. Что-то вроде «то, что все время дарит радость»… Для серийного убийцы видеозапись играет ту же роль.

Перед тем как покинуть кампус, Босх заглянул в студенческое общество и нашел там книжный магазин. В секции психологии и общественных наук он обнаружил стопку книг Локке о порнографии. Та, которая лежала сверху, обтрепалась по краям – ее много листали. Босх взял себе следующую.

Когда девушка-продавщица раскрыла книгу, чтобы посмотреть цену, на странице оказался черно-белый снимок голой женщины, делавшей минет мужчине. Девушка покраснела, а Босх прямо-таки побагровел.

– Простите, – только и сказал он.

– Ничего, я уже это видела. Я имею в виду – книгу.

– Ну да.

– Вы будете вести по ней занятия в будущем семестре?

Босх понял, что поскольку для студента он выглядел чересчур старым, единственная веская причина, чтобы купить эту книгу, заключалась в том, что он был преподавателем. Объяснения, что он, дескать, полицейский, выглядели бы фальшиво и могли привлечь к нему нежелательное внимание.

– Да, – солгал он.

– Правда? А как называется ваш курс? Возможно, я на него запишусь.

– Ну, я пока еще не решил. Я все еще формулирую…

– Тогда как вас зовут? Я поищу его в каталоге.

– Ну… Локке. Доктор Джон Локке, психология.

– А, так это вы ее написали! Ну да, я о вас слышала. Я обязательно запишусь на ваш курс. Спасибо и всего хорошего.

Она дала ему сдачу. Босх поблагодарил ее и пошел к машине – с книгой в портфеле.

Глава двадцать пятая

В федеральный суд Босх приехал вскоре после четырех. Пока они ждали, когда судья Кейес выйдет в зал, чтобы распустить присяжных до понедельника, Белк прошептал, что звонил Чандлер после обеда и предложил пятьдесят кусков за закрытие дела.

– Она сказала, чтобы вы убирались подальше, да?

– На самом деле она выразилась не так вежливо.

Улыбнувшись, Босх перевел взгляд на Чандлер. В этот момент она что-то шептала вдове Черча, но, вероятно, почувствовав его взгляд, замолчала и тоже на него уставилась. С полминуты они, как дети, играли в гляделки, не отводя глаз вплоть до того момента, когда судья Кейес занял свое место.

Он тут же велел секретарю вызвать присяжных. Спросив, нет ли у них вопросов (таковых не оказалось), судья запретил присяжным читать газетные статьи, посвященные данному делу, и смотреть новости по ТВ. После этого он велел им и всем другим сторонам вновь собраться в понедельник, в 9.30 утра, когда присяжные снова начнут совещаться.

Босх вошел в лифт сразу за Чандлер, в двух шагах от которой расположилась Дебора Черч.

– Адвокат! – тихо позвал он, так, чтобы не слышала вдова.

Ухватившись для устойчивости за поручень, Чандлер слегка повернулась.

– Присяжные ушли, в деле уже ничего не изменишь, – сказал он. – Даже если бы в вестибюле нас дожидался сам Норман Черч, мы все равно не смогли бы сказать об этом присяжным. Так почему бы вам не отдать мне записку? Пусть дело закончено, но ведь расследование продолжается.

В лифте Чандлер так ничего ему и не сказала. Однако, спустившись вниз, она велела Деборе Черч подождать ее на тротуаре, после чего повернулась к Босху.

– Я еще раз повторяю: я отрицаю, что получала какую-то записку. Понятно?

Босх улыбнулся:

– Послушайте, мы ведь это уже прошли! Вчера вы допустили прокол. Вы сказали, что…

– Меня не заботит, что я сказала или что сказали вы. Послушайте, если этот парень и послал мне записку, это была всего лишь копия той, что у вас уже есть. Он не стал бы тратить время на написание новой.

– Я ценю то, что вы по крайней мере сообщили мне это, но даже копия могла бы быть полезной. Там могли остаться отпечатки пальцев или еще что-нибудь.

– Детектив Босх, сколько раз вы снимали отпечатки с других писем, которые он посылал?

Босх не ответил.

– Так я и думала, – сказала она. – Счастливо провести выходные.

Повернувшись, она вышла наружу. Подождав несколько секунд, Босх сунул в рот сигарету и вышел следом.

Шихан с Опельтом были в конференц-зале, докладывая Ролленбергеру о результатах наблюдения. Эдгар также сидел у стола и слушал. Босх заметил, что перед ним на столе лежит фотография Мора. Это была фотография с полицейского удостоверения – управление каждый год заставляло копов фотографироваться на «корочки».

– Если это и случится, то вряд ли случится днем, – говорил Шихан. – Так что, может, сегодня вечером им повезет.

– Хорошо, – сказал Ролленбергер. – Просто напечатайте что-нибудь для хронологии, и на сегодня хватит. Мне это понадобится, потому что в пять у меня совещание с шефом Ирвингом. Но помните, что сегодня вечером я могу вас вызвать. Могут понадобиться абсолютно все. Если Мора станет плохо себя вести, вы вернетесь сюда с Иде и Мэйфилдом.

– Правильно, – сказал Опельт.

Пока Опельт сидел за единственной реквизированной Ролленбергером пишущей машинкой, Шихан налил им кофе из большой кофеварки, появившейся после обеда позади стола, на конторке. Ганс Вверх был не очень хорошим копом, но вполне мог бы руководить оперативным штабом, подумал про себя Босх. Налив себе чашку, он присоединился к сидевшим за столом Шихану с Эдгаром.

– Большую часть я пропустил, – сказал он Шихану. – Но, кажется, ничего особенного и не случилось.

– Правильно. После того как ты прошел мимо нас, он во второй половине дня отправился в Вэлли, останавливаясь возле различных контор и складов в Канога-парке и Норидже. Если хочешь, можешь посмотреть адреса. Это все порнодистрибьюторы. Он нигде не задерживался больше чем на полчаса, но мы не знаем, что он там делал. После этого он вернулся, немного позанимался бумажной работой и уехал домой.

Босх решил, что Мора наведывался к другим продюсерам, пытаясь обнаружить новых жертв и, возможно, расспрашивая о загадочном мужчине, которого четыре года назад описала Галерея. Спросив Шихана, где живет Мора, он записал себе в блокнот его адрес на Сьерра-бонита-авеню. Босх хотел уже сообщить Шихану, что тот чуть было не провалил всю операцию возле ларька с тако, но все же решил при Ролленбергере этого не делать. Скажет ему потом.

– Что-нибудь новенькое есть? – спросил он у Эдгара.

– Насчет оставшейся в живых ничего нет, – ответил Эдгар. – Через пять минут я отправляюсь на Сепульведу. В час пик у девушек всегда много работы, так что, может быть, я ее там найду.

Получив от всех новую информацию, Босх сообщил детективам все, что узнал от Мора, плюс мнение Локке об этом. Выслушав его до конца, Ролленбергер даже присвистнул.

– Слушайте, шеф должен узнать об этом как можно быстрее. Возможно, он захочет удвоить наблюдение.

– Мора коп, – сказал Босх. – Чем больше народу вы поставите на наблюдение, тем больше шансов, что он их вычислит. А если он узнает, что мы за ним следим, то на всей этой затее можно поставить крест.

Подумав, Ролленбергер кивнул, но все же сказал:

– Ну, все равно надо рассказать ему о том, что происходит. Вот что – в ближайшие несколько минут никто никуда не уходит. Может, я смогу закончить с ним пораньше, и тогда мы посмотрим, куда двигаться дальше.

Держа в руке какие-то бумаги, он встал и постучал в дверь, ведущую в кабинет Ирвинга. Затем он открыл ее и зашел в кабинет.

– Вот дерьмо! – сказал Шихан, когда дверь закрылась. – Начинается небольшое совещание языка с ж…

Все дружно засмеялись.

– Эй вы двое! – сказал Босх, обращаясь к Шихану и Опельту. – Мора заметил ваше небольшое собрание возле киоска с тако.

– Черт! – воскликнул Опельт.

– Я было решил, что он купился на байку о кошерном буррито, – сказал Босх и начал смеяться. – До тех пор, пока он его не попробовал! Он никак не мог понять, зачем вы, ребята, приехали сюда из Паркера за такой дерьмовой штукой. Он выбросил половину. Так что если он опять вас там заметит, то сразу все поймет. Будьте повнимательнее.

– Постараемся, – сказал Шихан. – Это все Опельт придумал, с этим кошерным буррито. Он…

– Да? А что бы ты на моем месте сказал? Парень, за которым мы следим, вдруг подходит к машине и говорит: «Что происходит, ребята? Я было подумал, что…»

Дверь в кабинет Ирвинга снова открылась, и в комнату вошел Ролленбергер. Он подошел к своему месту, но садиться не стал. Вместо этого он оперся обеими руками на стол и грозно наклонился вперед, словно получил приказ от самого Господа Бога.

– Я сообщил шефу последние новости. Он очень доволен тем, что мы столько узнали всего за двадцать четыре часа. Он боится потерять Мора, тем более что психиатр утверждает, что сейчас как раз конец цикла, но не хочет менять схему наблюдения. Добавив еще одну группу, мы удвоим вероятность того, что Мора что-то заметит. Я думаю, что он прав. Сохранить статус-кво – это прекрасная идея. Мы…

Эдгар попытался сдержать смех, но у него ничего не вышло. Правда, это больше походило на то, будто он чихнул.

– Что здесь смешного, детектив Эдгар?

– Да нет, это я, наверно, простудился. Продолжайте, пожалуйста.

– Ну так вот. Действуем по прежнему плану. Я проинформирую другие группы наблюдения о том, что узнал Босх. В полночь заступят Ректор и Хайкс, а в восемь утра их сменят президенты.

Президентами в ООУ звали напарников с фамилиями Джонсон и Никсон. Оба очень не любили, когда их так называли, особенно Никсон.

– Шихан, Опельт, вы возвращаетесь завтра к четырем. За вами вечер субботы, так что будьте как огурчики. Босх, Эдгар – вы все еще работаете в свободном режиме. Постарайтесь что-нибудь накопать. Держите при себе пейджеры и роверы. Возможно, нам придется срочно всех собирать.

– Сверхурочные подписаны? – спросил Эдгар.

– На все выходные. Но уж если счетчик включен, я хочу видеть работу. Настоящую работу, без какой-либо халтуры. Ну вот, на этом все.

Сев, Ролленбергер подвинул кресло к столу. Босх решил, что так он пытается скрыть эрекцию – роль начальника доводила его чуть ли не до оргазма. Все, кроме Ганса Вверх, вышли в коридор и направились к лифту.

– Кто будет сегодня пить? – спросил Шихан.

– Ты лучше спроси, кто не будет! – ответил Опельт.

Босх приехал к себе домой в семь, выпив в «Седьмой статье» всего одну порцию пива и обнаружив, что после вчерашнего спиртное воспринимается очень плохо. Позвонив Сильвии, он сообщил ей, что вердикта пока нет. Сейчас он примет душ и переоденется и в восемь часов подъедет к ней.

Когда она открыла ему дверь, его волосы все еще были влажными. Как только он переступил порог, она обняла его, и они долго так стояли, обнимаясь и целуясь. И только когда Сильвия отступила назад, Босх увидел, что на ней черное платье с глубоким вырезом на груди и с юбкой на десять сантиметров выше колена.

– Как сегодня все прошло – заключительные выступления и все прочее?

– Нормально. По какому случаю ты так разоделась?

– Потому что я везу тебя на ужин. Я заказала столик.

Прижавшись к нему, она поцеловала его в губы.

– Гарри, прошлая ночь была самой лучшей. Это была лучшая ночь в моей жизни. И не только из-за секса. Мы с тобой сделали все по высшему разряду.

– Совершенству нет предела. Может, немного попрактикуемся перед ужином?

Улыбнувшись, она ответила ему, что на это нет времени. Через Вэлли и Малибу-каньон они подъехали к «Сэддл-пик лодж». Это был старый охотничий домик, меню которого вогнало бы в ужас любого вегетарианца – одно мясо, от оленины до мяса буйвола. Оба съели по бифштексу, а Сильвия заказала бутылку мерло. Босх не спеша пил вино; и ужин, и сам вечер казались ему великолепными. Не отрывая друг от друга глаз, они тихо разговаривали о суде и обо всем остальном.

Когда они вернулись в ее дом, Сильвия убавила температуру кондиционера и разожгла огонь в камине. Босх только наблюдал – он никогда не умел обращаться с огнем. Вскоре стало очень жарко. Они занимались любовью на одеяле, которое Сильвия расстелила прямо перед очагом. Оба были расслаблены и плавно двигались вместе.

Когда все закончилось, Гарри смотрел, как пляшет огонь, отражаясь в полоске пота у нее на груди. Поцеловав ее в этом месте, он опустил голову и стал прислушиваться к ритму ее сердца. Сердце билось ровно и сильно, в противофазе с его собственным. Закрыв глаза, Гарри принялся размышлять о том, как сохранить эту женщину.

Когда он проснулся, было уже темно, от огня осталось лишь несколько пылающих угольков. Гарри совсем закоченел. Послышался какой-то резкий звук.

– Твой пейджер, – сказала Сильвия.

Подобравшись к лежавшему возле кушетки вороху одежды, он на ощупь нашел источник звука и отключил его.

– Боже мой, сколько сейчас времени? – спросила она.

– Не знаю.

– Ужасно! Помню, как…

Она замолчала, но Босх знал, что она собиралась рассказать что-то о себе и своем бывшем муже, а потом решила, что подобным воспоминаниям сейчас не место. Но было уже поздно. Босх поймал себя на том, что пытается представить себе, как Сильвия с мужем летней ночью включают охлаждение и занимаются любовью перед камином – на том же самом одеяле.

– Ты не собираешься звонить?

– Я? Ах да. Пока что я просто пытаюсь проснуться.

Натянув брюки, он отправился на кухню. Осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы свет не тревожил Сильвию, щелкнул выключателем и посмотрел на часы. На круглом циферблате вместо цифр были нарисованы различные овощи. Сейчас была половина после морковки, то есть полвторого. Оказывается, они с Сильвией уснули всего час назад, а кажется, будто с тех пор прошел целый день.

Незнакомый номер начинался с 818. Первый гудок еще не успел закончиться, как в трубке послышался голос Джерри Эдгара:

– Гарри!

– Угу.

– Извини, что беспокою тебя, дружище, тем более что ты не у себя дома.

– Ничего страшного. Что случилось?

– Я на Сепульведе чуть южнее Роско. Я нашел ее, парень.

Босх понял, что он говорит об оставшейся в живых.

– И что она сказала? Она видела фотографию Мора?

– Нет. Нет, парень, я с ней не разговаривал, я просто наблюдаю. Она здесь прогуливается.

– Ну а чего ж ты ее не взял?

– Потому что я здесь один. Я решил, что мне нужно подкрепление. Если я попробую взять ее в одиночку, она может укусить или еще что-нибудь сделать. Ты же знаешь, у нее СПИД.

Босх молчал. В трубке слышался шум от проезжающих мимо машин.

– Послушай, я очень извиняюсь. Я бы не стал звонить, но подумал, что тебе, наверно, захочется в этом поучаствовать. Я сейчас позвоню начальнику патрульной службы Ван-Нуйса и получу оттуда парочку людей в форме. Спокойной…

– Да нет, я приеду. Дай мне полчаса. Ты там провел весь вечер?

– Ну да. Только ходил домой на ужин. Я все время наблюдал, но увидел ее только сейчас.

Босх повесил трубку, думая о том, действительно ли Эдгар заметил ее только сейчас или же он просто делал вид, что отрабатывает сверхурочные. Вернувшись в гостиную, он обнаружил, что горит свет, а Сильвии на одеяле больше нет.

Она лежала в собственной кровати, укрытая одеялом.

– Мне надо идти, – сказал он.

– Я поняла, что будет что-нибудь в этом роде, так что решила перебраться сюда. Ужасно неромантично спать одной на полу перед угасшим камином.

– Шутишь?

– Конечно, нет, Гарри.

Нагнувшись, он поцеловал ее, а она обхватила его рукой за шею.

– Я постараюсь вернуться.

– Хорошо. Ты не можешь по пути снова подкрутить термостат? Я забыла это сделать.

Машина Эдгара стояла перед магазином по продаже пончиков. Припарковавшись позади него, Босх сел в его машину.

– Ну и где же это ты, Гарри?

– Лучше скажи, где она.

Эдгар указал на другую сторону улицы. Примерно в полутора кварталах отсюда, на перекрестке Роско и Сепульведы находилась автобусная остановка. Две женщины сидели там на скамейке, еще три стояли неподалеку.

– Она – та, что в красных шортах.

– Ты уверен?

– Ага, я подъехал к светофору и внимательно ее рассмотрел. Это она. Проблема в том, что, если мы туда подъедем и попытаемся ее взять, может начаться настоящее побоище. Все эти девушки сейчас работают. На Сепульведе автобусы перестают ходить в час ночи.

Босх уже заметил женщину в красных шортах и рубашке с бретельками – когда мимо проезжала какая-то машина, она приподняла рубашку вверх. Машина на секунду остановилась, но затем поехала дальше.

– И как у нее идет бизнес?

– Несколько часов назад она сняла одного парня. Отвела его в переулок, что за магазинчиком, и там обработала. Все лучше, чем ничего. Для проницательного клиента она чересчур накачана героином.

Эдгар засмеялся. Босх подумал, что тот сейчас прокололся, сказав, что следит за ней уже несколько часов. «Ну, – подумал он, – спасибо и на том, что ты не позвонил мне, когда огонь только разгорелся».

– Ну, если ты не хочешь драки, то каков твой план?

– Я думаю, тебе надо подъехать к Роско, а потом принять влево и заехать в переулок с обратной стороны. Там ты спрячешься и будешь ждать. Я к ней подойду, скажу, что хочу, чтобы она отсосала, и она поведет меня туда. Тут мы ее и возьмем. Но учти, она может еще и плеваться.

– Ладно, давай действуй.

Через десять минут Босх сидел, сгорбившись, за рулем и ждал появления Эдгара. Вскоре тот действительно появился – один.

– Что случилось?

– Она меня расколола.

– Черт, почему же ты ее просто не снял? Если она тебя расколола, мы уже ничего не можем поделать – она ведь поймет, что я коп, если я через пять минут попробую к ней подойти.

– Ну, в общем, не то чтобы расколола…

– А что случилось?

– Она со мной не пошла. Она спросила, есть ли у меня коричневый сахар,[36] и когда я сказал, что нет, у меня нет наркотиков, она сказала, что не станет сосать хрен у цветного. Можешь это представить? Меня не называли цветным со времен моего детства в Чикаго.

– Не бери в голову. Жди здесь, а я пошел.

– Проклятая шлюха!

– Да успокойся ты, Эдгар! – выйдя из машины, сказал Босх. – В конце концов, она же шлюха и наркоманка. Неужели тебя это и вправду волнует?

– Гарри, ты не представляешь себе, на что это похоже. Ты видел, как Ролленбергер на меня смотрит? Готов поспорить, что он пересчитывает роверы каждый раз, когда я выхожу из комнаты. Немецкий козел!

– Ну что ж, ты прав, я действительно не представляю, на что это похоже.

Сняв с себя пиджак, он швырнул его в машину, затем расстегнул на рубашке три верхние пуговицы и двинулся в сторону улицы.

– Я сейчас вернусь. Тебе лучше спрятаться. Если она увидит здесь цветного, то может не пойти со мной в переулок.

В детективном бюро Ван-Нуйса они заняли комнату для допросов. Босху все здесь было хорошо знакомо, поскольку он работал в этом участке, в столе по ограблениям, сразу после того, как получил жетон детектива.

С самого начала стало ясно, что человек, с которым Джорджия Стерн удалялась в переулок, вовсе не ее клиент. Это был наркоторговец, и, вероятно, она приняла там дозу. Возможно, она расплатилась за это сексом, но все равно торговца вряд ли можно было назвать клиентом.

Независимо от того, кто он был и что она там делала, она была уже на взводе, а следовательно, ничем особенно помочь не могла. Ее погасшие глаза с расширенными зрачками смотрели куда-то вдаль. Даже в комнате для допросов размером три на три метра ее взгляд был устремлен на какой-то предмет, находившийся не менее чем в километре отсюда.

Черные корни взъерошенных волос казались длиннее, чем на той фотографии, которой располагал Эдгар. Как и у многих других наркоманов, под левым ухом на коже виднелась болячка – от того, что она нервно потирала это место снова и снова. Руки выше локтей были такими же тонкими, как ножки стула, на котором она сидела. Надетая на ней рубашка была на несколько размеров больше, чем нужно. Вены на шее носили следы уколов – Джорджия Стерн вводила себе наркотик и так. Босх также заметил, что, несмотря на ее жалкое состояние, груди у нее оставались большими и полными. Имплантанты, подумал он, и на миг перед его глазами мелькнуло лежащее в бетоне высохшее тело.

– Мисс Стерн! – начал Босх. – Джорджия! Вы знаете, почему вы здесь? Вы помните, что я говорил вам в машине.

– Помню.

– А теперь вспомните ту ночь, когда один мужчина пытался вас убить. Четыре с лишним года назад. В такую ночь, как эта. Семнадцатого июня. Помните?

Она сонно кивнула. «Понимает ли она, о чем мы говорим?» – подумал Босх.

– Помните Кукольника?

– Он умер.

– Это так, но нам все равно нужно задать несколько вопросов насчет того мужчины. Помните, вы тогда помогли нам нарисовать его портрет?

Босх развернул портрет, взятый из досье Кукольника. Тот, кто был изображен на портрете, не походил ни на Черча, ни на Мора, но Кукольник, как известно, маскировал свою внешность, а следовательно, это мог сделать и Последователь. Но даже в этом случае всегда оставалась возможность, что в памяти жертвы всплывет какая-нибудь черта, вроде глубоко посаженных глаз Мора.

Она долго смотрела на портрет.

– Его убили копы, – наконец сказала она. – Он это заслужил.

Даже из ее уст Босху было приятно услышать, как кто-то считает, что Кукольник получил по заслугам. Увы, он знал, что в данном случае она, точнее, они имеют дело вовсе не с Кукольником.

– Сейчас мы покажем вам еще снимки. У тебя есть шесть штук, Джерри?

Она взглянула на него с удивлением, и Босх понял свою ошибку. Женщина решила, что он говорит о пиве, однако на языке копов «шесть штук» означает пачку снимков, которые предъявляют жертвам и свидетелям. Обычно там находятся фотографии пяти полицейских и одного подозреваемого – в надежде на то, что свидетель укажет именно на подозреваемого. На сей раз в пачке находились фотографии шести копов. Мора был вторым.

Когда Босх разложил перед ней на столе все снимки, женщина долго смотрела на них, а затем рассмеялась.

– Что такое? – спросил Босх.

Она указала на четвертую из фотографий.

– По-моему, я как-то с ним трахалась. Но я думала, что он коп.

Эдгар покачал головой. На снимке, на который она показывала, был изображен секретный сотрудник голливудского отдела по борьбе с наркотиками Арб Данфорт. Если память ее не подвела, значит, Данфорт манкировал своей работой в Вэлли ради секса с проститутками. Босх сразу предположил, что тот, возможно, расплачивался с ними героином, украденным из хранилища вещественных доказательств или у подозреваемых.

То, о чем она только что сообщила, следовало передать в отдел внутренних расследований, но Эдгар и Босх прекрасно знали, что ничего подобного они не сделают. Это было равносильно самоубийству – ни один «уличный» коп больше не будет им доверять. Босх знал, что Данфорт женат и что проститутка является вирусоносителем СПИДа. Он решил, что отправит Данфорту анонимную записку, предложив ему сдать кровь на анализ.

– А как насчет остальных, Джорджия? – спросил Босх. – Посмотри на их глаза. Когда кто-то маскируется, глаза не меняются. Посмотри на их глаза.

Когда она наклонилась над снимками, чтобы получше их разглядеть, Босх взглянул на Эдгара, и тот отрицательно покачал головой. Это ничего не даст, хотел сказать он, и Босх кивнул в знак согласия. Примерно через минуту голова женщины слегка дернулась, словно в этот момент она едва не заснула.

– Ну хорошо, Джорджия, здесь пусто, да?

– Да.

– Его здесь нет?

– Он умер.

– Хорошо, значит, умер. Оставайся здесь. Мы выйдем на минутку в коридор – нам надо переговорить. Но скоро мы вернемся.

Выйдя в коридор, они решили, что стоит отправить ее в Сибил-бренд, за нахождение в состоянии опьянения, а потом, когда она очухается, попытаться снова допросить. Босх обратил внимание на то, что Эдгар проявил в этом вопросе небывалое рвение, добровольно вызвавшись отвезти женщину в Сибил. Босх прекрасно понимал, что сама по себе ее доставка в тюремное наркоотделение – с тем, чтобы женщина на время пришла в себя, – Эдгара совершенно не волновала. Его интересовали лишь дополнительные сверхурочные, а сострадание тут было ни при чем.

Глава двадцать шестая

Сильвия натянула поверх ставен еще и плотные шторы, поэтому даже поздним утром в спальне было еще темно. Когда Босх проснулся в постели один, он достал с тумбочки свои часы и убедился в том, что уже одиннадцать. Он видел какой-то сон, но когда он проснулся, сон отступил в темноту, и он никак не мог до него дотянуться. Лежа в постели, он почти пятнадцать минут пытался вернуть его обратно, но так ничего и не добился.

Каждые несколько минут до него доносился шум от какой-то домашней работы. Вот Сильвия подметает кухонный пол, вот она освобождает посудомоечную машину. Видимо, она старалась не шуметь, но он все равно все слышал. Сквозь открытую заднюю дверь послышался плеск воды – это поливали растения в кадках, росшие вдоль крыльца. Дождя не было вот уже семь с лишним недель.

В 11.20 зазвонил телефон, и Сильвия сняла трубку уже после первого сигнала. Босх был уверен, что это звонят ему. Весь напрягшись, он ждал, когда дверь спальни откроется и Сильвия позовет его в коридор. Когда семь часов назад они с Эдгаром уезжали из Ван-Нуйса, Босх дал ему номер телефона Сильвии.

Однако Сильвия все не приходила, и, снова расслабившись, Гарри мог теперь слышать отрывки из ее разговора по телефону. Кажется, она консультировала кого-то из своих учеников. Через некоторое время ему показалось, что она плачет.

Встав, Босх натянул на себя одежду и вышел из спальни, на ходу пытаясь пригладить волосы. Сильвия стояла возле кухонного стола, держа возле уха трубку беспроводного телефона. Чертя пальцем на крышке стола какие-то круги, она и в самом деле плакала.

– Что случилось? – шепотом спросил он.

Она подняла руку вверх, давая знак, чтобы он не мешал. Мешать он не стал и лишь молча смотрел, как она разговаривает по телефону.

– Я туда приеду, миссис Фонтено, только сообщите время и адрес… да… да, я приеду. Еще раз хочу сказать, что мне очень жаль. Беатрис была такой прекрасной девушкой и моей лучшей ученицей. Я очень ею гордилась. Черт побери…

Когда она повесила трубку, слезы рекой потекли у нее из глаз. Подойдя, Босх положил руку ей на плечо.

– Твоя ученица?

– Беатрис Фонтено.

– А что случилось?

– Она умерла.

Он привлек ее к себе и обнял. Сильвия продолжала плакать.

– Этот город… – начала она, но не закончила фразу. – Это та девочка, которая написала сочинение по книге «День саранчи»; я тебе его читала…

Босх вспомнил. Сильвия тогда еще сказала, что беспокоится за эту девочку. Ему хотелось что-нибудь сказать, но он понимал, что говорить тут не о чем. Этот город… этим все сказано.

Весь день они провели дома, занимаясь случайной работой – в основном уборкой. Выбросив из камина прогоревшие поленья, Босх перешел на задний двор, где Сильвия работала в саду, выпалывая сорняки и выбирая цветы для букета, который она собиралась отвезти миссис Фонтено.

Они работали бок о бок, но Сильвия почти ничего не говорила, лишь время от времени выдавливая из себя несколько слов. В нее стреляли из проезжавшей машины, сказала она. Это произошло прошлой ночью, и девочку отвезли в больницу имени Мартина Лютера Кинга, где врачи констатировали смерть мозга. Утром аппарат отключили, а органы забрали для пересадки.

В середине дня она отправилась на кухню и приготовила один сандвич с салатом и яйцом и еще один с тунцом. Она разрезала оба сандвича пополам, так что каждый попробовал и того, и другого. Гарри приготовил ледяной чай с кусочками апельсина. После тех огромных бифштексов, что они съели вчера вечером, ей больше никогда не захочется говядины, сказала Сильвия. За весь день это была единственная попытка пошутить, но никто даже не улыбнулся. Сложив тарелки в раковину, Сильвия не стала их мыть. Обернувшись, она облокотилась на шкафчик и уставилась в пол.

– Миссис Фонтено сказала, что похороны состоятся на следующей неделе, скорее всего в среду. Наверно, я отменю занятия. Организую автобус.

– Прекрасная мысль. Ее семья наверняка это оценит.

– Два ее старших брата – наркоторговцы. Она говорила мне, что они продают крэк.[37]

Босх ничего не сказал. Он знал, что, вероятно, девочка из-за этого и погибла. С тех пор как уличная наркоторговля в этом районе перестала быть централизованной, здесь постоянно воевали за раздел сфер влияния. Отсюда и частая стрельба из машин, и множество ни в чем не повинных жертв.

– Пожалуй, я попрошу у ее матери разрешения прочитать то сочинение. Во время службы или после. Пусть узнают, как велика потеря.

– Вероятно, все это уже знают.

– Да.

– Ты не хочешь подремать? Может, попытаешься заснуть?

– Да, наверно, попробую. А ты что будешь делать?

– Мне есть чем заняться. Нужно сделать несколько звонков. Вечером мне придется уйти. Надеюсь, ненадолго. Вернусь, как только смогу.

– Со мной все будет хорошо, Гарри.

– Ну вот и отлично.

В четыре часа Босх заглянул к Сильвии – она крепко спала. Подушка ее была мокрой от слез.

После этого он прошел по коридору в другую спальню, которая использовалась как кабинет, где стоял письменный стол с телефоном. Чтобы не беспокоить Сильвию, он аккуратно закрыл за собой дверь.

Первым делом Босх позвонил детективам отделения на Семьдесят седьмой улице. Он попросил соединить его со столом по убийствам, где трубку взял детектив по фамилии Хенкс. Имени своего он не сообщил, а лично его Босх не знал. Назвавшись, Босх спросил о деле Фонтено.

– Так чего вы хотите, Босх? Вы сказали – Голливуд?

– Ну да, Голливуд, но тут личное дело. Сегодня утром миссис Фонтено звонила учительнице этой девочки, а учительница – моя подруга. Она расстроена, и я просто хотел бы выяснить, что случилось.

– Послушайте, у меня нет времени на утешения. Я должен расследовать это дело.

– Иными словами, у вас ничего нет.

– Вы никогда не работали на Семьдесят седьмой?

– Нет. Наверно, теперь вы хотите рассказать мне, как здесь трудно?

– Да пошел ты, Босх! Я вот что тебе скажу: к югу от Пико таких вещей, как свидетели, просто не существует. Единственный способ раскрыть дело – это, если повезет, найти где-нибудь отпечатки пальцев, или, если повезет еще больше, – дождаться, когда чувак придет и скажет: «Простите, это сделал я». Угадай, как часто это происходит!

Босх ничего не ответил.

– Послушай, эта твоя учительница не единственная, кто здесь расстроился. Тут дело скверное. Они все скверные, но некоторые вообще сквернейшие из скверных. Так вот это одно из них. Шестнадцатилетняя девочка сидит дома и читает книгу, присматривая за своим младшим братом.

– Стреляли из проезжавшей машины?

– Ты угадал. В стене двенадцать дырок. Это был автомат Калашникова. Двенадцать дырок в стене и одна аккурат у нее в затылке.

– Она не успела ничего понять, да?

– Да, не успела. Должно быть, в нее угодила первая же пуля, потому что она не пригибалась.

– Выстрелы предназначались одному из ее старших братьев, верно?

На несколько секунд Хенкс замолчал. Было слышно, как в комнате для инструктажа хрипит рация.

– Откуда ты это знаешь? От учительницы?

– Девочка говорила ей, что братья торгуют крэком.

– Да ну? А в больнице они вели себя прямо как пай-мальчики. Я это проверю, Босх. Могу я что-нибудь еще для тебя сделать?

– Можешь. Какую книгу она читала?

– Какую книгу?

– Ну да.

– Она называется «Долгий сон». Именно это она и получила, дружище.

– Ты можешь оказать мне одну услугу, Хенкс…

– И какую?

– Если будешь говорить об этом с репортерами, не говори им о книге.

– Что ты имеешь в виду?

– Просто не говори, и все.

Босх повесил трубку, стыдясь того, что, когда Сильвия впервые заговорила об этой девочке, он с подозрением отнесся к ее прекрасному сочинению.

Подумав об этом несколько минут, он набрал номер приемной Ирвинга. Трубку сняли практически мгновенно.

– Здравствуйте, это приемная заместителя начальника управления полиции Лос-Анджелеса Ирвинга, говорит лейтенант Ганс Ролленбергер, чем я могу вам помочь?

Как догадался Босх, Ганс Вверх, очевидно, дожидался звонка самого Ирвинга и поэтому решил отбарабанить официальное телефонное приветствие, которое значилось в справочниках, но в управлении обычно игнорировалось.

Ничего не сказав, Босх повесил трубку и еще раз набрал тот же номер, давая лейтенанту возможность вновь повторить свое заклинание.

– Это Босх. Я просто позвонил, чтобы узнать, как дела.

– Босх, это не вы звонили несколько секунд назад?

– Нет, а что?

– Да так, ничего. Я здесь вместе с Никсоном и Джонсоном. Они только что приехали, а Шихан и Опельт сейчас ведут Мора.

Босх обратил внимание на то, что Ролленбергер так и не посмел в глаза назвать их президентами.

– Сегодня что-нибудь произошло?

– Нет. Объект утром был дома, вскоре после этого отправился в Вэлли, где навестил еще несколько складов. Ничего подозрительного.

– А где он сейчас?

– Дома.

– А Эдгар?

– Эдгар был здесь, а потом поехал в Сибил допросить ту, что осталась в живых. Прошлой ночью он ее нашел, но она была слишком одурманена, чтобы говорить. Сейчас он делает вторую попытку.

– А если она опознает Мора, нам как, надо будет его брать? – понизив голос, спросил Ганс.

– Не думаю, что это удачная мысль. Этого пока недостаточно. А мы себя выдадим.

– Я тоже так думаю, – уже громче сказал Ролленбергер – с тем, чтобы президенты знали, кто здесь командует. – Мы от него не отстанем и будем рядом, когда он нанесет свой удар.

– Будем надеяться. А как это дело решается у вас с группами наблюдения? Они докладывают вам постоянно?

– Все четко. У них включены роверы, а я здесь слушаю. Мне известен каждый шаг объекта. Сегодня я задержусь допоздна. Такое у меня ощущение.

– Почему же?

– Я думаю, сегодня ночью все решится, Босх.

Босх разбудил Сильвию в пять часов, но затем сел на кровать и полчаса растирал ей спину и плечи. После этого она встала и пошла в душ. Когда она вернулась в гостиную, глаза ее все еще были сонными. На Сильвии сейчас было серое платье с короткими рукавами. Светлые волосы сзади были завязаны в пучок.

– Когда ты должен ехать?

– Чуточку попозже.

Она не спросила, куда он едет и зачем, а сам он ничего не сказал.

– Хочешь, я приготовлю суп или еще что-нибудь в этом роде?

– Нет, не надо. Не думаю, что сегодня вечером мне придется голодать.

В этот момент зазвонил телефон, и Гарри взял трубку на кухне. Звонила репортерша из «Таймс», которая узнала этот номер от миссис Фонтено. Журналистка хотела поговорить с Сильвией о Беатрис.

– О чем? – спросил Босх.

– Ну, миссис Фонтено сказала, что миссис Мур хорошо отзывалась о ее дочери. Мы готовим большую статью об этом, потому что Беатрис была таким замечательным ребенком. Вот я и подумала, что миссис Мур, наверно, захочет что-нибудь рассказать.

Велев ей подождать, Босх отправился за Сильвией. Сильвия сразу ответила, что хочет поговорить о девочке.

Разговор длился пятнадцать минут. Пока она разговаривала, Босх сходил к своей машине, включил ровер и нашел частоту Симплекс-пять. И ничего не услышал.

– Первый! – сказал он, нажав на кнопку «передача». Прошло несколько секунд, и Босх уже собирался попробовать еще раз, когда услышал наконец голос Шихана.

– Кто это?

– Босх.

– Чего нужно?

– Как там наш объект?

– Это Бригадир. Будьте добры использовать в эфире кодовые обозначения! – послышался вдруг в трубке голос Ролленбергера.

Босх ухмыльнулся. Вот же козел!

– Бригадир, какое у меня кодовое обозначение?

– Вы Шестой, это Бригадир, прием.

– Ввассспоннл, начальник!

– Повторите!

– Повторите!

– Пятый, о чем было ваше последнее сообщение?

Голос Ролленбергера был сильно искажен. Босх улыбнулся. Раздававшиеся в эфире щелкающие звуки, очевидно, означали, что это Шихан нажимает на кнопку «передача», тем самым демонстрируя свое одобрение.

– Я спрашивал, кто еще состоит в моей группе.

– Шестой, в настоящий момент вы работаете один.

– Тогда, может, мне взять другой код, Бригадир? Например, Соло?

– Бо… то есть Шестой, будьте добры не выходить в эфир без необходимости.

– Ввассппонннл!

Отложив рацию, Босх засмеялся. В глазах его стояли слезы, и он вдруг понял, что чересчур много смеется над тем, что в общем-то не слишком смешно. Очевидно, таким образом выходило сегодняшнее напряжение. Снова взяв в руки рацию, он опять вызвал Шихана.

– Первый, объект сейчас в движении?

– Ответ положительный, Соло – то есть Шестой.

– А где он?

– Он код семь в «Зарослях камыша», что в Голливуде.

Мора ужинал в ресторане быстрого питания. Босх понимал, что ему не хватит времени на то, что он задумал, особенно с учетом получаса езды от Голливуда.

– Группа один, как он выглядит? Он сегодня гуляет?

– Выглядит хорошо. Похоже, он собирается кого-нибудь подцепить.

– Ладно, я тебя еще вызову.

– Ввасппонннл!

Когда он вошел в дом, ему показалось, что Сильвия снова плакала, но настроение у нее, кажется, поднялось. «Возможно, первая боль уже прошла», – подумал Босх. Сидя на кухне, Сильвия пила горячий чай.

– Хочешь чаю, Гарри?

– Нет, не надо. Я уже собираюсь уезжать.

– Ладно.

– Что ты ей сказала, этой репортерше?

– Я рассказала ей обо всем, о чем в состоянии говорить. Надеюсь, она напишет хорошую статью.

– Обычно так и бывает.

Кажется, Хенкс так и не рассказал журналистке о той книге, что читала девочка. Если бы он о ней рассказал, репортерша наверняка спросила бы об этом Сильвию. Теперь он понимал, что Сильвия немного успокоилась именно потому, что смогла поговорить о своей ученице. Босх всегда поражался желанию женщин говорить об умерших, будь то близкие люди или просто знакомые. Ему не раз приходилось извещать людей о смерти близких родственников. Женщины всегда были в шоке и все равно хотели поговорить. Он вдруг понял, что впервые встретился с Сильвией именно по такому случаю.

Здесь, в этой самой кухне, он сообщил ей о смерти мужа, и она говорила и говорила. Почти с самого начала Босх был ею очарован.

– Надеюсь, когда я уеду, с тобой все будет в порядке?

– Все хорошо, Гарри. Я уже чувствую себя лучше.

– Я постараюсь вернуться как можно скорее, но не могу точно сказать, когда это будет. Сделай что-нибудь поесть.

– Ладно.

В дверях они обнялись и поцеловались, и Босху страшно захотелось никуда не уходить и остаться здесь, с ней. В конце концов, они разомкнули объятия.

– Ты очень хорошая женщина, Сильвия. Лучше, чем я заслуживаю.

Она закрыла ему рот ладонью:

– Не говори так, Гарри.

Глава двадцать седьмая

Дом, в котором жил Мора, находился недалеко от бульвара Сансет, на Сьерра-Линда. Немного не доехав до него, Босх остановил машину и принялся рассматривать темнеющую массу здания. Улица была застроена в основном бунгало типа «крафтсмэн» с верандами и слуховыми окнами на покатых крышах. «Пожалуй, прошло уже с десяток лет, как эта улица перестала быть красивой», – подумал Босх. Многие здания на ней явно нуждались в ремонте. Ближайшее к дому Мора строение вообще было покинуто и забито досками, у других вместо нормальных заборов красовались самодельные изгороди, сделанные из цепей. Почти на всех окнах были установлены решетки – даже на слуховых окошках под самой крышей. В одном из дворов виднелся чей-то автомобиль, стоящий на шлакобетонных блоках. В общем, район относился к числу тех, где каждые выходные выставляется на продажу хотя бы один дом.

Ровер лежал на соседнем сиденье. Последнее сообщение гласило, что Мора находится в баре под названием «Пуля», что около самого бульвара. Босх в нем раньше бывал, и сейчас мысленно представил себе, как Мора сидит там возле стойки. Это было мрачное заведение с парой неоновых вывесок, рекламирующих пиво, двумя бильярдными столами и подвешенным к потолку телевизором. Сюда приходили надолго, и Босх решил, что Мора застрянет там на весь вечер.

Когда небо побагровело, он тщательно осмотрел окна дома, где жил Мора, но они оставались темными. Босх знал, что Мора разведен, но понятия не имел, живет ли он один. Сейчас в этом почти не осталось сомнений.

– Первый! – позвал Босх.

– Первый на связи.

– Это Шестой. Как там наш мальчик?

– Все еще бухает. Чем ты сейчас занимаешься?

– Пока болтаюсь возле дома. Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится или он двинется с места.

– Ладно.

Он не знал, поняли ли Шихан и Опельт, что он имеет в виду; во всяком случае, он надеялся, что Ролленбергер этого не понял. Нагнувшись к бардачку, он достал оттуда набор отмычек, вытащил из голубого пластикового мешочка его содержимое и сунул в левый карман. Затем установил громкость ровера на минимальный уровень и положил его в другой карман штормовки. Поскольку на ее спине яркими оранжевыми буквами было выведено «ЛАПД», Босх носил ее вывернутой наизнанку.

Выйдя из машины, он запер ее и уже собрался переходить улицу, когда рация вдруг заговорила. Снова достав ключи, он отпер машину, сел внутрь и увеличил громкость.

– Что там такое, Первый? Я все пропустил.

– Объект начал движение. В западном направлении, по Голливудскому бульвару.

– Он движется пешком?

– Ответ отрицательный.

Черт, подумал Босх. Он просидел в машине еще сорок пять минут, пока Шихан сообщал о вроде бы бесцельных передвижениях Мора по бульвару Голливуд. Босх не понимал их смысла. Такое поведение не укладывалось в схему действий второго убийцы. Насколько полиции было известно, Последователь работал исключительно в гостиницах. Именно туда он завлекал свои жертвы. Нынешнее поведение Мора не вписывалось ни в какие рамки.

Десять минут рация молчала, затем Шихан вновь вышел в эфир.

– Он движется к Стрипу.

Стрип создавал новую проблему. Он находился в Лос-Анджелесе, но непосредственно к югу от него лежал Западный Голливуд, подпадавший под юрисдикцию управления шерифа.[38] Если Мора сместится дальше к югу, могут возникнуть сложности с юрисдикцией. А такие типы, как Ганс Вверх, всегда страшно боятся подобных проблем.

– Сейчас он едет к бульвару Санта-Моника.

Это уже был Западный Голливуд. «Сейчас проявится Ролленбергер», – предположил Босх. И не ошибся.

– Первый, это Бригадир. Что там делает объект?

– Если бы я не знал, чем этот парень интересуется, я бы сказал, что он гуляет по Бойзтауну.

– Хорошо, Первый, не спускайте с него глаз, но избегайте любых контактов. Тут мы вышли на чужое поле. Я должен проинформировать дежурную часть управления шерифа.

– Мы не планируем никаких контактов.

Прошло еще пять минут. Какой-то мужчина прогуливал по Сьерра-Линда свою сторожевую собаку. Вот он остановился – подождать, пока животное облегчится на выгоревшей лужайке перед пустым домом.

– У нас все прекрасно, – сказал голос Шихана. – Мы снова в своей стране.

Это означало возвращение в пределы Лос-Анджелеса.

– Первый, как твоя двадцатка? – спросил Босх.

– Все еще движется на восток по Санта-Монике. Мимо Ла-Бреа… нет, он свернул на Ла-Бреа и направился к северу. Возможно, едет домой.

Босх сполз пониже – на тот случай, если Мора будет проезжать по улице. Шихан доложил, что детектив теперь направляется к востоку, по Сансет.

– Только что миновал Сьерра-Линда.

Мора проехал мимо. Босх выпрямился на сиденье. Минут пять рация молчала.

– Он направляется к «Куполу», – наконец сказал Шихан.

– К «Куполу»? – переспросил Босх.

– Это кинотеатр на Сансет сразу за Уилкокс. Вот он припарковал машину, покупает билет и проходит внутрь. Должно быть, разъезжал по округе, дожидаясь начала сеанса.

Босх попытался мысленно представить себе это место. Огромный геодезический купол[39] был одной из достопримечательностей Голливуда.

– Первый, это Бригадир. Сейчас вы разделитесь. Один из вас пойдет за объектом, второй остается в машине, прием.

– Вас понял. Я Первый, прием.

«Купол» находился в десяти минутах езды от Сьерра-Линда. По расчетам Босха, в его распоряжении было максимум полтора часа – если только Мора не уедет раньше.

Он снова быстро вылез из машины, пересек улицу и прошел квартал, остававшийся до дома Мора. Входная дверь полностью утопала во тьме. Постучав, Босх повернулся, чтобы посмотреть на дом, стоявший на другой стороне улицы. На первом этаже горел свет, на занавесках одного из верхних окон мерцал голубоватый отсвет – там смотрели телевизор.

На стук так никто и не отозвался. Сделав шаг назад, Босх окинул взглядом выходящие на улицу окна и не заметил там никаких признаков охранных систем, никаких сигнальных наклеек. Заглянув в окно, туда, где, по его мнению, находилась гостиная, он тщательно осмотрел верхние углы – не горит ли там тусклый огонек детектора движения? Как он и ожидал, нигде ничего не было. Каждый коп знает, что лучшая защита от воров – это хороший замок или злая собака. Или и то и другое вместе.

Вернувшись к двери, он расстегнул карман и достал оттуда маленький фонарик. Конец его был обмотан черной изолентой, так что наружу пробивался лишь самый тонкий луч. Опустившись на колени, Босх принялся изучать замки. На свою входную дверь Мора поставил открываемый ключом дверной засов и обычную дверную ручку с встроенным замком. Взяв фонарик в зубы, Босх направил его луч на дверной засов и, вооружившись двумя отмычками, крючком и разводным ключом, приступил к работе. Это был хороший замок – правда, не настоящий «медеко», а более дешевая подделка. Чтобы с ним справиться, Босху понадобилось десять минут. К тому времени его волосы стали совершенно мокрыми, пот заливал глаза.

Вытащив из брюк рубашку, он вытер ею лицо, а также отмычки, которые стали скользкими от пота, и быстро окинул взглядом стоявший напротив дом. Там как будто ничего не изменилось, никакой угрозы пока не чувствовалось. На втором этаже все еще смотрели телевизор. Повернувшись обратно к двери, Босх направил свет на ручку, но в этот момент он услышал шум подъезжающего автомобиля. Погасив свет, он поспешно спрятался за перилами крыльца и оставался там до тех пор, пока машина не проехала мимо.

Опять повернувшись к двери, он взялся за ручку и принялся работать крючком, когда вдруг обнаружил, что ручка не оказывает сопротивления. Тогда он повернул ее, и дверь легко открылась. В этом есть смысл, решил Босх. Главным сдерживающим фактором здесь служит дверной засов. Если взломщик с ним справится, то ручку он и подавно одолеет. К чему тогда запирать этот второй замок?

Он неподвижно стоял возле входа, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте. Когда он был во Вьетнаме, то мог спуститься в туннель, и глаза привыкали к темноте уже за пятнадцать секунд. Сейчас это занимало значительно больше времени. Не хватает практики, решил он. Или просто старость подошла.

Возле входа Босх провел почти минуту.

– Рей! – позвал он, когда перед глазами наконец возникли неясные очертания стен и предметов. – Ты здесь? Ты оставил дверь незапертой. Эй!

Ответа не последовало. Он знал, что у Мора нет собаки, так как тот живет один и допоздна задерживается на работе.

Пройдя еще несколько шагов, Босх остановился и окинул взглядом темные контуры стоявшей в гостиной мебели. Он и раньше тайно проникал в чужие дома, даже в дома копов, но испытываемое ощущение каждый раз казалось ему новым – это было радостное возбуждение, смешанное с паникой. Казалось, будто центр тяжести сместился куда-то вниз. Он ощущал в себе странную энергию, природу которой ни за что не смог бы описать.

На какой-то миг паника вдруг резко усилилась, нарушая хрупкое равновесие его мыслей и чувств. В голове промелькнул газетный заголовок: «ПОЛИЦЕЙСКОГО СУДЯТ ЗА НЕЗАКОННОЕ ВТОРЖЕНИЕ», – но Босх быстро избавился от этой мысли. Думать о неудаче – все равно что призывать ее к себе. Обнаружив лестницу, он немедленно двинулся к ней. По его предположениям, Мора должен был прятать свои трофеи или у себя в спальне, или возле телевизора, а может, и там, и здесь.

На втором этаже находились две спальни с ванной комнатой посередине. Спальня справа была переоборудована в гимнастический зал. Здесь была масса какого-то хромированного оборудования, велотренажер, гребной тренажер и некое непонятное сооружение, о назначении которого Босх так и не смог догадаться. Рядом стояла штанга и набор дисков для нее. На стене висело огромное, от пола до потолка, зеркало. Примерно на уровне лица по нему в разные стороны змеились трещины. Глядя на свое искаженное изображение, Босх думал о том, как Мора разглядывает здесь свое собственное лицо.

Он посмотрел на часы. Прошло уже тридцать минут с того момента, как Мора вошел в кинотеатр.

– Ну, как он там? – достав рацию, спросил он.

– Он все еще внутри. А у тебя как дела?

– Да так, дурака валяю. Если понадоблюсь – вызывай.

– По телевизору есть что-нибудь интересное?

– Пока нет.

В этот момент в эфире послышался голос Ролленбергера:

– Первый и Шестой, прекратите болтовню и ведите переговоры только по делу. Это Бригадир, прием.

Ни Босх, ни Шихан ничего ему не ответили.

Выйдя в коридор, Босх прошел во вторую спальню. Это была спальня Мора. Кровать осталась незастеленной, постельное белье валялось на кресле, стоявшем у окна. Чтобы лучше видеть, Босх отлепил с фонарика часть изоленты.

На стене над кроватью висело изображение Иисуса с опущенным вниз взглядом. Подойдя к тумбочке, Босх направил свет на стоявшую рядом с будильником фотографию в рамке. На ней были изображены Мора и молодая женщина-блондинка. Наверно, его бывшая жена, предположил он. Волосы ее были обесцвечены, и Босх понял, что она очень похожа на жертв Последователя. «Может, Мора снова и снова убивал свою бывшую жену?» – предположил он. Впрочем, это уже решать Локке и прочим специалистам-психиатрам. За фотографией лежало что-то вроде открытки. Взяв ее, Босх направил на нее луч света. Это было изображение Пражского инфанта; над головой маленького короля сиял золотой нимб.

В самой тумбочке валялся всякий хлам – игральные карты, флакончики из-под аспирина, очки, презервативы (отнюдь не того сорта, какой предпочитал Кукольник) и еще маленькая телефонная книжка. Присев на кровать, Босх наскоро ее пролистал. Здесь было несколько женских имен, но, разумеется, имена тех женщин, которые стали жертвами Кукольника или Последователя, среди них отсутствовали.

Задвинув ящик, он направил свет на находившуюся под ним открытую полку. Здесь он сразу обнаружил толстую пачку порнографических журналов. По оценке Босха, их было больше пятидесяти; на обложках красовались сцены совокупления во всех возможных сочетаниях – мужчина с женщиной, мужчина с мужчиной, женщина с женщиной, женщина с двумя мужчинами и так далее. Просмотрев несколько журналов, Босх обнаружил в верхнем правом углу каждого из них пометку маркером – такие пометки Мора ставил на журналах, которые просматривал у себя в кабинете. Выходит, Мора брал работу на дом. Или он приносил сюда эти журналы совсем для других целей?

Глядя на них, Босх вдруг почувствовал некоторое напряжение в паху и сразу ощутил странное чувство вины. «Что это со мной? – думал он. – Может, у меня ко всему этому не просто рабочий интерес? Может, я вуайерист?» Он положил журналы на место. Их здесь было слишком много, чтобы пытаться найти в них фотографии жертв Последователя. А если даже он их найдет, что это доказывает?

С другой стороны кровати возле стены стоял высокий дубовый шкаф. Раскрыв его дверцы, Босх обнаружил внутри телевизор и видеомагнитофон. На телевизоре лежали три видеокассеты, каждая на 120 минут. Выдвинув еще два ящика, он нашел в верхнем еще одну кассету. В нижнем ящике находилась коллекция купленных в магазине порнозаписей.

Несколько штук из них Босх вытащил наружу, но опять же их было слишком много, а времени – слишком мало, поэтому он переключил свое внимание на четыре кассеты, использованные для домашних записей.

Включив видеомагнитофон и телевизор, он проверил, не вставлена ли туда еще одна кассета. Таковой не обнаружилось, и тогда Босх вставил в видеомагнитофон одну из кассет, лежавших на телевизоре. На экране были одни помехи. Он включил быструю перемотку – помехи продолжались до самого конца. Для того чтобы просмотреть те три видеокассеты, которые лежали на телевизоре, понадобилось пятнадцать минут. Все они оказались пустыми.

Любопытно, подумал Босх. По-видимому, кассеты уже однажды использовались для записи – судя по отсутствию картонных подкассетников и пластмассовых упаковок, в которых их продают в магазине. Хотя у него не было своего видеомагнитофона, он знал, что обычно старые домашние видеозаписи не стирают, а просто записывают поверх них новые. Зачем же Мора понадобилось тратить время на то, чтобы стирать записанное на этих кассетах? Босху хотелось забрать одну из них на экспертизу, но, поразмыслив, он решил, что это было бы слишком рискованно – Мора наверняка заметит пропажу.

Последняя из кассет с домашними записями – та, что лежала в верхнем ящике прикроватной тумбочки, – все же оказалась не пустой. На ней был заснят интерьер какого-то дома; на полу возилась с игрушечной лошадкой маленькая девочка; за окном виднелся заснеженный двор. Потом в кадре появился какой-то мужчина. Сначала Босх решил, что это Мора, но мужчина сказал: «Габриэла, покажи дяде Рею, как ты любишь лошадку».

Обняв игрушечную лошадь, девочка пролепетала:

– Асибо, дядя Ей!

Босх перемотал пленку обратно, вернул кассету в верхний ящик, потом выдвинул оба ящика и заглянул под них. Пусто. Он встал на кровать так, чтобы видеть, что лежит сверху на комоде, но и там ничего не оказалось. Выключив оборудование, он привел шкаф в прежнее состояние и посмотрел на часы. Прошло уже около часа.

В стенном шкафу по обеим сторонам была аккуратно развешана одежда. На полу стояли восемь пар обуви – носками к задней стене. Не найдя больше ничего интересного, Босх вернулся в спальню. Наскоро заглянув под кровать, он просмотрел ящики зеркального шкафа, но и там не оказалось ничего стоящего. Спустившись вниз, он заглянул в гостиную, но там не было телевизора. Телевизора также не было ни на кухне, ни в столовой.

Тогда Босх прошел в заднюю часть дома. В коридор выходили сразу три двери; эта часть походила на переоборудованный гараж или более позднюю пристройку. В потолке виднелись отдушины для системы кондиционирования воздуха, а белый сосновый пол выглядел гораздо новее потемневших и поцарапанных дубовых досок, которыми была выложена оставшаяся часть первого этажа.

Первая дверь вела в комнату для стирки. Быстро осмотрев ящики над мойкой и сушилкой, Босх не нашел там ничего для себя интересного. Следующая дверь вела в ванную, явно оборудованную гораздо позже той, что он уже видел наверху.

Последняя дверь вела в спальню, посреди которой стояла кровать с пологом на четырех столбиках, покрытая розовым покрывалом. Все это почему-то напоминало женский будуар, и Босх понял почему: здесь пахло духами. Тем не менее комната не производила впечатления жилой: похоже, здесь уже давно не ночевали. Возможно, решил Босх, это комната взрослой дочери Мора, которая уехала учиться в колледж, или же ею пользовалась его бывшая жена – до того, как окончательно отсюда уехать.

В углу на тележке стояли телевизор и видеомагнитофон. Подойдя к ним, Босх открыл находившийся под магнитофоном ящик для хранения кассет, но там ничего не было, за исключением круглого металлического предмета размером с хоккейную шайбу. Босх внимательно его осмотрел, но так и не понял, что это такое: может быть, часть комплекта для силовых упражнений? Положив предмет обратно, он закрыл ящик.

После этого он стал по очереди открывать ящики комода. В верхнем лежало женское белье. Во втором находились коробка с разноцветными тенями для глаз и несколько кисточек. Здесь также лежала круглая пластмассовая коробка с пудрой. Коробки с косметикой явно предназначались для домашнего использования: они были слишком велики, чтобы носить их в сумочке, а следовательно, не могли принадлежать кому-либо из жертв Последователя. Это были вещи той, что жила в этой комнате.

В трех нижних ящиках не оказалось вообще ничего. Посмотревшись в висевшее над комодом зеркало, Босх заметил, что снова вспотел. Он понимал, что работает слишком медленно. Взглянул на часы – прошло уже ровно шестьдесят минут.

Открыв дверь платяного шкафа, Босх вдруг резко подался назад, охваченный резким приступом страха. Отступив в сторону, он вытащил пистолет.

– Рей! Это ты?

Ему никто не ответил. Осторожно осмотревшись, он понял, что рядом с ним находится выключатель. Включив свет в чулане, он пригнулся и резко влетел туда, целясь в человека, которого увидел, когда открыл дверь.

Оказавшись за дверью, он сразу протянул руку назад и погасил свет. Вверху на полке лежал пенопластовый мяч, на который был напялен длинный черный парик. Немного успокоившись, Босх прошел чулан до конца и, не дотрагиваясь до парика, тщательно его осмотрел. «Что бы это значило?» – думал он. Повернулся направо – и обнаружил там прозрачное женское белье и висевшие на плечиках тонкие шелковые платья.

Под ними на полу стояли, носками к стене, красные туфли на высоких каблуках.

С другой стороны чулана, за висевшей там одеждой, стоял штатив от видеокамеры. Сердце Босха учащенно забилось. Он поднял глаза и принялся разглядывать стоявшие наверху коробки. На одной из них виднелась какая-то японская надпись, и Босх осторожно снял ее с полки. Коробка оказалась на удивление тяжелой. Внутри обнаружились видеокамера и кассетный магнитофон.

Камера оказалась довольно большой, и, осмотрев ее, Босх понял, что она отличается от тех, что используются в управлении. Она больше походила на камеры телевизионщиков. Аппарат имел стробоскоп и съемную батарею промышленного типа, а к магнитофону его присоединял двухметровый коаксиальный кабель. Магнитофон же располагал экраном воспроизведения и устройствами для видеомонтажа.

То, что Мора обладает столь дорогим оборудованием, было довольно странно, но не более того. Вероятно, детектив конфисковал его у какого-нибудь порнопродюсера и так и не сдал в хранилище вещдоков. Босх нажал на кнопку выброса кассеты, но никакой реакции не последовало – магнитофон был пуст. Снова упаковав оборудование в коробку, он вернул ее на полку, удивляясь тому, что у человека с такой камерой нет записанных кассет. Еще раз окинул взглядом чулан и пришел к выводу, что найденные им кассеты были очищены совсем недавно. Если это так, Мора заметил за собой наблюдение.

Он посмотрел на часы. Семьдесят минут. Он уже на грани. Закрыв дверь в чулан и повернувшись, чтобы идти, он уловил свое отражение в зеркале комода и в следующий миг заметил подвешенное над дверью спальни осветительное устройство. В нем было пять ламп, и, даже не включая софитов, можно было сказать, что все они направлены на кровать.

Начиная догадываться, он и сам уставился на кровать, потом снова взглянул на часы, хотя и так знал, что уже пора идти, и вновь направился к двери.

Не дойдя до нее, он взглянул на телевизор с видеомагнитофоном и понял, что кое-что забыл. Быстро опустившись на колени, Босх включил видеомагнитофон и нажал на кнопку выброса кассеты. Видеокассета выскочила из магнитофона, но он вставил ее обратно и нажал на кнопку обратной перемотки. Включив телевизор, он вытащил из кармана ровер.

– Как там у нас дела, Первый?

– Кино уже кончается. Я за ним слежу.

Тут что-то не так, подумал Босх. Обычно кинофильмы не бывают такими короткими. В «Куполе» только один зал, и одновременно там показывают только один фильм. Значит, Мора вошел в кинотеатр, когда фильм уже начался. Если он действительно туда вошел. Босх ощутил, как адреналин снова забушевал у него в крови.

– Ты уверен, что кино кончается, Первый? Он пробыл там не больше часа.

– Мы сейчас туда входим!

В голосе Шихана звучала паника. И тут Босх обо всем догадался. «Мы сейчас туда входим» – значит, Опельт не пошел в кинотеатр вслед за Мора. Когда Ролленбергер приказал им разделиться, они подтвердили получение приказа, но выполнять его не стали. Они не могли этого сделать, потому что днем раньше Мора видел Шихана и Опельта возле центрального отделения, у киоска с буррито. Как только кто-то из них стал бы отыскивать Мора в темном зале, тот вполне мог бы его заметить. Если бы это случилось, Мора сразу бы все понял. А Шихан подтвердил получение приказа от Ролленбергера лишь потому, что иначе ему пришлось бы рассказать лейтенанту, как они прокололись накануне.

Раздался щелчок – пленка перемоталась. Босх сидел неподвижно, палец его завис над магнитофоном. Он понимал, что раскрыт. Мора – тоже полицейский, он заметил слежку за собой. Поездка в кинотеатр была всего лишь уловкой.

Он нажал на кнопку «воспроизведение».

Эта запись не была стерта. Качество изображения на ней оказалось выше, чем в том видео, которое Босх смотрел в «Марке Икс» четыре дня назад. Пленка обладала всеми достоинствами полнометражной порноленты. В кадре была кровать с пологом на четырех столбиках, на которой двое мужчин занимались сексом с одной женщиной. Немного посмотрев, Босх нажал кнопку ускоренной перемотки, причем изображение все еще оставалось на экране. Исполнители начали быстро дергаться, что создавало почти комическое впечатление. Босх смотрел, как они меняют одну позицию за другой. Все мыслимые позы в ускоренном варианте. В конце концов он переключился на нормальную скорость и принялся рассматривать исполнителей.

Женщина совсем не соответствовала матрице Последователя. На ней был черный парик, а кроме того, она была худа как спичка и очень молода. Босх сильно сомневался в том, что ей больше шестнадцати. Один из ее партнеров тоже был очень юн – возможно, такого же возраста или еще моложе. Босх не был в этом уверен. А вот в чем он был уверен полностью, – так это в том, что третьим действующим лицом был сам Мора. Хотя он все время отворачивал лицо от камеры, в том, что это именно он, сомневаться не приходилось. Кроме того, у третьего участника съемок на груди болтался золотой медальон с изображением Святого Духа. Босх выключил магнитофон.

– Как же я забыл об этой кассете!

Все еще стоя на коленях перед телевизором, Босх обернулся. Перед ним стоял Рей Мора, направив свой пистолет прямо ему в лицо.

– Привет, Рей!

– Спасибо за то, что напомнил.

– Об этом не беспокойся. Послушай, Рей, может, ты…

– Не смотри на меня.

– Что?

– Не смотри на меня! Повернись и смотри на экран.

Босх послушно уставился на пустой экран.

– Ты ведь левша, верно? Достань правой рукой свой пистолет и по полу толкни его ко мне.

Босх аккуратно выполнил его приказ. Судя по звуку, Мора поднял пистолет с пола.

– Вы, козлы, небось думаете, что я Последователь.

– Послушай, я ведь не собираюсь тебя обманывать, Рей. Мы просто тебя проверяли, вот и все… Теперь я знаю, что мы ошибались. Ты…

– Этих ребят с их кошерным буррито кто-то должен научить, как следить за подозреваемым. Они ни черта не умеют… Некоторое время они водили меня за нос, но когда я их увидел, то понял, что здесь что-то не то.

– Значит, мы ошибались в тебе, Рей?

– И ты еще спрашиваешь, Босх? После того, что сейчас увидел? Мой ответ – да, вы попали пальцем в небо. Кто же додумался меня проверять? Эйман? Лейби?

Эйман и Лейби были начальниками отдела по борьбе с безнравственностью.

– Нет. Инициатива исходила от меня. Это был мой сигнал.

Наступило долгое молчание.

– Тогда, наверно, мне придется прямо сейчас разнести тебе башку. Я ведь имею на это полное право, разве не так?

– Послушай, Рей…

– Стоять!

Босх вновь отвернулся к экрану телевизора.

– Если ты это сделаешь, Рей, твоя жизнь навсегда изменится. Ты и сам это понимаешь.

– Моя жизнь изменилась сразу, как только ты проник сюда, Босх. Почему бы мне не довести это до логического завершения? Вот прихлопну тебя и сразу же исчезну.

– Ты же коп, Рей!

– Разве? Разве я останусь копом, если тебя отпущу? Тогда скажи мне, как можно все уладить, – но при этом оставайся на коленях!

– Рей, я даже не знаю, что тебе сказать. Эти дети, что на пленке, – они явно несовершеннолетние. Однако я установил это в результате незаконного обыска. Убери пистолет, и мы что-нибудь придумаем.

– Да ну? Неужели все будет как раньше? Жетон – это все, что у меня есть. Я не могу отдать…

– Рей, я…

– Заткнись! Заткнись! Так мне трудно думать.

Босх физически ощущал на себе его гнев.

– Ты узнал мою тайну, Босх. Ну и что же ты теперь чувствуешь?

Босх и сам этого не знал. Мысли беспорядочно теснились у него в голове. Всецело занятый тем, что он сделает и скажет в следующее мгновение, Босх совершенно забыл о лежащей у него в кармане рации. И тут она неожиданно ожила.

– Мы потеряли его, – произнес голос Шихана. – В кинотеатре его нет.

В голосе Шихана звучала настоящая паника.

Босх и Мора молча слушали.

– Что вы хотите этим сказать, Первый? – произнес голос Ролленбергера.

– Кто это? – спросил Мора.

– Ролленбергер из ООУ, – ответил Босх.

– Фильм кончился десять минут назад, – сказал голос Шихана. – Люди все вышли – кроме него. Я вошел внутрь, но его там не оказалось. Его машина стоит, но сам он исчез.

– Я считал, что один из вас был в кинотеатре! – рявкнул Ролленбергер. От испуга его голос звучал еще резче.

– Мы были там, но все равно его потеряли, – сказал Шихан.

– Врет, – сказал Мора. – Теперь они, вероятно, начнут искать меня по гостиницам, – произнес он после долгого молчания. – Для них я Последователь.

– Да, – сказал Босх. – Но они знают, что я здесь, Рей. Я должен их вызвать.

Словно по заказу, из ровера послышался голос Шихана:

– Шестой!

– Рей, это Шихан. Шестой – это я.

– Ладно, вызови его. Но будь осторожен, Гарри.

Правой рукой Босх медленно вытащил из кармана рацию и поднес ее к губам, затем включил передачу:

– Первый, ты его нашел?

– Ответ отрицательный. Пока ищем. Что там по телевизору?

– Ничего. Сегодня ничего хорошего нет.

– Тогда ты должен выйти из дома и прийти к нам на помощь.

– Уже в пути! – быстро сказал Босх. – Где вы находитесь?

– Бо… то есть Шестой, это Бригадир, вы нам нужны. Чтобы найти подозреваемого, мы собираем всю спецгруппу. Все подразделения встречаются на автостоянке возле «Купола».

– Буду через десять минут. Прием.

Он снова опустил руку.

– Значит, всю спецгруппу, да? – спросил Мора.

Босх кивнул.

– Послушай, Рей, все это кодовые обозначения. Они знают, что я у тебя в доме. Если через десять минут я не появлюсь возле «Купола», они будут искать меня здесь. Так что же ты собираешься делать?

– Не знаю… но, как я понимаю, у меня еще есть пятнадцать минут, верно?

– Конечно, Рей. Думай – только не ошибись.

– Слишком поздно, – задумчиво сказал он. – Впрочем… Давай-ка, вытащи кассету.

Вытащив из магнитофона кассету, Босх через левое плечо протянул ее Мора.

– Нет, нет, я хочу, чтобы ты сам это сделал, Гарри. Открой нижний ящик и достань оттуда магнит.

Так вот что представляла собой «хоккейная шайба»! Положив кассету на тумбочку, Босх потянулся за магнитом. Ощущая в руке его тяжесть, он подумал, что, может быть, стоит обернуться и треснуть им Мора, прежде чем тот успеет нажать на спусковой крючок.

– Даже не думай, – словно прочитав его мысли, сказал Мора. – А что делать с магнитом, ты и сам прекрасно знаешь.

Босх провел магнитом вдоль кассеты.

– Давай-ка вставим ее и посмотрим, что получилось, – велел Мора.

– Хорошо, Рей. Как скажешь!

Вставив кассету в магнитофон, Босх нажал на кнопку воспроизведения. На экране, озаряя Босха сероватым отсветом, отразились одни помехи. Он включил быструю перемотку, но помехи продолжались. Запись была полностью стерта.

– Ну вот и хорошо, – сказал Мора. – Надо было мне самому это проделать. Это была последняя кассета.

– Вещдоков больше нет, Рей. Теперь ты чист.

– Но ты же все знаешь! И ты об этом расскажешь, не так ли, Гарри? Ты сообщишь в ОВР. Ты расскажешь об этом всему миру. Так что не говори, будто я чист. Обо мне все будут знать.

Босх ничего не ответил. Ему показалось, будто где-то скрипнула половица.

– Давай я дам тебе подсказку, Гарри… В этом мире все на самом деле не такие, какими притворяются. Все. Даже когда они сидят у себя дома за закрытой дверью. И никто никого по-настоящему не знает, даже если считает иначе… Максимум, на что можно надеяться, – это понять себя. А когда это сделаешь, когда увидишь свое подлинное «я», иногда очень хочется отвернуться…

Несколько следующих секунд Босх ничего не слышал. Он не отрывал глаз от телевизионного экрана, где, казалось, возникали и исчезали какие-то призраки. Начинала болеть голова, и он надеялся прожить еще достаточно долго, чтобы как следует почувствовать головную боль.

– Ты всегда ко мне хорошо относился, Гарри. Я…

В коридоре послышался какой-то шум, потом крик:

– Мора!

Это был голос Шихана. Сразу вслед за этим помещение залил яркий свет. Босх услышал, как по деревянному полу прогрохотали несколько пар ног, затем послышался крик Мора и шум падения. Сняв большой палец с кнопки передачи, Босх рванулся вправо, в сторону от схватки. В этот момент грянул выстрел – громче этого звука Босху еще ничего не доводилось слышать.

Глава двадцать восьмая

Как только Босх освободил канал, в ровере почти сразу зазвучал голос Ролленбергера.

– Босх! Шихан… Первый! Что там у вас происходит? Что… доложите немедленно!

– Это Шестой, – выдержав паузу, спокойно ответил Босх.

– Бригадир, вам желательно прибыть на номер двадцать объекта.

– К нему домой? Что… была стрельба?

– Советую вам держать канал открытым, Бригадир. И всем другим подразделениям спецгруппы, невзирая на то, есть ли вызов. До особого распоряжения всем подразделениям семь-десять. Пятый, ты готов?

– Пятый слушает, – ответил Эдгар.

– Пятый, ты можешь встретить меня на номере двадцать объекта?

– Уже еду.

– Это Шестой, прием.

И Босх выключил ровер до того, как Ролленбергер успел что-либо сказать.

Чтобы добраться от оперативного штаба в Паркер-центре до Сьерра-Линда, лейтенанту потребовалось тридцать минут. К тому времени когда он приехал, Эдгар был уже там. Как только Ролленбергер подошел к входной двери, Босх сразу ее открыл. Лицо лейтенанта было багрово-красным от гнева и недоумения.

– Послушайте, Босх, что за чертовщина здесь происходит? Вы не имеете права отменять мои распоряжения.

– Я подумал, что чем меньше народу будет об этом знать, тем лучше. Я вызвал сюда Эдгара. Я подумал, что этого будет достаточно, чтобы справиться, и в то же время лишних…

– О чем знать, Босх? С чем справиться? Что здесь происходит?

– Один из ваших подчиненных провел незаконный обыск жилища подозреваемого, – окинув его долгим взглядом, спокойно сказал Босх. – Он был застигнут на месте, когда подозреваемый ушел из-под наблюдения, проводимого под вашим руководством. Вот что произошло.

Ролленбергер отреагировал так, будто ему дали пощечину.

– Вы что, с ума сошли, Босх? Где здесь телефон? Я позвоню…

– Позвонив шефу Ирвингу, вы можете забыть о руководстве спецгруппой и о многих других вещах.

– Черта с два! Я не имею к этому никакого отношения. Когда вас поймали за руку, вы действовали по своему собственному плану. Где Мора?

– Он прикован наверху, в комнате справа.

Ролленбергер оглядел стоявших в гостиной. Шихан, Опельт, Эдгар. Все они ответили ему невозмутимыми взглядами.

– Если вы ничего об этом не знали, лейтенант, – сказал Босх, – то вам нужно будет это доказать. Все, что сегодня было сказано по симплекс-пять, полностью записано в центральном узле связи. Я ведь сказал, что я в доме, но вы никак на это не отреагировали. Вы даже несколько раз со мной заговаривали.

– Босх, вы употребляли кодовые обозначения, я не… я…

Ролленбергер вдруг бросился на Босха, пытаясь схватить его за шею. Но Босх был начеку, причем он отреагировал более агрессивно. Схватив лейтенанта за грудки, он припечатал его к противоположной стене. Висевшая в полуметре картина соскользнула вниз и упала на пол.

– Босх, вы глупец! Вы провалили всю операцию, – прошипел Ролленбергер. – Это…

– Никакого провала нет. Он не тот, кого мы ищем, – я так думаю. Но все же нам нужно в этом убедиться. Что вы предпочитаете – помочь нам обыскать это место и придумать, как сохранить все в тайне, или же позвонить шефу и рассказать ему, как плохо вы руководили операцией? Телефон в кухне, – сделав шаг в сторону, добавил Босх.

Обыск занял более четырех часов. Все пятеро работали молча, методически обыскивая каждую комнату, каждый ящик. Те немногие доказательства тайной жизни детектива Рея Мора, что им удалось собрать, складывали на обеденном столе. Все это время хозяин дома оставался наверху, в гимнастическом зале, прикованный к тренажеру. У него было меньше прав, чем у настоящего убийцы, если бы того арестовали в его собственном доме. Ему не предоставили ни телефонного звонка, ни адвоката и даже не зачитали его права. Так бывало всегда, когда копы ловили копов. Каждый полицейский знает, что самые вопиющие нарушения законных процедур случаются именно тогда, когда копы выступают против своих.

Время от времени они слышали, как их зовет Мора. Обычно он звал Босха, иногда Ролленбергера, но к нему никто не подходил, пока наконец Шихан и Опельт – обеспокоенные тем, что соседи могут услышать и вызвать полицию, – не явились в гимнастический зал и не заткнули ему рот банным полотенцем и черной изолентой.

Те, кто производил обыск, молчали, однако не только из-за соседей. Прежде всего молчание объяснялось их напряженными отношениями. При этом, хотя Ролленбергер явно злился на Босха, в основном напряжение возникало из-за того, что Опельт и Шихан провалили наблюдение, вследствие чего Мора и застал Босха в своем доме. Само по себе незаконное проникновение смущало лишь Ролленбергера. Когда Босх был объектом внимания службы внутренних расследований, его собственный дом обыскивали по меньшей мере дважды. Это было частью его работы – так же, как и жетон.

Когда они закончили обыск, обеденный стол был завален порнографическими журналами и кассетами, а также видеотехникой. Здесь же лежали черный парик, женская одежда и личная записная книжка Мора с телефонными номерами. К этому моменту Ролленбергер несколько поостыл, очевидно, потратив время не только на обыск, но и на размышления.

– Ну ладно, – сказал он, когда все собрались вокруг стола, разглядывая его содержимое. – Что же у нас есть? Прежде всего – уверены ли мы, что Мора не наш клиент?

Его взгляд остановился на Босхе.

– Так что вы думаете, Босх?

– Вы уже слышали мой рассказ. Он все отрицал, а то, что было на последней кассете, которую он заставил меня стереть, никак не стыкуется с Последователем. Там все делалось по согласию, хотя и парень, и девушка явно несовершеннолетние. Он не Последователь.

– Тогда кто же он?

– Человек, у которого не все в порядке. Я думаю, он слишком долго проработал в отделе нравов. В результате он просто сломался и начал снимать свои собственные фильмы.

– Он что, их продавал?

– Не знаю. Вряд ли. Подтверждений этому нет. На той кассете, что я видел, он не слишком прятался. Думаю, он снимал это для себя. И не ради денег. Здесь все гораздо сложнее.

Все молчали.

– Мне кажется, – продолжал Босх, – в какой-то момент он почувствовал за собой хвост и начал избавляться от улик. Сегодня вечером он, вероятно, играл с нами, пытаясь понять, чего же мы от него хотим. От большей части улик он избавился, но если вы возьмете любое имя из его телефонной книжки, то я готов спорить, что легко размотаем это дело. В некоторых случаях здесь только имена. Отследите их, и вы, вероятно, найдете детей, которых он использовал в своих видеофильмах.

– Не надо, – сказал Ролленбергер, когда Шихан потянулся за телефонной книжкой. – Если кто-то и будет этим заниматься, так это ОВР.

– И что они будут с этим делать? – спросил Босх.

– Что вы имеете в виду?

– Это все плоды с отравленного дерева. Обыск и все остальное. Все это незаконно. Нам нечего предъявить Мора.

– И вместе с тем мы не можем оставить ему жетон! – резко сказал Ролленбергер. – Он должен сидеть в тюрьме.

Наступившее молчание было прервано хриплым, но отчетливым голосом Мора. Тот каким-то образом сумел освободиться от кляпа.

– Босх, Босх! Я хочу заключить сделку. Я сдам… – Тут он закашлялся. – Я сдам его тебе, Босх. Ты слышишь меня? Ты меня слышишь?

Тогда Шихан направился к лестнице, начинавшейся в нише прямо рядом со столовой. «Сейчас я задушу этого гребаного козла», – ворчал он.

– Подождите! – приказал ему Ролленбергер.

Шихан остановился на полдороге.

– Что он такое говорит? – спросил Ролленбергер. – Кого он собирается сдавать?

Босх только пожал плечами. Все уставились на потолок, но Мора больше ничего не говорил.

Подойдя к столу, Босх взял в руки телефонную книжку: «Кажется, у меня есть одна идея».

В комнате сильно пахло потом. Мора сидел на полу, руки его были соединены сзади и прикованы к тренажеру. Полотенце, которым ему затыкали рот, сползло вниз и стало похоже на медицинский корсет для фиксации шейных позвонков. Спереди оно было влажным от слюны, и Босх догадался, что Мора избавился от кляпа, двигая челюстью вверх и вниз.

– Сними с меня наручники, Босх.

– Пока не время.

Ролленбергер выступил вперед.

– Детектив Мора, у вас проблемы. Вы…

– Это у вас проблемы! Все это совершенно незаконно. Знаете, что я сделаю? Я найму эту суку Мани Чандлер и вчиню управлению иск на миллион долларов. Я…

– Сидя в тюрьме, ты не сможешь потратить этот миллион долларов, Рей, – сказал Босх.

И поднял телефонную книжку так, чтобы Мора мог ее как следует разглядеть.

– Стоит только подбросить это в ОВР, и они сразу заведут дело. Все эти имена и номера – кто-нибудь из них обязательно захочет о тебе поговорить. В том числе, вероятно, несовершеннолетние. Думаешь, мы плохо с тобой обращаемся? Увидишь, что будет, когда до тебя доберется ОВР. Они еще заведут на тебя дело, Рей. И сегодняшний обыск тебе ничем не поможет. Тут всего лишь твое слово против нашего.

В лице Мора что-то дрогнуло, и Босх понял, что попал в точку: Мора явно боялся содержимого своей записной книжки.

– Ну, – сказал Босх, – так что за сделку ты нам предлагаешь, Рей?

Отвернувшись от книжки, Мора посмотрел на Ролленбергера, потом на Босха, потом снова на Ролленбергера.

– Вы сможете заключить сделку?

– Сначала я хочу выслушать, в чем она заключается, – ответил Ролленбергер.

– Ладно, вот она. Вы меня отпускаете, а я сдаю вам Последователя. Я знаю, кто он.

Босх был настроен скептически, но ничего не сказал. Когда Ролленбергер на него посмотрел, Босх только покачал головой.

– Знаю, – сказал Мора. – Помнишь, я говорил тебе насчет «Подсматривающего Тома»? Так вот, это не блеф. Сегодня я узнал, кто это. Все сходится. Я знаю, кто он.

Теперь Босх отнесся к этому более серьезно. Бросив быстрый взгляд на Ролленбергера, он сложил руки на груди.

– И кто же? – спросил Ролленбергер.

– Сначала сделка.

Отойдя к окну, Ролленбергер раздвинул занавески и выглянул наружу. Тем самым он давал знать Босху, что теперь его ход. Сделав шаг вперед, Босх присел на корточки перед Мора.

– Сделка будет вот какая. Предлагаю только один раз – или принимай мои условия, или потом не обижайся. Ты называешь мне имя и отдаешь свой жетон лейтенанту Ролленбергеру. Ты немедленно увольняешься из управления. Ты соглашаешься не подавать исков против управления или против любого из нас лично. В обмен на это мы тебя отпускаем.

– Откуда мне знать, что ты…

– Ниоткуда. А откуда нам знать, что ты выполнишь свою часть договоренности? Телефонную книжку я заберу. Если ты попытаешься нас надуть, она сразу попадет в ОВР. Ну что, договорились?

Мора долго смотрел на него и ничего не отвечал. Встав, Босх направился к двери.

– Отцепите его, Босх, – сказал Ролленбергер. – Отвезите его в Паркер и оформите нападение на полицейского, половое сношение с несовершеннолетними, сводничество и все остальное, что вы считаете…

– Мы договорились, – пробормотал Мора. – Но у меня нет гарантий.

– Это верно, нет у тебя никаких гарантий, – повернувшись, сказал Босх. – Имя!

Мора посмотрел на Ролленбергера:

– Снимите с меня наручники.

– Имя, Мора! – сказал Ролленбергер. – Говорите!

– Это Локке, – сказал Мора. – Этот гребаный психиатр. Вы идиоты – вы указывали пальцем на меня, а он все это время крутил вами как хотел.

Босх был потрясен, но уже в следующее мгновение понял, что такое вполне возможно. Локке знал программу Кукольника; он укладывается в профиль Последователя.

– Это он был тем самым Томом?

– Да, он. О нем сегодня сообщил продюсер. Он бродил там поблизости, говоря, что, дескать, пишет книгу, и вот так сумел подобраться поближе к девочкам. А потом он убивал их, Босх. Все это время, пока он разыгрывал из себя специалиста, он их… убивал.

– А вы что об этом думаете? – повернувшись к Босху, сказал Ролленбергер.

Не отвечая, Босх быстро вышел из комнаты. Спустившись по лестнице, он бегом устремился к своей машине. Книга, написанная Локке, лежала на заднем сиденье – там, где Босх ее оставил в тот день, когда купил. Возвращаясь обратно в дом, он заметил, что на небе уже показались первые сполохи рассвета.

Положив книгу на обеденный стол, Босх открыл ее и принялся листать до тех пор, пока не наткнулся на «примечание автора». Во втором параграфе Локке писал: «Материал для данной книги собирался в течение трех лет путем опроса бесчисленного множества исполнителей фильмов для взрослых, многие из которых пожелали остаться неизвестными или упомянутыми лишь под их сценическими псевдонимами. Автор хочет поблагодарить их, а также продюсеров, допустивших его в свои офисы и на съемочные площадки, где и проводились эти собеседования».

«Странный мужчина». Босх понял, что Мора, возможно, прав: не исключено, что Локке и есть тот человек, о котором четыре года назад как о подозреваемом сообщала порноактриса Галерея. Перейдя к алфавитному указателю, Босх пробежал глазами список имен. Здесь значились и Бархатная Штучка, и Глубокая Норка, и Отличница Секса.

Босх быстро восстановил в памяти все этапы участия Локке в расследовании дела. По тем же самым причинам, что и Мора, он явно подходил на роль подозреваемого. Как это описывал сам Локке, он имел отношение к обоим лагерям. Он имел доступ ко всей информации о Кукольнике и в то же время проводил исследования для книги о психологии женщин, работающих в порноиндустрии.

Босх чувствовал возбуждение, но еще сильнее была злость. Мора прав. Локке действительно крутил ими как хотел вплоть до того, что помог направить копов по ложному пути. Если Локке действительно был Последователем, он прекрасно разыграл Босха.

Ролленбергер немедленно направил Шихана с Опельтом к Локке, чтобы поставить его дом под наблюдение.

– Только на этот раз не проколитесь, – добавил он, несколько восстановив прежний начальственный тон.

После этого он объявил, что совещание спецгруппы состоится в двенадцать часов дня, то есть до него осталось чуть больше шести часов. Они будут добиваться ордера на обыск дома и служебного кабинета Локке, а также решать, какие действия предпринять. Уже направляясь к дверям, Ролленбергер посмотрел на Босха и сказал:

– Мы его приструним. А вам, Босх, стоит хоть немного поспать. Вам сейчас это очень нужно.

– А как насчет вас? Как вы собираетесь разговаривать об этом с Ирвингом?

Ролленбергер посмотрел на золотой жетон, который держал в руке. Это был жетон Мора. Сжав ладонь, он опустил его в карман спортивной куртки и вновь посмотрел на Босха.

– Это уже мое дело, не так ли, Босх? Об этом не беспокойтесь.

Когда остальные ушли, Босх с Эдгаром поднялись на второй этаж, в гимнастический зал. Когда они снимали с него наручники, Мора молчал и на них не смотрел. Не говоря ни слова, они оставили его там, с обмотанным вокруг шеи полотенцем, пристально глядевшего на свое отражение в разбитом зеркале.

Перед тем как сесть в машину, Босх закурил сигарету и посмотрел на часы. Уже 6.20 утра, причем сейчас он был чересчур взвинчен, чтобы уснуть. Сев в машину, он вытащил из кармана ровер.

– Фрэнки, ты не спишь?

– Нет, – ответил Шихан.

– Есть что-нибудь?

– Да мы только приехали. Пока никаких признаков жизни. Даже не знаем, здесь он или нет. Подъемная дверь опущена.

– Ну ладно.

Тут Босху пришла в голову одна мысль. Взяв в руки книгу Локке, он снял с нее суперобложку, сложил ее и положил к себе в карман, после чего тронул машину с места.

Лишь раз остановившись, чтобы наскоро выпить кофе, к семи часам утра Босх уже был в институте Сибил-Бренд. Чтобы допросить Джорджию Стерн в столь ранний час, ему пришлось получить разрешение у дежурного по тюрьме.

Он увидел, что она больна, сразу, как только ее ввели в комнату для допросов. Усевшись, она сгорбилась и сложила перед собой руки – так, словно несла в рваной сумочке какие-то вещи и боялась их уронить.

– Ты меня помнишь? – спросил он.

– Вы должны вытащить меня отсюда.

– Я не могу этого сделать. Но я могу сделать так, что тебя отправят отсюда в клинику. Там ты будешь пить метадон с апельсиновым соком.

– Я хочу выйти отсюда.

Она подавленно опустила голову и начала слегка покачиваться взад-вперед. Босху стало ее жаль, но он понимал, что сочувствие здесь неуместно. Ее не спасти, а ему нужно решать более важные проблемы.

– Ты меня помнишь? – снова спросил он. – Мы виделись вчера ночью.

Она кивнула.

– Мы показывали тебе фотографии. У меня есть еще одна.

Он положил на стол снятую с книги суперобложку.

– Ну?

– Что? Ну, я его видела. Один раз он со мной говорил.

– О чем?

– О том, как снимают кино. Он был… по-моему, он был интервьюером.

– Интервьюером?

– Ну, что-то вроде писателя. Он говорил, что пишет книгу. Я сказала ему, чтобы он не упоминал ни одного из моих имен, но потом я не проверяла.

– Джорджия, подумай! Как следует подумай. Это очень важно. Не он ли на тебя нападал?

– Вы имеете в виду Кукольника? Кукольник умер.

– Я это знаю. Я думаю, на тебя нападал кто-то другой. Посмотри на фото. Это не он?

Взглянув на фотографию, она покачала головой:

– Не знаю. Мне говорили, что это был Кукольник, так что когда его убили, я забыла, как тот выглядел.

Босх откинулся на спинку стула. Все было бесполезно.

– Вы все еще собираетесь отправить меня в клинику? – заметив перемену в его настроении, робко спросила она.

– Да. Сказать им, что у тебя вирус?

– Какой вирус?

– СПИДа.

– Зачем?

– Чтобы они дали тебе нужное лекарство.

– У меня нет СПИДа.

– Послушай, я знаю, что когда в последний раз тебя взяла полиция нравов Ван-Нуйса, у тебя в сумочке нашли азидотимидин.

– Это для защиты. Я взяла его у своей больной подруги. Она дала мне пустой флакон, и я насыпала туда кукурузный крахмал.

– Для какой защиты?

– Я не хочу работать на сутенера. Когда какой-нибудь мудак приходит и говорит, что теперь, дескать, будешь работать на меня, я показываю ему эту дрянь и говорю, что у меня вирус, и он сразу сматывается. Девушки со СПИДом им не нужны. Это плохо для ихнего бизнеса.

Она лукаво улыбнулась, и Босх изменил свое мнение о ней. Может, она еще и выкарабкается. У нее великолепный инстинкт выживания.

В детективном бюро голливудского участка было совершенно пусто, что вообще-то нормально для воскресного утра. Украв чашку кофе в дежурной части (пока сержант рассматривал висевшую на стене карту), Босх отправился в стол убийств и оттуда позвонил Сильвии, но там никто не ответил. Вероятно, она работала в саду и не слышала звонка или куда-то вышла – возможно, за воскресной газетой, чтобы прочитать в ней статью о Беатрис Фонтено.

Босх откинулся на спинку стула, не зная, что делать дальше. Связавшись по роверу с Шиханом, он снова услышал, что в доме у Локке по-прежнему нет никакого движения.

– Как ты думаешь, может, нам подойти и постучать? – спросил Шихан.

Ответа он не ждал, да и Босх ему ничего не ответил. Тем не менее это дало ему пищу для размышления, и вскоре он решил, что надо поехать к Локке и самому его прощупать. Рассказать о Мора и посмотреть на его реакцию – скажет ли он теперь, что Мора и есть Последователь?

Бросив в корзину пустую чашку из-под кофе, он взглянул на свою ячейку в висевшем на стене шкафу, предназначенном для писем и документов. Там что-то лежало. Встав, он достал оттуда три розовых листка с телефонограммами и какой-то белый конверт. Просмотрев сообщения, он одно за другим отбросил их как несущественные и насадил на штырь для бумаг с тем, чтобы заняться ими позднее. Два сообщения были от телерепортеров, а одно – от прокурора, запрашивавшего вещдоки по одному из других дел. Все звонки были сделаны в пятницу.

Потом он взглянул на конверт и сразу замер – словно по шее прокатился холодный стальной шарик. На конверте было написано только его имя, однако характерные печатные буквы не оставляли сомнения в том, кем именно было отправлено письмо. Бросив конверт на стол, он открыл ящик и принялся перебирать лежавшие там блокноты, ручки и скрепки до тех пор, пока не обнаружил пару резиновых перчаток. После этого он осторожно открыл конверт с посланием Последователя.

Когда ее труп перестанет вонять,

Ты еще долго будешь меня вспоминать

За то, что я вырвал блондинку прекрасную

Из лап твоих грязных.

Я сделаю ее куколкой своей

После того, как натешусь с ней.

А потом я уеду, так и знай,

В какой-нибудь новый чудесный край.

Я бросаю тебе вызов. Надо играть.

Твоей блондинке будет нечем дышать,

И последнее слово ее «Мой Бог!»

Будет похоже на «Босххх»…

Выходя из участка, он пробежал через дежурную часть, едва не сбив с ног опешившего сержанта.

– Свяжись с детективом Джерри Эдгаром! – на бегу крикнул он. – Скажи ему, чтобы вышел на связь по роверу. Он знает, о чем речь!

Глава двадцать девятая

Выехать на скоростное шоссе было так сложно, что Босх буквально чувствовал, как у него повышается давление. Лицо у него вспотело, кожа вокруг глаз натянулась. Сегодня в Голливудской чаше[40] давали какое-то утреннее представление, и на Хайленде все было забито транспортом. Босх попытался двигаться по соседним улицам, но в «Чашу» направлялось слишком много людей. Он уже окончательно увяз в этой трясине, когда вдруг вспомнил, что у него есть мигалка и сирена. Работая по убийствам, он так давно никуда не спешил, что совсем забыл о том, как это делается.

После того как он установил на крыше мигалку и включил сирену, машины впереди начали расступаться, и Босх наконец вспомнил, как легко решаются подобные проблемы. Он уже вырвался на Голливудскую автостраду и мчался на север по Кахуэнга-пасс, когда из лежащего на сиденье ровера послышался голос Джерри Эдгара.

– Гарри Босх!

– Да, Эдгар, слушай. Мне нужно, чтобы ты позвонил в управление шерифа, участок Валенсия, и попросил их направить машину в дом Сильвии, код три. Скажи, чтобы они убедились, что все в порядке.

Он назвал ее адрес. «Код три» означал использование мигалки и сирены, то есть чрезвычайную ситуацию.

– Сейчас позвони туда, а потом снова свяжись со мной.

– Хорошо, Гарри. А что случилось?

– Сейчас же звони!

Через три минуты Эдгар снова вышел на связь.

– Они уже выехали. Что там такое?

– Я тоже еду. Я хочу, чтобы ты сейчас подъехал в отдел. У себя на столе я оставил записку, она от Последователя. Забери ее, а потом позвони Ролленбергеру с Ирвингом и расскажи им, что происходит.

– А что происходит?

Резко свернув в средний ряд, Босх едва избежал столкновения с ехавшей впереди машиной. Водитель не видел его приближения, и Босх понял, что двигается чересчур быстро – не меньше ста пятидесяти километров в час – для того, чтобы сирена могла предупредить о его передвижении.

– В записке содержится очередная поэма. Он говорит, что собирается вырвать из моих рук блондинку – Сильвию. У нее никто не отвечает, но, может быть, еще не поздно. Не думал, что найду новую записку до понедельника, когда я должен выйти на работу.

– Уже еду. Будь осторожен, дружище. И не нервничай.

Не нервничать… Это верно. Он вспомнил, как Локке говорил, что Последователь злится и хочет отомстить ему за то, что он взял Кукольника. «Только не Сильвия, – думал он. – Я этого не переживу».

Он снова взял в руки рацию.

– Первый!

– Слушаю, – ответил Шихан.

– Иди за ним. Если он там, арестуй его.

– Ты уверен?

– Арестуй его.

Перед домом Сильвии стояла одинокая машина, принадлежавшая управлению шерифа. Остановившись, Босх заметил помощника шерифа в полицейской форме. Он стоял на крыльце, спиной к двери, и казалось, охранял это место. Место преступления.

Выходя из машины, Босх почувствовал сильную колющую боль в левой стороне груди. Он на секунду замер – боль уменьшилась. Обойдя вокруг машины, он быстрым шагом пересек лужайку, на ходу вынув из кармана свой жетон.

– ЛАПД. Что тут у вас?

– Дверь заперта. Я обошел вокруг дома, все двери и окна тоже заперты. Никто не отвечает. Похоже, никого…

Пройдя мимо него, Босх своим ключом отпер дверь. Перебегая из комнаты в комнату, он везде искал следы преступления. И не находил их. Помощник шерифа оказался прав – в доме никого не было. Заглянув в гараж, Босх обнаружил, что принадлежащего Сильвии «чероки» там нет.

Тем не менее он вторично осмотрел дом, открывая шкафы, заглядывая под кровати, высматривая любые подозрительные признаки. Когда Босх наконец вышел из крыла, где располагались спальни, помощник шерифа ждал его в гостиной.

– Ну что, мне можно ехать? У меня есть еще один вызов, и кажется, более важный, чем этот.

Заметив прозвучавшее в его голосе раздражение, Босх отпустил его кивком головы. Выйдя из дома, он достал из «каприса» свой ровер.

– Эдгар, ты меня слышишь?

– Что там у тебя, Гарри?

В его голосе звучал подлинный страх.

– Вообще ничего. Ее нет дома и вообще ничего нет.

– Я сейчас в участке; может, оформить розыск?

Босх описал Сильвию и ее «чероки» для сообщения о розыске, которое будет выслано всем патрульным машинам.

– Я все сделаю. Спецгруппа собирается на совещание. Вместе с Ирвингом. Остается только ждать.

– Я некоторое время подожду здесь. Держи меня в курсе… Первый, ты меня слышишь?

– Я Первый, – сказал Шихан. – Мы подошли к двери. Дома никого нет. Мы стоим рядом. Если он покажется, мы его арестуем.

Сложив руки на груди, Босх больше часа просидел в гостиной. Теперь он понимал, почему Джорджия Стерн так вела себя в Сибил-Бренд. В этой позе было нечто успокаивающее. Тем не менее царящая в доме тишина действовала ему на нервы. Глядя на переносной аппарат, который Босх положил на кофейный столик, он ждал телефонного звонка, когда во входную дверь кто-то вставил ключ. Вскочив на ноги, он двинулся к входу. Дверь наконец открылась, и на пороге появился какой-то мужчина. Это был не Локке. Этого человека Босх вообще не знал, но у него почему-то был ключ.

Без колебаний Босх рванулся вперед и прижал мужчину к двери, которую тот как раз собирался закрыть.

– Где она? – крикнул он.

– Что? Что такое? – закричал в ответ мужчина.

– Где она?

– Она не смогла прийти. Я собираюсь осмотреть дом вместо нее. У нее еще один объект в Ньюхолле. Будьте добры!

Босх понял, что происходит, как раз тогда, когда висевший на поясе пейджер резко запищал.

– Вы риэлтор? – сделав шаг назад, спросил он.

– Я на нее работаю. А вы что здесь делаете? Здесь никого не должно быть.

Сняв с пояса пейджер, Босх увидел, что на экране высветился номер его домашнего телефона.

– Мне нужно позвонить.

Он вновь направился в гостиную.

– Ну конечно! – сказал ему вслед торговец недвижимостью. – Что, черт возьми, здесь происходит?

Когда Босх набрал номер телефона, Сильвия подняла трубку после первого же гудка.

– У тебя все в порядке?

– Да, Гарри, где ты?

– Я у тебя. Где ты была?

– Я купила торт и вместе со срезанными цветами отвезла к Фонтено. У меня было такое ощущение…

– Послушай меня, Сильвия. У тебя заперта дверь?

– Что? Я не знаю.

– Положи пока трубку и пойди проверь. Убедись, что раздвижная дверь на веранду тоже заперта. И дверь в гараж. Я подожду.

– Гарри, а что…

– Иди проверь!

Она вернулась через минуту.

– Все заперто, – робко сказала Сильвия.

– Хорошо. А теперь слушай – я сейчас приеду, где-нибудь через полчаса. До этих пор, независимо от того, кто подойдет к двери, никому не открывай и не отзывайся. Ты поняла?

– Ты пугаешь меня, Гарри.

– Я знаю. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да.

– Это хорошо.

Босх немного подумал. Что еще он должен ей сказать?

– Сильвия, когда ты повесишь трубку, подойди к чулану, что находится возле входной двери. Там на полке лежит белая коробка. Сними ее и достань оттуда пистолет. В шкафу над раковиной в красной коробочке лежат пули. Красная коробка, не синяя. Заряди ими пистолет.

– Я не могу… да что такое ты мне говоришь?

– Нет, ты можешь, Сильвия. Заряди пистолет. И жди меня. Если кто-то, кроме меня, войдет в дом – защищайся.

Она ничего не ответила.

– Я уже еду. Я тебя люблю.

Когда Босх выехал на автостраду, на связь вышел Эдгар и сообщил, что Шихан с Опельтом все еще не обнаружили Локке. «Президенты» связались с УЮК, но Локке не было и там.

– Они будут ждать в обоих местах. Я пытаюсь добыть ордер на обыск дома, но сомневаюсь, что это получится.

Босх понимал, что с ордером будут сложности. То, что Локке опознали как человека, крутившегося возле съемочных площадок порнофильмов, и то, что в его книге указаны имена трех жертв, вряд ли являлось основанием для проведения обыска.

Босх сообщил Эдгару, что нашел Сильвию и теперь направляется к ней. Отключившись, он понял, что поездка к Фонтено, возможно, спасла ей жизнь. В этом было нечто символическое – одну жизнь забрали, другую спасли.

Перед тем как открыть дверь своего дома, Босх громко объявил, что это он, затем повернул ключ, и Сильвия бросилась к нему в объятия. Прижав ее к себе, он сказал по рации: «У нас все в порядке» – и выключил ровер.

Они присели на кушетку, и Босх рассказал ей о том, что произошло со времени их последней встречи. По ее глазам было видно, что теперь она испугалась еще больше.

Сильвия, в свою очередь, объяснила, что из дома ей пришлось уйти по требованию риэлтора. Именно поэтому, навестив Фонтено, она и поехала к Босху. В ответ он признался, что совсем забыл про риэлтора.

– После сегодняшнего тебе, наверно, понадобится новый риэлтор, – сказал он.

Они вместе посмеялись над этим – чтобы хоть немного снять напряжение.

– Прости меня, – сказал он. – Это никак не должно было тебя коснуться.

После этого они долго сидели молча. Сильвия положила голову ему на плечо.

– Зачем тебе это, Гарри? Тебе приходится иметь дело с такими… такими ужасными людьми. Почему ты не бросишь эту работу?

На этот вопрос у него не было ответа, но она и сама его не ждала.

– Я не хочу здесь оставаться, – через некоторое время сказал он.

– К четырем мы можем вернуться ко мне.

– Нет, давай просто уедем отсюда.

Из двухкомнатного номера в гостинице «Лоуз», что в Санта-Монике, открывался потрясающий вид на океан. В номерах такого типа гостям обычно достаются махровые купальные халаты, а на подушку кладут шоколадки, завернутые в золотую фольгу. Двери расположенного на четвертом этаже номера выходили в пятиэтажный атриум; сквозь стеклянную стену можно было видеть океан и наблюдать за тем, как в воду садится солнце.

На веранде стояли два шезлонга и стол, за которым они съели обед, доставленный сюда официантом из бюро обслуживания номеров. Босх взял с собой ровер, но сейчас он был отключен. Когда начнется обыск у Локке, он будет следить, как идут дела, но до конца дня ничего подобного вроде бы не намечается.

Он уже разговаривал с Эдгаром, а потом с Ирвингом, сообщив им, что останется с Сильвией, хотя шансы на то, что Последователь сейчас будет действовать, явно были невелики. Тем не менее пока что его услуги не требовались, поскольку спецгруппа находилась в резерве, дожидаясь, когда появится Локке или случится еще что-нибудь.

По словам Ирвинга, «президенты» уже связывались с деканом факультета психологии УЮК, который, в свою очередь, связался с одной из ассистенток Локке. Она сообщила, что Локке в пятницу говорил, что отправится на выходные в Лас-Вегас, где остановится в гостинице «Звездная пыль». В понедельник у него нет занятий, так что в университете он появится только во вторник.

– Мы проверили «Звездную пыль», – сказал Ирвинг. – Локке забронировал там номер, но так и не появился.

– А как насчет ордера на обыск?

– Трое судей нам уже отказали. Если только судья не вздумает подписать нашу заявку не глядя, то, честно говоря, серьезных оснований маловато. Пусть пока все это утрясется. До тех пор будем наблюдать за его домом и местом службы. Оставим все как есть, пока он не покажется, чтобы мы могли с ним поговорить.

В голосе Ирвинга звучало сомнение. «Интересно, – думал Босх, – как Ролленбергер объяснил ему, почему подозреваемым вдруг стал не Мора, а Локке?»

– Думаете, мы ошибаемся?

Он сообразил, что и в его собственных словах прозвучала нотка сомнения.

– Не знаю. Мы проработали эту записку. Ее оставили в дежурной части в субботу вечером. В девять дежурный отправился пить кофе, старший по смене его задержал, а когда он вернулся обратно, записка уже лежала на стойке. Он и отправил ее в вашу ячейку. Единственное, что можно сказать наверняка, – что мы ошибались насчет Мора. Вполне возможно, что мы ошибаемся и сейчас. Пока что у нас одни подозрения. Да, достаточно обоснованные подозрения, но и только. Пока что надо действовать чуточку осторожнее.

В переводе это звучало так: «Ты здорово нас подставил со своими подозрениями насчет Мора. На сей раз мы не будем такими доверчивыми». Босх все это прекрасно понимал.

– А что, если поездка в Вегас – это только прикрытие? В записке что-то говорилось о переезде. Возможно, Локке ударился в бега.

– Возможно.

– Может, объявить его в розыск, получить ордер на арест?

– Думаю, нам нужно подождать по крайней мере до вторника, детектив. Дайте ему шанс вернуться. Осталось всего два дня.

Было ясно, что Ирвинг хочет подождать. Он будет выжидать развития событий, чтобы не терять над ними контроль.

– Хорошо, попозже я с вами еще свяжусь.

До самой темноты они дремали на стоявшей в номере огромной кровати, а потом Босх включил по телевизору новости.

Относительно Последователя никакой утечки пока не произошло, но Босх остановил переключатель на канале номер два. Там передавали новую информацию об убийстве Беатрис Фонтено. С правой стороны экрана виднелась фотография девочки.

– Сегодня полиция объявила, – сказала блондинка-ведущая, – что уже установлен подозреваемый по делу об убийстве шестнадцатилетней Беатрис Фонтено. По словам детектива Стэнли Хенкса, разыскиваемый предположительно является наркоторговцем, конкурентом старших братьев Беатрис. Он заявил, что пули, выпущенные по дому Фонтено, вероятно, предназначались именно братьям. Вместо этого одна из них поразила в голову Беатрис – одну из лучших учениц находящейся в Вэлли школы Гранта. Похороны девочки состоятся на следующей неделе.

Выключив телевизор, Босх посмотрел на Сильвию, которая сидела на кровати, подоткнув под спину пару подушек, но она так ничего и не сказала.

После ужина, доставленного официантом в гостиную (во время еды оба опять молчали), они по очереди принимали душ. Босх пошел в душ вторым. Стоя под струей воды, Босх решил, что для него наконец настала пора окончательно избавиться от груза прошлого. Доверяя Сильвии и ее желанию знать о нем абсолютно все, он понимал, что если не станет ничего делать, то вскоре может ее потерять. Чтобы быть честным с ней, он должен быть честным перед самим собой. Если он хочет, чтобы она его приняла, то и сам должен принять свое прошлое и свое настоящее.

Оба были в светлых купальных халатах – она сидела возле раздвижной двери, он стоял возле кровати. В океане отражалась полная луна. Не зная, с чего начать, Гарри никак не решался заговорить.

Сильвия молча листала предназначенную для постояльцев брошюру с полезными советами – куда можно пойти и что сделать в городе. Вряд ли хоть кто-то из гостей когда-либо воспользовался этими рекомендациями. Закрыв брошюру, она положила ее на стол и посмотрела на Гарри, но тот отвел глаза. И начала говорить, прежде чем он успел произнести хоть одно слово.

– Гарри, я хочу, чтобы ты уехал домой.

Присев на край кровати, он оперся локтями на колени и провел руками по волосам. Он не понимал, что происходит.

– Что ты имеешь в виду?

– Слишком много смертей.

– Что?

– Гарри, в эти выходные я столько всего передумала, что больше не в состоянии размышлять. Но я точно знаю, что нам надо на некоторое время расстаться. Мне нужно все расставить по своим местам. Твоя жизнь…

– Два дня назад ты сказала, что наша проблема заключается в том, что я от тебя что-то скрываю. Теперь ты говоришь, что вообще не хочешь обо мне знать. Твое…

– Я говорю не о тебе. Я говорю о том, чем ты занимаешься.

Он покачал головой:

– Это одно и то же, Сильвия. Ты должна это понимать.

– Послушай, последние два дня были очень тяжелыми. Мне просто нужно время, чтобы решить, подходит ли это для меня. Для нас. Поверь, я думаю и о тебе. Я вовсе не уверена, что я тебе подхожу.

– А я в этом уверен.

– Пожалуйста, не говори так. Не надо еще больше все усложнять. Я…

– Я не хочу возвращаться к тому времени, когда тебя не было со мной, Сильвия. Это все, что я сейчас знаю. Я не хочу быть один.

– Гарри, я не хочу тебя ранить и никогда не стала бы просить тебя измениться. Зная тебя, я не думаю, чтобы ты мог измениться, даже если бы сам этого захотел. Поэтому… я должна решить, смогу ли я жить с этим и с тобой… Я люблю тебя, Гарри, но мне нужно время…

Она уже плакала – Босх видел это в зеркале. Ему хотелось подойти к ней и обнять, но он знал, что это было бы ошибкой – ведь она плачет именно из-за него.

Наступило долгое молчание; оба испытывали мучительную боль. Опустив голову, Сильвия смотрела на свои стиснутые руки; Гарри смотрел на океан, где рыбачье судно пересекало лунную дорожку, направляясь к Чэннел-Айлендс.[41]

– Ну скажи мне хоть что-нибудь! – наконец произнесла она.

– Я все сделаю так, как ты хочешь, – сказал он. – И ты это знаешь.

– Я уйду в ванную и буду там до тех пор, пока ты не оденешься и не уйдешь.

– Сильвия, я хочу быть уверен, что ты в безопасности. Позволь мне лечь в соседней комнате. Утром мы что-нибудь придумаем, и тогда я уйду.

– Нет. Мы оба знаем, что ничего не случится. Этот Локке, наверно, уже далеко отсюда, он убегает от тебя, Гарри. Я буду в полной безопасности. Завтра я поеду на такси в школу и там тоже буду в полной безопасности. Просто дай мне немного времени.

– Чтобы все решить?

– Да, чтобы все решить.

Встав, она быстро прошла мимо него в ванную. Он протянул к ней руки, но она прошмыгнула мимо. Когда дверь закрылась, Гарри услышал, как она вытаскивает салфетки, а потом услышал ее плач.

– Пожалуйста, уходи, Гарри! – через некоторое время сказала она. – Ну пожалуйста!

После этого она включила воду, чтобы не слышать его ответных слов. Сидя здесь в роскошном халате, Босх чувствовал себя полным идиотом. Когда он рывком снял с себя халат, тот разошелся по швам.

Ночью он достал из машины одеяло и устроил себе постель прямо на песке, метрах в ста от гостиницы. Ему не спалось. Сидя спиной к океану, он не сводил глаз с занавешенного окна четвертого этажа. Сквозь стеклянную стену атриума он также видел дверь, ведущую в ее номер, – никто не смог бы проникнуть туда незамеченным. На пляже было прохладно, но и без морского бриза он все равно не заснул бы.

Глава тридцатая

В понедельник утром Босх опоздал в суд на целых десять минут: он хотел убедиться, что Сильвия действительно доехала на такси до самой школы, а потом пришлось заезжать домой, чтобы переодеться в тот же костюм, что был на нем в пятницу. Однако, поспешно войдя в зал заседаний, он увидел, что ни Чандлер, ни судьи Кейеса нет на месте. Вдова Черча сидела одна, с благочестивым видом глядя прямо перед собой.

– Что здесь происходит? – спросил Гарри, усаживаясь рядом с Белком.

– До сих пор мы ждали вас и Чандлер. Теперь ждем только ее. Судья очень недоволен.

В этот момент секретарь суда встала со своего места и постучала в дверь судейского кабинета, просунула туда голову и сказала:

– Детектив Босх уже здесь, а секретарь миз Чандлер все еще не может ее разыскать.

Босху сдавило грудь; он почувствовал, что начинает покрываться потом. Как же он мог упустить это из виду? Наклонившись вперед, он уткнулся лицом в ладони.

– Мне нужно позвонить, – сказал он и поднялся с места. Белк повернулся к нему, вероятно, хотел сказать, чтобы он никуда не ходил, но в этот момент дверь кабинета открылась, и оттуда вышел судья Кейес.

– Сидите, сидите! – сказал он.

Заняв свое место, он велел секретарю пригласить присяжных. Босх опустился на стул.

– Сейчас мы начнем без миз Чандлер, а с ее опозданием разберемся потом, – сказал судья.

Когда присяжные расселись по местам, он спросил, нет ли у них каких-либо вопросов, например по срокам. Никто не проронил ни слова.

– Ну хорошо, тогда мы отправим вас совещаться дальше. Попозже пристав заглянет к вам насчет обеда. Да, кстати, миз Чандлер сегодня утром должна быть в другом месте, и поэтому ее сейчас нет за столом защиты. Не обращайте на это внимания. Всем большое спасибо.

Присяжные потянулись обратно. Судья предложил присутствующим сторонам задержаться еще на пятнадцать минут, а когда они истекли, велел секретарю продолжать поиски Чандлер. С этими словами он встал и прошел в свой кабинет. Проворно вскочив, Босх устремился к выходу. Подойдя к автомату, он набрал номер телефона узла связи. Сообщил свое имя и номер жетона и попросил телефонистку поискать в базе данных отдела транспортных средств адрес Хани Чандлер. Он будет ждать.

В подземном гараже ровер не работал. Выехав на Лос-Анджелес-стрит, Босх вызвал Эдгара, у которого ровер был постоянно включен, и дал ему адрес Чандлер. Она жила в Брентвуде, на Кармелина-стрит.

– Встретимся там.

– Уже еду.

Свернув на Третью улицу, Босх проехал по ней через туннель и выбрался на Портовую автостраду. Не успел он выехать на автостраду Санта-Моника, как в кармане у него запищал пейджер. Высветившийся номер был ему незнаком. Съехав с трассы, Босх затормозил у бакалейного магазина в Корея-тауне, на стене которого висел телефон-автомат.

– Зал заседаний номер четыре, – ответил женский голос.

– Это детектив Босх. Меня кто-то вызывал?

– Да, мы вас вызывали. У нас есть вердикт. Вам нужно немедленно прибыть сюда.

– Что вы говорите? Я же только что оттуда. Как они…

– Здесь нет ничего необычного, детектив Босх. Вероятно, они приняли какое-то решение уже в пятницу и решили подождать до понедельника – вдруг кто-нибудь передумает. Понимаете, это дает им лишний день, чтобы не выходить на работу.

Вернувшись в машину, он снова взял в руки ровер.

– Эдгар, ты уже там?

– Гм, еще не совсем. А ты?

– Мне придется вернуться. Уже есть вердикт. Ты можешь там все проверить?

– Без проблем. А что я должен проверять?

– Дом Чандлер. Она блондинка. И сегодня не явилась в суд.

– Я все понял.

Босх никогда не думал, что когда-нибудь будет страстно желать вновь увидеть Чандлер за столом защиты, но на сей раз он действительно надеялся ее увидеть. Тем не менее Чандлер там не оказалось. Рядом с истицей сидел какой-то незнакомый мужчина.

Подходя к столу защиты, Босх заметил в зале несколько репортеров, в том числе и Бреммера.

– Кто это? – спросил он Белка, кивая на человека рядом со вдовой.

– Дан Дейли. Кейес вытащил его прямо из коридора, чтобы тот посидел с ней во время оглашения вердикта. С Чандлер невозможно связаться. Ее не могут найти.

– Кто-нибудь ездил к ней домой?

– Не знаю. Думаю, туда тоже звонили. А вам-то какая разница? Вас должен беспокоить только вердикт.

Заняв свое место, судья Кейес кивнул секретарю, и та вызвала присяжных. Когда они входили в зал, никто из них даже не взглянул на Босха, но почти все смотрели на мужчину, сидевшего рядом с Деборой Черч.

– Опять-таки, друзья, – начал судья Кейес, – другие дела не позволили миз Чандлер здесь присутствовать. Мистер Дейли, прекрасный адвокат, согласился ее заменить. От пристава я знаю, что вы уже вынесли вердикт.

Некоторые из присяжных утвердительно кивнули. Босх наконец заметил, что один из них взглянул на него, но уже через несколько секунд отвел глаза. Сердце бешено стучало, и Босх не мог сказать, что тому причиной – предстоящий вердикт или исчезновение Хани Чандлер. А может, и то и другое?

– Нельзя ли получить текст вердикта? Будьте добры!

Старшина присяжных передал приставу тонкую пачку бумаги, тот передал ее секретарю, она, в свою очередь, судье. Для Босха это была мучительная процедура. Надев очки, судья принялся изучать бумаги. В конце концов он вернул бумаги секретарю и сказал:

– Огласите вердикт.

Молча пробежав глазами первые строки, секретарь начала читать вслух.

– «На вышеозначенный вопрос о том, действительно ли ответчик Иероним Босх нарушил гражданские права Нормана Черча в части защиты от незаконного обыска и задержания, решение выносится в пользу истца».

Босх замер. Окинув взглядом помещение, он заметил, что теперь на него смотрят все присяжные. Взглянув на Дебору Черч, он увидел, что она улыбается, вцепившись в руку сидящего рядом с ней незнакомого мужчины. Когда Белк, в свою очередь, схватил Босха за рукав, ее улыбка стала прямо-таки торжествующей.

– Не беспокойтесь, – прошептал Белк. – Главное – это размер возмещения.

Секретарь продолжала читать:

– «Соответственно состав присяжных назначает истцу компенсационную выплату в размере одного доллара».

– Есть! – вполголоса воскликнул Белк.

– «Что же касается штрафной компенсации, то ответчик должен выплатить ее в размере одного доллара».

Белк снова повторил свое восклицание, но на этот раз значительно громче, чтобы его было слышно на галерее. Босх взглянул на Дебору Черч – улыбка слетела с ее лица, глаза погасли. Все это казалось Босху чем-то сюрреалистическим, словно он смотрел пьесу, находясь на сцене вместе с актерами. Сам по себе вердикт для него ничего не значил – он только наблюдал за другими действующими лицами.

Судья Кейес завел благодарственную речь, напоминая присяжным о том, что они-де исполнили свой конституционный долг, и это должно вызывать у них чувство глубокого удовлетворения, а также гордости за то, что они американцы. Босх сразу же отключил звук. Он думал о Сильвии, жалея о том, что так и не смог с ней поговорить.

Судья стукнул молотком, и присяжные в последний раз удалились из зала. После этого он тоже вышел, причем Босх заметил на его лице раздраженную гримасу.

– Гарри, – сказал Белк, – это чертовски хороший вердикт.

– Разве? Я как-то не заметил.

– Ну, он, конечно, неоднозначный, но в основном присяжные признали то, с чем мы уже согласились. Мы заявляли, что вы допустили ошибки, но управление вас за них уже наказало. Присяжные установили, что с точки зрения права вы не должны были вот так, ударом ноги, открывать дверь. Но, присудив только два доллара, они показали, что верят вам. Верят, что Черч сам спровоцировал выстрел. И что Черч – это и есть Кукольник.

Он похлопал Босха по спине, вероятно, ожидая, что Гарри начнет его благодарить, но тот не стал этого делать.

– А как насчет Чандлер?

– Ну, тут есть определенная проблема. Жюри вынесло решение в пользу ответчика, так что нам придется заплатить ей гонорар. Вероятно, она запросит сто восемьдесят, может быть, двести. Но, думаю, мы сойдемся на девяноста. Это неплохо, Гарри. Совсем неплохо.

– Мне надо идти.

Встав, Босх сквозь небольшую толпу направился к выходу. Быстро подойдя к лифту, он принялся доставать из пачки последнюю сигарету. Бреммер вскочил следом, держа наготове раскрытый блокнот.

– Мои поздравления, Гарри, – сказал он.

Босх испытующе посмотрел на него: кажется, репортер говорил искренне.

– Это по какому же случаю? Тут ведь заявили, что я прямо-таки растоптал конституцию.

– Это так, но ты отделался всего двумя баксами. Это совсем неплохо.

– Ну да, пожалуй…

– Может, дашь какой-нибудь официальный комментарий? Я так понимаю, что «растоптал конституцию» – это не для записи, верно?

– Ну да, конечно. Спасибо тебе на этом. Я вот что тебе скажу – дай мне немного подумать. Сейчас мне нужно идти, но потом я тебе позвоню. Кстати, тебе стоит вернуться и поговорить с Белком. Ему как раз нужно, чтобы о нем упомянули в газетах.

Выйдя из здания, он закурил сигарету и вытащил из кармана ровер.

– Эдгар, ты меня слышишь?

– Слышу.

– Как там дела?

– Тебе надо бы сюда подъехать, Гарри. Здесь уже собралась целая толпа.

Босх швырнул сигарету в урну.

Сохранить в тайне ничего не удалось. Когда Босх приехал на Кармелину, над домом, где жила Чандлер, уже кружил вертолет одной из служб новостей, а на земле расположились репортеры двух других телеканалов. Вскоре тут будет настоящее столпотворение: ведь в деле одновременно фигурируют Последователь и Хани Чандлер.

Из-за того, что улица была по обеим сторонам заставлена служебными машинами, Босху пришлось припарковаться, не доезжая до нужного ему дома. Уличное движение только что начали перекрывать.

Дом уже был огорожен желтой лентой. Расписавшись в списке посетителей, Босх поднырнул под ограждение. Стоявший на холме двухэтажный дом был построен в стиле «Баухауз».[42] Из высоких окон верхнего этажа открывался великолепный вид на окружающую местность. Босх заметил два дымохода. Это был прекрасный дом, стоявший в прекрасной местности, в котором проживали прекрасные адвокаты и профессора Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Вот именно, проживали, подумал он. Входя в дом, он пожалел, что у него нет сигареты.

Эдгар стоял возле самого входа в облицованном плиткой вестибюле и разговаривал по мобильному телефону. Кажется, он просил отдел по связям с прессой прислать сюда людей. Увидев Босха, он указал в сторону лестницы.

Поднявшись на второй этаж, Босх обнаружил там широкий коридор, в который выходили четыре двери. Возле дальней из них копошилась группа детективов, время от времени поглядывая на что-то, находившееся в глубине квартиры. Босх подошел поближе.

Босх был уверен, что давно натренировал свое сознание так, чтобы воспринимать окружающее не совсем нормальным образом. Оказываясь на месте преступления, он старался относиться к телам убитых как к вещам, как к вещественным доказательствам. Убитые переставали быть людьми и становились предметами. Такая вот психология «предметизации» давала единственную возможность выполнить свою работу и вообще выжить. Вот только это было легче сказать, чем сделать. Зачастую случались накладки.

Входя в первую спецгруппу по Кукольнику, он видел шесть последних жертв, приписанных тогда серийному убийце. Он видел их, что называется, «на месте» – там, где их нашли. И каждый раз ему приходилось нелегко. Жертвы вызывали у него такое чувство беспомощности, что оно подавляло все его попытки «предметизации». И сознание того, что все они были уличными девицами, лишь ухудшало ситуацию. Казалось, будто пытка, которой перед смертью подверглась каждая из них, была последним звеном в длинной цепи жизненных унижений.

Сейчас, когда он смотрел на обнаженное, истерзанное тело Хани Чандлер, никакие мысленные уловки не могли ослабить ужас, который он испытывал. Впервые за все годы работы по расследованию убийств Босху хотелось закрыть глаза и бежать куда-нибудь подальше.

Но он этого не сделал. Напротив, он остался стоять здесь вместе с другими людьми, бесстрастно смотревшими на тело убитой – словно сборище серийных убийц. Что-то заставило его вспомнить об игре в бридж в тюрьме Сан-Квентин, о которой рассказывал ему Локке. Четыре психопата сидят за столом, и карт на нем меньше, чем совершенных ими убийств.

Чандлер лежала лицом вверх, руки вытянуты по бокам. Лицо было ярко раскрашено косметикой, в значительной мере скрывавшей синеватое пятно на шее. Вырезанная из лежавшей на полу сумочки кожаная полоска плотно облегала шею; узел находился справа, как будто он был затянут левой рукой. Как и в предыдущих случаях, кляп и веревки убийца забрал с собой.

И все-таки кое-что не вписывалось в привычную картину. Босх видел, что Последователь, которому больше не требовалось маскироваться под Кукольника, начал импровизировать. Тело Чандлер было покрыто укусами и ожогами от сигарет. На некоторых из них виднелись пятна крови и синеватые кровоподтеки, и это означало, что пытка производилась, когда жертва была еще жива.

Находившийся в комнате Ролленбергер вовсю распоряжался, диктуя даже фотографу, под каким углом ему снимать. Здесь же находились Никсон и Джонсон. Босх вдруг понял – как, вероятно, это успела понять и Чандлер, – что последнее унижение заключалось в том, что ее неприкрытое тело будет в течение нескольких часов выставлено напоказ людям, которые презирали ее при жизни. Подняв глаза, Никсон заметил в коридоре Босха и вышел из комнаты.

– Гарри, как ты догадался, что это она?

– Она сегодня не пришла в суд, ну вот я и решил проверить. Она ведь была блондинкой. Жаль, что я сразу этого не понял.

– Ну да.

– Уже установили время смерти?

– Ориентировочно да. Эксперт службы коронера говорит, что смерть наступила по меньшей мере сорок восемь часов назад.

Босх кивнул. Это означало, что она умерла еще до того, как он обнаружил записку. Так будет немного легче.

– О Локке что-нибудь слышно?

– Неа.

– Вас с Джонсоном назначили на это дело?

– Угу, Ганс Вверх и назначил. Тело обнаружил Эдгар, но он занят тем делом, что завели на прошлой неделе. Я знаю, что это ты обо всем догадался, но Ганс Вверх, наверно, учел ситуацию с судом и…

– Об этом не беспокойся. Что мне нужно делать?

– А ты сам скажи. Чем ты хочешь заняться?

– Хочу уйти отсюда подальше. Она мне не нравилась и в то же время нравилась – ты понимаешь, что я имею в виду?

– Кажется, понимаю. Да, штука скверная. Ты заметил, что он меняется? Теперь он кусает. И прижигает.

– Угу, заметил. Еще есть что-нибудь новенькое?

– Ничего такого, о чем бы мы знали.

– Я собираюсь осмотреть остальную часть дома. Там чисто?

– У нас не было времени, чтобы проверить. Давай оглядись. Возьми перчатки и дай мне знать, если что найдешь.

Подойдя к стоящим вдоль стены ящикам с оборудованием, Босх достал пару полиэтиленовых перчаток; они лежали в упаковке, напоминающей коробку с «клинексом».

По лестничной площадке мимо него молча прошел Ирвинг, их взгляды пересеклись едва ли не на секунду. Спустившись к выходу, Босх заметил стоявших на крыльце двух помощников шерифа. Они ничего не делали: просто стояли там, где их наверняка засняли бы для телевидения – серьезных и сосредоточенных. Возле желтой линии собиралось все больше репортеров и операторов.

Домашний кабинет Чандлер находился в маленькой комнате рядом с гостиной. Две стены занимали встроенные полки, сплошь уставленные книгами. Из единственного окна видно было скопление народа, толпившегося сразу за лужайкой. Натянув перчатки, Босх начал осматривать ящики письменного стола. Он не нашел того, что искал, но мог с уверенностью сказать, что в столе рылся кто-то еще. Вещи были разбросаны, бумаги вытащены из папок. В общем, все это мало походило на тот образцовый порядок, в котором Чандлер раскладывала свое имущество на столе истца.

Он посмотрел под промокашкой: записки от Последователя там не было. На столе лежали две книги – «Юридический словарь для черных» и «Уголовный кодекс Калифорнии». Он пролистал обе книги, но записки не оказалось и там. Откинувшись на спинку стоявшего возле стола кожаного кресла, он окинул взглядом книжные полки.

На то, чтобы осмотреть все книги, понадобилось бы часа два, причем результат не был гарантирован. И тут он заметил книгу в потрескавшемся зеленом переплете, стоявшую возле окна на второй сверху полке. Он узнал ее – эту книгу Чандлер цитировала во время своего заключительного выступления. «Мраморный фавн». Встав, он снял книгу с полки.

Записка была заложена между страницами книги – вместе с конвертом. Он быстро убедился в том, что его прежняя догадка все-таки была верна. Нынешняя записка оказалась ксерокопией той, которую подбросили в полицейский участок в прошлый понедельник, в день вступительных заявлений. Отличие заключалось только в конверте. Записка не была подброшена, а пришла по почте. Конверт опустили в Ван-Нуйсе в субботу, перед вступительными заявлениями.

Глядя на штемпель, Босх понимал, что толку от письма не будет никакого. Вдобавок на нем оставили свои отпечатки пальцев многочисленные почтовые служащие. Да, как вещественное доказательство записка особого значения не имеет.

Он вышел из кабинета, держа за краешки записку и конверт. Чтобы найти эксперта с его мешочками для вещественных доказательств, пришлось подняться на второй этаж. Заглянув в спальню, он увидел, как два труповозчика вместе с экспертом из службы коронера раскладывают на тележке пластиковый мешок. Последнее появление Хани Чандлер на публике подходило к концу. Чтобы ничего не видеть, Босх сделал шаг назад. Прочитав записку, к которой эксперт уже успел прикрепить бирку, к нему подошел Эдгар.

– Он прислал ей ту же самую записку? Зачем?

– Мне кажется, он хотел гарантировать, что мы не скроем ту, которую он нам оставил. Если бы мы попытались это сделать, он мог рассчитывать на то, что Хани даст ход записке.

– Если письмо все время было у нее, зачем ей понадобилось приобщать к делу наше? Она могла просто принести в суд это.

– Думаю, она хотела побольше из нас выжать. Записку представила полиция, и это придало ей большую легитимность в глазах присяжных. Если бы она просто представила свою собственную, мой юрист мог ее отвергнуть. В общем, не знаю. Это догадки.

Эдгар кивнул.

– Между прочим, – сказал Босх, – как ты сюда попал, когда прибыл на место?

– Входная дверь была не заперта. На замке никаких царапин и вообще никаких признаков взлома.

– То есть Последователь пришел сюда, и его впустили… Ее бы он просто так не обманул. Да, тут что-то происходит. Он меняется. Он кусает и прижигает. Он допускает ошибки. Он экспериментирует. Зачем ему понадобилось приходить за Чандлер вместо того, чтобы заказывать жертвы по объявлениям?

– Плохо, что Локке – подозреваемый. Спросить бы его, что все это значит.

– Детектив Гарри Босх! – позвал голос снизу. – Гарри Босх!

Подойдя к краю лестницы, Босх посмотрел вниз. Возле входа стоял молодой патрульный – тот самый, у которого находился список посетителей.

– Тут у ограждения один парень хочет к вам пройти. Говорит, что он психиатр, который работал с вами.

Босх посмотрел на Эдгара, и их взгляды встретились. Он снова взглянул на патрульного.

– Как его зовут?

– Джон Локке из УЮК, – прочитал по бумажке патрульный.

– Давайте его сюда.

– Я сейчас отведу его в ее кабинет, – жестом поманив к себе Эдгара, сказал Босх. – Скажи Гансу Вверх и тоже приходи.

Предложив Локке усесться за стол, в кресло, сам он предпочел стоять. В окно было видно, как журналисты в ожидании брифинга тесной группой обступили кого-то из отдела по работе с прессой.

– Ни к чему не притрагивайтесь, – сказал Босх. – Что вы здесь делаете?

– Я приехал сразу, как только услышал, – сказал Локке. – Правда, мне показалось, будто вы говорили, что у вас есть подозреваемый, находящийся под наблюдением.

– Так оно и было. Но мы ошибались – это не он. Как вы узнали о Чандлер?

– По радио. Я как раз вел машину, поэтому отправился прямо сюда. Они не сообщили точного адреса, но когда я приехал в Кармелину, найти было уже не сложно. Нужно было просто следовать за вертолетами.

Проскользнув в комнату, Эдгар закрыл за собой дверь. Кивнул, но руки доктору не подал и тоже остался стоять, привалившись спиной к двери.

– Где вы были? Мы со вчерашнего дня пытаемся вас найти.

– В Вегасе.

– В Вегасе? А что вы там делали, в Вегасе?

– Как что – играл. Я также подумываю о том, чтобы написать книгу о легальных проститутках, работающих к северу от… Послушайте, зачем мы теряем здесь время? Я бы хотел осмотреть тело на месте. Тогда я мог бы что-то вам подсказать.

– Тело уже забрали, док, – сказал Эдгар.

– Да? Черт! Тогда, может, я мог бы осмотреть место преступления и…

– Там и так сейчас слишком много народу, – сказал Босх.

– Может быть, позже. Что бы вы сказали о следах укусов? Ожогах от сигарет?

– Вы говорите о том, что нашли в этот раз?

– К тому же она совсем не цыпочка из сексуальных таблоидов, – добавил Эдгар. – Он сам пришел сюда, а не она пришла к нему.

– Он быстро меняется. Похоже на полный распад личности. Или же находится под воздействием какой-то неизвестной силы.

– Например? – спросил Босх.

– Я не знаю.

– Мы пытались связаться с вами в Вегасе. Вы там так и не появились.

– В «Звездной пыли»? Ну, когда я туда приехал, то увидел, что там только что открылась новая гостиница МГМ, и решил проверить, есть ли в ней свободный номер. Свободный номер был, так что я вселился туда.

– С вами кто-нибудь был? – спросил Босх.

– Все это время? – добавил Эдгар.

На лице Локке появилось удивленное выражение.

– Что тут…

Поняв, что происходит, он сокрушенно покачал головой:

– Гарри, вы что, шутите?

– Нет. А вы разве не шутите, когда вот так сюда приходите?

– Я думал, вы…

– Нет, пока не отвечайте. Я вот что скажу – для нас всех, наверно, будет лучше всего, если вы узнаете о своих правах до того, как мы двинемся дальше. Джерри, у тебя есть карточка?

Эдгар достал бумажник и вытащил оттуда белую пластмассовую карточку с напечатанным на ней «предупреждением Миранды»,[43] после чего начал зачитывать их Локке. И Босх, и Эдгар знали это предупреждение наизусть, однако в распространяемой вместе с карточкой инструкцией говорилось, что лучше всего зачитывать инструкцию прямо с карточки. Это лишало адвоката защиты возможности потом утверждать в суде, что права его клиенту разъясняли как-то не так.

Пока Эдгар читал текст предупреждения, Босх смотрел в окно на огромную толпу репортеров, окружавших одного из помощников шерифа. На сей раз Бреммер был здесь. Однако слова помощника шерифа, видимо, не представляли для него большой ценности, поскольку репортер ничего не записывал. Он просто стоял чуть в стороне и курил. Вероятно, дожидался настоящей информации от подлинных шишек – Ирвинга и Ролленбергера.

– Я арестован? – спросил Локке, когда Эдгар закончил чтение.

– Пока нет, – сказал Эдгар.

– Нам просто нужно кое-что прояснить, – добавил Босх.

– Мне это совсем не нравится.

– Я понимаю. А теперь – вы хотите дать пояснения насчет своей поездки в Вегас? С вами кто-нибудь был?

– С шести часов вечера в пятницу и вплоть до того момента, когда я десять минут назад оставил свою машину в квартале отсюда, со мной постоянно находилась одна особа – за исключением того времени, что я находился в ванной. Это неле…

– И кто эта особа?

– Моя подруга. Ее зовут Мелисса Менкен.

Босх сразу вспомнил молодую женщину по имени Мелисса, сидевшую у Локке в приемной.

– Которая специализируется по детской психологии? Блондинка? Из вашей приемной?

– Да, это она, – неохотно ответил Локке.

– И она скажет нам, что все это время вы были вместе? В одном номере, в одной гостинице и вообще все вместе?

– Да. Она все это подтвердит. Мы как раз возвращались обратно, когда услышали об этом по радио – станция KFWB. Она ждет меня там в машине. Пойдите поговорите с ней.

– А что это за машина?

– Голубой «яг».[44] Послушайте, Гарри, идите поговорите с ней, и покончим с этим делом. Если вы не станете поднимать шум насчет того, что я был со студенткой, я не пророню ни звука относительно этого… этого допроса.

– Это не допрос, доктор. Поверьте мне – если мы начнем вас допрашивать, вы об этом узнаете.

Он кивнул Эдгару, и тот отправился искать «яг». Когда они оказались одни, Босх отодвинул от стены кресло и уселся перед столом.

– Что случилось с подозреваемым, за которым вы следили, Гарри?

– С ним все в порядке.

– Что вы имеете…

– Так, ничего.

Они молча сидели почти пять минут, когда наконец Эдгар просунул голову в дверь, приглашая Босха выйти наружу.

– Все сходится, Гарри. Я говорил с девушкой – она утверждает то же самое. В машине есть квитанции об оплате кредитной карточкой. В МГМ они поселились в субботу, в три часа. Есть также квитанция с автозаправки из Викторвилля, на ней отмечено время – суббота, девять часов утра. Викторвилль где-то в часе езды. Похоже, они действительно были в дороге, когда с Чандлер это случилось. Кроме того, девушка говорит, что они провели вместе еще и ночь с пятницы на субботу – в его доме в горах. Можно еще проверить, но мне кажется, что он нас не обманывает.

– Ну… – начал Босх, но так и не закончил свою мысль.

– Тогда поднимайся и скажи там, что он, кажется, чист. Я собираюсь отвести его наверх, чтобы он там все осмотрел – если после всего он, конечно, захочет.

– Будет сделано.

Вернувшись в кабинет, Босх сел в стоящее перед столом кресло.

– Ну? – пристально глядя на него, спросил Локке.

– Она слишком напугана, Локке. Ее не удалось уговорить. Она рассказала нам правду.

– Да что за чушь вы несете? – заорал Локке.

Босх внимательно следил за его реакцией. Отразившиеся на лице доктора испуг и удивление были вполне искренними. Теперь Босх был уверен, что Локке тут ни при чем, и одновременно испытывал сожаление и некое извращенное чувство превосходства.

– Вы вне подозрений, доктор Локке. Мне просто нужно было в этом убедиться. Наверно, это только в кино преступник возвращается на место преступления.

Вздохнув, Локке опустил взгляд. Босх подумал, что сейчас он похож на водителя, остановившегося на обочине после того, как только что чудом избежал лобового столкновения с мчавшимся навстречу грузовиком.

– Черт побери, Босх, это был настоящий кошмар!

Босх кивнул. Он хорошо знал, что это такое.

– Эдгар пошел наверх, чтобы расчистить путь. Он должен спросить лейтенанта, нельзя ли вам подняться и осмотреть место преступления. Если вы все еще хотите пойти.

– Прекрасно, – сказал Локке, но в его голосе не слышалось энтузиазма.

После этого они некоторое время опять сидели молча. Вытащив сигареты, Босх обнаружил, что пачка пуста. Он сунул ее обратно в карман – чтобы не оставлять фальшивых улик в корзине для мусора.

Разговаривать с Локке ему не хотелось. Вместо этого он смотрел в окно на то, что происходило внизу. После брифинга собравшаяся было толпа журналистов уже рассеялась. Сейчас некоторые телерепортеры фиксировали на пленку изображение «дома смерти». Опрашивая соседей, Бреммер яростно строчил что-то в своем блокноте.

– Можно идти, – сказал вошедший Эдгар.

– Джерри, ты можешь сам отвести его наверх? – задумчиво глядя в окно, сказал Босх. – Я только что вспомнил об одном деле.

– Да пошли вы! – глядя на детективов, сказал Локке. – Вы оба. Идите вы на… Так вот, мне просто нужно было это сказать. А теперь обо всем забудем и пойдем работать.

Встав, он подошел к Эдгару. Он был уже в дверях, когда Босх его остановил.

– Доктор Локке!

Тот повернулся к Босху.

– Этот парень сейчас, наверно, торжествует, а?

– Да, – немного подумав, сказал Локке, – сейчас он должен очень гордиться собой, своими достижениями. Самое для него трудное сейчас – сдерживаться. Ему хочется торжествовать.

Они ушли, а Босх просидел, глядя в окно, еще несколько минут.

Когда он вышел из дома, репортеры, знавшие, кто он такой, прижались к желтой ленте и принялись выкрикивать вопросы. Поднырнув под ленту, Босх заявил, что не может дать никаких комментариев и что скоро появится шеф Ирвинг. Это как будто на время их успокоило, и Босх не спеша двинулся по улице к своей машине.

Он знал, что Бреммер мастерски действует в одиночку. Предоставив толпе сделать свое дело, он затем подходит один и успешно добивается того, чего хочет. Босх не ошибся и на этот раз. Когда он подошел к машине, рядом показался Бреммер.

– Уже уезжаешь, Гарри?

– Нет, просто мне нужно кое-что взять.

– Как там, очень плохо?

– Тебе как, официально или неофициально?

– Как захочешь.

– Неофициально – да, очень плохо. Официально – без комментариев.

Открыв дверцу машины, он заглянул внутрь и, порывшись в бардачке, не нашел там то, что искал.

– Как вы его называете? Ну, после того, как взяли Кукольника?

– Последователем, – выпрямившись, сказал Босх. – Это тоже неофициально. А вообще спроси Ирвинга.

– Неплохо.

– Ну да, думаю, репортерам понравится.

Вытащив из кармана пустую пачку из-под сигарет, Босх смял ее и бросил внутрь машины.

– Дай мне прикурить.

– Не вопрос.

Вытащив из кармана спортивной куртки пачку «Мальборо», он подал Босху сигарету, а затем поднес к ней зажигалку марки «Зиппо». Левой рукой.

– В каком ужасном городе мы живем, Гарри!

– Точно. Этот город…

Глава тридцать первая

В семь тридцать вечера Босх сидел в своей машине на автостоянке, с которой можно было видеть участок Второй улицы вплоть до ее пересечения со Спринг. Правда, отсюда не было видно здание «Таймс», но это в общем-то не имело значения. Он знал, что каждый сотрудник «Таймс», не имеющий привилегии ставить машину в гараж для руководящих работников, все равно должен пересечь угол Второй и Спринг, чтобы попасть в гараж для рядового персонала. Он ждал Бреммера.

Покинув место преступления в доме Хани Чандлер, Босх уехал домой и проспал там два часа. Проснувшись, он принялся расхаживать из угла в угол, думая о Бреммере и о том, как прекрасно он вписывается в схему. Позвонив Локке, Босх задал ему несколько общих вопросов о психологии Последователя. О Бреммере он ему не сказал. Он вообще никому о нем не сказал, думая о том, что третьего промаха ему уже не простят. Три нарушения – и ты выбываешь.[45] Разработав соответствующий план, он заехал в голливудское отделение, чтобы заправить машину и получить нужное оборудование.

А теперь он ждал. По Второй улице плотным потоком двигались бездомные. Словно подчиняясь некоему зову, все они устремлялись в находившуюся в нескольких кварталах отсюда Лос-Анджелесскую миссию, где их ждали пища и кров. Многие несли или катили на тележках свои нехитрые пожитки.

Босх не отрывал глаз от угла, но мысли его были далеко отсюда. Он думал о Сильвии: что она сейчас делает, о чем думает. Он надеялся, что она свое решение примет достаточно скоро, иначе его подсознание начнет защищаться по-своему. Собственно, он уже искал в их разрыве положительные моменты, убеждая себя, что Сильвия сделала его слабым. Ведь когда он нашел записку от Последователя, то немедленно подумал именно о ней. Да, она сделала его уязвимым. «Если она мешает делу всей моей жизни, – думал он, – то пусть лучше уходит».

Сердце Босха забилось чуточку быстрее, когда он увидел, как Бреммер завернул за угол и направился к гаражу. Через мгновение здание закрыло ему обзор. Быстро тронув с места машину, он выехал на Вторую и сразу же свернул на Спринг.

Открыв дверь с помощью карточки-ключа, Бреммер вошел в гараж. Через пять минут оттуда выехала голубая «тойота-селика», которая на секунду остановилась, пока водитель изучал обстановку на Спринг. Босх ясно видел, что это был Бреммер. Затем «селика» выехала на Спринг; Босх двинулся следом.

Бреммер поехал на восток – через Беверли, в сторону Голливуда. Сделав остановку в «Вонсе»,[46] он через пятнадцать минут вернулся с купленными там продуктами. После этого проехал в расположенный к северу от «Парамаунт-студио» квартал, застроенный одноквартирными домами. Подъехав к небольшому оштукатуренному домику, он загнал машину в отдельно стоящий гараж позади здания. Не доезжая одного дома, Босх остановил машину и снова принялся ждать.

Все соседние дома принадлежали к одной из трех базовых моделей. Все они были построены после Второй мировой войны для победителей – вышедших в отставку военных. Сейчас, чтобы купить такой дом, нужно было получать по меньшей мере генеральское жалованье. В общем, теперь этот район удерживала оккупационная армия яппи.[47]

На каждой лужайке здесь красовалась небольшая жестяная табличка. Поставленные разными охранными предприятиями, они тем не менее содержали одно и то же предупреждение: «ВООРУЖЕННАЯ ОХРАНА». Это была своего рода эпитафия. Иногда Босх думал, что знаменитую надпись «Голливуд» следует сбросить с холма и заменить этими двумя словами.

Босх ожидал, что Бреммер или обойдет вокруг дома, чтобы проверить почту, или зажжет свет внутри. Когда спустя пять минут ни того ни другого не произошло, он вышел из машины и приблизился к дорожке; рука непроизвольно потянулась к спортивной куртке – проверить, на месте ли «смит-и-вессон». Он был на месте, но Босх все же оставил его в кобуре.

Дорожка была не освещена, и в темноте открытого гаража Босх мог различить лишь слабое отражение красных линз габаритных огней автомобиля. Самого Бреммера, однако, нигде не было видно.

С правой стороны дорожки возвышалась двухметровая деревянная изгородь, отделявшая владения Бреммера от соседей. С нее свешивались ветки цветущей бугенвиллеи; из соседнего дома доносились слабые звуки работающего телевизора.

Продвигаясь к гаражу между изгородью и домом, Босх был совершенно беззащитен и прекрасно это понимал. Но он также понимал, что оружие ему здесь не поможет. Держась поближе к дому, он подошел к гаражу и замер перед его темнеющим провалом.

– Бреммер! – остановившись перед старым баскетбольным щитом, позвал он.

В ответ ни звука – только тиканье остывающего двигателя. Затем сзади послышалось легкое шарканье туфель. Босх обернулся. Перед ним стоял Бреммер с продуктовой сумкой в руке.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Босх.

– Это я должен спросить – что ты здесь делаешь?

– Ты так и не позвонил, – глядя на свои руки, сказал Босх. – Вот я и приехал.

– Позвонить?

– Ты же хотел получить комментарий по поводу вердикта.

– Это ты должен был мне позвонить. Что, разве не помнишь? Впрочем, это не важно, статья уже пошла в номер. Кроме того, вердикт по сравнению с другими событиями дня отошел на задний план: ты понимаешь, что я имею в виду? На первое место вышел сюжет о Последователе – Ирвинг официально использовал это имя.

Босх сделал несколько шагов ему навстречу.

– Тогда почему ты не в «Красном ветре»? Ты, кажется, говорил, что всегда празднуешь, когда попадаешь на первую полосу.

Держа в правой руке сумку, Бреммер опустил руку в карман куртки, но Босх услышал лишь звяканье ключей.

– Сегодня у меня нет настроения. Знаешь, мне ведь нравилась Хани Чандлер. Но в самом деле – что ты здесь делаешь, Гарри? Я видел, как ты ехал за мной.

– Ты не пригласишь меня в дом? Выпьем пива, отпразднуем твою первую полосу. Как это у вас называется? ВП?

– Ну да. Верхняя половина полосы.

– Понятно. Значит, верхняя половина.

Оба пристально смотрели друг на друга.

– Ну, так что ты скажешь? Я имею в виду – насчет пива.

– Не вопрос, – ответил Бреммер. Повернувшись, он подошел к задней двери и отпер ее ключом, затем протянул руку и зажег свет над самой дверью и в кухне. Отступил назад и жестом пригласил Босха войти первым.

– Только после вас. Проходи в гостиную и садись. А я возьму пару бутылок и тоже приду.

Через кухню Босх по короткому коридору прошел в гостиную-столовую. Садиться он не стал, а подошел к окну, выходящему на улицу. Раздвинув занавески, он окинул взглядом улицу и соседние дома. Там никого не было. Никто не видел, как он сюда входил. Неужели он допустил ошибку?

Он коснулся рукой старомодного радиатора, установленного под окном. Его выкрашенные черной краской металлические кольца сейчас были холодными.

Он постоял здесь еще некоторое время, затем повернулся и огляделся по сторонам. Комната была обставлена дорогой мебелью, выдержанной в основном в черных и серых тонах. Босх присел на черный кожаный диван. Он знал, что если арестует Бреммера прямо в доме, то сможет быстро обыскать его владения. Если он найдет что-нибудь криминальное, то все, что ему останется сделать, – это вернуться сюда с ордером. Однако Бреммер был полицейским и судебным репортером, и он тоже все это знал. «Почему он меня впустил? – думал Босх. – Неужели я допустил ошибку?» Он уже начал сомневаться в своем плане.

В этот момент Бреммер принес две бутылки пива (без бокалов) и сел в такое же кресло справа от Босха. Босх долго смотрел на свою бутылку, к горлышку которой поднимался большой пузырь. Когда он лопнул, Босх поднял бутылку и произнес:

– За верхнюю половину!

– За верхнюю половину! – без улыбки повторил Бреммер. Отпив из своей бутылки, он поставил ее на кофейный столик.

Сделав большой глоток, Босх задержал пиво во рту. Оно было холодным как лед, и у него немедленно заболели зубы. О том, чтобы Кукольник или Последователь что-то подмешивали своим жертвам, вроде бы ничего не было известно. Он посмотрел на Бреммера; их взгляды на миг встретились. Босх проглотил свое пиво. Оно приятно растеклось по желудку.

Упершись локтями в колени, держа в правой руке бутылку, он молча смотрел на Бреммера, а тот так же пристально смотрел на него. Из разговоров с Локке Босх знал, что у Последователя не хватит совести в чем-либо признаться. У Последователя нет совести. Получить его признание можно лишь при помощи какого-либо трюка, может быть, попытавшись сыграть на его самолюбии. В глазах Босха отражался искренний гнев, который сейчас действительно бушевал у него внутри.

– Что такое? – спокойно спросил репортер.

– Скажи мне, что ты делал это ради своих статей или ради книги. Чтобы попасть на верхнюю половину полосы, выпустить бестселлер или что-нибудь в этом роде. Только не говори мне, что ты тот больной козел, которым тебя считает психиатр.

– О чем ты говоришь?

– Не надо вешать мне лапшу на уши, Бреммер. Это ты, и ты знаешь, что я знаю, что это ты. Зачем бы еще я стал тратить свое время и приходить сюда?

– Кук… то есть Последователь? Ты хочешь сказать, что я и есть Последователь? Ты что, сумасшедший?

– А ты? Именно это я и хочу знать.

Бреммер долго молчал. Казалось, он ушел в себя, словно компьютер, обрабатывающий слишком длинное уравнение, когда на экране горит надпись «Подождите, пожалуйста!». Но вот ответ наконец был выдан, и взгляд Бреммера снова сфокусировался на Босхе.

– Думаю, тебе надо уйти, Гарри. – Он встал с дивана. – Легко понять, что из-за этого дела ты все время находился под сильным давлением, и я думаю…

– Это ты рассыпаешься на части, Бреммер. Ты допустил много ошибок. Очень много.

Внезапно Бреммер бросился на Гарри, перекатившись так, что его левое плечо ударилось Босху прямо в грудь, и пригвоздил его к кушетке. Задыхаясь, тот сидел, беспомощно глядя, как Бреммер ощупывает его куртку и достает оттуда пистолет. После этого Бреммер отстранился, снял оружие с предохранителя и нацелил его прямо в лицо Босху.

– Я признаюсь только в одном, – сказал Бреммер после того, как они примерно с минуту молча смотрели друг на друга, – ты меня заинтриговал, Гарри. Но прежде чем мы продолжим нашу дискуссию, мне придется кое-что сделать.

Босха охватило чувство облегчения, которое он изо всех сил старался не показывать. Напротив – не сводя глаз с пистолета, он попытался изобразить на своем лице страх. Нагнувшись, Бреммер провел ему по груди, ощупал пах, а затем бока. Никакого магнитофона он там не обнаружил.

– Извини за такое интимное общение, – сказал он, – но раз ты не доверяешь мне, я не доверяю тебе, верно?

Выпрямившись, Бреммер отступил назад и сел в кресло.

– А теперь, хотя мне и не надо тебе ни о чем напоминать, я все же это сделаю. Все преимущества сейчас у меня, так что отвечай на мои вопросы. Какие ошибки? Что за ошибки я допустил? Расскажи мне, в чем я ошибся, Гарри, или я первой же пулей размозжу тебе коленную чашечку.

Раздумывая над тем, с чего начать, Босх мучил его еще несколько секунд.

– Ну, – наконец начал он, – прежде всего давай начнем с самого начала. Четыре года назад ты занимался делом Кукольника. Как репортер. С самого начала. Именно твои статьи заставили управление создать спецгруппу. Как репортер ты имел доступ к сведениям о подозреваемых, и возможно, в твоем распоряжении были отчеты о вскрытиях. Еще у тебя были такие источники, как я, и может быть, добрая половина ребят из спецгруппы и службы коронера. В общем, я хочу сказать, что ты хорошо знал, что делает Кукольник, – вплоть до крестика на большом пальце. Потом, когда Кукольник был убит, ты использовал это в своей книге.

– Ну да, знал. Но это ничего не значит, Босх. Другие тоже много чего знали.

– А, теперь, значит, уже Босх! Босх, а не Гарри. Я что, уже так опустился в твоих глазах? Или пистолет дает тебе ощущение превосходства и ты чувствуешь, что мы с тобой не ровня?

– Да пошел ты, Босх! Ты просто глупец. Нет у тебя ничего. Ну, что еще у тебя есть? Знаешь, это здорово. Это определенно тянет на главу в моей будущей книге о Последователе.

– Что еще у меня есть? У меня есть блондинка в бетоне. И у меня есть бетон. Ты знаешь, что выронил свои сигареты, когда заливал его туда? Вспомни – ты ехал домой, тебе захотелось закурить, ты сунул руку в карман, а там ничего не оказалось. Так вот они, как и сама Бекки Камински, ждали нас там. Сигареты «Мальборо» в мягкой пачке. Твой любимый сорт, Бреммер. Это твоя ошибка номер один.

– Их многие курят. Если хочешь пойти с этим к окружному прокурору – что ж, удачи.

– Левшей тоже много – как ты, и как Последователь. И как я. Но у меня есть кое-что еще. Хочешь послушать?

Бреммер отвел глаза в сторону и принялся молча смотреть в окно. Может, это уловка, подумал Босх, может, он хочет, чтобы Босх потянулся за пистолетом.

– Эй, Бреммер! – едва ли не крикнул он. – Есть кое-что еще!

Бреммер резко повернулся:

– Сегодня после вердикта ты сказал, что я должен радоваться, так как вердикт будет стоить городу всего два доллара. Но когда мы недавно выпивали, ты подробно описывал мне, как Чандлер сможет облегчить городскую казну примерно на сотню тысяч, если добьется от присяжных хотя бы доллара в возмещение ущерба. Помнишь? Это заставило меня решить, что утром, говоря, что вердикт будет стоить всего два доллара, ты уже знал, что Чандлер мертва и не сможет ничего получить. Ты знал это, потому что ты ее убил. Вот тебе ошибка номер два.

Бреммер покачал головой, словно разговаривал с ребенком, и опустил пистолет немного ниже.

– Послушай, я сказал это сегодня, чтобы тебя успокоить, понимаешь? Я понятия не имел, жива она или мертва. Никакие присяжные не примут твоих слов на веру.

В ответ Босх лучезарно улыбнулся:

– Что ж, теперь ты дал мне возможность миновать окружного прокурора и допустил прямо к присяжным. Это уже прогресс, не так ли?

Холодно улыбнувшись, Бреммер вновь поднял пистолет повыше.

– И это все, Босх? Все, что у тебя есть?

– Самое лучшее я припас напоследок.

Не сводя глаз с Бреммера, он закурил сигарету.

– Помнишь, как ты мучил Чандлер перед тем, как ее убить? Ты должен это помнить. Ты кусал ее, прижигал ее сигаретой. Так вот, сегодня все гадали, почему Последователь вдруг так изменился и делает все по-новому – меняет свою матрицу. Больше всех этому удивлялся психиатр, доктор Локке. Ты действительно запудрил ему мозги. Мне это в тебе нравится – правда, Бреммер! Только вот он не знал того, о чем знаю я.

Босх сделал паузу, чтобы его слова как следует отложились в сознании Бреммера. Он знал, что тот будет огрызаться.

– И что же ты такое знаешь, Шерлок?

Босх улыбнулся. Теперь он полностью владел ситуацией.

– Я знаю, почему ты это с ней сделал. Все просто. Ты хотел вернуть свою записку, верно? Но она не стала говорить, где она. Видишь ли, она понимала, что умрет независимо от того, отдаст тебе записку или нет, поэтому она вынесла все – все, что ты с ней сделал, – и ничего тебе не сказала. У этой женщины была большая сила воли, и в конце концов она победила тебя, Бреммер. Именно она тебя одолела, а не я.

– Какую еще записку? – помолчав, слабым голосом спросил Бреммер.

– Ту, с которой ты напортачил. Ты ведь ее так и не нашел. Это слишком большой дом, который нелегко обыскивать – особенно когда на кровати лежит мертвая женщина. Если бы кто-то случайно заглянул туда, тебе было бы трудно объяснить свое присутствие. Не волнуйся – я ее нашел. Я сообразил, где она. Плохо, что ты никогда не читал Готорна: записка просто лежала в книге. Да, очень плохо. Но, как я уже сказал, она тебя победила. Наверно, в мире все-таки есть справедливость.

На сей раз Бреммер ничего не ответил. Посмотрев на него, Босх решил, что все идет по плану. Он уже почти достиг своей цели.

– Если тебе это интересно, она сохранила и конверт. Его я тоже нашел. И начал размышлять: зачем тебе понадобилась эта записка – точно такая же, как та, которую ты мне подбросил? Это же просто ксерокопия. Но потом я догадался. Тебе нужна была не записка. Тебе нужен был конверт.

Босх молча смотрел на свои руки.

– Ну как? Произвел я на тебя впечатление?

– Никакого, – снова подняв глаза, сказал Бреммер. – В том, что касается меня, все это полный бред.

– Ну, главное, чтобы это не показалось бредом окружному прокурору, не так ли? А я собираюсь объяснить ему, что в записке содержится ответ на твою статью, опубликованную в газете в понедельник – в день, когда начался процесс. Однако штемпель на конверте показывает, что письмо отправлено в субботу. Видишь ли, это настоящая загадка. Каким образом Последователь мог написать поэму со ссылкой на газетную статью, вышедшую двумя днями позже? Ответ, разумеется, заключается в том, что он, этот Последователь, заранее знал о статье – он сам ее написал. Это также объясняет, откуда ты узнал о записке, упомянутой в статье, напечатанной на следующий день. У тебя был свой собственный источник, Бреммер. Три нарушения – и ты выбываешь.

Наступила столь абсолютная тишина, что Босх мог слышать, как в бутылке у Бреммера шипит пиво.

– Ты кое о чем забываешь, Босх, – проговорил наконец Бреммер. – Ведь пистолет у меня. А теперь скажи – кому ты еще рассказывал эту безумную историю?

– Да, просто для полной ясности, – сказал Босх. – Та новая поэма, которую ты оставил для меня в прошлые выходные, была чистейшим блефом. Ты хотел, чтобы психиатр и все остальные решили, будто ты убил Чандлер ради меня или из-за какого-то умственного помешательства, ведь так?

Бреммер ничего не ответил.

– В этом случае никто не смог бы разглядеть истинную причину, по которой ты к ней пришел, – чтобы забрать записку и конверт… Черт возьми, ты же был ее знакомым репортером, и она, вероятно, сама пригласила тебя войти в дом, когда ты постучал – вроде того, как ты пригласил меня сюда. Близкое общение может оказаться небезопасным.

Бреммер ничего не ответил.

– Ответь мне на один вопрос, Бреммер. Мне любопытно, почему одну записку ты подбросил, а другую отправил по почте. Как репортер ты, конечно, мог спокойно прийти в участок, положить ее на стол и никто бы об этом даже не вспомнил. Но зачем отправлять записку по почте? Это явная ошибка – и потому ты вернулся и убил Чандлер. Только почему ты ее допустил?

Репортер долго смотрел на Босха, потом опустил взгляд на пистолет словно для того, чтобы убедиться, что он по-прежнему остается хозяином положения. Пистолет был неплохой приманкой. Босх понял, что добился своего.

– Статью должны были напечатать в субботу. Она предназначалась для субботнего номера, но один тупой редактор придержал ее и пустил только в понедельник. В субботу я отправил письмо, не заглянув в газету. Это была моя единственная ошибка. Но настоящую ошибку допустил как раз ты.

– Да ну? И какую же?

– Пришел сюда один…

На этот раз промолчал уже Босх.

– Почему ты пришел сюда один, Босх? Ты решил поступить со мной так же, как с Кукольником? Ты ведь пришел к нему один, чтобы хладнокровно его убить?

Босх немного подумал:

– Это хороший вопрос.

– Так вот, это уже вторая твоя ошибка – когда ты решил, что я такой же несерьезный противник, как он. Кукольник был ничтожеством. Раз ты его убил – значит, он это заслужил. Но теперь смерти заслуживаешь ты.

– Отдай мне пистолет, Бреммер.

Он рассмеялся так, словно Босх сказал какую-то глупость.

– Ты думаешь, что…

– Сколько их было? Сколько женщин ты убил?

Глаза Бреммера вспыхнули гордостью.

– Достаточно. Достаточно для того, чтобы удовлетворить мои особые потребности.

– Но все-таки – сколько? И где они?

– Этого ты никогда не узнаешь, Босх. Пусть это будет твоим последним огорчением. Это да еще сознание того, что ты проиграл.

Нацелившись Босху прямо в сердце, Бреммер нажал на спусковой крючок.

Босх неотрывно смотрел ему в глаза. Послышался металлический щелчок, но больше ничего не произошло. Бреммер нажимал на спусковой крючок снова и снова. В его глазах появился страх.

Опустив руку, Босх достал из носка запасную обойму из пятнадцати боевых патронов, зажал ее в кулаке и одним коротким движением ударил Бреммера в челюсть. От удара репортера отбросило на спинку кресла. Под его весом кресло с грохотом откатилось назад, и Бреммер упал на пол, выронив при этом пистолет. Проворно его подняв, Босх извлек пустую обойму и вставил новую, с боевыми патронами.

– А ну встать! Встать, мерзавец!

Бреммер сделал то, что ему приказали.

– Теперь ты собираешься меня убить? Хочешь совершить еще одно убийство?

– Теперь это зависит только от тебя, Бреммер.

– О чем это ты?

– Я говорю о том, что очень хочу разнести тебе башку, но для этого первый ход должен сделать именно ты, Бреммер, – как это было с Кукольником. Это была его игра. А теперь – твоя.

– Послушай, Босх, я вовсе не хочу умирать. Все, что я здесь наговорил, было только игрой. Ты совершаешь большую ошибку. Я всего лишь хочу, чтобы все выяснилось. Прошу тебя, отвези меня в округ, и там все станет ясно. Прошу тебя!

– Они тоже так молили, когда ты накидывал на них петлю? А, Бреммер? Ты заставлял их просить о том, чтобы ты оставил их в живых или чтобы убил? А как насчет Чандлер? Она не умоляла тебя ее убить?

– Отвези меня в округ. Арестуй и отвези в округ!

– Тогда встань лицом к стене, жирный козел, и заложи руки за спину.

Бреммер подчинился. Бросив сигарету в стоявшую на столе пепельницу, Босх также подошел к стене. Когда на руках Бреммера защелкнулись наручники, репортер облегченно вздохнул – он снова почувствовал себя в безопасности. И тут же начал двигать руками, стараясь поранить себе запястья.

– Ты видишь? – сказал он. – Ты видишь это, Босх? Я специально оставляю следы на запястьях. Теперь, если ты меня убьешь, эти следы увидят и поймут, что ты со мной расправился. Я не такой тупой придурок, как Черч, чтобы ты мог убить меня как скотину.

– Что ж, это правильно. Ты ведь прекрасно знаешь все входы и выходы, верно?

– Все до одного. А теперь давай вези меня в округ. Я выйду оттуда раньше, чем ты успеешь проснуться. Знаешь, как называется то, что у тебя есть? Дикие выдумки плохого копа. Даже федеральный суд решил, что ты зашел слишком далеко, Босх. Это не сработает. Нет у тебя никаких доказательств.

Босх развернул его так, что их лица оказались всего в полуметре друг от друга.

– Ведь это сделал ты, правда? И теперь собираешься выйти сухим из воды?

Бреммер взглянул на него, и Босх снова заметил в его глазах надменное выражение. Локке был прав – он действительно торжествовал. И был не в силах сдержать ликование, хотя понимал, что от этого зависит его жизнь.

– Да, – странным тихим голосом ответил Бреммер. – Я это сделал. Это был я. И я выйду сухим из воды. Вот увидишь. А когда я освобожусь, ты до конца жизни будешь каждую ночь меня вспоминать.

Босх кивнул.

– Но я никогда не говорил этого, Босх. Тут всего лишь твое слово против моего. Слово плохого копа – так что дело никогда не попадет в суд. Тебя не осмелятся выставить против меня.

Придвинувшись к нему еще ближе, Босх улыбнулся.

– Тогда, наверно, я хорошо сделал, что это записал.

Подойдя к радиатору, Босх вытащил спрятанный между двумя металлическими кольцами миниатюрный магнитофон и, положив его на ладонь, поднял повыше, чтобы Бреммеру было хорошо видно. Глаза Бреммера вспыхнули яростью. Его обманули. Его обвели вокруг пальца.

– Босх, эта запись незаконна. Это ловушка. Я не был поставлен в известность. Я не был поставлен в известность!

– Вот теперь я сообщаю тебе о твоих правах. До этих пор ты не был арестован. Я и не должен был ставить тебя в известность до тех пор, пока не арестую. Ты же знаешь полицейские правила.

Босх улыбнулся, позволяя репортеру получше усвоить сказанное.

– Пойдем, Бреммер! – устав от своей победы, наконец сказал он.

Глава тридцать вторая

По иронии судьбы во вторник утром Босх наслаждался тем, что не спеша читал статью Бреммера об убийстве Хани Чандлер на первой полосе «Таймс». Он доставил репортера в окружную тюрьму незадолго до полуночи, не извещая об этом отдел по связям с общественностью. В результате газета вышла со статьей об убийстве, написанной самим убийцей. Босху это очень нравилось, газету он читал с улыбкой.

Единственным, кого Босх поставил в известность, был Ирвинг. Он заставил узел связи разыскать Ирвинга по телефону и в получасовой беседе поведал заместителю начальника полиции обо всех своих действиях и подробно описал все доказательства, которые стали основанием для ареста. Ирвинг не стал ни хвалить Босха, ни бранить его за то, что он произвел арест в одиночку. Оба знали, что для всего этого время придет позже, когда станет ясно, был ли арест обоснованным.

В девять часов утра Босх появился в здании уголовного суда, в окружной прокуратуре. Сидя перед помощником окружного прокурора, он во второй раз за последние восемь часов тщательно описывал все детали происшедшего. Потом они вместе прослушали запись разговора с Бреммером. Слушая запись, помощник окружного прокурора, которого звали Чап Ньюэлл, постоянно делал пометки в своем желтом блокноте. Запись была не очень четкой, поэтому он часто хмурился или покачивал головой. Проходя сквозь железные кольца радиатора, голоса искажались и двоились. Тем не менее самые важные фразы записались вполне отчетливо.

Босх молча ждал. Судя по внешности, Ньюэлл окончил университет не более трех лет назад. Поскольку арест Бреммера пока еще не наделал шума в газетах или на телевидении, он не привлек внимания более опытных его коллег. Поэтому дело и попало к Ньюэллу – как самое рядовое.

Когда с записью было покончено, Ньюэлл с деловым видом сделал еще несколько пометок и вновь поднял глаза на Босха:

– Вы ничего не сказали о том, что было в его доме.

– Прошлой ночью я на скорую руку все осмотрел, но мне ничего не удалось найти. Сейчас там целая группа, с ордером, она проводит более тщательный обыск.

– Ну, я надеюсь, они что-нибудь найдут.

– Положим, для возбуждения дела у вас уже и так достаточно оснований.

– Ваша версия вполне обоснована, Босх. Вы хорошо поработали.

– Ваша похвала для меня много значит.

Ньюэлл посмотрел на него с подозрением, не зная, как это оценить.

– Но…

– Что «но»?

– Ну, дело мы, конечно, можем возбудить – это без вопросов. Для этого много чего есть.

– Так что «но»?

– Я имею в виду судебную перспективу. Что, в сущности, у нас есть? Множество совпадений. Левша, курит, знает все подробности о Кукольнике. Но все это нельзя считать твердыми доказательствами. Таких людей достаточно много.

В этот момент Босх закурил сигарету.

– Будьте добры не…

Босх выпустил длинную струю дыма.

– …не обращайте внимания.

– А как насчет записки и почтового штемпеля?

– Это неплохо, но слишком сложно для понимания. Хороший адвокат может представить это присяжным как еще одно совпадение. Он может запутать дело – вот что я пытаюсь сказать.

– А как насчет записи, Ньюэлл? У нас записано его признание. Чего еще вам…

– Но потом он его дезавуировал.

– Только не в конце.

– Послушайте, я вовсе не собираюсь использовать эту запись.

– О чем вы говорите?

– Вы знаете, о чем я говорю. Он признался до того, как вы поставили его в известность о записи. Тут пахнет подставой.

– Нет здесь никакой подставы. Он знал, что я коп, и знал свои права независимо от того, поставил я его в известность или нет. Это он держал меня на мушке. Так что он сделал эти заявления совершенно свободно. Когда он был формально арестован, я поставил его в известность.

– Но он обыскивал вас, пытаясь найти магнитофон. Это ясно указывает на то, что он не хотел, чтобы его записывали. К тому же он взорвал бомбу – то есть сделал самое серьезное заявление, – после того как вы надели на него наручники, но до того, как предупредили его о записи. Это опасно.

– Вам придется использовать запись.

Ньюэлл долго смотрел на него, на его юношеских щеках появились красные пятна.

– Вы не вправе говорить, что мне делать, Босх. Кроме того, если мы ее используем, дело может попасть в апелляционный суд штата – если у Бреммера есть хоть какой-то адвокат, он обязательно потащит дело туда. Здесь мы обязательно выиграем дело, потому что половина здешних судей в свое время работали в окружной прокуратуре. Но если оно попадет в апелляционный суд или в Сан-Франциско, в верховный суд штата, то тут еще бабушка надвое сказала. Вы этого хотите? Подождать года два и все проиграть? Или же вы хотите с самого начала сделать все правильно?

Подавшись вперед, Босх со злостью посмотрел на юного юриста.

– Послушайте, мы все еще отрабатываем другие аспекты. Мы еще не закончили. Будут и другие доказательства. Но сейчас нужно или предъявить этому парню обвинение, или его отпустить. Чтобы заявить об обвинении, у нас есть сорок восемь часов начиная с прошлой ночи. Но если прямо сейчас мы не предъявим ему обвинение без права на залог, он свяжется с адвокатом и устроит слушания по залогу. Если вы не предъявите ему никаких обвинений, судья не разрешит арест без права залога. Так что предъявляйте обвинение сейчас. Чтобы это сделать, у нас есть все необходимые доказательства.

Ньюэлл кивнул, словно соглашаясь с его словами, однако возразил:

– Дело в том, что мне хотелось бы, предъявляя обвинение, располагать полным пакетом – всем, что у нас есть. Тогда мы с самого начала будем знать, как работать с обвинением. Будет понятно, грозит ли нам сделка с признанием вины, или же предстоит раскручивать это дело на всю катушку.

Встав, Босх подошел к открытой двери кабинета. Выйдя в коридор, он взглянул на прикрепленную к стене табличку, после чего вернулся обратно.

– Что вы делаете, Босх?

– Забавно! Я думал, вы помощник по предъявлению обвинений. Не знал, что вы еще и помощник по судебным разбирательствам.

Ньюэлл уронил карандаш на стол. Его лицо покраснело еще больше, багровые пятна виднелись уже на лбу.

– Послушайте, я действительно помощник по предъявлению обвинений. Но я обязан принять все меры, чтобы наша позиция с самого начала была как можно сильнее. Я могу предъявить обвинение по каждому делу, что проходит через эту дверь, но суть-то не в этом. Суть в том, чтобы у нас были хорошие, достоверные доказательства – много доказательств. Чтобы дела не разваливались. Так что я настаиваю, Босх. Я…

– Сколько вам лет?

– Что?

– Сколько лет?

– Двадцать шесть. А какое это…

– Так вот послушай меня, молокосос. Больше никогда не называй меня по фамилии. Такие дела, как это, я раскрывал еще до того, как ты одолел свой первый свод законов, и буду еще долго раскрывать их после того, как ты сядешь в свой открытый «сааб» и укатишь в Сенчури-Сити. Можешь называть меня «детектив» или «детектив Босх», можешь даже называть меня «Гарри». Но никогда больше не называй меня «Босх», понял?

У Ньюэлла отвисла челюсть.

– Так ты понял?

– Да, конечно.

– Разумеется, мы собираемся получить как можно больше доказательств и получить их как можно скорее. А пока вам придется предъявить Бреммеру обвинение в тяжком убийстве первой степени с содержанием под стражей без права на залог, так как мы должны быть уверены – с самого начала, мистер Ньюэлл, – что этот мерзавец никогда больше не увидит свободы.

Потом, когда у нас будет больше доказательств, если вы все еще будете вести это дело, то составите множество пунктов обвинения, исходя из предположения о связи между убийствами. Вас нисколько не должен беспокоить так называемый пакет, который вы передадите представителю обвинения. Это его проблема. Мы оба прекрасно знаем, что на самом деле вы просто клерк, который ставит подпись и печать на том, что ему принесут. Если бы вы знали достаточно, чтобы хотя бы сидеть в суде рядом с представителем обвинения, вас бы здесь уже не было. У вас есть вопросы?

– Нет, – быстро сказал он.

– Что-что?

– У меня нет вопро… детектив Босх.

Вернувшись в конференц-зал, Босх оставшуюся часть утра работал над заявкой на получение ордера на обыск – чтобы взять у Бреммера образцы волос, крови и слюны, а также снять слепок зубов. Прежде чем отвезти ее в суд, он посетил краткое совещание спецгруппы, на котором каждый докладывал о выполнении порученных ему заданий.

Эдгар сообщил, что побывал в Сибил-Бренд и показал все еще находившейся там Джорджии Стерн фотографию Бреммера, но она не смогла опознать его как человека, который на нее напал. Не подтвердила, но и не отрицала.

Шихан сообщил, что они с Опельтом показали тюремную фотографию Бреммера управляющему складскими помещениями «У Бинга», и тот сказал, что Бреммер действительно похож на одного из тех, кто два года назад арендовал у него помещение, но он не уверен. По его словам, прошло слишком много времени, и он не может все припомнить достаточно точно, а рисковать не хочет – ведь из-за этого человек может попасть в газовую камеру.

– Он просто слизняк, – добавил Шихан. – Мне кажется, он узнал Бреммера, но боится об этом сказать. Попробуем завтра опять им заняться.

Ролленбергер вызвал по рации «президентов», и те прямо из дома Бреммера доложили, что пока ничего не нашли. Ни записей, ни тел – ничего.

– Нужно получить ордер, чтобы перекопать все во дворе и под фундаментом, – сказал Никсон.

– Это можно организовать, – ответил Ролленбергер. – А пока продолжайте работу.

В заключение Иде сообщил по роверу, что они с Мэйфилдом уже пообщались с юристами «Таймс», но пока так и не смогли даже приблизиться к рабочему столу Бреммера в отделе новостей.

Наконец, Ролленбергер доложил, что изучающие подноготную Бреммера Хайкс и Ректор пока вне досягаемости.

Затем он сообщил, что на пять часов Ирвинг назначил пресс-конференцию, чтобы обсудить это дело с газетчиками. Если обнаружится что-нибудь новое, нужно будет сообщить об этом Ролленбергеру.

– На этом все, – сказал Ролленбергер.

Босх встал и направился к выходу.

По мнению Босха, тюремный госпиталь, расположенный на самом режимном этаже окружной тюрьмы, очень напоминал лабораторию Франкенштейна. На каждой кровати виднелись цепи; к выложенному кафелем потолку были приделаны кольца, к которым приковывали пациентов. Подвешенные над кроватями светильники были заключены в стальную клетку – дабы пациенты не могли добраться до лампочек и использовать их как оружие. Кафельная плитка, некогда белая, за прошедшие годы приобрела гнетущий желтоватый оттенок.

Стоя в дверях шестиместной палаты, Босх и Эдгар смотрели на Бреммера. Репортер только что получил дозу пентотала натрия, призванную сделать его более покладистым и готовым к сотрудничеству. До сих пор он отказывался сдать образцы крови, слюны и волос, а также сделать слепок зубов.

После того как средство начало действовать, врач раскрыл репортеру рот, вставил туда два зажима, чтобы держать его открытым, и приложил к верхним передним зубам небольшой квадратный кусок глины. Ту же процедуру он проделал с нижними передними зубами. Закончив работу, он ослабил зажимы, и Бреммер как будто уснул.

– Если мы сейчас о чем-нибудь его спросим, он скажет нам правду, верно? – спросил Эдгар. – Ему ведь дали «сыворотку правды»?

– Считается, что да, – сказал Босх. – Но тогда суд, вероятно, закроет дело.

Сложив в пластиковые мешочки маленькие серые блоки с отпечатками зубов, врач запечатал их и отдал Эдгару. После этого он взял у Бреммера кровь, ватным тампоном добыл у него мазок изо рта, а также отрезал пучки волос с головы подозреваемого, его груди и лобка. Все это он уложил в конверты, которые, в свою очередь, сложил в небольшую картонную коробку вроде тех, в которых в ресторанах быстрого питания подают кусочки куриного филе.

Босх забрал коробку, и они разошлись в разные места: Гарри отправился в службу коронера, чтобы увидеться там с экспертом Амадо, а Эдгар – в Норидж, встретиться с судебным антропологом, который помогал с реконструкцией лица замурованной блондинки.

Без четверти пять все, кроме Эдгара, снова собрались в конференц-зале. Сидели просто так, дожидаясь начала пресс-конференции. С девяти часов дело не продвинулось ни на шаг.

– Как ты думаешь, куда он все это запрятал, Гарри? – налив себе кофе, спросил Никсон.

– Не знаю. Вероятно, где-то арендует ячейку. Если он делал записи, то вряд ли мог решиться с ними расстаться. Скорее всего он их где-нибудь прячет. Ничего, это мы найдем.

– А как насчет других женщин?

– Все они зарыты где-то в городе. Найти их удастся только в том случае, если нам сильно повезет.

– Или если Бреммер заговорит, – сказал только что вошедший Ирвинг.

В зале царила приподнятая атмосфера. Несмотря на медленное продвижение дела, все были уверены, что наконец взяли того, кого надо. Самое основное было уже сделано, и сейчас им хотелось только пить кофе и ничем больше не заниматься. Даже Ирвингу.

Без пяти пять, когда Ирвинг в последний раз перед рандеву с прессой просматривал свежие отчеты, на связь вышел Эдгар. Схватив рацию, Ролленбергер ответил:

– Что там у вас, Пятый?

– Гарри здесь?

– Да, Пятый. Шестой находится здесь. Что там у вас?

– У меня все сошлось. Есть четкое соответствие между формой зубов подозреваемого и следами на теле жертвы.

– Вас понял, Пятый.

Раздались восторженные возгласы, детективы хлопали друг друга по спинам и ладоням.

– Теперь он точно попался! – воскликнул Никсон.

Собрав свои бумаги, Ирвинг направился к выходу – он не любил опаздывать. Подойдя к двери, он обернулся и посмотрел на Босха:

– Мы взяли первый приз, Босх. Спасибо!

Босх только кивнул.

Через несколько часов Босх снова находился в окружной тюрьме. Рабочий день уже окончился, так что помощники шерифа-смотрителя не могли вывести Бреммера из камеры. Вместо этого Босху пришлось самому идти в режимный модуль, а помощники шерифа следили за ним с помощью мониторов. Пройдя вдоль камер, он остановился возле номера 6-36 и заглянул в прорезанное в стальной двери зарешеченное окошко площадью не больше квадратного фута.

К Бреммеру никого не подпускали, так что в камере он находился один. Не замечая, что Босх за ним наблюдает, он лежал на нижней койке лицом вверх, с руками, связанными за головой. Глаза его были открыты. Он опять находился в том отстраненном состоянии, которое Босх уже наблюдал прошлой ночью. Бреммер словно присутствовал где-то в другом месте. Босх склонился к окошку.

– Бреммер, ты играешь в бридж?

Бреммер даже не сдвинулся с места – шевельнулись только глаза.

– Что?

– Я спрашиваю, ты играешь в бридж? Ну, такая карточная игра.

– Какого черта тебе от меня нужно, Босх?

– Я просто заглянул, чтобы сказать тебе, что совсем недавно тебе добавили еще трех жертв. Теперь на тебе еще блондинка в бетоне и две прежних, которых мы раньше приписывали Кукольнику. На тебе также покушение на убийство той, которая осталась в живых.

– Да какая разница? Что одна, что сразу все. Все, что мне нужно сделать, – это развалить дело Чандлер, а остальные посыплются, как костяшки домино.

– Только ничего этого не случится. У нас есть отпечатки твоих зубов, Бреммер, такие же отчетливые, как отпечатки пальцев. И все остальное. Я только что от коронера. Взятые у тебя с лобка волосы совпадают с образцами, найденными на жертвах номер семь и одиннадцать, – тех, кого мы приписывали Кукольнику. Тебе стоит подумать насчет сделки, Бреммер. Расскажи, где находятся остальные, и тебе, возможно, сохранят жизнь. Вот почему я спросил про бридж.

– А при чем здесь бридж?

– Ну, я слышал, что в Сан-Квентине есть ребята, которые хорошо играют в бридж. Им всегда нужны новые партнеры. Тебе они, наверно, понравятся: у вас много общего.

– Оставь меня в покое, Босх!

– Оставлю. Обязательно оставлю. Просто я хочу, чтобы ты знал: они сидят в камере смертников. Но об этом не беспокойся – когда ты туда попадешь, то успеешь сыграть много партий. Сколько там обычно проходит времени до окончательного утверждения приговора? Восемь лет, десять? Это совсем неплохо. Если, конечно, ты не захочешь заключить сделку.

– Никакой сделки, Босх. Убирайся отсюда!

– Уже иду. Поверь, это так приятно – иметь возможность отсюда уйти. Еще увидимся, хорошо? Ну, лет так через восемь – десять. Я обязательно буду присутствовать, Бреммер. Тебя пристегнут, и я буду смотреть на тебя через стекло, когда пойдет газ. А потом выйду и расскажу репортерам, как ты умирал. Я расскажу им, как ты визжал и вел себя вовсе не по-мужски.

– Пошел ты, Босх!

– Ага, уже пошел. До встречи, Бреммер!

Глава тридцать третья

После поимки Бреммера Босх получил разрешение вместо положенных сверхурочных отдыхать до конца недели.

Все это время он слонялся по дому, выполняя случайную работу и не особенно напрягаясь. В частности, заменил деревянные перила на заднем крыльце новыми, из мореного дуба; оказавшись ради этого на складе «Хоум дипо»,[48] заодно подобрал там новые подушки для кресел и шезлонга.

Он снова начал читать спортивный раздел «Таймс», обращая особое внимание на показатели игры команд и отдельных игроков.

Время от времени он просматривал одну из многих статей раздела «В городе», посвященных тому, что стало известно всей стране как «дело Последователя». Чтение, однако, не слишком его захватывало – он и так знал об этом деле чересчур много. Единственное, что его интересовало, – это подробности биографии Бреммера. «Таймс» направила одного из своих сотрудников туда, где прошло его детство, – в Техас, в один из пригородов Остина, – и репортер привез оттуда материал, составленный по рассказам соседей. Мать воспитывала сына одна; отец, странствующий джазмен, появлялся дома в лучшем случае один-два раза в год. Мать Бреммера бывшие соседи характеризовали как поборницу строгой дисциплины, весьма прохладно относившуюся к собственному сыну.

Худшим из приписываемых Бреммеру злодеяний (в котором его, однако, так официально и не обвинили) был поджог соседского сарая – тогда ему было всего тринадцать лет. Очевидцы утверждали, что мать все равно его наказала, не позволив до конца лета выходить из их крошечного домика. По словам соседей, примерно в то же время в округе начали исчезать кошки и собаки, но юного Бреммера в этом никто не винил – по крайней мере до сегодняшнего дня. Сейчас соседи, кажется, готовы были свалить на Бреммера любую неприятность, которая произошла с ними в том далеком году.

Через год после пожара мать Бреммера умерла от алкоголизма, и его отправили в приют для мальчиков, где юные воспитанники в любую погоду ходили на занятия в белых рубашках с галстуком и синих пиджаках. В статье также говорилось, что карьеру журналиста, которая впоследствии и привела его в Лос-Анджелес, Бреммер начал именно в приюте – репортером школьной газеты.

Статья была настоящим кладом для людей вроде Локке, рассуждающих о том, как юный Бреммер заставил взрослого Бреммера совершить массу убийств. У Босха же она вызывала лишь чувство грусти. Он не смог удержаться и долго рассматривал фотографию матери Бреммера, которую репортер сумел где-то раскопать. На снимке она стояла возле выгоревшего на солнце сельского дома, положив руку на плечо юного Бреммера. У нее были обесцвеченные волосы, хорошая фигура и большая грудь. «А еще она использовала слишком много косметики», – глядя на фотографию, думал Босх.

Кроме материалов о Бреммере, он читал и перечитывал еще одну статью, помещенную в четверг в разделе городских новостей. Это была статья о похоронах Беатрис Фонтено. В ней цитировались слова Сильвии и сообщалось о том, что на заупокойной службе учительница школы Гранта прочитала некоторые школьные работы своей ученицы. Рядом помещалась и фотография, но Сильвии там не было видно – фотограф заснял лишь скорбное, залитое слезами лицо матери Беатрис. Босх положил страницу с этой статьей на столик, стоявший рядом с шезлонгом, и перечитывал ее каждый раз, когда туда садился.

Когда надоедало сидеть дома, Босх садился за руль. Спустившись с холма, он без всякой определенной цели разъезжал по Вэлли и мог сорок минут непрерывно вести машину лишь ради того, чтобы съесть гамбургер. Босх любил ездить по этому городу, где он вырос и хорошо знал каждую улицу, каждый перекресток. Во вторник и утром в пятницу он проезжал мимо школы Гранта, но Сильвии нигде не было видно. Когда он думал о ней, сердце сжималось, но Гарри хорошо понимал, что подойти к ней ближе пока не сможет. Сейчас ход был за ней, и ему придется подождать, пока она его сделает.

В пятницу днем, вернувшись из поездки, Босх увидел, что на автоответчике мигает зеленый огонек, и в его душе вновь вспыхнула надежда. Возможно, она заметила его машину, думал он, и теперь звонит, зная, как болит его сердце. Но, прослушав сообщение, он выяснил, что это звонил Эдгар, который просил его перезвонить.

В конце концов Босх так и сделал.

– Гарри, ты все пропустил!

– Ну допустим, а что там такое?

– Вчера у нас был журнал «Пипл».

– Что ж, посмотрим, каким ты выйдешь на обложке.

– Брось шутить. На самом деле у нас большие достижения.

– Да ну! Это какие же?

– Вся эта шумиха оказалась нам на руку. Некая дама из Калвер-Сити сообщила, что опознала Бреммера – он арендовал у нее камеру хранения, но под именем Вудворд. Мы получили ордер и сегодня утром сразу же вскрыли ячейку.

– Понятно.

– Локке был прав: он действительно делал видеозаписи. Мы нашли записи – эти его трофеи.

– Ну слава Богу!

– Да. Если у кого-то и были какие-то сомнения, то теперь они развеяны. Там оказалось семь записей плюс видеокамера. Должно быть, он не снимал первых двух – тех, кого мы приписывали Кукольнику. Тем не менее мы получили записи семи остальных, включая Чандлер и Отличницу Секса. Мерзавец все это снимал. Просто жуткая вещь. Сейчас пытаются официально установить личность остальных пяти жертв, но, кажется, это те самые, что указаны в списке Мора, – Галерея и еще четыре порноцыпочки.

– А что еще было в ячейке?

– Да все, что хочешь. Мы взяли все: наручники, ремни, кляпы, нож и «глок» девятого калибра. Весь его комплект. Должно быть, он угрожал им этим пистолетом. Вот почему в доме у Чандлер не было никаких следов борьбы – он угрожал оружием. Мы полагаем, что он держал их под прицелом до тех пор, пока не надевал наручники и не вставлял кляп. Судя по записям, все убийства как будто происходили в доме у Бреммера, в задней спальне, – кроме Чандлер, конечно. Ее-то он убил прямо у нее дома… Эти пленки – я просто не мог их смотреть, Гарри.

Босх вполне мог его понять. Представив себе все эти сцены, он сразу почувствовал, как затрепетало сердце – оно точно сорвалось с места и начало биться о ребра, словно птица в клетке.

– В любом случае окружная прокуратура их получила, и основной сдвиг заключается в том, что Бреммер собирается заговорить.

– Да что ты!

– Ну да, он же услышал, что у нас есть пленки и все остальное. Думаю, он велел своему адвокату заключить сделку. Он хочет сохранить жизнь без права на условно-досрочное освобождение в обмен на согласие показать нам тела и на позволение психиатрам его изучать – что, конечно, приведет их в дикий восторг. На их месте я бы прихлопнул его как муху, но, наверно, они больше заботятся о своих семьях и о своей науке.

Босх молчал. Стало быть, Бреммер останется в живых. Сначала он даже не знал, что и подумать, но потом понял, что вполне может примириться с этой сделкой. Его все время беспокоило, что этих женщин так никогда и не найдут – вот почему он навестил Бреммера в тюрьме в тот день, когда ему были впервые предъявлены обвинения. Независимо от того, есть ли у жертв родственники, которых это заботит, ему не хотелось оставлять их тела где-то в неизвестности.

Это неплохая сделка, решил Босх. Бреммер останется в живых, но по-настоящему жить он не будет. Может, для него это даже хуже, чем газовая камера. «И это будет только справедливо», – думал он.

– Во всяком случае, – сказал Эдгар, – я решил, что тебе захочется это узнать.

– Ну да.

– А знаешь, все это очень странно. Бреммер – это еще удивительнее, чем Мора. Подумать только – репортер! И ведь я был с ним знаком!

– Ну, положим, с ним многие были знакомы. В сущности, никто никого по-настоящему не знает, даже если считает иначе.

– Угу. Пока, Гарри!

В конце дня он стоял на заднем крыльце, прислонившись к новым дубовым перилам, смотрел на ущелье и думал о черном сердце. Его биение было таким сильным, что влияло на пульс целого города. Он понимал, что в его жизни всегда будет слышаться этот подспудный ритм, эта, как говорят музыканты, каденция. Бреммера навсегда упрячут в тюрьму, но вскоре на его место явится кто-нибудь другой. И так до бесконечности. Черное сердце никогда не бьется в одиночку.

Закурив сигарету, он думал о Хани Чандлер, стараясь вытеснить из памяти образ ее истерзанного тела. Чандлер, выступающая в суде, – именно такой она навсегда останется в его воспоминаниях. Ее ярость была такой чистой и яркой – словно голубое пламя спички, готовой вот-вот сгореть дотла. Даже когда эта ярость обрушивалась на него самого, Босх все равно относился к ней с уважением.

Он вспомнил стоявшую возле суда статую – символ правосудия, но никак не мог вспомнить, как же ее зовут. Замурованная блондинка – так, кажется, назвала ее Чандлер. Наверно, даже в самом конце – в эти последние минуты ее жизни – Чандлер по-прежнему думала о справедливости. А ведь справедливость неразрывно связана с надеждой. Оставалась ли у нее хоть какая-то надежда? Он верил, что оставалась. Словно чистое голубое пламя, она и сейчас еще не гасла и по-прежнему жгла. «Наверное, именно эта надежда и позволила ей победить Бреммера», – думал Босх.

Он не слышал, как Сильвия вошла в дом. Лишь когда она вышла на крыльцо, он поднял глаза и едва не бросился ей навстречу, но вовремя сдержался. На ней были голубые джинсы и синяя рубашка из грубой хлопчатобумажной ткани, которую он подарил ей на день рождения. Это был хороший признак. Вероятно, она приехала сюда прямо из школы: занятия там закончились всего час назад.

– Я звонила тебе на работу, и мне сказали, что ты в отгуле. Вот я и решила, что заеду посмотрю, как ты здесь живешь. Насчет того дела я старалась быть в курсе.

– У меня все прекрасно, Сильвия. А у тебя?

– Великолепно.

– А у нас?

Она слегка улыбнулась.

– Что-то вроде наклейки на бампере «А как я вожу?»… Гарри, я не знаю, как у нас. Наверно, потому я и здесь.

Наступило нелегкое молчание. Сильвия упорно смотрела куда-то в сторону ущелья. Смяв сигарету, Босх бросил ее в стоявшую возле двери старую банку из-под кофе.

– Смотри-ка, новые подушки!

– Угу.

– Гарри, ты должен понять, почему мне понадобилось побыть одной. Это…

– Я понимаю.

– Дай мне закончить. Я столько раз повторяла это про себя, и теперь хочу, чтобы ты меня услышал. Я просто хотела сказать, что мне, нет, нам будет очень трудно продолжать наши отношения. Нам будет трудно с нашим прошлым, с нашими тайнами и прежде всего с тем, что ты приносишь домой…

Она замолчала, но Босх ждал продолжения – он знал, что она еще не договорила.

– Я понимаю, что не должна тебе об этом напоминать, но я уже прошла через все это с человеком, которого любила. На моих глазах дела шли все хуже и хуже – и ты знаешь, чем это закончилось. Мы оба испытали много боли. Поэтому ты должен понять, почему мне понадобилось сделать шаг назад и немного поразмыслить об этом. О нас.

Он согласно кивнул, но она этого не видела. То, что она на него не смотрела, беспокоило его больше, чем ее слова. Правда, он и сам не мог заставить себя заговорить – просто не знал, что сказать.

– Тебе пришлось очень много бороться, Гарри, я имею в виду, в твоей жизни. Ты ведь коп. Но несмотря на весь этот груз, у тебя есть и очень хорошие стороны. – Она посмотрела на него: – Я люблю тебя, Гарри. И попытаюсь сохранить это чувство, потому что оно – лучшее, что есть в моей жизни. Лучшее из всего, что я знаю. Я понимаю, будет трудно, и все-таки судьба может повернуться к лучшему. Кто знает?

– Кто знает? – подойдя к ней, эхом повторил он.

Они долго стояли обнявшись. Прижавшись к ней лицом, он вдыхал аромат ее волос и кожи, обнимая за шею так, словно это была хрупкая фарфоровая ваза.

Через некоторое время они разомкнули объятия, но лишь для того, чтобы вместе забраться в шезлонг. Они долго сидели молча – пока небо над горами Сан-Габриэль не стало окрашиваться в багровые тона. Босх знал, что может пока хранить при себе свои тайны, на какое-то время избежав пустоты одиночества.

– Ты не хочешь куда-нибудь уехать на выходные? – спросил он. – Убраться из этого города? Мы можем поехать в «Одинокую сосну» – переночевать там завтра в домике.

– Это было бы замечательно. Думаю, я могу… мы могли бы туда поехать.

Она опять замолчала.

– Но ведь свободного домика может и не оказаться, Гарри, – через несколько минут сказала она. – Их так мало, и обычно уже в пятницу все разбирают.

– А я один уже зарезервировал.

Повернувшись к нему, она лукаво улыбнулась:

– А, так ты все знал с самого начала! Ты просто ждал, когда я вернусь. Никаких бессонных ночей, никаких сюрпризов.

Не улыбаясь, он покачал головой и несколько мгновений молча смотрел на меркнущий свет, отражающийся на западном отроге массива Сан-Габриэль.

– Я не знал, Сильвия, – сказал наконец Босх. – Я надеялся.

Примечания

1

Money – в данном случае (на сленге) «искусный», «умелый».

2

Миз – вместо «мисс» или «миссис». Ставится перед фамилией женщины как замужней, так и незамужней.

3

Балк (англ. bulk) – масса, объем.

4

Церковь по-английски «черч» (church).

5

В данном случае имеются в виду так называемые «блокноты юристов» (в романе ими пользуются оба адвоката) – размером 8,5 на 14 дюймов (21,6 на 35,6 см), без обложки, с отрывными страницами из желтой линованной бумаги.

6

Условное обозначение в американской полиции, означающее «есть», «питаться».

7

Faraway – отсутствующий, мечтательный (англ.).

8

Принятое в США вежливое обращение к полицейскому, в том числе и к не относящемуся к собственно офицерскому составу.

9

Персонаж мультфильма, связанный с Йосемитским национальным парком, который расположен на востоке центральной части штата Калифорния, в горах Сьерра-Невада; один из крупнейших и красивейших национальных парков США.

10

Данный закон обязывает все федеральные ведомства обеспечивать свободный доступ граждан ко всей информации, которой они располагают, кроме материалов, имеющих отношение к национальной безопасности и т. п.

11

Бульвар Сансет – главная и самая богатая улица Голливуда.

12

Эти краткосрочные курсы иногда называют «полицейской академией»; на самом деле они не дают ни высшего, ни даже среднего специального образования и, таким образом, не являются академией в нашем понимании этого слова.

13

Промышленник, авиатор, кинопродюсер (именно о нем снят известный фильм «Авиатор»); умер в 1976 году.

14

Сеть отелей высокого класса.

15

Правильно – Родни Кинг.

16

Здравствуйте! Сеньор Том Черроне здесь? – Здесь и далее Босх говорит на ломаном испанском языке.

17

Не мигра (разговорное название службы иммиграции). Полиция. Томас Черроне. Здесь?

18

Телефон? Крайний случай.

19

Пожалуйста!

20

Имеется в виду «цыпленок полковника Сандерса» – известная американская торговая марка фаст-фуда. KFC (Kentucky Fried Chiken) – заведение того же типа, что и популярный «Макдоналдс».

21

Район Лос-Анджелеса, в котором находится крупнейшая в мире киностудия «Юниверсал пикчерс».

22

По созвучию с «руки вверх!» (хэндз офф – Ганс офф).

23

Hung Jury – в американском законодательстве этим определением называют состав присяжных, не пришедший к единому мнению.

24

Коктейль из водки с томатным соком.

25

Сорт виски.

26

Игра слов; в этой фразе дважды употреблено слово «money» – в смысле «лучшая» и в смысле «деньги».

27

Бойскаут первой ступени, набравший по всем видам зачетов не менее 21 очка и получивший по результатам высшую степень отличия – значок «Скаута-орла».

28

Мексиканский пирожок из кукурузной лепешки с начинкой из фарша, томатов, салатных листьев и сыра с острым соусом.

29

Кошерные («чистые») продукты – продукты питания, разрешенные к употреблению правоверным иудеям.

30

Кукурузная лепешка тортилья, свернутая пирожком, с начинкой из жареных бобов; подается с острым соусом.

31

Копченая говядина.

32

Одно из двух крупнейших отделений Калифорнийского университета (второе находится в Беркли).

33

Имеется в виду университет Джона Хопкинса в Балтиморе, известный своими исследованиями в области экспериментальной психологии.

34

За каждый проданный экземпляр.

35

Сумма фактов и обстоятельств, позволяющих предположить, что конкретное лицо могло совершить данное преступление. Наличие такой причины – обязательное условие для ареста и возбуждения уголовного дела.

36

Низкосортный героин.

37

Рафинированная кристаллическая форма героина, сильнодействующий наркотик.

38

Полицейские силы округа, подотчетные окружному совету; их возглавляет шериф, который избирается населением.

39

Стальная пространственная архитектурная конструкция из прямых стержней. Состоит из стандартных многоугольных элементов.

40

Голливудский летний театр, природный амфитеатр на склоне Голливудских холмов, по форме напоминающий огромную раковину. Здесь проходят концерты классической и популярной музыки и балетные спектакли. Трибуны на 20 тысяч человек и помещения построены еще в 20-е годы.

41

Пять островов в Тихом океане недалеко от Лос-Анджелеса, на которых находится национальный парк с лежбищами калифорнийского морского льва.

42

Высшая школа строительства и художественного конструирования в Веймаре (Германия), 1919–1933 гг. Оказала значительное влияние на дизайн Европы и США.

43

Перечень прав лица, подозреваемого в совершении преступления, которыми оно обладает при задержании и которые ему должны быть разъяснены при аресте до начала допроса.

44

Сокращенно от «ягуар».

45

Правило в бейсболе.

46

Сеть супермаркетов.

47

Амбициозный и преуспевающий молодой человек, ставящий своей главной целью быстрое продвижение по служебной лестнице; подобная характеристика предполагает также потребительскую психологию и безразличие к интересам других людей.

48

Компания, владеющая сетью магазинов-складов по продаже строительных и отделочных материалов.

Content

Майкл Коннелли
Блондинка в бетоне

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Примечания