Эля Хакимова

Комната Страха

Пролог

Тонкое лезвие весенней сырости обострило пряные запахи побережья – мокрой коры сосен, тины и соленого ветра. Ева, глубоко задумавшись, шагала по узкой ленте песка, перемешанного с хвойными иглами. С одной стороны топорщился угрюмый лес. С другой натужно дышало море. Девушка вздрогнула, когда заметила ворону, неподвижно лежавшую в паре метров от ее ботинок. Приблизившись, Ева скорее почувствовала, чем увидела, что птица жива.

Со стороны деревьев – хмурая и степенная, с маленькой черной трубкой, зажатой меж золотых зубов, и ярким платком, свернувшимся на голове, – на берег вышла старая цыганка. Подошла к Еве и, наклонившись, подняла с мокрого песка ворону. На песке осталось яркое пятно крови. Птица не издала ни звука, пока цыганка складывала ее как перочинный нож и засовывала в карман пиджака с отливом, явно с чужого плеча. Посмотрев на Еву, цыганка, не вынимая трубки изо рта, сурово бросила:

– Погадаю, красавица, – и, предупреждая готовые сорваться с языка девушки возражения, снисходительно кивнула: – Без денег погадаю. Просто так.

– Не надо. – Ева протестующе взмахнула рукой, но гадалка ловко выхватила из воздуха тонкое запястье черными пальцами, неожиданно теплыми и мягкими. Клубок дыма пыхнул в ладошку Евы. Взгляд цыганки нырнул вслед за ним… то, что она увидела в паутине линий, заставило ее вскинуть глаза к лицу девушки.

Грубо отбросив руку Евы, цыганка направилась к линии прибоя. Пальцы, которыми она прикасалась к девушке, цыганка опустила в кипящую пеной воду.

Из-за деревьев с громкими криками выбежала ватага чумазых детей и бросилась к старухе. Она гортанно крикнула им что-то, и они остановились как вкопанные, не спуская изумленных глаз с Евы. Пока та проходила мимо выстроившихся и притихших детей, поедавших ее глазами, цыганка, закончив омовение, достала из кармана ворону, поблескивающую черными бусинками глаз и отдала ее одному из мальчиков.

Часть I

Ворона

Глава 1

Чужое письмо

Выглядела Ева необычно, напоминала ворону – лакированно-черную, прямую и гладкую, даже кости ее, казалось, были трубчато-полые, как у птиц. Вовсе не желая отличаться от окружающих, Ева, тем не менее, выделялась в толпе – и цветом, и фактурой, и непроницаемым выражением лица, не выпускающим наружу чувства, все равно не понятные, как она самонадеянно полагала, никому.

Квартира Евы была царством, где вдовствующая королева Серого являлась регентом его высочества принца-дофина Белого. Рационализм стали, льдисто сияющей в элементах интерьера, отрезвлял всякого, кто оказывался в ее доме. Минимализм, доведенный до полнейшей экономии эмоций, уступал в «уюте» разве что казенному моргу. С небольшим отрывом.

Ева задернула шторы и выключила в доме день. Теперь, благодаря искусственному освещению, стала заметна самая главная для нее в квартире вещь – картотека, занимавшая весь сделанный на заказ стеллаж. Ее личная коллекция почерков. Тысячи планшетов, заполненных вязью слов. Это были исписанные листы самой обычной или, наоборот, редчайшей бумаги. Богатство Евы, ее друзья и враги, ее Любовь, ее работа – вся ее жизнь была на этом стеллаже. Только здесь, рядом со своей уникальной коллекцией – она чувствовала себя на месте. Ева была графологом.

Помучавшись после окончания школы с выбором профессии, как и всякий, кто несчастливо обладал склонностью одновременно и к гуманитарным, и к техническим наукам, она в конце концов заинтересовала своими работами солидную фирму. Организация эта занималась частными расследованиями, кадровыми вопросами и вообще всем тем, за что состоятельные клиенты были готовы платить деньги.

Сейчас Ева приступила к работе – курьер доставил очередное задание. Быстро изучив несколько резюме соискателей, Ева составила психологические характеристики претендентов. Для объективного анализа личности ей было достаточно написанного от руки текста на нелинованном листе. Ева могла видеть, как из плоскости бумаги проступает объемный портрет человека, с деталями, поясняющими его характер, прошлое, а иногда и будущее.

Покончив с резюме, Ева приступила к самому приятному. Из папки, отличающейся от остальных, она достала свой трофей. Письмо, написанное на листе обычного формата. Ева с закрытыми глазами могла воспроизвести все строчки этого документа, все буковки, все тончайшие линии, заметные только под лупой. Не только потому, что обладала фотографической памятью, но и потому, что уже бесчисленное количество раз смотрела на этот лист, убористо исписанный кем-то.

Это было похоже на то, что происходит с фотографией, когда изображение проявляется в химических растворах, постепенно выплывая из густого, как сливки, тумана. Слой за слоем полупрозрачные тени, накладываясь друг на друга, образуют живой портрет. Сначала общий силуэт, эскиз характера. Для этого довольно беглого взгляда на размер букв, наклон, поля, нажим, с которым писались строки. Затем скрупулезный поиск подтверждений или опровержений основных черт.

Она искала новые штрихи к портрету Писателя. На основании почерка нельзя утверждать, женщина это или мужчина, молодой или пожилой человек. Собственно, многие ее предположения по этому Письму были заведомо не верны. Ева отчаянно своевольничала, изначально приняв за факт, что автором этого Письма был Он. Весь образ, с мельчайшими полутонами и выписанными тенями мог рухнуть, окажись Писателем женщина. Многие заключения Евы строились исключительно на основании глубокого внутреннего убеждения, рожденного почти невыносимым желанием, чтобы это был Он.

Ева с детства обращала внимание, как люди пишут. Каждый по-своему, каждый почерк неповторим. Соседка по парте в начальной школе писала с едва уловимым нажимом, перья выбирала тонкие и светлые. Ее прописи и даже черновики были чистенькими и аккуратными, как и сама хозяйка – миниатюрная брюнетка с огромными блестящими глазами. Мику стали звать Мышкой почти сразу, отчасти из-за созвучности имени, отчасти же из-за ее мелких суетливых попыток быть неприметной.

Мика подружилась с Евой, тихой, задумчивой девочкой, явно безопасной, и беспрепятственно позволила той изучить свой характер и впервые сопоставить его особенности с особенностями почерка. Это были одни из ранних наблюдений Евы, а потому – одни из самых волнующих и незабываемых. Строчки, написанные человеком, привязывали к нему, как погремушки ниточками, всевозможные качества, из которых и складывался характер.

Остренькие, аккуратные буквы в бледных тетрадках Мики как будто специально подстраивались под ее замкнутую, сдержанную натуру. Стиснутые в словах, между которыми оставлялись только узкие окошки просвета, как маленькие, бледные дети, истощенные экономией всего на всем (Мика была из многодетной небогатой семьи), они, казалось, печально попискивали от голода.

Презирая безнадежную борьбу учителей за правильный наклон, буквы Мышки почти падали на строки. Постоянное соперничество Мики с Евой скалывало их почти до геометрической угловатости. Обе девочки успевали довольно хорошо, но Еву никогда не волновало, насколько больше у подруги высоких оценок, тогда как Мика вела им строгий учет, записывая баллы двумя колонками в маленькую черную книжечку.

Еву эти чудаковатости ничуть не удивляли. Напротив, она только радовалась разнообразию человеческих странностей, представляющих столь широкое поле для исследования, и никогда не делила особенности почерка на хорошие и плохие, так же, как честно старалась никогда не судить о людях как о плохих или хороших.

Сама она писала или печатными буквами, или с абсолютной точностью копировала прописи неизвестного идеального автора в школьных учебниках. Обладая способностью чувствовать самые потаенные желания людей через их почерк, Ева сильно удивилась, когда узнала, что далеко не все умеют делать то же.

Подобно парке[1], она распутывала строчки писем в ровные нити и сматывала их в клубки – сгустки человеческой натуры. Зачем ей нужны были фотографии людей? Достаточно одной страницы, и вот уже готов портрет, более подробный, чем любой фотоснимок: ведь никто уже не может скрыть за притворной улыбкой – зависть, а за показным спокойствием – бурю чувств. Все пережитые трагедии, удары судьбы, совершенные или только задуманные преступления открывались Еве иногда с первого взгляда, иногда после тщательного анализа.

Ева знала, что нельзя торопиться и принимать за истинные те предположения, которые первыми приходят в голову. Иногда сочетание различных особенностей приводило к противоположным выводам. Очевидные признаки вступали в противоборство с теми, которые можно было разглядеть только через увеличительное стекло. К тому же все они имели свой ранг и, как карты в колоде, свое достоинство.

Отдельные штрихи рукописей складывались в образ человека. Каждая линия занимала в образе свое место – и, не имеющая смысла с близкого расстояния, издали неотделимая от других, становилась частью полутени в черно-белом портрете. Ева не владела цветом, она была графиком. Теряясь там, где нужно было почувствовать вкус живой палитры, она ясно различала мельчайшие оттенки черного – от туманно-серого до тончайшей и чернейшей линии на границе двух предметов.

И вот сейчас она мысленно разглядывала портрет автора Письма. Позволяла она себе такое довольно редко – чтобы не обесценить, не растерять радостную свежесть ощущений и не «замылить» глаз. Это была ее маленькая тайна, ее отрада, от которой не так легко отказаться было еще тогда, в день находки трофея, а сейчас уже и невозможно. В глубине души Ева была уверена, что только ради встречи с Письмом она и стала этим самым специалистом-почерковедом, как полушутя-полусерьезно называл ее координатор.

Глава 2

Знакомство. Дом, Сеньора и не только

– Координатором назывался человек, который передавал Еве заказы, ставил перед ней задачи и порой кормил ее обедами в самых экзотических ресторанах города. Этим вечером они снова встречались.

Иногда она пристальнее обычного вглядывалась в своего руководителя, вспоминая его почерк. Как и на всякого сотрудника компании, на Макса тоже было заведено дело с образцом почерка, хранившееся в архиве отдела по персоналу. Этот образец попал как-то раз в руки Евы, благодаря небольшому внутреннему расследованию, которые время от времени затевала служба охраны, чтобы убедить руководство в собственной компетентности.

Явно почерк высокого блондина. Прирожденный руководитель. И, вероятно, человек, пока не достигший всего, на что способен. Уверенный нажим. Довольно скрытный характер. Ева не удивилась бы, узнав, что он давно и тайно в кого-то влюблен.

Худое костистое лицо с героическим шрамом на лбу, но при этом крепкое, мускулистое, как у холеной борзой, тело профессионального спортсмена. Холодные серые глаза с удлиненным разрезом цепко вглядывались в собеседника, подмечая малейшие нюансы мимики и надолго оставляя за собой прохладный, как чешуя змеи, след, не исчезающий даже под лучами солнца.

Тонкие губы, казалось, никогда не растягивались не только в улыбке, но и просто в гримасе. На проявления сильных эмоций, очевидно, он не способен.

«Неужели и у детей могут быть такие тонкие губы? – размышляла Ева, изучая меню и тайком поглядывая на своего собеседника. Ей легче было поверить в то, что Макс никогда не был ребенком. – Нет, решительно малоприятный тип. Ему явно есть что скрывать, и давно пора прекратить эти встречи, подозрительно похожие на свидания». Ева заметила пристальный взгляд начальника.

– Бокал вина, если можно. – Она откинулась в мягкое глубокое кресло. – Я не голодна.

– Ну, заказ вы уже сделали, – напомнил координатор, заставив Еву слегка покраснеть, – а вот что вы скажете насчет этого?

Он вынул из портфеля бювар с документом, выписанным вручную на листе старинной веленевой бумаги, и передал ей. В нижнем правом углу просматривалось личное клеймо, какие обычно ставили мастера гильдии производителей бумаги. Конец восемнадцатого, вероятно, Лион или Париж… Нет, Париж.

Тряхнув головой, Ева посмотрела на лист. Провела раскрытой ладонью над четкими строчками, не касаясь поверхности бумаги. Живой документ, вне всякого сомнения. Перевернув страницу, она увидела рельеф, отчетливо повторяющий с изнанки все строки в зеркальном отражении.

Так, теперь почерк. Ева, как это всегда с ней происходило в подобных случаях, увлеклась и перенеслась в Рабочий Кабинет, перестав воспринимать реальность. Была у нее такая особенность – бегство из реальности для нее означало скорее процесс не «из», а «куда». Где-то внутри нее был Дом, огромнейший, с сетью запутанных коридоров и потайными комнатами, с лестницами, уходящими в темноту, и чердачными оконцами за трепетом белого муслина.

Открыла она этот Дом случайно. Детский аттракцион с крутобокими пони и радостными динозавриками, раскрашенными в яркие цвета, на первый взгляд показался пятилетней Еве совершенно безобидным – и она поддалась уговорам прокатиться на «миленькой лосадке».

Все такие надежные до сих пор ориентиры, с неподвижной землей, уверенно вросшими в нее деревьями, небом, неизменно находившимся над головой, – предательски тронулись с места, закружились и, кривляясь в диком танце, внезапно исчезли вовсе. Остался только глухой гул, давивший на уши почему-то не снаружи, а словно изнутри. От полной и внезапной потери связи с реальностью маленькая Ева немедленно перенеслась в Комнату Страха. «Может, меня вывернули наизнанку?» – раздались в тишине ее мысли.

Слегка раздвинув ладони, закрывавшие лицо, она осторожно ознакомилась через импровизированную амбразуру с окружающим пространством. Пространство было замкнутым, хотя стены терялись в пыльном затхлом полумраке, наполненном незнакомыми запахами. Скорее, это была даже не комната, а глубокий колодец. Каменный мешок, в котором все звуки, растворенные в скудном свете, однородной густой кашей изливались на ее голову откуда-то сверху. Когда перемешивают краски всех оттенков сразу, получается именно такая по цвету и текстуре масса. Но и здесь можно было существовать – дышать, слышать свои мысли – и ждать. Ждать, когда вернется прежняя жизнь и остановится карусель.

Притихшая Ева слезла с лошадки в объятия матери, запоминая дорогу в новый для нее мир. Со временем она ознакомилась с другими комнатами этого Дома, но чувствовала, что многое так и не увидит никогда – слишком уж он был для нее велик. Она не полюбила его, нет. Но приняла и узаконила его существование.

Кроме Комнаты Страха, там было много других мест и вещей, более или менее приятных. Например, Лодка в виде кровати, медленно плывущая по ночной реке, с берегами, терявшимися в мягких сумерках. Там тихо плескались волны, а звезды сияли и сверху и снизу.

Или Детская Площадка, запеченная в четырехчасовом пополудни летнем солнце, которое отвесным потоком источало свой расплавленный до белого каления свет в разогретый песок. Воздух здесь был густющий, но мягкий и текучий, как сливочное масло, забытое после завтрака. Здесь десятилетняя Ева оказалась в момент клинической смерти, когда во время одной пустяковой операции анестезиолог ошибся с дозой наркоза.

Было еще звенящее Раннее Утро, которое можно застать только специально проснувшись в самый сладкий час ночного сна, когда прохлада омывает каждую каплю пространства и выстраивает в ряд все надежды для полного и решительного их осуществления. Да много чего еще было в этом удивительном Доме!

Рабочий Кабинет для размышлений был светлым и холодным. Одно из самых ее любимых мест. Белые непрозрачные стены отсекали все звуки. Казалось, внутрь этой комнаты проникало только холодное сознание, все остальное – руки, ноги, голод, страх или желания – как ненужный зонтик и галоши, оставшиеся в прихожей, терпеливо дожидались минуты возвращения своей хозяйки.

– Это случайно не очередная проверка? – Ненадолго вынырнув из Кабинета, она внимательно посмотрела на Макса.

– Если я поклянусь, что нет, вы мне поверите? – Он слегка усмехнулся.

Что за дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос! С такого станется, проверит – не моргнет. Хотя это она, конечно, погорячилась. Еве вспомнилась и черта, твердо и коротко проведенная под его подписью, и сам почерк, неразборчивый на первый взгляд, но очень понятный в действительности благодаря максимально упрощенному написанию букв. Значит, рационален, умен. Да и гордость не позволит ему опускаться до тривиального обмана или хотя бы на дюйм отойти от единственно возможной истины.

«Ну и черт с тобой!» – оставила Ева последнее пожелание за стенами Кабинета. Здесь уже в нетерпении столпились все выкладки анализа почерка – параметры сами собой фиксировались и выстраивались по рангу, поддерживая друг друга или опровергая, составляя пары сочетающихся друг с другом или в недоумении сталкивающихся утверждений. Наклон, твердость… Она сделала поправку на год и век написания письма – было время, когда завитки и украшательства являлись признаком хорошего образования или средний угол наклона был неизмеримо большим, чем принятый сейчас, а грамотность уже сама по себе характеризовала человека определенным образом.

– Человек интересный. Очень изобретательный. Редкий тип чистого сангвиника. Задумал убийство. Писал в момент его осуществления.

– Даже это можно вывести? – Макс недоверчиво приподнял бровь.

– Не знаю… Он мог параллельно писать и, скажем, подсыпать яд в бокал. У них, аристократов, знаете ли, в те времена многие знали о ядах – современный эксперт-токсиколог сильно позавидовал бы. По крайней мере два временных перерыва вот здесь и здесь были точно. Небольшие…

– Значит, аристократ? – Он откинулся на спинку кресла и казался полностью расслабленным. Но в глазах читалась напряженная работа мысли. – Мужчина или женщина?

– Вы же знаете, этого сказать только на основании почерка никак нельзя. – Ева слегка споткнулась на слове «никак», вспомнив вдруг то самое Письмо.

– Можно притянуть некоторые особенности излома, и потом, поправка на время – бумага дает шанс более точно датировать документ – я бы сказала, что скорее мужчина. Или ну очень уж решительная и волевая (у сангвиников меньшие различия) женщина. В таком случае речь идет о женщине, намного опережающей свое время, причем она хорошо знала это. Окружающие, несмотря на ее довольно высокий социальный статус, слишком уж часто давали ей это понять…

Сама не замечая как, Ева увлеклась не на шутку. Ей не было свойственно работать так открыто, тем более при человеке, которого она если и не презирала, то уж точно – которому не доверяла. Таинство составления портрета требовало одиночества, да и дорога в Кабинет не открывалась так запросто, тем более в публичном месте. Однако теперь она, даже не задумываясь, продолжила размышлять вслух:

– Пусть это будет женщина. Предположим, я хотела сказать. Высокая брюнетка. Определенно – очень красивая женщина. Не понимаю ее склонности к мистике – она должна быть весьма образованной особой не только по тем временам, но и по нынешним. – Про себя Ева уже назвала объект. Она любила персонифицировать почерки, давая им не только портреты, но и имена. «Старая Сеньора», – не колеблясь, постановила она. Попробовав на вкус слова, она осторожно пробормотала их вслух.

– Вы предполагаете, что преступлением было именно убийство? – Макс слегка нахмурил темные брови.

– Думаю, да, – не отвлекаясь, бросила Ева и достала из сумки лупу, чем вызвала легкий блеск удивления в глазах собеседника. – Жаль, что здесь плохое освещение… Больше действительно похоже на отравление. Хорошо впишется в нашу концепцию о том, что это она, а не он. Это во-первых. – Ева опять замолчала, уставившись в пространство, как будто что-то вспоминая.

– А во-вторых? – Макс все же решился нарушить ее сосредоточенное молчание после продолжительной паузы.

– Это была самозащита. Крайняя мера, вынужденная, но вполне осмысленная. На преступление в состоянии аффекта она не способна. Не ее стиль. Гордость за свой род не позволит. Гордость, возможно, и была побудительным мотивом. Честь для этого человека – важнее жизни.

– Для сангвиника это логично, но для женщины? – с сомнением в голосе прервал координатор Еву, постукивая пальцами по столу.

– Именно для этой вполне логично, – отмахнувшись от его замечания, она продолжила разглядывать уже вполне сложившийся образ Сеньоры. Ее присутствие за их столиком стало столь явственным, что оба, выпрямившись в креслах, на несколько секунд притихли. Дама, вызванная Евой из толщи времен, спрессованной в рыхлый лист пожелтевшей бумаги, внимательно прислушивалась к ее словам.

В приглушенном свете ресторанного зала, интерьер которого, пожалуй, был перегружен зеркалами, стоял легкий гул, в котором, как в экзотическом коктейле, были намешаны различные звуки. Ненавязчивая музыка, размытые голоса беседующих за столиками пар и двух-трех компаний – настолько разношерстных, насколько можно увидеть в одном заведении.

– Излом настораживает. Интеллект все же превалирует, однако накал эмоций в тот момент был очень силен. Что-то французское в этом испанском документе…

– Вы хотели сказать – что-то испанское в этом французском документе? – Макс вопросительно посмотрел на удивленную Еву.

– Почему французском? Бумага действительно сделана в Париже, если это настоящий документ, но писать могли где угодно. В те времена документ, писанный собственноручно, а не секретарем, должен был быть именно на такой бумаге, ее иногда заказывали специально, еще и с личным гербом. А, собственно, что… – Она в изумлении уставилась на Макса, лицо которого вдруг изменилось до неузнаваемости. Этот сухарь, этот педант и позер, оказывается, умел смеяться! Более того – хохотать.

– Текст на французском языке, – с трудом остановившись, выдавил Макс.

Ева настолько увлеклась почерком, что не обратила внимания, на каком языке написан изучаемый документ. Это действительно был лист с перечислением блюд на французском языке. Меню! Ева и сама бы посмеялась, но для нее это был скорее повод задуматься. С одной стороны, смешно, конечно, не замечать столь очевидные факты, а с другой – многие черты ее характера тщательно культивировались ею самой на протяжении всей сознательной жизни. А способность концентрироваться на самом важном, пусть и ценой потери малозначительной информации, была ее гордостью.

Об этом она и думала всю дорогу домой, параллельно болтая с Максом о всякой всячине. Ни в коем случае не намереваясь развивать потепление между столь разными людьми, как она и ее начальник, Ева все же на секунду примерила на себя возможное совместное с ним будущее – просто в силу привычки не отметать никакие, даже самые нелепые варианты решений задачек. Ей стало тесно и неуютно.

С чувствами у Евы складывались странные отношения. Многие из них она считала откровенно ненужными, а некоторые – и просто вредными. Любовь относилась к разряду несуществующих. Распрощавшись с Максом, она сказала себе: «Ну, все, хватит. Пора заканчивать эти свидания, ни к чему хорошему они не приведут».

Надменная Сеньора все еще продолжала маячить на задворках сознания, когда Ева вернулась домой. Впервые за долгое время довольная проведенным вечером, она, не включая лампы (скудного ночного света, проникавшего сквозь окна, было вполне достаточно), прошлась по квартире.

Глава 3

Приглашение Кассандры

Нa автоответчике ее дожидалось сообщение: «Ева, детка! Давно не видела тебя. Не желаешь навестить свою престарелую родственницу?»

Этот властный и тихий голос Ева помнила с раннего детства. Уже тогда он был таким же надтреснутым, как ваза в пыльном чердачном буфете огромного загородного дома, со временем ставшего резиденцией бабушки Александры.

Спокойствие как рукой смахнуло. От своих родственников Ева старалась держаться еще дальше, чем от остального человечества. С детства замкнутый и неприветливый характер заставлял ее общаться с людьми как можно меньше. Одиночество не тяготило ее, зато склонность к созерцательности рано развила в ней наблюдательность.

С большинством родственниц Ева не виделась годами, проживая с ними в одном городе. Тем не менее заботами мамы сведения о ее жизни исправно доставлялись всем членам семьи. Бабушку Александру она не видела уже много лет, с тех пор как перестало быть обязательным проведение летних каникул в загородном доме, что на протяжении трех последних столетий считалось в семье одним из непременных условий воспитания здорового потомства.

Озадаченная сверх всякой меры, Ева соображала, как именно ей поступить. Должна ли она тотчас ехать в старый дом? Или она может сделать это, когда ей будет удобно? Лучше, конечно же, никогда… Вдруг удастся отделаться и послать с визитом Виолу? Задумавшись, Ева вздрогнула от неожиданности, когда зазвонил телефон.

– Дорогая моя, будь готова – завтра к шести я за тобой заеду. Постарайся поприличнее одеться. Все-таки Александра уже старенькая, сама понимаешь, не особенно следит за современной молодежной модой. Прошлый раз Марфа ее чуть не прикончила своими татуировками. Слава богу, ты у меня не такая! Но бедную сестру мою просто жалко, – без капли сожаления в голосе тараторила Виола, – иметь такую дочь! В чем дело, почему ты молчишь? Алло, алло, я тебя не слышу!

– Все в порядке, ма! Я тебя слушаю. – Собственно, все вопросы разрешились сами собой. – А мне обязательно туда ехать?

– Да, – сурово проигнорировала просительно-раздраженные нотки в голосе дочери родительница. – И вообще, я не понимаю, в кого ты уродилась такая… такая дикая?! Человек не должен жить один. У тебя великолепная, замечательная семья, а ты избегаешь ее. Это глупо и безответственно, в конце концов!

– Ну хорошо, хорошо. Я еду. Не понимаю, что ей от меня понадобилось.

– Возможно, она по тебе просто соскучилась, – ядовито предположила Виола.

– Ты ведь наверняка что-то знаешь!

– Нет, я ничего не знаю, – в некотором замешательстве от собственного признания проговорила мать, – и никто ничего не знает, уж поверь мне, я навела справки. Честно говоря, сама сгораю от нетерпения, – простодушно призналась она.

– Понятно. Спокойной ночи, ма.

Виола, судя по всему, продолжала еще говорить, когда Ева решительно опустила трубку. Тут же раздался еще один звонок. Секунду подумав и решив, что вряд ли Виола снова так резво наберет ее номер, Ева ответила.

– Салют-салют! – зазвучал голос Марфы, неизменно доброжелательный и бодрый. Она всегда несколько манерничала (пережитки прошлого, когда считалось, что представители богемы разговаривают иначе, чем нормальные люди), растягивая гласные, вставляя словечки из лексикона узких специалистов в какой-нибудь редкой области или ставя ударение в словах так, как это делают только иностранцы.

– Привет, – несколько напряженно ответила Ева. Обе помолчали.

– Ну что, готовишь распятие и осиновый кол?

– Ха-ха-ха, – без всякого выражения изобразила Ева, – тебя тоже?

– Да я уже отстрелялась.

– Интересно. Действительно что-то серьезное?

– Как сказать… – Голос Марфы теперь стал более естественным. За дурашливыми нотками пряталась усталость, что было на нее не похоже. – Я просто хотела убедиться, что ты едешь.

– У меня есть выбор?

– Как раз у тебя-то он и есть. Как всегда.

– Марфа, я ничего не понимаю. Честно говоря, и не хочу. Эти загадки меня раздражают, и я не желаю в них разбираться. Почему бы вам всем не оставить меня в покое? Прости, я не хотела говорить с тобой так резко, – и после паузы добавила уже спокойнее: – Именно с тобой меньше всего.

– Я знаю, ты можешь опять на месяцы, если не на годы, закрыться или вовсе исчезнуть. Но я тебя прошу, не уходи от нас сейчас. Это нужно мне. – На последнем слове Марфа сделала ударение.

Глава 4

Марфа и ворона

Ева была потрясена ее настойчивостью. Уж кто-кто, а Марфа всегда признавала за человеком право на свободу выбора. С раннего детства проявившая свой характер, эта активная и любознательная девочка, от природы наделенная недюжинными способностями, демонстрировала самые крайние проявления подросткового бунта. То всей семьей ее вытаскивали из какой-то религиозной секты, пряча «бедную девочку» у разных теток от прилизанных и всегда безупречно вежливых сектантов. То вдруг она ударялась в язычество, довольно смело экспериментируя с шаманскими способами изменения сознания. Затем увлекалась протоевангелиями и отреченными писаниями. Она с энтузиазмом зачитывала своим благопристойным тетушкам апокрифы малоизвестных средневековых схоластов. После чего несчастные едва не возблагодарили бога за то, что Марфа свернула на путь обычных хиппи, поселившись с ними в палаточном городке, расположившемся недалеко от семейного загородного дома.

«Гораздо лучше, что теперь наша девочка рядом и под присмотром», – шептались милые старушки. И «присматривали» из-за кружевных занавесок за танцами и митингами детей солнца. Но лето прошло, и все эти веселые молодые люди с блестящими (не только от ветра) глазами куда-то испарились. И Марфа ушла вместе с ними.

После нескольких лет кочевой полубогемной, полуцыганской жизни Марфа, повзрослев, успокоилась. Сняла квартирку и устроилась в лавку, которая торговала всякой всячиной – от магических кристаллов и амулетов до бижутерии фэн-шуй, эзотерической литературы и картин. Картины пристраивали сюда знакомые художники из начинающих и гениальных, но безжалостно отвергнутых известными галереями. Марфа, единственная из пяти двоюродных сестер Евы, была замужем за неизвестным (о, только пока!) художником и уже имела ребенка.

Ева испытывала смешанные чувства именно к этой своей кузине, выделяя ее среди всех прочих. Только с Марфой она могла сидеть ночами на широких подоконниках, наблюдая, как мимо проплывают клубы тумана, и казалось, это девочки плывут в тишине мимо окутанных дымкой берегов неизвестной страны. А когда наступало утро, они первыми сбегали с крутого берега к реке, плавно несущей свои воды мимо их дома, плеском, смехом и дикими криками выгоняя ранних птиц из прибрежной травы.

Маленькая разбойница Марфа, отважная и веселая. Всех знавшая, всем интересовавшаяся. Раньше других девочек закурившая, выпившая вина и поцеловавшая мальчика. Она щедро делилась опытом с кузинами. А те жадно, как птенцы с раскрытыми клювиками, ловили каждое ее слово. Она исследовала поросшие паутиной чуланы и темные чердаки, отыскивая сундуки со старыми шляпами и вышедшими из моды еще лет пятьдесят назад платьями – для домашних карнавалов и театральных постановок. Марфа, само собой, исполняла роли героических капитанов пиратских бригов или несправедливо осужденных графов.

В отличие от других девочек, Марфа поменяла наклон почерка, начав укладывать буквы не направо, как всех учили в школе, а налево. Эту особенность она пронесла сквозь годы, богатые на события и людей, не изменив округлость и твердость небольших буковок, из которых уверенно вывязывала слова в редких письмах Еве.

Так Ева и вспоминала Марфу, всю ночь ворочаясь с боку на бок. Не заснув до утра, разбитая, совершенно несчастная, она стала ждать вечера. Была любимая погода Евы – шел дождь. Мерный стук дождя по оконному стеклу пытался убедить ее, что все еще наладится. Возможно. Возможно. Возможно.

Ева жила в одном из старых районов города, тихом и почти свободном от шумных торговых и бизнес-центров. До сих пор не облюбованный яппи или парвеню, район был застроен преимущественно доходными домами в стиле модерн. Как бы отделенный от остального города небольшим каналом с одетыми в камень набережными, с тихими скверами и огражденными высоким, кованым кружевом дворами, в которых няни выгуливали детей в колясках и без, район соседствовал с парком. Этот огромный городской парк, давно запущенный, стал убежищем для попрошаек и нищих всех мастей.

Старинный собор, выстроенный из серого камня, навевал уныние и в самые солнечные дни. Когда-то он был частью женского монастыря, но, видимо, даже отказавшиеся от мирских утех девы не могли вынести удручающего существования, которое обещали эти мрачные, суровые стены. Казалось, могильный холод разливался от этого угловатого здания, стоявшего на границе между законом и волей, между детьми ночи и дня.

Ева смотрела из окна на вымокший и от этого еще более потемневший собор, на черную воду в канале и думала, что вот он, наверное, и есть конец ее спокойной жизни. До этого момента Ева не осознавала, насколько счастлива была вдали от шумной родни, их забот и волнений. Ей пришла мысль, что она, как и этот старый собор, пограничное создание, не принадлежащее ни ночи ни дню, ни жизни и ни смерти, – нейтральный наблюдатель.

Она проверила свой почтовый ящик, напрасно попыталась отработать присланные документы – очередное задание из конторы. Прочла несколько писем от людей, с самого начала их знакомства принявших как должное редкие ответы от Евы, еще более редкие звонки и уж совсем нечастые встречи с ней. Наконец, утомленная бессонной ночью, решила передохнуть, в надежде уснуть хоть ненадолго до приезда Виолы. Она зарылась поглубже под одеяло и, как ни странно, мгновенно провалилась в омут сна.

Что-то случилось – это она поняла сразу. Ева никогда раньше не замечала чужого присутствия в своем внутреннем пространстве – Дом, хотя и не изведанный до конца, имевший еще множество комнат и темных закоулков, всегда принадлежал только ей. До сих пор. Заглянув первым делом в Кабинет, Ева ужаснулась переменам. Белые стекла были разбиты, девственная чистота стен опорочена разводами и грязными потеками черной жижи, издающей непереносимое зловоние. И повсюду следы босой человеческой стопы и трехпалой птичьей лапы – пунктиром пересекающихся линий. Съежившись от страха, она стала искать дорогу обратно. Не узнавая изменившихся лестниц и коридоров, Ева все больше теряла контроль над собой.

Почти на грани истерики она вдруг набрела на доселе незнакомую территорию. Зайдя в первую же дверь, Ева оказалась в комнате, стены, пол и потолок которой были сделаны из зеркал. Слишком много зеркал – вспомнилось ей о ресторане, в котором она ужинала с Максом. Оглушительно хлопая крыльями и издавая отвратительное надрывное карканье, черным ворохом взметнулась ворона. Она беспорядочно бросалась по комнате от стены к стене, билась о зеркала, которые многократно умножали ее отражения, и, наконец, в последнем порыве, обезумев, бросилась к Еве. Девушка выплеснула крик, застрявший в горле, и мгновенно перенеслась в другое место.

С бешено бьющимся сердцем она очутилась в месте, которое хорошо знала. Комната Страха за много лет с последнего посещения не изменилась. Те же стены, выложенные из серого камня, от сырости поросшие зеленым мхом; тусклый свет, лениво сползающий сверху грязно-серой вязкой массой. В тишине отчетливо слышался размеренный звук капающей воды. Эхо торопливо улетало вверх по колодцу, как дым в трубу.

Остановившееся время завороженно разглядывало каждую каплю. Подождав немного, по опыту зная, насколько непонятным становится время в этой комнате (да и во всем Доме оно меняло свою сущность кардинально), Ева села на каменный пол, покрытый мягким ковром из толстого слоя пыли и мусора.

Ожидание затягивалось. Никогда раньше у Евы не получалось размышлять в этой комнате. Эта мысль пронзила ее, причинив почти физическую боль, девушку охватил уже не просто страх. Это был леденящий душу ужас. Ева посмотрела наверх.

Заслонив свет, отбрасывая гигантские тени, оттуда, свесив головы над краем колодца, смотрели Марфа и Сеньора. Переглянувшись, они весело сверкнули глазами и кивнули друг другу, оскалив зубы в безумной улыбке. И тут, как будто только с их высочайшего разрешения, Ева проснулась.

Глава 5

Старый дом и его обитатели

Овонили в дверь. Бросив взгляд на часы, Ева поняла, что за ней приехала Виола. Медленно подняв руку ко лбу, она прикоснулась к холодной, влажной коже. Настойчивые звонки продолжались, к ним добавились трели телефона. Видимо, Виола теряла терпение.

– Боже, боже! Как ты меня испугала! Я уже думала, что ты куда-нибудь сбежала, лишь бы не ехать со мной сегодня, – локомотивом ворвалась в квартиру Виола. Она с упоением переживала ужас несбывшегося предположения. Наконец, оглядев бледную Еву, так и стоявшую в открытых дверях, Виола смягчилась: – Ну, не грусти ты так. Никто не будет донимать тебя или мучить. В конце концов, мы же все тебя любим. Честное слово, ты ведь не на каторгу и не в пыточную камеру идешь!

Они спустились к машине Виолы. Усевшись на заднем сиденье, Ева, под убаюкивающий щебет матери, стала смотреть на пролетающие мимо дома и улицы. Потрепанная, видавшая виды старая машина Виолы, прытко рванув с места, катилась по мокрому городу в сторону залива.

Нежно любимый автомобиль носил уютное имя Шуша и был до отказа забит всевозможными вещами. Найти здесь можно было что угодно – от кашпо для ползучих домашних растений до пухлой аптечки, переполненной средствами от подагры, головной боли и других недомоганий. Среди разноцветных коробочек встречались даже непросроченные препараты.

Выудив из-под пакета с детскими игрушками («Для племянниц одной из подруг», – пояснила Виола) теплый плед, Ева укуталась в него и притихла в надежде ввести Виолу в заблуждение – вдруг та подумает, что Ева спит? Старые дома, потолпившись за окном, уступили место новостройкам. А вскоре зеленым потоком хлынули деревья, укутанные в пышные кусты, совсем недавно забурлившие пеной листвы.

– …Да ты меня не слушаешь совсем! И не притворяйся. – Виола, с опасностью для редкого загородного, но все же движения, обернулась к Еве.

Ева, не отреагировав, продолжала следить за дерганой картинкой, изо всех сил изображающей пленер.

– Ева, дорогая, – настолько проникновенным голосом произнесла Виола, что ее дочь, занятая своими тяжелыми мыслями, повернула к матери удивленное лицо, – если ты так не хочешь ехать, я отвезу тебя обратно домой. Скажу, что ты простудилась. У тебя и правда болезненный вид. Ты бледненькая! Дай-ка я потрогаю твой лоб. – Виола потянулась к дочери, маневрируя с риском для жизни и здоровья всех, кто находился в пределах видимости. Но, вовремя передумав, свернула на обочину и остановилась. – Я поворачиваю обратно, – решительно сказала она. – Тебе надо выпить горячего молока с медом. Так… – Виола наконец дотянулась до лба уворачивающейся Евы. – Детка! Да у тебя жар! Срочно в постель. Придется отменить уроки фортепиано – я посижу с тобой, пока не спадет температура. Надо пригласить доктора Вайса. Никогда не доверяла этим юным шарлатанам, а он старый друг семьи, еще в детстве лечил твою ангину. Милый старичок! Приглашал меня тут как-то на ужин, а я, жестокая, все еще думаю. Как все это удачно! Но как же бабушка?.. С другой стороны, моя дорогая, если ты так настроена против этой встречи, ничего хорошего не выйдет. И потом, если даже я не знаю, зачем тебя хотят видеть, что можно ожидать от старых перечниц? Все что угодно, – уверенно заключила Виола и взглянула на Еву своими по-детски чистыми и ясными глазами, не утратившими с годами блеска и озорства.

Ева по-новому, более внимательно посмотрела на Виолу. Невозможно было представить, что истинный адепт семейных ценностей может пойти на поводу желаний не самой верной дщери клана.

– Ма, я хочу поехать! – И, немного подумав, добавила: – Меня Марфа просила.

– Тем более! – решительно сказала Виола, уверенная, что, раз не обошлось без Марфы, значит, дело и впрямь неприятное. От всего неприятного, некрасивого и грустного Виола старалась держаться подальше. – Скажем, что ты серьезно заболела. Или нет (еще накликаем беду!), скажем, что заболела я.

– Не глупи, ма. Едем, – скомандовала Ева.

Вздохнув, Виола завела машину. Впрочем, покрутив настройку радиоприемника и найдя волну, передающую шлягеры прошлых лет, она довольно быстро повеселела и даже начала подпевать. Когда-то ей прочили карьеру опереточной дивы. Со своим нежным меццо-сопрано Виола и впрямь смогла бы развернуться на этом поприще, еще и сейчас привлекавшем ее блеском перьевых боа и лихо заломленными бутафорскими цилиндрами.

Но женщины в их семье не занимались такими низменными и недостойными благоразумного человека делами, как оперетта, цирк, профессиональное искусство и некоторые другие занятия (с течением времени список видоизменялся).

Во многом семейные традиции держались исключительно на авторитетах Александры и, разумеется, ее матери – старухи, по всей видимости, перешагнувшей столетний рубеж.

Обе обосновались в старом загородном доме, принадлежавшем семье с незапамятных времен. Дом стоял в глухой местности, вдали от деревень и курортов, у самой реки, окруженный, как старыми боевыми соратниками, столетними дубами и разлапистыми елями, которые подступали почти к самым стенам дома.

Дом когда-то был частью огромного поместья и принадлежал их прадеду. На его черно-белом фотопортрете, уже неоднократно восстановленном, можно было увидеть подтянутого, с длинными нафабренными усами щеголя в сюртуке и в блестящем на весеннем солнце цилиндре. Исполненный достоинства, он держал под уздцы иссиня-черного скакуна, с гордо изогнутой шеей и тонкими изящными ногами в белых носочках. Снимок был сделан на всемирной выставке в Париже, куда их прапрадед возил своих иноходцев, вообразив себя коннозаводчиком. С тех же времен остались заброшенные конюшни и барабанные столы для разминки лошадей. Мельница и заросший тиной прудик уже настолько отстранились от усадьбы, что могли считаться самостоятельными единицами окружающего пространства.

Жену их предок присмотрел такую же норовистую, как его чемпион Камо Грядеши. Увел из цыганского табора черноокую красавицу, заточил ее, гордую, в этой же усадьбе. Молодая, погрустив, так и не заплетя свои непокорные черные кудри, оставила это унылое место, то ли померев безвременно, то ли сбежав с конюхом. У некоторых девочек в семье до сих пор встречались то черный цыганский глаз, то вольный норов, а то и волна непокорных кудрей над загорелым упрямым лбом.

Прабабушка Евы была дочерью той цыганки – единственным отпрыском коннозаводчика, так и не женившегося больше ни на ком. Выросла девочка в пансионе, в далекой горной стране, среди озер и луговых трав, не видавшая никогда ни матери, ни отца, с головой ушедшего сначала в дела своего завода, а затем в перипетии большой политики, да так и сгинувшего на этом опасном поприще. На родном языке она до сих пор изъяснялась (по слухам) с сильным акцентом, может, из нежелания признавать эту страну своей родиной, а может, из природного кокетства, погубившего (опять же по слухам) немало высокопоставленных лиц при разных правительствах в первой половине прошлого века. Жили в семье легенды о несчастной и трагической любви, убитом солдате (вероятно, еще в Первую мировую, прикидывала Ева) и навеки разбитом девичьем сердце. Оттого, мол, и была так бессердечна бывшая роковая красавица, доводившаяся Еве прабабушкой.

Глава 6

Гроза

Нем ближе Виола с Евой подъезжали к резиденции Александры, тем сильнее шел дождь, начавшийся еще в городе. Весенняя гроза казалась разошедшейся не на шутку истеричкой. Шквалистый ветер налетал на деревья, бился в припадке, расшвыривая ветки, листья и все, что ему удавалось поднять с влажной земли.

Плети дождевых струй яростно хлестали землю и покорно склоненные кроны деревьев, отяжелевшие и разбухшие от впитанной воды. Машину пришлось бросить на произвол стихии, а самим, совершив рекордный забег, во время которого обе промокли до нитки, влететь в дом под сверкание молний и громовые раскаты.

Тетушка Фани, крещенная Епифанией, одна из бесцветных и вечных родственниц (нечто среднее между весталкой, горничной и компаньонкой), с деловитой суетливостью встретила их на пороге. Переодевшись и обсушив кое-как волосы, мать с дочерью выпили горячего пунша, приготовленного по старинному семейному рецепту, знакомому каждой представительнице семьи еще с детских простуд.

Огонь в печке, выложенной голубыми изразцовыми плитками, весело прыгал по дровам, радуясь, казалось, столь редким теперь гостям. Пахло булочками с корицей, ромом и еще чем-то невозможно родным и знакомым настолько, что у Евы слезы подступили к глазам. Даже Виола стала непривычно спокойной и умиротворенной, погрузившись в сладкие воспоминания детства и юности.

Старые часы с маятником и чугунными гирьками пробили четверть десятого. Фани вся в старомодных кружевах, упорхнула в коридор, соединяющий дом с отдельно стоявшим флигельком – владением Александры, а затем, вернувшись, торжественно кивнула Еве.

В полной тишине отчетливо тикали часы и щелкали дрова в печке. Виола вскочила, чтобы ободряюще и с некоторой завистью пожать ледяную руку дочери. И Ева пошла к Александре.

Миновав чистилище холодного коридора, освещенного лишь вспышками молний, Ева очутилась в «святая святых» – апартаментах бабушки. Здесь тоже горел камин, электричество не включали не только из-за грозы, но, как подозревала Ева, и для пущего драматического эффекта. Она вспомнила, как любили здесь устраивать всевозможные театрализованные праздники и маскарады, и все, что происходило теперь, ей вдруг тоже показалось какой-то игрой, спектаклем – и пунш, приготовленный Хароном в кружевах, и этот проход по холодному коридору. Вспомнился звонок Марфы – чем не пение сирен?

Глубоко вздохнув, Ева трясущейся рукой прикрыла за собой дубовые, тяжелые, как крышка гроба, двери.

– Здравствуй, здравствуй, детка. Извини, что так поздно пригласили тебя, но нам, старикам, так мало и плохо спится, что мы иногда и сами не понимаем, которое теперь время суток и который час.

Хриплый и сухой, как солома в засушенных букетах Фани, голос Александры отчетливо раздавался в полумраке этой кажущейся огромной из-за плохого освещения комнате. Массивный, темного дерева, шкаф старинным бригом дрейфовал на волнах скудного света, отбрасываемого всполохами каминного огня. Непогода не пробивалась сквозь тяжелые бархатные шторы, с каменным спокойствием закрывшие оконные проемы.

Александра сидела в кресле с высокой спинкой, укутав колени старым пледом, поверх которого положила сомкнутые руки. Абсолютно седые волосы с прямым пробором туго бинтовали некрупный череп. Тонкая кожа на лбу, изрезанном морщинами, в свете огня казалась золотой.

На удивление хорошо сохранившаяся, с гладкими скулами, тонкими губами и аккуратным носиком, Александра была похожа скорее на добрую фею, чем на злую колдунью, которой пугали всех непослушных девочек их семьи.

– Присаживайся, моя милая. – Она указала Еве на кресло, стоявшее напротив нее. – Вы с Виолой успели добраться сюда до грозы?

– Спасибо, да, – настороженно ответила Ева, не зная в точности, как она должна обращаться к Александре, ну не Ваше же Величество, в самом деле?! Хотя, по чести говоря, именно такими она себе и представляла вдовствующих королев.

Еще на фотографиях, развешанных по всему дому и изученных Евой в детстве, она обратила внимание на эту характерную черту. Была в Александре и тех, кто ей предшествовал, черта редкая для представительниц среднего класса, коими, строго говоря, они все и были. Внутренняя горделивость проявлялась и в осанке, и в посадке головы, и в открытом, спокойном взгляде.

– Дорогуша, видеть я тебя хотела по делу важному, но несколько странному. Сразу прошу тебя, говори все что думаешь, все что знаешь. Возможно, от твоих ответов зависит жизнь нашей семьи. И ничего не бойся, верь мне.

Ничего себе начало. Что же дальше-то будет? Но тихий и спокойный голос бабушки оказал успокаивающее действие, объяснить которое, впрочем, можно было и пуншем. Дрова в камине потрескивали, и все более и более явным становилось присутствие чего-то или кого-то третьего в этой комнате.

– Я вас внимательно слушаю. Отвечать или не отвечать, я уж сама решу, – Еве порядком надоели все эти приготовления неизвестно к чему.

Грубить она не собиралась, просто весь этот день чувствовала себя нелучшим образом, а после кошмарного сновидения – совсем разбитой и больной. Сидя в кресле напротив этого непонятного (Ева никогда не видела ни строчки, написанной рукой Александры) человека, который усложнял и все больше запутывал такое ясное до сих пор пространство вокруг Евы, она чувствовала все возрастающее напряжение.

– Конечно, конечно, – удовлетворенно ответила Александра, не обратив внимания на строптивые нотки в голосе своей упрямой внучки. – Скажи мне, с тобой не случилось ничего плохого?

Ева, ошеломленная таким вопросом, молча уставилась на бабушку. Ей вдруг нестерпимо захотелось рассказать о своем недавнем кошмаре. Появилась нелепая надежда, что Александра одним словом, или прикосновением, или взмахом волшебной палочки (чем там еще орудуют феи?) вдруг все расставит по местам.

В этой обстановке и при этом освещении надежда не казалась такой уж нелепой. Говорили же, что цыганка оставила своим потомкам не только упрямство да черные кудри! Встряхнув головой, как будто отметая дикие предположения, Ева еще раз внимательно посмотрела на старуху. Может быть, она просто лишилась рассудка от старости? А все тетки, толпящиеся вокруг, настолько запуганы, что боятся признать это?

– Нет, дорогая моя, со мной все в порядке. Уверяю, что это ты нуждаешься в моей помощи. – Ясные глаза смотрели прямо и печально. – Наверное, придется все-таки кое-что прояснить, – с обреченной покорностью сказала Александра, глядя теперь уже куда-то в сторону.

Проследив за направлением ее взгляда, Ева попыталась хоть что-то рассмотреть в сумраке, сгущавшемся до полнейшей черноты почти сразу за пределами пространства, освещенного пламенем камина. В этой темноте началось шевеление. С шелестом летучей мыши и беззвучной плавностью тени к ним подъехало нечто, в неясном свете пламени в первую секунду показавшееся горным троллем.

Придя в себя от изумления, Ева пригляделась и наконец увидела на инвалидном кресле самой последней конструкции – чем, видимо, и объяснялось бесшумное движение – древнюю старушку. Сухонькую, с пушистой короной серебряных волос и также укутанную в плед. Вид у нее был настолько благообразный, что он пристал бы скорее средневековой кармелитке, канонизированной при жизни, чем существу, проживающему пусть и в старом доме, пусть и в заброшенной местности, но все же в наше время!

Кожа на ее доброжелательном личике была густо усеяна морщинками, такими мелкими и частыми, что напоминала гофрированную бумагу, из которой Ева в детстве делала цветы. Удивительно темные губы, скорее сизого цвета (в этом освещении ничего точно сказать было невозможно), и еще более поразительные глаза. На лице этого существа, более всего напоминавшего черепаху, сияли совершенно ясные и молодые глаза.

– Да уш, придется, – с легким, но вполне заметным акцентом сказала прабабушка. – Видишь ли, девотшка, наша семья не совсем обитшная. – Это было сказано так торжественно, что сразу становилось понятно – речь идет о редкой добродетели.

– Не все об этом знают, – продолжала уже Александра. Эти двое создавали впечатление, будто они все время переговариваются на частотах, неслышных человеческому уху, – но наша далекая предшественница была не просто цыганкой. В своем таборе она исполняла обязанности медиума, была чем-то вроде амулета. Вот почему ее не отпускали родные, и твоему прапрадеду пришлось украсть ее. При этом пострадал отец девушки. Собственно говоря, его убили. Кроме того, что этот поступок и сам по себе не самый поощряемый законами человеческими и божескими, он еще и последствия имел, касающиеся всей нашей семьи на протяжении дальнейших лет. Умирая, цыган проклял свою дочь. А родительское проклятье самое сильное, ни смягчить, ни избавиться от него невозможно…

Александра, загрустив о том далеком страшном эпизоде в истории семьи, помолчала. Ева слушала затаив дыхание. Некоторые факты этой истории были известны и ей, и многим другим ее родственницам и являлись частью большого багажа легенд, обременяющего всякую семью, а их – особенно. Но ей был непонятен и неприятен тот мистический подтекст, который пыталась обнародовать Александра.

– Да, так вот. Из-за той истории в нашей семье и рождаются только девочки. Но это еще не все. На пятом поколении история нашей семьи должна прекратиться – все девочки погибнут. Как гласит проклятие, ты и твои сестры должны стать последними в роду.

– Но постойте! – Ева встряхнула головой, раздраженная тем, что вынуждена выслушивать всю эту чепуху– А как же Коко, дочь Марфы? Она ведь представительница следующего поколения. Значит, все в порядке, проклятье не сработало!

– Увы, бедный ребенок совсем болен… Мы старались держать это в тайне, Марфа, бедняжка, еще надеялась, что ее можно спасти. Медицина, – грустно усмехнулась Александра, – химия, наука… Но, к сожалению, даже нам с этим уже не справиться. Дело в том, что некоторое время назад в нашей семье появилось нечто, что как магнит притягивает зло. Маяк, на темный свет которого к нам идут все беды. Это и есть сердце воронки, в которую затягивает всех нас. И, несмотря на все наши усилия, зло подбирается все ближе и ближе. Этот центр – ты, – Александра внимательно посмотрела на Еву, – или то, что принадлежит тебе.

Ева молчала. Даже если во всем, что она сейчас услышала, была хоть крупица смысла, непонятно, что именно хотели от нее узнать старые ведьмы. И что именно не так с малышкой Коко, Ева понять не могла. Да, конечно, обстоятельства рождения были печальными, но сейчас-то все в порядке! Она вспомнила, как последний раз видела обеих – Марфу и Коко.

Это было совсем недавно, на Рождество. Общий семейный праздник в этом самом доме. Веселье, огромная елка, украшенная старинными игрушками. Женщины, представительницы почти всех поколений, пожилые и очень старые, молодые и совсем еще юные. Девочки шумно носились по комнатам, уплетая шоколадное печенье – визитную карточку тетушки Фани, большой мастерицы в кондитерском деле, – и в нетерпении поглядывая на горы подарочных коробок под елкой.

Марфа, как всегда в центре внимания, как всегда шокирующая своим нарядом, повергающая тетушек в транс последними приобретениями во взглядах на моду, религию, политику и искусство. И Коко непременно рядом. Необычайно живой ребенок, полная сил девочка, ни на минуту не останавливающийся моторчик.

«Коко! Где ты это взяла? – внушительным тоном наставляла ее мать. – Это опасно, Клотильда, положи, пожалуйста, на место!» Но Коко вновь бежала за кистями, красками, монетами из коллекции тетушки Алисы, елочными игрушками с веток, до которых могла дотянуться, и содержимым безжалостно распотрошенной аптечки одной из родственниц. Никто не в состоянии был уследить за ней, казалось, она была сразу везде, будто маленьких Коко было несколько десятков!

Подумать, что с ними, Марфой и Коко, что-то не так, было просто невозможно. Обе были веселы и вполне довольны праздником. И что такого ужасного могло произойти в последнее время с самой Евой, что, по словам старух, должно привести к неминуемой трагедии в их семье? Нет, решительно ничего не понятно. Какой центр притяжения? Какого зла?!

– Я не помню никаких особенных происшествий. Если я могу чем-то помочь Марфе, так и скажите. Я готова сделать все от меня зависящее, честное слово! – совсем уже по-детски воскликнула Ева. – Скажите хотя бы, что с ними не так? Чем больна Клотильда? Почему это надо было скрывать? Может быть, наоборот, сообща семья решила бы проблему!

Уставшая, встревоженная Ева вскочила с кресла и подошла к камину. Зябко поежившись, она подбросила дров в почти потухший огонь, разворошив золу кочергой с ручкой в виде лошадиной головы. Повернувшись к обеим родственницам, следившим за каждым ее движением, Ева покачала головой. Ей стало жалко этих старых женщин. Но что именно они хотели от нее получить, Ева и сама не знала.

– Глюпый, глюпый маленький девотшка! В помошчи нуждаешься именно ты. Тебе мы и хотели помочь. – Прабабушка наклонилась вперед, будто и впрямь пытаясь поддержать Еву.

– Да. Ты оказалась права, – обращаясь к своей матери, сказала Александра. – Мы ничем не помогли бедной девочке. А я так надеялась разрешить все это сегодня! Видно, от судьбы действительно не уйдешь. Можешь быть свободна, Ева. Ступай к Виоле, я с ней сегодня уже не увижусь. Останьтесь на ночлег – гроза уже прошла, но ваши дела могут подождать до утра, не так ли? Береги себя, детка. Будь сильной! – И Александра поцеловала в лоб послушно склонившуюся к ней Еву, потрепав девушку по щеке сухой и теплой ладонью.

– Люди притягивают людей. Вещи притягивают вещи. Подобное притягивается подобным, – удивила напоследок загадочной фразой прабабушка. И тоже поцеловала Еву.

Покидая комнату, Ева оглянулась. Обе старушки пристально смотрели ей вслед. Возвращаясь знакомой анфиладой с темными окнами, Ева обратила внимание на то, что гроза действительно прошла. Даже дождь, лившийся то тише, то сильнее весь предыдущий день, и тот прекратился вовсе. На ночном небе, в окружении сверкающих как новенькие звезд, висела полная луна. Казалось, уже начинает всходить солнце – настолько светло было снаружи.

Виола сидела как на иголках. За прошедшие полчаса – аудиенция (а по ощущениям Евы – аутодафе[2]) вряд ли длилась дольше – Виола успела накрутить себя так, что от нее чуть искры не сыпались.

– Ева, дорогая моя! – схватив дочь за руки, воскликнула Виола. – Как все прошло? Тебя не огорчили? Ты совсем устала и еще сильнее побледнела! Все же надо тебе молока с медом, и в постель. Фани, пожалуйста, согрей молоко, я принесу мед.

– Мам! Не надо никакого молока, я себя нормально чувствую. Тетя Фани, оставьте вы свои кастрюльки. Пойдемте спать уже, наконец, если мы не собираемся возвращаться сегодня. – Ева на всякий случай обернулась к Виоле: вдруг та решится ехать в город сегодня же?

– Да-да-да! Спать. Фани отвела нам комнату, я уже постелила, просто решила дождаться тебя. Ты ведь не возражаешь, если мы будем спать в одной спальне? – скорее утвердительно, чем вопросительно, добавила Виола.

Глава 7

Голландец и селедка

Оцепенев от усталости, Ева забылась сном, как только ее тяжелая, без единой мысли, голова коснулась накрахмаленной наволочки. Лишенный сновидений ночной отдых все же оказал благотворное действие и на нее, и на погоду. Яркое загородное утро, умытое ночной грозой, встретило Еву на пороге нового дня, создав иллюзию, что, может быть, все и обойдется. Возможно, все ночные кошмары ушли бесследно вместе с непогодой.

Впрочем, вчерашняя буря оставила свой знак. Свалило ветром дерево у самого края поляны перед домом. Это уродливое зрелище предстало притихшим женщинам, вышедшим к завтраку в теплую уютную кухню. Свежий, сливочного цвета разлом древесины контрастировал своей чистотой с мокрой черной корой. Поверженный гигант смотрелся до ужаса неестественно, как вывернутый не в ту сторону сустав ноги. Крона, которой уже не суждено было, вылиняв под летними солнцами, утерять свой свежий и сочный зеленый цвет, лежала на земле.

Виола и Фани защебетали, обмениваясь рецептами крыжовенного варенья, обсуждая вчерашнюю бурю и делая прогнозы на дальнейшую погоду, столь долгосрочные, сколь и малообоснованные. Фани, как всегда деятельная и суетливая, счастливо лишена была способности унывать. Да и Виола тоже никогда не поддавалась дурным или грустным мыслям, стараясь как можно быстрее переступать через неприятности, как через досадное препятствие, и таким же бодрым шагом идти дальше.

Ева, не чувствуя себя особенно отдохнувшей, старалась хотя бы не портить окружающим настроение, тем более что Фани с Виолой, казалось, только и мечтали, как бы она съела еще один оладушек или ложечку варенья или выпила еще одну чашечку кофе. Они чуть не квохтали над «бедным ребенком», вероятно испуганным непогодой и уж точно уставшим от вчерашней дороги, да и вообще утомленным от бешеного ритма городской жизни, из-за которой, по мнению Фани, и происходят все неприятности, включая вчерашнюю бурю.

По поводу вреда, наносимого городской жизнью, Виола была в корне не согласна с Фани. Но во всем остальном они с ней хорошо спелись. И если бы Ева не встала из-за стола, объявив, что вот прямо сейчас лопнет и что пора бы выдвигаться, Виола с Фани прописали бы ей незапланированный отпуск в деревне.

Разместив в Шуше еще несколько корзин с банками варенья, домашним печеньем и десятком-другим вязаных с большой фантазией носочков, Ева, почти погребенная под всеми этими богатствами, удовлетворенно вздохнула, когда услышала долгожданное почихивание, а затем и ровный гул мотора.

Машина, выехав с деревенской грунтовой дороги на блестевший под ярким утренним солнцем асфальт, покатилась обратно в город. Все предыдущие события, включая грозу и странный разговор с двумя полумифическими существами, казались в это светлое утро продолжением ужасного кошмара, привидевшегося Еве накануне.

Этот страшный сон все никак не отпускал ее. Казалось, темная тень нависала над Евой, сдавливала ребра, не позволяя вздохнуть полной грудью и спокойно подумать о вчерашнем странном разговоре. Как ни вымучивала она из себя более или менее рациональные объяснения словам прабабки, ничего путного в голову не приходило. Единственное, что Ева решила твердо, – это встретиться и поговорить с Марфой. Но об этом решении она умолчала, когда Виола, подвезя к дому Еву, спросила, что произошло в бабкином флигеле и что Ева собирается предпринять.

– Ничего особенного, ма. Ты не волнуйся, все в порядке. Просто они… Да, в общем, ничего важного они и не сказали. Почудилось что-то нашим старушкам, вот они и разволновались. Рассказали мне старую семейную сказку… Тебе-то уж точно известна эта древняя история про цыганку.

– Все же странно как-то, что они заставили тебя приехать лично для того только, чтобы рассказать эту историю, – пробормотала Виола. – Они действительно ничего больше не говорили? – требовательно и недоверчиво взглянула она на дочь.

– Просили поберечься. А от чего – не сказали. Но все это и в самом деле несерьезно. Очень уж они старенькие. Прабабушке, если не ошибаюсь, уже больше ста лет. Кстати, сколько ей теперь?

– От чего поберечься? – не слушая уже Еву, глубоко задумалась Виола, но тут же встрепенулась, будто отгоняя мысли, толпой осаждавшие ее. Она потянулась, чтобы запечатлеть родительский поцелуй на щеке Евы (ритуал, которого та всеми силами избегала с тех пор, как помнила себя). – Накаркают еще, старые вороны! Не обращай особого внимания, дорогая. Но все же будь осторожна!

– Подожди-ка… Постой, ма, как ты сказала – ворона? – побледнела Ева.

– Ну все, солнышко, я полетела дальше. Звони мне почаще, пожалуйста. Хотя бы просто – звони, – Виола вновь проигнорировала вопрос Евы и, оставив дочь у подъезда, укатила, подпевая своему любимому артисту, давно пропахшему нафталином и не забытому только самыми большими его поклонницами.

– Что, красавица, помочь тебе? Тяжелая, наверное, корзинка-то! – Трескучий голос вывел Еву из ступора.

Оглянувшись, она увидела одного из местных нищих, с невыразимым достоинством носившего географическое имя Голландец. Возможно, конечно, его занесло сюда именно из Голландии, но Ева сильно в этом сомневалась. Его экзотическая физиономия особенно примелькалась жителям дома, ближайшего к собору, хотя подобных персонажей проходило здесь – со стороны парка по утрам и обратно ближе к ночи – множество. Немыслимое драное кашне обернулось вокруг шеи попрошайки не один раз. Нечесаные и, уж конечно, немытые космы на его голове свалялись в подобие вороньего гнезда. Неопределенного возраста загорелое в черное лицо было к тому же щедро измазано грязью и чем-то еще, о происхождении чего Ева не могла подумать без тошноты. Физиономию не облагораживала даже седая борода, лохмотьями развевающаяся по ветру. Выцветший до неопределенного цвета плащ тоже не отличался чистотой, стоптанные рваные кроссовки дополняли убогое зрелище.

Кроме внешности и сногсшибательного запаха, Голландец обращал на себя внимание еще и тем, что имел свое собственное домашнее, вернее карманное, животное. Неясной породы почти лысая собачка проживала в одном из его оттопыренных карманов. Этот зверь по кличке Селедка был постоянным спутником Голландца. Ева чуть не вскрикнула, когда несчастное создание высунуло наружу свою голую и худую мордочку с вызывающим чубчиком между великоватых ушей.

Инстинктивно отшатнувшись, Ева сообразила, что Голландец обращается к ней, имея в виду гостинцы Фани. Не проронив ни слова, Ева протянула корзину нищему, а сама стремительно скрылась в доме. Ей уже не терпелось оказаться в знакомой обстановке, рядом со своей картотекой, где все было ясно и просто и где не существовало даже намека на колдовство, магию или иную потустороннюю дребедень.

Глава 8

Отпуск по семейным обстоятельствам

Оставив за порогом весеннее утро, Ева зашла в свою квартиру и, не раздеваясь, набрала телефонный номер Марфы, рискуя разбудить сестру.

– Алло! – бодро ответили на том конце со второго же гудка. Оказалось, Марфа просто еще и не ложилась.

Она, судя по голосу, рада была слышать Еву и, не спрашивая, сразу согласилась встретиться вечером в одном из кафе на центральной улице, недалеко от дома, в котором жила.

Пусть и не добившись пока ясности, но уже имея четко определенные планы хотя бы на этот вечер, Ева слегка расслабилась. Захватив кое-какие документы, она отправилась на работу. Работала Ева чаще всего дома и в своей фирме появлялась только по вызову или при необходимости воспользоваться богатейшим архивом их компании. Но сегодня она направлялась туда по личным причинам. Ей крайне необходима была передышка. Она чувствовала себя не в состоянии для одновременного решения проблем семейных и профессиональных и, вместо того чтобы заняться служебными обязанностями, а значит, еще раз побывать в своем Доме и увидеть безумную ворону, малодушно решила окунуться в трясину мистики и семейных проклятий.

Фирма, в которой работала Ева, занимала этаж в огромном бизнес-центре, в престижнейшем районе, занятом, по большей части, государственными учреждениями, театрами и дорогими магазинами. Вычищенная и отреставрированная часть города была его лицом и визитной карточкой, а потому не обделялась вниманием властей. Всего здесь было в избытке—и персонала, постоянно занятого уборкой улиц, и парковых служащих, вовремя высаживающих соответствующие сезону растения на ухоженных газонах, и людей, следящих за правопорядком и спокойствием состоятельных горожан, приезжающих в этот район для работы и развлечений.

Забежав ненадолго в отдел по персоналу, Ева известила, что берет две недели отпуска за свой счет. Причину назвала личной и, клятвенно пообещав все же быть на связи, уже собиралась улизнуть из офиса, когда перед архивом столкнулась со своим координатором. Строго говоря, первым о незапланированном отпуске должен был узнать именно он. Но Ева, верная своему решению избегать личных встреч с ним, надеялась отделаться электронным письмом.

– Добрый день. Я как раз хотел поговорить с вами. Давайте зайдем в архив.

«У таких людей все происходит как раз так, как им надо, – подумалось Еве, – а этот ведет себя так, будто вся окружающая реальность смоделирована именно для его удобства».

– Я вас слушаю, – холодно произнесла она, пройдя вслед за ним в архивный отдел и покосившись на архивариуса, круглую, невысокую женщину, имя которой все время выскальзывало из головы. Отставая на два шага, Ева шла за Максом между длинными рядами высоких стеллажей, заставленных пронумерованными коробками. Архивариус, женщина чересчур активная, обладавшая крупным, красивым почерком глуповатого, но незлобивого человека, с любопытством проводила их глазами и вернулась к телефонному разговору с одной из своих многочисленных приятельниц.

Пройдя достаточно, чтобы их уже не было слышно, Макс завернул в отдел исторических документов. Удивленная и несколько заинтригованная, Ева выжидающе молчала, пока он отыскивал нужную коробку.

– Я провел небольшое расследование. Кое-что обнаружил, – и, заметив наконец, что его спутница ничего не понимает, несколько раздраженно напомнил: – Меню в ресторане. Французский документ ориентировочно конца XVIII века. Вспомнили?

– Да… – и уже более твердо: – Да. Но видите ли, в чем дело…

– Это действительно интересно. Хотя и не входит в ваши служебные обязанности, но руководство поощряет любые разработки подобных тем и в качестве лабораторных работ, и как уточнение архивных данных – в общем, я проведу это как очередное задание для вас. Все как обычно…

– Нет, я не могу, – решительно перебила его Ева. – Я, тоже как раз, хотела сообщить вам, что беру отпуск. На две недели, по семейным обстоятельствам.

Макс, явно озадаченный, внимательно посмотрел Еве в глаза.

– Насколько я в курсе, координатор должен визировать прошения об отпуске, – без выражения сказал он.

– Отпуск по личным причинам. Дело срочное. В отделе по персоналу я заполнила специальную форму. Все текущие отчеты я уже отослала электронным письмом, – и, слегка замявшись, добавила: – Извините.

– Помощь нужна? – теперь уже озабоченно спросил Макс.

– Спасибо, нет. – Ева не знала, что еще сказать. Уйти просто так ей было неловко, а он все стоял и смотрел на нее, держа в руках забытые документы. – Я, собственно, только на минуту, уладить формальности. До свидания?

– Да-да, – медленно произнес он. Но, словно вернувшись в действительность, уже по-деловому добавил: – Документы все же возьмите с собой, вдруг найдете время. Все равно это дело никому другому не дадут. Архивную заявку я оформлю сам. Звоните, – и, отдав Еве папку, задумчиво проследил, как она удаляется по сумрачным проходам между стеллажами.

Этот неприятный, но короткий инцидент ничуть Еву не задержал. Он лишь оставил досадное чувство, что она кого-то обманула или подвела.

Вся ее жизнь, казалось, летела под откос. Неумолимое движение чего-то огромного и страшного увлекло ее за собой и потащило в неизмеримые глубины холодного, мрачного и чужого мира. Ева чувствовала, что лишилась опоры, что земля, как палуба накренившегося корабля, ускользает из-под ног и что ничто уже не будет таким, как прежняя жизнь, – корабль не выправится, а перевернется и уйдет в пучину. Покорно принимая, как истинная фаталистка, перемены, даже чересчур похожие на катастрофу, Ева только обреченно изумлялась, как это все так одновременно – и с Домом, и с родными…

Подойдя к зеркальной стене лифта, она посмотрела на себя. Зрелище скорее удручало. На нее смотрела Ева, чуть более взъерошенная, чем обычно, с потерянными глазами и напряженной, горестной складкой у губ. Отраженная теплой бронзой девушка стремительно и плавно падала с неба в золотистых облаках в темное ущелье улицы. Поток людей подхватил ее и понес в сторону дома. Ее потерянное лицо напоминало лепесток на черной мокрой ветке.

Глава 9

Марфа просит

До встречи с Марфой было еще около двух часов. Можно было бы ознакомиться с документами и поработать, но Ева слишком живо помнила, как выглядел ее Кабинет в том кошмаре, и страшилась убедиться, что там ничего не изменилось к лучшему. Отпуск она взяла по этой же причине. Ее терзала мучительная мысль, что больше никогда уже она не сможет видеть людей через их почерк. Все аналитические способности, знания и профессиональные навыки остались при ней. Но больше никогда не листать ей документы как фотоальбомы, не беседовать с портретами людей – а без этого стоит ли ей заниматься прежним делом вообще?

Размышляя над тем, как ей теперь жить дальше, Ева прослонялась по своей квартире, каждый раз упираясь лбом в отчаяние как в стену, не заметив, как подошло время для назначенной встречи с Марфой. Непривычно рассеянная, она брела по городу, прокручивая в голове варианты далеко не радужных перспектив.

Ева вспомнила, как однажды, сломав ногу, испытывая страшную боль, она пыталась рационально объяснить ее, уложить как-то в голове это незнакомое состояние. Тогда, преодолевая тошноту и головокружение, ей все же удалось подавить приступ панического ужаса, восстановить дыхание и отделить боль от остального тела, оставив ей на съедение только разбитое колено. Все когда-нибудь заканчивается, и плохое, и хорошее. Все, что можно пережить, она переживет. А если пережить невозможно – что ж, значит, жить она уже не будет. «Если человек не хочет чего знать – то этого и не существует. А если хочет знать – то оно существует», – вспомнила Ева Сфинкса с Эдипом.

Ева попыталась посмотреть на себя со стороны, это всегда помогало ей избегать глупостей и пошлостей. Быть глупой и пошлой она боялась больше всего на свете… Больше боли. Больше смерти, которая как таковая для нее не существовала. Путем логических выкладок Ева давно уж установила, что, поскольку жизнь и смерть не совместимы, значит, пока она жива – смерти нет, а когда умрет, уже и не будет.

Философствуя, она дошла кружным путем до кафе, в котором должна была встретиться с сестрой. Приготовилась ждать (та имела обыкновение везде и всюду опаздывать). Но, когда Ева уже толкала тяжелые стеклянные двери, ее радостно окликнули. Обернувшись, она увидела Марфу рядом с Алексом, ее мужем, у которого на руках с чувством собственного достоинства восседала Коко.

Тяжело вздохнув, Ева соорудила приветливое лицо и подошла к ним.

– Здорово, сестренка! – кинулась на шею Марфа. – Сейчас Алекс пойдет дальше Коко выгуливать, – пояснила она Еве и, обращаясь уже к мужу: – Только недолго, не забудь, скоро восемь, ей пора уже давать. Покорми ее перед этим, – строго инструктировала Марфа.

Алекс выслушал жену («Какое странное сочетание, – подумала Ева. – Марфа, и вдруг жена!»), нежно обхватив одной ладонью крохотную спинку дочери. Он, прищурившись, взирал на свою маленькую жену, которая, как фейерверк, искрилась заботой и нескрываемой любовью. Все втроем так гармонично сочетались, что, словно части головоломки, складывались в цельную, живую картинку.

– Ну ладно, идите уже! – благословила Марфа своих и потащила кузину в кафе. – Не знаю, радоваться или грустить, что теперь у Алекса много работы. Хорошо, конечно, когда есть деньги. Но мы его почти не видим.

Заняв столик подальше от посторонних глаз, в полутемном зале кафе, сестры для начала поболтали о всяких пустяках. Даже Марфа чувствовала себя несколько скованно и, что было для нее редкостью, не всегда находила тему для разговора. Наконец повисло тягостное молчание, гладкое атласное полотно, подсвеченное с изнанки негромкой музыкой и ровным гулом публики, набившейся в кафе.

– Съездила я в дом, – неловко приступила Ева. – Ты совсем ничего не можешь мне прояснить? Ну, там, рассказать о себе, например.

– А вы обо мне говорили? – подняла бровь Марфа.

– Мне показалось, что у тебя проблемы.

– И большие. Коко серьезно больна. Я не говорила тебе, прости, – Марфа виновато покосилась на Еву– Следствие преждевременных родов после аварии. Тот ублюдок даже не остановился, так и поехал дальше. – Марфа стукнула по столу кулаком так, что чашки задребезжали. – Самое страшное, что болезнь сопровождается эпилептическими припадками. Сначала они повторялись редко, но частота все увеличивается. Это разрушает Коко. Ты не представляешь, каково это, когда у тебя на руках твой ребенок в конвульсиях умирает от боли… Неизлечимо. Вот так, – Марфа вздохнула. – Все из-за той проклятой машины. И это на следующий день после того, что случилось с Лени, – как тут не поверить в цыганское проклятье?

Ева, совершенно убитая, старалась не показывать вида, насколько расстроила ее эта новость. Она лихорадочно вспоминала все свои встречи с Коко и Марфой. Ну да, кормили постоянно лекарствами, строго по расписанию. Но мало ли как надо ухаживать за детьми?

У нее вообще с детьми складывались не самые лучшие отношения. Вернее, решительно никак не складывались. Обращаться с ними она не умела, а если уж откровенно – то панически боялась. С теми, кто уже понимал человеческую речь, она разговаривала на «вы», без намека на сюсюканье, которое, считала оскорбительным для кого бы то ни было, даже для голубей и слабоумных. Мучительно опасаясь нечаянно причинить малейший вред этим непостижимым созданиям, она предпочитала натянуто улыбаться, на расстоянии разделяя восхищение родителей своими чадами.

– Ну не шокируйся ты так! – бодро улыбнулась Марфа. – Теперь ты понимаешь, что я пережила. Ты знала про аварию, сложные роды… Про остальное знают только бабушки. И, пожалуйста, не предлагай никакой помощи. Заболевание неизлечимо. Все. Не надо внушать себе, что это проблема разрешима обычным способом. А страдать по поводу несбыточных надежд – это уже пройденный этап.

Слова Марфы ввергли Еву в пучину стыда за свой эгоизм и самоустранение от семейных дел. Легко, разумеется, жить, редко встречаясь, демонстрируя свое равнодушие к семье, и не знать, что с ними случилась беда. Не в стремлении ли жить легко крылась истинная причина отторжения кровных уз Евой? Осознание этого факта доставило ей не самые приятные ощущения. К чувству стыда примешивалась тревога.

– Не понимаю, почему бабушки решили, что я могу помочь? Они даже намекали, что я виновата…

– Вполне возможно. – Марфа, устало вздохнула. – Я знаю, как ты относишься к оккультизму и вообще мистике, но я-то верю. И снам, и карточным гаданьям, и еще много чему другому. Кстати, ты мне снилась. Очень, очень плохой сон – настолько, что я рассказала его текущей воде и попросила ее забрать сон с собой.

Ева задумалась, смогла бы она рассказать свой кошмар текущей воде? Марфа продолжала:

– Всегда увлекалась мистикой, ты же помнишь. Для меня все это вполне реально. И то, что говорят наши старушки, тоже. Они считают, что у тебя оказалась вещь, энергетически очень сильная, центр притяжения зла. Многие события в нашей семье произошли именно из-за этого предмета. Не буду тебе перечислять, почти все тебе известны, может, и не в подробностях, но известны. Лара не в обычном санатории сейчас пребывает. Лени в пруду не просто утонула. Да много чего еще. Болезнь Коко из этого же ряда.

– Не знаю, о чем речь. О каком предмете ты говоришь? Никакого философского камня, мумифицированной руки повешенного или африканской маски шамана у меня в доме нет. Ничего такого я не находила.

– Этот предмет рядом с тобой, совсем близко. Может, в твоей квартире? Возможно, ты просто не обращаешь на него внимания. Может, это совсем обычная вещь: шарф, картина, ваза – все что угодно. Это могли тебе подарить, или ты могла его сама найти. Подумай, – настаивала Марфа. – Это ведь моя дочь, маленькая Коко, помнишь? Я во что угодно поверила бы, если бы от этого зависела жизнь моих родных. Ну, сделай усилие, ради меня!

– Да стараюсь! Я очень хочу помочь, но чем? Никаких подарков. У нас в конторе дарить подарки не принято, – немного замявшись, Ева все же продолжила: – Вазы, коврики – это к Виоле, пожалуйста, в моем доме нет ничего… для дизайна. Ты сама можешь прийти и посмотреть.

До сих пор Марфа у нее не бывала. Ева не приглашала, но никто особенно и не настаивал прийти к ней в гости, к ее огромному облегчению, надо признать.

Девушка растерянно смотрела на Марфу. Только сейчас она вдруг осознала, насколько одинока и нелюдима. До сих пор она пребывала в наивной уверенности, что является совершенно нормальным человеком. Какой жалкий лепет, какие нелицеприятные признания. День открытий. Родственники не понимали ее, сестра, близкий по духу человек, скрывала самое важное в своей жизни. Дом, ее милый дом, со стороны выглядит палатой для буйнопомешанной. Ни друзей, ни подарков (новогодние оставались якобы «забытыми» в старом доме). Веселенькая картина.

Марфа следила за сменой выражений на лице Евы, вцепившись в край стола с такой силой, что побелели костяшки пальцев. В ее планы не входило обидеть сестру. Она только хотела помочь ребенку. И если для этого надо перевернуть мир или убедить Еву в существовании тонких материй, она сделает это. Бабушки не оставили никаких сомнений. И сама она была уверена, что причина в Еве.

Как она хотела увидеть сама, что это за предмет, от которого так много зависит. Знать, как он оказался у Евы. И почему именно Ева? Он должен был прийти к ней. Марфа смогла бы разобраться, понять, увидеть его – разве не она больше всех пострадала? Да, были еще три двоюродные сестры, жизнь которых тоже изменилась или совсем разрушилась за последние пять лет. Но Коко, маленькую, светлую, надо было спасти. Любым способом.

– Да, наверное, надо осмотреться, – сказала Марфа. – Сама ты не увидишь, это ясно. Ева, не только Коко, тебе тоже угрожает опасность. Бабушки предупредили тебя? Прислушайся. Будь предельно осторожна, пожалуйста.

– Буду, буду. Приходи завтра же. Когда тебе удобно – я весь день дома.

– Уже поздно, мне надо к Алексу и Коко. Прости меня, Ева. Я на самом деле очень люблю тебя и не хотела огорчать. Пока, дорогая.

Глава 10

Обыск

Глубоко задумавшись, Ева еще некоторое время просидела в одиночестве за столиком постепенно пустеющего кафе. Ночь перешла уже ту границу, когда люди дня не могли чувствовать себя в безопасности. Узкие переулки на окраине были плохо освещены, в отличие от главных проспектов. Но Ева шла по улицам, ничего не замечая, ноги сами вели домой – прочь от сюрреализма, ставшего непременным атрибутом ее теперешнего бытия.

Виола что-то такое говорила о Ларе, но Ева, как обычно, почти все, что рассказывала мать, пропускала мимо ушей. Пытаясь припомнить, когда в последний раз виделась с кузинами, Ева непроизвольно вспоминала в первую очередь Лени. Нелепая смерть, совершенно случайная – и ничего мистического в ней не было. Лени вытащила из воды тетя Катрина, она первая сообразила, где искать маленькую Лени, и, склонившись в безумной надежде вернуть ее, делала искусственное дыхание.

Елена была первая из этого поколения девочек, самая ранняя, самая умная, самая талантливая и ранимая. Тонкие, длинные пальцы, огромные глаза, гибкая и невысокая фигура. Казалось, она специально скроена по тому же лекалу, по которому делали скрипки. Скрипачкой она была гениальной.

Все дочери Александры, безумно любившие своих малышек, все же в один голос признавали – девочки были странными. Какую ни возьми, свои трудности, как будто с другой планеты. Вот и Лара. Высокая, голубоглазая блондинка – жесткая с многочисленными поклонниками, нежная с матерью и бабушками, заносчивая с сестрами. Холодная интеллектуалка, ведущая счет всему и всем. Нетерпимая к слабостям человеческим и пятнам на скатерти. Когда, как ее аккуратность переросла в болезненное стремление к почти стерильной чистоте? Лучшая помощница Фани на всех семейных праздниках – никто не мог с такой тщательностью скрести дубовые столы или так тонко перемалывать сахар в пудру. Уже второе рождество Фани обходилась без Лары, изредка вздыхая над заброшенной теперь кулинарной книгой, которую Лара приводила в порядок на протяжении двадцати лет.

Разговаривая сама с собой (с ней случалось такое в минуты волнений), Ева не заметила, как дошла. Она с удивлением очнулась лишь на мостике через канал у собора, откуда уже виднелся ее дом.

Дома Ева включила полное освещение. Встав у порога, она внимательно огляделась. Но и в самом деле – вещей было крайне мало. Следуя давно установленному правилу, Ева избавлялась от всего, к чему не прикасалась более четырех месяцев. Осматривая квартиру в поисках загадочного предмета, девушка продолжала разговаривать сама с собой: «Что же это за предмет? Полагаю, все это ерунда – проклятие, энергия, несчастья. Я как человек разумный могу объяснить семейные беды случайным совпадением и общим падением нравов. Но в случае с Марфой и Коко – нельзя так просто откидывать даже самые безумные доводы. Энергия заблуждений подчас делала гораздо больше, чем логически обоснованные действия».

Как Ева ни старалась, с каким тщанием ни переворачивала вновь и вновь скудное содержимое полок в шкафу – так ничего и не увидела. Вещи были то слишком новыми, то слишком старыми. «Надеюсь, про шарф она погорячилась». – На всякий случай пересмотрев свой гардероб (тоже не самый обширный), Ева не нашла там ничего инфернального.

От лени скорее, чем из-за снобизма, Ева никогда не покупала вещи на блошиных рынках. В отличие от Марфы, любившей поворошить горы недорогих вещей и умевшей при этом найти нечто настолько винтажное и стильное, что все ее подруги в очередь выстраивались, чтобы поносить. Ева же покупала одежду в магазинах, никем не ношенную и никем не даренную. Маловероятно, чтобы «энергетически сильная» вещь была изготовлена фабричным способом.

Отчаявшись, но все еще не решаясь ложиться спать, Ева села за рабочий стол и уставилась на свое отражение в оконном стекле – глубокая ночь прильнула к окну с той стороны. Тупая тревога обернула голову ватным одеялом, ни одна мысль уже не могла пробиться сквозь рыхлое, беспокойное оцепенение. Ева очень не любила состояние такой безысходности, инстинктивно не подпуская его к себе, – знала, что труднее остановиться, чем не начинать.

Машинально Ева достала из ящика картотеки Письмо. Как фотография старого друга, оно подействовало успокаивающе. Но что-то не давало насладиться моментом, что-то неуловимое, как назойливая мошка. Ощущение, мысль… И вдруг Еву как громом поразило – Письмо! Оно само пришло к ней. Неужели… Разумеется, ни на секунду не поддавшись мистическим настроениям Марфы и бабушки, Ева поняла, что Письмо – единственная вещь в ее жизни, подпадающая под описание искомого предмета. Другими глазами взглянув на этот лист бумаги, Ева начала читать, впервые вникая в смысл написанного, а не анализируя особенности почерка.

…Помнишь наши клятвы, наши обещания вечной любви? Настало время, я ушел первым – я проложил для тебя дорогу. Жду, любовь моя, тоскую по тебе. Каждую ночь прихожу к тебе, ласкаю твои волосы, целую твои глаза, но с рассветом вновь вынужден терять тебя. Снова и снова – ты не представляешь себе бездну боли, которую я переплываю в такие моменты, и все для того, чтобы следующей ночью снова прийти к тебе. Недоступная, такая близкая и такая далекая! Ты – мое единственное пристанище.

Поспеши же выполнить свои обещания. Я чувствую, что иначе потеряю не только тебя, но и себя самого. С каждым разом, с каждым мгновением, что разлучает нас, – я чувствую, как демоны овладевают мною, как нечто темное и чужое заселяет пространство внутри меня, которое ранее занимала ты, моя любовь к тебе, твоя любовь ко мне. То, что раньше было занято светом, заполняется липкой и холодной тьмой. Тело мое забывает, как забываешь меня и ты, как оно выглядело до расставания с тобой, до моей смерти… Жилец выбыл, а его место занял другой. Нечто другое – клокочущее, темное и чуждое всему, что я знал и любил до этого.

Мое тело, так пострадавшее в аварии, поневоле приспосабливалось жить иначе. Стоит ли теперь удивляться, что и его содержимое изменяется тоже? Шрамы, казалось, сначала были только снаружи. Но искалеченные кости, внутренности – все это создавало постоянное давление и вытеснило в конце концов Меня. Бесхозное, тело мое стало приютом бесов, и имя им легион. Теперь они уносят меня, водоворотом засасывая в новое пространство, неизвестное тебе и мне – полное грязи, страха и скорби. И только ты одна можешь спасти меня, родная моя. Любимая. Приди ко мне, спаси меня…

Еву сотрясал озноб. Возможно, Виола была права, и она действительно больна. Перечитывая снова и снова такой знакомый и такой неизвестный документ, Ева с трудом укладывала в голове в беспорядке появляющиеся и перебивающие друг друга мысли. Как, ну как она не замечала раньше напряжение, с которым было написано письмо?! И тема, и общий тон – все указывало на то, что писавший был на грани нервного срыва, если не больше.

Снова и снова вглядываясь в почерк, Ева видела то же, что и раньше. Спокойный, уверенный человек, мужчина, летним вечером писал эти строки. Он представлялся ей средоточием всех возможных достоинств. Она восхищалась его спокойным приятием бытия, умением вкушать жизнь, наслаждаться ею, быть мудрым и щедрым к себе и близким. Всем, чего так не хватало ей. Он был почти идеален в представлении Евы. Он был тем, кто мог бы, казалось, пробудить ее к жизни. Он был ее солнцем, способным растопить вечные льды, сковавшие ее. Его она ждала со смирением невест Христовых, когда-то заточенных в мрачном монастыре.

Портрет, нарисованный ею по почерку, был настолько живым, что и сейчас она видела его скулы, уголки упрямо сжатых губ, складки нахмуренных бровей. Не было никаких шрамов, уродства и бесов. Как можно было написать такое и таким почерком? Мучительное вглядывание в эти строки почти до головокружения, до тошноты, не приносило ни облегчения, ни понимания.

Но постепенно Ева стала различать второго человека, спрятавшегося за изображением, таким знакомым, что оно стало почти родным. Вот он. Как отражение на стекле, под которым был первый портрет. Почти совпадающий, а поэтому неразличимый, если не приглядываться, – он присутствовал почти так же ощутимо и реально, как само изображение. Постепенно, набираясь, как бы высасывая силы и краски из первого портрета, новый человек все яснее показывал себя.

Ева, не в силах остановить это жуткое превращение, как завороженная наблюдала за метаморфозами. С ужасом она увидела шрамы, уродующие, сминающие человеческие черты в страшную маску чудовища. Натянулась до предела и лопнула, исходя трещинами и разрывами с неровными краями, кожа, ложась на неестественные для человеческого лица рельефы. Ничего более омерзительного Ева представить себе не могла. Из-под новой плоти острым холодным огнем ненависти блеснули глаза.

Резко отбросив лист, Ева вскочила. С оглушительным грохотом упал стул, на котором она сидела. Письмо, медленно кружась, с тихим шорохом опустилось на пол. Шатаясь, Ева прошла на кухню. Выпила залпом стакан ледяной воды. Отдышавшись, вернулась к столу и посмотрела на письмо, так и лежавшее на полу.

«Надо успокоиться, – сказала Ева себе. Еще раз вздохнула, потерла дрожащей рукой пылающий лоб. – Одно я знаю теперь точно – прежним делом такой бездарности, как я, заниматься противопоказано. Второе: нервы у меня ни к черту. Мерещится бессмысленная чушь. Хорошо еще, если это просто горячечный бред. Будем надеяться на лучшее. Во всяком случае – с портретами и почерками надо завязывать. Так, дальше… Письмо. Других кандидатов на должность, как там бишь, «энергетически сильного предмета» нет. Будем работать с этим. Надеюсь, и Марфу, и старух оно удовлетворит. Не знаю, что там они с ним сделают, сожгут и станцуют на пепле в полнолуние или что еще у них положено делать? Лучше бы, конечно, уничтожить его». С трудом поборов желание самой приняться за это, Ева решила отнести Письмо Марфе немедленно.

Сейчас удивительно ясно вспомнился момент, когда она прочла Письмо впервые. В день, который Ева не забудет никогда, – день смерти Лени. Они тогда вместе прогуливались и долго еще смеялись, что по ошибке надели плащи друг друга. Лени была такая красивая и… такая печальная. Только через несколько дней после того, как из пруда вытащили мертвую Лени, Ева поняла, что так и не вернула плащ сестры.

Уже на пороге Ева задумалась – не слишком ли поздно? А, все равно Марфа не спит до утра, как и все ее домочадцы и непременные гости. Звонить же и говорить о Письме Ева не решилась. Облечь в слова все пережитое, объяснить Марфе свою способность видеть людей, разбирая их почерк, и не увязнуть при этом в болоте ненавистной мистики было трудно.

Она вышла из дома в ночь, уже настолько глубокую, что не было видно ни одного освещенного окна. Тишина давила на уши, забивая рот и залезая холодными пальцами под полы одежды и за шиворот. Оглянувшись и поежившись от холода, Ева слегка замялась, но все же приняла решение и бросилась мимо собора в парк, через который пролегал самый короткий путь к дому Марфы.

Освещение главных аллей этого и в дневное время не самого посещаемого добропорядочными горожанами места мало успокаивало ночью. Но Ева, с головой, забитой построением логических цепочек из доводов, громоздившихся один на другом в опасно неустойчивые горы, грозившие вот-вот погрести под собой последние остатки воли, спокойствия и благоразумия, ничего не замечала.

Как подопытная мышь в лабиринте аллей, вырубленных фонарями в темном и плотном граните ночи, она, не задумываясь о направлении, боясь остановиться хоть на секунду, все бежала и бежала вглубь клубящегося кустами и кронами деревьев, черных и тяжелых от влаги, парка. Небо было укрыто от земли толстым слоем замшевых облаков, сквозь который не пробивался свет звезд и луны.

Постепенно до сознания Евы начало доходить дыхание окружавшего ее со всех сторон парка. Темнота за пределами освещенного электричеством пространства была обитаема. Треск веток, шлепки мокрых ладошек листвы, шепот неубранных с прошлой осени прелых листьев. Ева забыла о Письме, о Марфе. Отмененный в условиях современного города страх за целостность души и тела объял все ее существо.

Подумав, насколько она теперь зависима от электрического освещения редких фонарей, Ева остановилась, парализованная страхом. Оглядываясь вокруг, она старалась зрением дневного существа охватить чужую, уверенную тьму ночного царства. Явно заблудившись, она еще не признавала этого факта и напрасно пыталась вспомнить последний знакомый поворот. Окончательно потерявшись в ночном парке, Ева заметалась по запущенным закоулкам, отчаянно пытаясь взять себя в руки.

Темный парк, казалось, наслаждался паническим ужасом девушки. И тут, кто бы сомневался, – погасли фонари. Ева, загипнотизированная внезапным осуществлением самых сильных страхов, замерла, привыкая к темноте. Даже в полной тьме через минуту уже можно было разглядеть светлеющий асфальт аллеи и угрожающе непроницаемые кусты. Стараясь держаться середины асфальтированной дорожки, Ева неуверенными шагами продолжила путь.

Глава 12

<Пропущенная глава>

Глава 13

Улов Голландца

Без всякого перехода и прелюдии Ева оказалась в подземелье. Она сразу поняла, что это ее Дом. Тот самый. Непроизвольная радость от встречи со старым знакомым быстро прошла. Положение казалось крайне неудобным. В этом помещении Ева никогда не была. Она осмотрелась, пытаясь определить свое местонахождение.

Ни повернуть головы, ни изменить положение тела Еве не удалось. Сдержав приступ паники, она закрыла глаза, досчитала до пяти и снова открыла их. Зрение, привыкнув к скудному освещению, с трудом и нехотя, наконец, начало делать свою работу. Первое, что она увидела, не порадовало и не успокоило ни на секунду. Битая кладка темно-красных кирпичей, поросшая грязью, мхом и пылью.

Закрыв глаза, Ева подавила тошноту, затопившую было ее внутренности. Замкнутых, ограниченных пространств она боялась с детства. И еще – воды. «Ну и трусиха!» – подумала Ева. Самым страшным в этих состояниях было отсутствие воздуха. И здесь воздуха явно не хватало. Попытавшись вдохнуть полной грудью, Ева уперлась в стены, давившие со спины и живота. «Так. Значит, ни вперед, ни назад двигаться я не могу». Ева пыталась привыкнуть к новому месту.

Снова открыв глаза, она не увидела ничего нового. Те же грязные, обшарпанные кирпичи… Пошевелив руками и ногами, Ева с ужасом поняла, что лежит в подвале настолько низком, что расстояния между потолком и полом едва хватает, чтобы поместилось ее распластанное тело. Девушка услышала тихое поскуливание и не сразу осознала, что эти тоскливые звуки издает она сама.

Ева не предполагала, что в Доме есть такие места. Были комнаты довольно страшные или просто неприятные, непонятные или необъяснимые. Но ничего настолько угнетающего не было. Она не думала, что Дом может преподнести столь враждебные подарки, даже навязать их, потому что Ева не могла вырваться по собственной воле из этого подпола.

Ева снова подвигалась. Боли не чувствовалось, но это почему-то не успокаивало. Острые осколки битого кирпича вонзились будто не в ее тело. Отчаянно рванувшись вперед, она не продвинулась ни на йоту. Дыхание снова вырвалось из-под контроля, угрожая разорвать легкие.

Поднеся ладонь к лицу, она знакомым движением потерла лоб. Ничего больше сделать она не могла. Колени, казалось, были неестественно вывернуты, и невозможность придать им нормальное положение мучила сильнее, чем даже недостаток воздуха. С трудом сохраняя сознание, Ева попыталась проползти еще хоть немного, неважно уже куда, лишь бы не оставаться в бездействии. Лишь бы не лежать без движения в такой неестественной позе и не задыхаться от сознания собственной беспомощности….

Задохнуться, впрочем, ей не грозило – судя по всему, она захлебнется. Тесное пространство стало стремительно заполняться водой. Ледяная каша уже проникла в горло, когда что-то схватило ее за руку и потащило, соскребая кожу об кирпичную кладку подземелья.

Звуки, свет, боль – ворвались в Еву. Они неистовым потоком сметали все на своем пути. В одну секунду вернувшись в этот мир, она со стоном окунулась в него, как в холодную воду реки. Чья-то теплая и живая рука продолжала тянуть ее.

Движение, казавшееся бесконечным, причиняло все большую и большую боль. Приноравливаясь постанывать в такт рывкам, дергающим ее, Ева приоткрыла один глаз. Сначала была тьма. Потом тьма заявила о себе как о двигающейся субстанции. Потом выделила из общего потока части – камешки, травинки, прелую листву.

«Кленовый лист, почти кирпичного цвета, точно прошлогодний, – подумала Ева. – В этом году они еще не до конца вызеленели. Кустик ландыша – странно, я думала, их уже истребили старушки, продающие цветы у станций метро или в уличных кафе. Теперь звуки. Стоны, вероятно, мои, только очень уж надрывные, уставшие. Как будто мне уже надоело стонать. С каких это пор я себе позволяю такое эксцентричное поведение? Надо же, а всегда такая стеснительная! Тяжелый, мягкий шорох тела, которое волокут по земле. Судя по всему, волокут меня. Болит все, но рука, за которую меня тянут, готова вот-вот оторваться». Ева присмотрелась к тому, кто тащил ее. Изображение скакало, зрение с трудом фокусировалось, но спустя какое-то время она сформулировала для себя, как выглядит ее… бурлак? переносчик? (но ведь он ее именно тащил, а никак не нес) или как там его?

Снизу он казался гигантом, с огромными ногами, сюрреалистично непропорциональной рукой и теряющейся где-то в космосе головой. Высочайшая двигающаяся гора. Ходячая Джомолунгма. Высота восемь тысяч восемьсот сорок восемь метров над уровнем моря. Бесформенная колышущаяся серая масса окутывала гору, как туман.

«Но что ж так все болит? Не от столь же экзотичного способа передвижения! И, кстати, кроме моих стонов есть еще и покряхтывание. Видимо, это оно. Он. Да кто это, в самом деле?»

– А-а-а…

«Вот разнообразие – то стонала, то алфавит читает! Я-то надеялась сказать что-нибудь членораздельное. Попытка номер два…»

– Мммм… Что?

– Сейчас, сейчас. Тяжело мне, милая. Не каждый день перетаскиваю такие грузы. А ты ножкой-то, ножкой отталкивайся, глядишь, веселее пойдет. Вот-вот, правильно, умница! – похвалил отчего-то знакомый голос. Звучал он мягко, но в то же время строго.

Ева пыталась, как могла, шевелить разламывающимися от боли ногами и руками. Время, казалось, остановилось.

Иногда она отстранялась и смотрела на себя со стороны. Потом снова возвращалась, отмечая эти моменты вспышками боли, все отменяющей и все равняющей. «Вот сейчас это окончательно оставит меня, вот прямо сейчас…» Но движение продолжалось. Странно. «Где же конец, который, как известно, есть у всего?» – думала Ева.

Но вот, после особенно острых камней, напоминающих ступени, движение прекратилось. Боль, с новой силой набросилась на бедное тело Евы, как стая одичавших собак, терзая мясо, вгрызаясь в кости и облизывая холодным языком внутренности.

– Ну вот, милая. Полежи здесь. Скоро утро, тебя найдут. Больше ничего для тебя сделать не могу. Э-э-эх! Что ж тебя угораздило-то, ночью да в парк?! Ну, ничего-ничего, до свадьбы заживет. – Тяжеленная рука похлопывала растянувшуюся на чем-то твердом и могильно холодном Еву– Меня знаешь сколько раз калечили? И Селедка тоже думает, что все обойдется, правда ведь, Селедка? Ну, полежи, полежи тут. Отдохни. А может, свезет, так и вовсе помрешь. Хотя жить, оно знаешь как славно! А жить, что? Можно и в парке жить. Если с опаской. А ты вот в парк, да ночью. Нехорошо. Да, благодарствую за корзину. Вкусно было, страсть! Ну, лежи, лежи. Светает скоро. Пора мне.

Почувствовав, что осталась одна, Ева опять начала стонать. Впрочем, довольно быстро прекратила, утомившись. За неимением других занятий, стала размышлять: «Ну и что? Вот лежу я неизвестно где. Одна. Боль нечеловеческая. Боль такая острая, металлическая и чужеродная – не подобрать слов. Но сердце мое не остановилось, небеса не рухнули, тело мое не распалось на молекулы – я лежу и думаю: «Ну и что?» Все идет, пока идет. Судя по всему, я еще не умерла. Лежим дальше».

Глава 14

Как Ева узнала, что с ней произошло

ГУогда Ева пришла в себя, гранитного холода ступеней уже не было. Жгучая боль трансформировалась в тупую, нагло заняв редуты в каких-то определенных участках поля боя: «…На вересковом поле, на поле боевом, лежал живой на мертвом и мертвый на живом»[3]. Апатия снедала и душу, и разбитое тело. Мысли лениво ворочались в голове, как личинки какого-то насекомого.

Было светло. Свет проникал даже сквозь закрытые веки, алые всполохи раздражали, но все же недостаточно для того, чтобы открыть глаза. Лежать было мягко и тепло. «И на том спасибо», – вздохнула Ева. Вздохнулось хорошо. Жить, и правда, славно. Но лень. И снова склейка. Как в кинофильмах – сцена – склейка – сцена – склейка – титры. До титров еще далеко. Снова сцена. Снова день – светло, через веки пробивается свет. Может, открыть глаза?

– Ева! Ева! – Тихий голос, как нить Ариадны, выводил из лабиринта полузабытья. – Открывайте глаза.

– Что вы как змею заклинаете! – Ева, чуть приоткрыв глаза, недовольно посмотрела на Макса. – Где я?

И, засмущавшись своей киношной фразы, она попыталась двинуть рукой. Пошевелился палец. С трудом.

– Вы в безопасности. Лежите тихо, – приказал Макс.

– Я спросила – где я? – кое-как найдя силы рассердиться, повторила Ева.

– В больнице. Врачи просили вас не волновать. Но это действительно тяжело – не знать, где находишься и что произошло. Вы ведь не все помните? – с надеждой спросил он.

Признать это было стыдно. Тем более перед ним. При чем здесь он? Вообще, какое ему дело и откуда он узнал? «Почему именно он?!» – все больше раздражаясь, Ева непривычно близко оказалась у границы истерики. Слезы покатились из-под ресниц. Стекая по щекам, они холодили виски и скапливались лужицами у переносицы. Где-то в черепной коробке, подо лбом и носом, образовался горячий шар и начал давить, вырываясь наружу. Дыхание участилось.

– Спокойно, – приказал голос Макс и, уже мягче, добавил: – Тише-тише. Все теперь наладится. Все будет хорошо.

Что все? Но раздражение прошло. С ним ушла истерика и слезы. А может, просто кончились силы. Смертельно уставшая Ева все же спросила:

– Кто еще знает?

– Никто. Кого вы хотите видеть? Мать, сестер? – После паузы: – Кого-то еще?

– Нет. Никого не надо. Слышите? Никого! – вскинулась Ева.

«Что бы ни случилось, что бы ни произошло, лишь бы никто не знал. Только бы никто ничего не знал», – заклинала она по пути в никуда.

– Дамочка, вставайте, проснитесь, дамочка!

Этот визгливый голос Ева уже узнавала. Медсестра.

– Сейчас придет врач. Что вы все спите? – суетилась медсестра, размахивая руками, как сорока крыльями, пытаясь разогнуть сонную, густую как кисель атмосферу в палате.

– Ну и что, – без выражения сказала Ева, плавно и тяжело переваливая через хребет сна.

Врач был уставший, бесцветный, с мешками под глазами. Слишком бледный, показалось Еве, хотя, может, оттого, что был весь в белом.

– Ева, вас ведь так зовут? – начал он деловым тоном. – Вас привезли к нам вчера, рано утром. Видимо, вас избили. Жестоко. Сотрясение мозга, средней тяжести, несколько ребер сломано, надо будет носить повязку, – «Вот почему так тяжело дышать», – поняла Ева. – Перелом левой руки, лучевая кость без смещения, гипс три недели. Синяки, ссадины до свадьбы заживут.

«Далась вам всем моя свадьба!» – вспыхнула Ева, внимательно слушая врача, соотнося названные им травмы с внутренним реестром неполадок.

– Собственно, все. – Он вопросительно уставился на Еву, теребя воротник халата.

– Когда можно домой? – сразу спросила Ева.

– Сегодня. Возьмите направление к психологу и к хирургу– Ева закатила глаза при упоминании о психологе. – Повязки менять, гипс снять, там все написано…

– Все ясно, вещи…

– У медсестры. Никакой работы, волнений. Физиотерапия показана по назначению хирурга. Э-э-э… Все, – удивленно провозгласил врач и, покачавшись с пяток на носки, удалился.

В палату зашел Макс. «Значит, не приснился», – разочарованно вздохнула про себя Ева. И вопросительно посмотрела на него.

– Это я вас привез сюда. Я заходил к вам за документами, в обычное время. Вас нашли священники, пришедшие на службу, – и, заметив ее непонимающий взгляд, пояснил: – На ступенях собора.

– Ах, ну да, было жутко холодно и неудобно, – пробормотала Ева. – Вы никому…

– Вы же просили. Но лучше было бы…

– Я сама, – отрубила Ева. «Довольно того, что вы в курсе», – добавила она про себя.

В комнату вошла медсестра с пакетом, в котором лежала одежда. «Мои вещи», – подумала Ева, с некоторым удивлением глядя на них. Казалось, ничто не должно было пережить ту ночь и остаться в неизменном виде. А вот поди ты, лежат себе спокойно. Обычные. Такие же, как и раньше. На ворохе одежды белым флагом лежало Письмо. Проходивший мимо Макс остановился, зацепившись взглядом за него. Медленно подойдя к кровати, он протянул руку. Время ползло как патока – растягивая каплю секунды в длинную нить паутинной тонкости. Ева, как зачарованная, следила за этими замедленными движениями, не в силах разорвать оковы колдовства.

Прочитав Письмо, Макс посмотрел на Еву. Четко вычерченные брови сомкнулись, придав его и без того твердому лицу еще более суровое выражение.

– Откуда ЭТО у вас? – Каждое слово, как железным молотом опускалось на голову Евы. Опять брызнули из глаз слезы. Жалобно посмотрев на Макса, она молчала, не решаясь заговорить. С ней никогда и никто не говорил подобным тоном. Колени подогнулись, и Ева упала обратно на кровать, с которой только что неловко встала, пытаясь одновременно поправить халат и не раскидать свои вещи.

– Уходите! Мне надо переодеться. Выйдите вон, – почти умоляя, просипела Ева. Заливаясь слезами, она уткнулась мокрым лицом в подушку.

Макс, повернувшись на каблуках, вылетел из палаты. В дверях он столкнулся с медсестрой. Гневно посмотрев ему вслед, та прошла в палату и, возложив на кровать рядом с Евой стопку сменного постельного белья, нетерпеливо встала, уперев мощные руки в округлые бока.

– Успокоитесь сами или сделать укол? – скучливо спросила она у Евы.

– У-у-у-у… Сама, сама. – Ева, как маленькая, боялась уколов, больниц и таблеток.

Таблетки она вообще не могла есть. Виола сначала думала, что маленькая Ева просто притворяется, и упорно продолжала пичкать ее пилюлями. Та же скармливала их многочисленным фикусам и фиалкам, которые успешно разводила мать. К счастью, они, несмотря на такую необычную подкормку, как ни странно, продолжали себе цвести.

Естественно, однажды Виола застукала Еву за процессом избавления от лекарства. Под строгим надзором жестокосердной матери дочь была вынуждена продемонстрировать, насколько ее организм не приспособлен для потребления таблеток. Героически прожевав с мученическим выражением на детской рожице, Ева проглотила их. После чего они бурным фонтаном вернулись в этот мир, и отнюдь не в гордом одиночестве, а в сопровождении завтрака.

– Так, а это что такое?! – воззрилась на Еву медсестра, заметив в открытой настежь прикроватной тумбочке пластиковые колпачки с разноцветными таблетками.

Ева, начавшая было приходить в себя после допроса с пристрастием, которому ее подверг Макс, снова разрыдалась. Что же все к ней цепляются? Ну не было в ее палате кадки с фикусом, некуда было выбросить лекарства!

– Вы что, вообще ничего не принимали? Дамочка, вы, наверное, не понимаете, как вам повезло. Всего пара разрывов, которые и зашивать-то не надо. И ничем не наградили, иммунитет, наверное, сильный, ни одной заразы ведь! Но вы же не собираетесь, в самом деле, рожать?

– Рожать? – Ничего не понимая, Ева смотрела на медсестру как на сумасшедшую. – Кто рожать?

– Да вы же, вы!.. – И вдруг осеклась, внимательнее присмотревшись к застывшей Еве. – Так что, они вам ничего не сказали? Ну, мужики! Что один, что другой… Вас изнасиловали. Никаких последствий, будем надеяться. Среди всего прочего, вам надо было принять таблетки, прерывающие возможную беременность. Еще не поздно, в течение тридцати шести часов – действие гарантировано. Я вам сейчас принесу. Переодевайтесь пока, и на выписку.

Как вышла из палаты медсестра, Ева не слышала. Слова. Она повторяла их снова и снова, но уловить смысл все никак не могла. Как будто они были на незнакомом языке. Психолог, наверное, для этого и прописан, некстати пришло в голову. Но все же, как так? Не верилось, что произошло именно с ней. Произошло. Над ней надругались. Какие там еще для этого слова придуманы? Ее беззащитное, безнадзорное тело обворовали. Испачкали. Использовали. Нет, этого не может быть. Это случилось не с ней. Они что-то наверняка напутали.

Разум отказывался принять новую информацию. Она никак не вписывалась в ее бытие. И все же… Когда Ева отсутствовала, пребывая в том жутком подземелье, с ее телом случилось что-то страшное. Она думала, что его просто избили, покалечили. Но да, почему бы и не изнасиловали, для полного, так сказать, комплекта. Широкий спектр услуг парка развлечений. Заскучали? Добро пожаловать к нам, здесь вас побьют, переломы гарантированы. Изнасилуют, ребеночка не желаете? Спасут напоследок. Тоже неплохо.

«Что же такое! Что же, как же это!» – причитал голос внутри Евы. До сих пор ни разу не сталкиваясь с криминальной стороной жизни, кроме как при составлении экспертных заключений для судов и адвокатов, она не могла принять именно этой части своей истории. Все последние дни разворачивались так стремительно, так не похоже на все, что было прежде. Ну да, всегда были странноватые родственники. Мама чудаковатая. Вот, пожалуй, и все.

Ступор все не проходил, но Ева машинально начала переодеваться. Она особенно тщательно расправляла каждую складку помятой и лишь немного испачкавшейся одежды. Очень медленно и со вкусом застегивала каждую пуговицу. Одевшись и кое-как без зеркала пригладив волосы, она осторожно присела на кровать.

– Ева, я стучал, вы, вероятно, не слышали. Если вы уже готовы, я могу вас отвезти домой. – Макс сел рядом с Евой и замолчал, не зная что сказать. Да и что можно сказать в такой ситуации? Слова бессильны, когда надо передать такие смешанные и непривычные чувства, как бессильны они, скажем, когда надо описать слепым от рождения все, что касается цвета или света. Пожалуй, слова не самый универсальный способ передачи информации. Уже выходя из палаты, Ева запнулась у порога, вернулась к тумбочке и прихватила таблетки, принесенные медсестрой.

Пока они с Максом ехали по мокрому городу в сторону собора, она не произнесла ни слова. Сжимая в кулаке коробочку, притихшая Ева сидела рядом с водительским креслом и следила за светофорами. Ни о чем думать она не хотела.

Глава 15

Лучшее средство от беременности

– Ева. Ева, мы приехали.

Расстояние было таким незначительным, что Ева вполне могла бы дойти пешком. У нее все-таки не нога была сломана, а всего лишь запястье.

– Мне подняться с вами?

– Нет. Спасибо.

«Голос изменился», – отметила Ева. Впрочем, возможно, это из-за того, что ее, видимо, еще и душили, судя по синякам на шее. Наверное, скоро пройдет.

– Все же сообщите родным. Это будет лучше для вас и… для них тоже.

– Нет. И вы не смейте! – «Устала. Я очень устала, вот и все». Отвернувшись, она бросила через плечо: – Прощайте.

«Так. Ну, все ясно. Все ясно. Главное – есть таблетки. Остальное ерунда. Я же не кисейная барышня, в самом деле. Человеческий организм очень выносливый. И я переживу. Если не акцентировать и не усугублять – можно все пережить. До меня тысячи, миллионы… да что там, миллиарды, – думала она, заходя в квартиру, – перенесли то же самое. История человечества – история войн. Армии грабили, убивали и насиловали. Целые города и страны».

Но никакие миллионы марширующих стройными рядами изнасилованных женщин не утешали и не примиряли Еву с ее личным горем. Было нестерпимо жалко себя. А этого допускать никак нельзя. В конце концов, ее положение не из худших. Как там сказала медсестра? Пара разрывов (чего именно, Еве знать абсолютно не хотелось), никакой заразы – это, пожалуй, и правда может порадовать. Спасибо огромное!

И все же лучше съесть таблетки, причем немедленно. Ева лихорадочно принялась шарить по карманам… Таблеток не было. Взъерошив волосы, Ева напрягла память. Взяла коробочку с лекарством. Держала в руке. Потом открывала дверь квартиры – коробочки в руке уже не было. Уронила на лестнице – логично? Факт, логично.

Выбежав на лестничную площадку и ничего не обнаружив, она удивилась. Не веря своим глазам, медленно спустилась до первого этажа. Вышла на тротуар. Ничего отдаленно напоминающего картонную упаковку не было и в помине. Даже мусора никакого. Все еще не особенно испуганная, Ева проделала обратный путь, не поднимая головы, тщательно осматривая сантиметр за сантиметром сначала выложенный брусчаткой тротуар, потом истертого мрамора ступеньки и выложенные мелкой плиткой лестничные площадки. Ничего.

Зашла домой, просто чтобы не стоять на лестнице. Оставшись у порога, Ева стояла и напряженно думала. Что теперь? Нормальная женщина, возможно, и сама знала бы, что это за таблетки. Нормальный человек обратился бы к своим друзьям или родным. Ева, давно уже поставившая на себе крест как на человеке и женщине, обремененных нормальностью, растерялась. Решившись все же, она понадеялась на авось и пошла в аптеку.

Ближайшая аптека располагалась в двух кварталах. Ни разу не бывавшая здесь, Ева почти с интересом прошлась вдоль стеклянных витрин, заваленных всевозможными препаратами. «Вот у Виолы в автомобильной аптечке наверняка завалялось что-нибудь в этом роде», – подумалось ей. Плавая в море специальных наименований, Ева размышляла, кто придумывает такие идиотские названия. Называли бы уж по-честному От головы. От живота. От глупости. От нежелательной беременности. «А это откуда у меня? Надо же, «нежелательная»! Это явно не мой случай. Мой случай названия иметь не должен. Его вообще в природе быть не должно. – Лицу вдруг стало прохладно. – Ну вот, опять разревелась», – с раздражением подумала Ева.

Народу было как-то уж слишком много. И все только и делали, что с любопытством разглядывали растрепанную девушку с синяками и ссадинами на лице, да еще с загипсованной рукой. Обложенная белым рука покоилась на самодельной перевязи из пояска. Поясок (подарок Марфы, избавиться от которого она еще не успела) был сплетен из ремешков и украшен монетками пенни с портретом королевы Елизаветы. Меньше всего Ева была озабочена эстетическими соображениями, когда сооружала эту перевязь. Но теперь она чувствовала себя опереточным инвалидом.

Когда подошла очередь, она наклонилась к окошку. «Что они его так низко делают? Специально, чтобы смотреть свысока на просящих?» – подумалось Еве, злой и смущенной как никогда.

Она попыталась воспроизвести заранее заготовленную и отрепетированную фразу:

– Э-э-э-э-э… Можно мне… Вы не могли бы…

– Что вам? – нетерпеливо и деловито осведомился мальчик («Форменный мальчик ведь! И как таких пускают в аптеку работать – для этого же специальные знания необходимы!» – возмутилась Ева), посматривая на избитую, явно хиппующую девчонку, впрочем, довольно ничего себе, и уже более доброжелательно: – Я вас слушаю.

– В смысле… Нет, ничего, – капитулировала Ева.

Выскочив из аптеки, Ева отдышалась, прислонившись к стене. Тут же, впрочем, отшатнулась от надежной опоры под осуждающим взглядом вышедшей из аптеки посетительницы, дамы возраста Виолы. И понеслась в сторону дома под укоризненное цыканье мегеры.

По пути к спасительному укрытию своей квартиры она заметила неоновые огни винного магазинчика. Всплыли в голове сюжеты прочитанных книг, в которых девочки-подростки пытались скрыть следы раннего полового созревания в виде той самой пресловутой незапланированной беременности. «Мне надо выпить виски. Или водку, или джин. Это, кажется, самое крепкое спиртное». Выбор напитка всегда зависел от страны проживания девочки-подростка. В буфете у Евы была припасена лишь бутылка шардоне.

– Дайте мне, пожалуйста… – Ева растерялась в многообразии этикеток, вполне способном соперничать с многочисленными названиями лекарственных препаратов, – что-нибудь крепкое.

К счастью, в этом мире виски чаще всего назывался виски, а водка – водкой. «Виола всегда предпочитала водку, – не к месту вспомнилось Еве, – или разбавленный спирт – в случае, если рядом приключался доктор Вайс». Несмотря на значимость бренда, в наименовании все же фигурировало название группы или подвида напитка.

– Коньяк, – насколько Ева помнила, крепостью он не уступал водке, обладая почти приятным вкусом, – не самый дорогой.

Забрав покупку, она зашагала домой, с гордостью неся пакет с бутылкой под мышкой. Оказавшись, наконец, дома, она запустила горячую воду в ванну. Это, по всем выкладкам, усиливало эффект от спиртного. Довольная своей осведомленностью, Ева радостно раздевалась под журчание воды. Раздался телефонный звонок.

– Алло, Ева! Я вчера тебе звонила, ты где пропадала?

Голос Марфы был похож на потусторонний глас, настолько он не вязался с текущим моментом. Окольными путями пробираясь из нереального мира, столь любимого Марфой, Ева ответила:

– Была занята. – «Тут, понимаешь, насиловали меня», – подумала Ева. – А ты что?

– Ну мы же договорились. Забыла, конечно! – убежденно сказала Марфа.

– Была занята, – упрямо повторила Ева. – Когда придешь?

– Я уже на подходе, знакомые подбросили. Ты как, примешь?

– Ad libitum[4].

– В смысле?

– Заходи.

– А! Ну ясно, открывай дверь.

Через считаные минуты в дверь зазвонили и, не надеясь на исправность звонка, забарабанили. Марфа влетела, повиснув у Евы на шее.

– Здорово! Это что? Бандитские пули? – изумленно оглядывая загипсованную руку, спросила она у Евы.

– Так, пустяки. Проходи.

Озираясь с видом посетителя музея, Марфа прошла в гостиную. Осмотревшись, попутно заглянув в кухню и ванную, Марфа спросила:

– Только что переехала?

– Почему? – не поняла Ева.

– Вообще-то коробок не видно. Ты что, так и живешь в этой халупе?

– Отчего же халупе? – оскорбилась за свою квартиру Ева. – Вполне приличное жилье.

– Ну-ну Понятно… – Марфа с сомнением оглядела комнату.

– Смотри что хочешь, – устало сказал Ева, откидываясь на спинку стула у рабочего стола. Кстати, для этого стул пришлось поднять – он валялся на полу, дополняя представшую перед глазами Марфы картину опустошения и разрухи.

Вглядываясь в предметы, как будто принюхиваясь, та разочарованно вздохнула:

– Нет. Ну, так не интересно. Здесь ничего такого быть не может.

– А я предупреждала, – отозвалась Ева, нетерпеливо постукивая ногтями по рабочему столу.

– Хотя… Это что, это же конинка! Здорово! Это надо оприходовать, – и, набрав номер на телефоне, Марфа закричала: – Супер, супер, ребята! Поднимайтесь, здесь есть чем горло промочить! – а затем обратилась к остолбеневшей Еве: – Мы весь день без заправки, то в одну галерею, то в другую… Ребята устали, а до дома пока доедешь.

Ева, чертыхнувшись про себя, с ненавистью посмотрела на пакет с бутылкой коньяка, забытый у порога.

Почти немедленно в дверь застучали, рискуя снести ее напрочь. Марфа, кинувшись к двери, остановилась – она все равно забыла закрыть ее. Квартира быстро заполнилась людьми. Пока одни озирались по сторонам, другие обнимали Еву, третьи откупоривали бутылку ужасно дорогого коньяка и разливали его по найденным («Откуда столько тары!» – недоумевала Ева) бокалам. Шум и гам заполнил квартиру, которая, казалось, впала в шок от такого непривычного обращения.

Спустя час уставшая Ева лежала в остывшей ванне, рассматривая автографы, оставленные ватагой художников и писателей из свиты Марфы на гипсе. Обещан был, при условии сохранения надписей лет на восемьдесят – сто, не больше, немалый барыш от его продажи. По привычке Ева анализировала особенности написания прописных и заглавных букв, завитков и наклона. Прервавшись, она строго приказала себе немедленно взять себя в руки и задуматься о существующем положении. Борясь из последних сил с расслабленностью и негой, охватившей все ее до крайности утомленное тело, Ева пыталась сосредоточиться на текущих проблемах.

«Итак. Вероятнее всего, я беременна. Изнасилована, это уж точно. И беременна. Это, надо признать, возможно. Принятые меры явно недостаточны. Коньяка выпито всего лишь граммов пятьдесят. Больше мне и не досталось. Этого мало», – вздохнула Ева, печально погружаясь в остывшую воду. По всем подсчетам, надо бы половину литра – причем залпом и в горячей ванне. Но идти в магазин за новой бутылкой коньяка решительно не было никаких сил. «А ведь завтра будет уже поздно», – с каким то равнодушием сказала себе напоследок Ева, прежде чем заснуть.

Очнулась она от жуткого холода. В ванне с ледяной водой. Дрожа, трясущимися руками обтираясь полотенцем, Ева доскакала до спальни, оставляя неровную дорожку мокрых следов. Рухнув в кровать, поглубже закопалась под многослойный пирог покрывал и погрузилась в мутный, как разведенное молоко, сон.

Снилась ей ворона, с поломанными крыльями, но все еще внушающая ужас своей доисторической, реликтовой непонятностью. Снилась Старая Сеньора, которая на веревочке выгуливала покалеченную ворону, под руку прохаживаясь в саду с Марфой. Сад был богат тропической зеленью, зноен и влажен.

С ужасом, едва не с криком, Ева пробудилась от тяжелого сна. Посмотрев в окно, определила, что на дворе раннее утро. Часов около шести, навскидку соображала она. «Какие-то у меня дела…» – задумчиво протянула про себя, сладко потягиваясь. Сознание услужливо поторопилось предоставить список: избита, изнасилована… возможно, беременна. Сколько часов прошло? Пытаясь подсчитать в уме, Ева загибала пальцы на свободной от гипса руке, пока совсем не выбилась из сил, и снова уснула, предварительно предупредив себя, что сновидений на сегодня уже достаточно.

Проснулась она от настойчивого звонка телефона. «Надо было совсем звук убрать, – разочарованно подумала Ева». Подождав немного в надежде на то, что телефон смолкнет, она в конце концов сползла с кровати и поплелась к аппарату.

– Алло, – покорно сказала Ева тоном, услышав который, всякий воспитанный человек бросил бы трубку.

– Ева, это Макс. Я понимаю, что вам не до меня. Но все же нам необходимо встретиться. Вам удобно сегодня, через пару часов? В ресторане, в котором мы с вами ужинали последний раз.

– Я не помню адрес.

– Я заеду за вами, если позволите.

– Не понимаю, зачем.

– По поводу тех документов, что я вам дал.

– Я же в отпуске! – возмутилась Ева.

– Это важно, – произнес Макс тоном не терпящим обсуждений и повесил трубку.

Глава 16

Макс и еще одна смерть

«Ну и ну», – только это и могла сказать окружающему миру Ева.

– Ну и ну! – с большим выражением произнесла она вслух. Впрочем, делать все равно было нечего. Напиваться днем Ева не могла. Она решила, что вечером последует девчоночьему рецепту еще раз, а пока можно и встретиться с кем угодно. С Максом? Пожалуйста! В ресторане? Да сколько угодно!

Принимая душ, неловко пытаясь закамуфлировать синяки на скулах и подбородке, подбирая подходящую одежду, в которую могла бы облачиться с загипсованной рукой, Ева поймала себя за нескромным мурлыканьем Voi, che sapete[5].

«Это, конечно, неплохой знак, и репертуарчик сносный, однако при отсутствующем слухе и слабом голосе лучше отказаться от пения», – жестко оборвала она себя, но через несколько минут уже напевала трио из Cosi[6], причем сразу за все голоса.

На глаза ей попались платье для коктейля и смело декольтированное вечернее (с последнего новогоднего корпоратива, обязательного для всех работников фирмы). «А, была не была! – подумала Ева и выбрала вечернее. – Везти меня будут в машине, на правах инвалида потребую и обратной доставки тем же транспортом».

Оставалось еще время – сказалась дурацкая привычка успевать со значительным запасом. Она убила его, глазея в окно на прохожих, прятавшихся от заморосившего вновь дождя. Ева дождь любила – все-таки осадки. Хотя и не снег. Но тоже ничего. «О чем я думаю! – осадила она себя. – Мне бы о серьезном побеспокоиться, для разнообразия». Но ничего умного, как назло, в голову не приходило – пришлось опять обратиться к заоконному пейзажу.

– Ева, я уже подъезжаю. Вы готовы? – позвонил Макс.

«Проверяет – не доверяет», – ухмыльнулась довольная Ева.

– Можно выходить?

– Да.

С независимым видом пройдя мимо Макса, открывшего ей дверь, она, довольная произведенным эффектом, чинно села в машину. По дороге они вели светскую беседу о погоде.

– Как вы себя чувствуете? – спохватился Макс, когда они уже сидели в ресторане.

– Спасибо. Адекватно произошедшему, – нагло соврала Ева, опустив глаза и с преувеличенным вниманием разглядывая гипс.

– Полиция занимается этим делом, на основании подписанного вами заявления. Я счел нужным также подключить нашу службу безопасности. Буду держать вас в курсе, – будничным тоном отчитался Макс.

– Подписанного мною?! – Ева подняла брови.

– Вы были в шоке, – услужливо подсказал он.

– А, ну да. Тогда понятно. – Все чаще и чаще жизнь Евы протекала как-то мимо нее. Судя по всему, ее тело, пребывая без сознания, ведет довольно активную и насыщенную общественную жизнь. – Так что там про документы?

– Да, это интересно… Вы их не смотрели?

– Не было времени. Я думала, вы хотите забрать, поэтому захватила их, – Ева шарила на соседнем кресле, куда положила папку с документами.

– Настоятельно рекомендую все же заглянуть в эту папку, – сказал Макс.

– Возможно, – легко кивнула Ева, будущее казалось настолько эфемерным, что она не боялась давать обещания, какими бы фантастичными они ни казались. – Я, пожалуй, закажу пирожное.

Подошедший официант внимательно смотрел на Еву, пока та выбирала десерт. Негромкая музыка идеально сочеталась с приглушенным освещением, и влюбленные парочки за соседними столиками наслаждались и тем и другим.

– Ева, скажите, откуда у вас письмо? – без подготовки за дал вопрос Макс.

Таявший на языке шедевр итальянского кондитера по вкусу вдруг стал похож на солому. Ева чуть не поперхнулась. Она сразу поняла, о каком именно письме он заговорил. О том самом. Которое не вернул, кстати, прочитав без разрешения в больнице. «Да ведь я его несла Марфе!» – вспомнила Ева.

– А что?

– Боюсь показаться утомительным, но буду вынужден рассказать вам одну грустную историю, – вздохнул координатор. – Некоторое время тому назад произошел несчастный случай. Человек сорвался в пропасть. Это был мой брат. Течение там быстрое, тела так и не нашли…

Еву поразило, насколько спокойный голос, эмоционально почти не окрашенный, контрастировал с напряженным, сосредоточенным лицом Макса.

«Опять смерть, – с тоской подумала Ева. – Но при чем же здесь я?» Как будто услышав ее последнюю мысль, Макс продолжил:

– До сих пор не ясно, что это было, несчастный случай или… самоубийство. Письмо, которое я видел у вас в госпитале, судя по всему, может быть написано моим братом. И мне совершенно необходимо знать, как и когда оно оказалось у вас. Как вообще оно могло оказаться в этой стране? Я был уверен в смерти брата, однако с недавнего времени мне в руки стали попадать документы, связанные с одним историческим расследованием. Этим самым делом, к которому я вас привлекаю в качестве специалиста по почерку, занимались ранее два близких мне человека. Обоих сейчас нет в живых. Некто пересылает мне документы, связанные с этим расследованием. Отследить источник мне не удается, способы передачи всегда разные. Вариантов мало. О расследовании знали очень немногие. Итак, мой брат или тот, кто пытается выдать себя за него, преследует непонятные мне цели. Вот почему я так настаиваю. Простите, я понимаю, что для вас это не самый лучший момент…

Установилась тягостная тишина. Ева размышляла, что можно сказать, а о чем лучше умолчать. Тщательно подбирая слова, она строила в уме фразы и настолько увлеклась, что начала шепотом репетировать свой ответ, сопровождая прогоны усиленной жестикуляцией. Изумленный Макс безмолвно смотрел на свою странную сотрудницу. Через минуту координатор все же решился вернуть Еву к действительности и вежливо покашлял.

– Это было адресовано моей… знакомой. – Маленькая заминка не ускользнула от внимания ее собеседника. – Больше мне ничего не известно, – строптивым тоном проговорила Ева.

– Чтобы не быть голословным, могу предъявить письмо брата. Сравните почерк с этим письмом. – Макс выложил на стол исписанные листки.

Как только Ева увидела эти страницы, – копии той, что была у нее, на нее нахлынула невыносимая тошнота, и завертевшаяся реальность, зацепив краем, утащили ее на дно небытия.

Очнулась Ева с самыми приятными ощущениями за все последние дни. Ей казалось, что прохладный и чистый ручей несет ее, нежно обнимая, вниз по течению. И водоросли машут ей вслед, мол, в добрый путь, Ева! Водоросли были похожи на длинные волосы Лени, плавающей в пруду. Наверное, такие же мягкие и скользкие. Еве захотелось потрогать их. К волосам Лени в свое время она прикоснуться так и не решилась, но к водорослям потянулась прозрачной рукой.

– Это, конечно, мило, но все же вы мне мешаете. – Сосредоточенный голос Макса звучал в угрожающей близости от Евы.

В такт плавному движению воды колыхались потолок, стены, столы, какие-то незнакомые люди. Один Макс не двигался совершенно. Единственная точка в пространстве – устойчивая и неподвижная.

«Кто бы сомневался, – подумала Ева. – Если кто и останется неколебим и незыблем, то это он. А с другой стороны, откуда мне знать? Я ведь очень мало с ним общалась. Да практически и не разговаривала ни о чем, кроме работы. Любопытно, как возникла наша взаимная неприязнь? Почему взаимная? – снова переспросила она себя. – С чего я решила, что он мне не нравится?»

Ева пыталась вспомнить момент зарождения негативных чувств. Это ей не удалось. Скорее всего, она так относилась к нему по инерции, перенеся с других свое недоверие к людям вообще.

– Впрочем, можете продолжать.

«Это он мне, кажется, – с сомнением подумала Ева. – Что я делаю, интересно знать».

– Приготовьтесь, сейчас я вас посажу на сиденье, – командовал тем временем Макс.

«Что же я, мешок с картофелем? – Наконец, она полностью пришла в себя. Осознание не принесло ей никакого облегчения. – Видимо, я упала в обморок. Видимо, он меня нес в машину. И что-то я еще делала, а потом продолжала… Замечательно. Если мои худшие опасения оправдаются, я гладила по голове вовсе не бедную Лени. Это был бедный Макс. Какой позор!»

– Извините, – устало произнесла Ева, едва слышным голосом.

– Как вы себя чувствуете?

– Как идиотка, – честно вздохнула она.

– Ева, я… Мне очень жаль, что с вами произошло такое…

– Я устала.

– Я вас отвезу домой.

Он вез ее по мокрым улицам, медленно погружающимся в сумерки.

Попрощавшись и клятвенно пообещав просмотреть архивные документы, Ева наконец оказалась дома. Дикая усталость навалилась на нее живой, мохнатой тушей. Не в силах бороться, она, не раздеваясь, упала в кровать и уснула сном, который по всем статьям подходил под определение «мертвый».

Глава 17

Ева убегает

Проснувшись утром в прекрасном настроении, Ева стала, как четки, перебирать вчерашние события. Камешков было не очень много – в основном она спала, ела и снова спала. В промежутках косила под дурочку (довольно успешно) и каталась на руках у малознакомого мужчины, попутно ласково теребя его шевелюру.

«Трудно удержаться, но все же еще раз – позор!» – со вкусом резюмировала Ева.

Так рано Ева никогда не ложилась. И так много никогда не спала. «Что-то со мной не то. Ах, ну да, конечно же! Можно даже сказать что именно. Вчера опять не удалось выпить крепкого спиртного в горячей ванне. Беременность из неясной гипотетической вероятности стремительно перерастала во вполне существующую реальность. «Что со мной будет?»» – Дальше этого риторического вопроса мысль заходить категорически отказывалась.

«И все же странно, что нет никакого ощущения катастрофы. А ведь это катастрофа». Ева все еще не теряла надежды проникнуться уважением к происходящему с ней ужасу. Но не особенно преуспевала в этом. Легкомысленно провалявшись весь день в постели, потягиваясь и довольно мурлыкая, ближе к вечеру Ева все же спохватилась, что в доме нет крепкого спиртного. Это надо было срочно исправлять. Не решившись бороться за почетное звание постоянного клиента в том самом винном магазине, где была приобретена предыдущая бутылка коньяка, Ева прошлась еще дальше по кварталу в поисках другого заведения. Дойдя, в конце концов, до супермаркета, она, довольная безличным отношением в такого рода магазинах, приобрела искомое «средство от беременности».

Возвращаясь домой с добычей, Ева с легкой улыбкой крутила головой по сторонам, наслаждаясь погодой. Поэтому попрошайку-спасителя она увидела за несколько шагов. Но шок все же испытала такой силы, что пришлось привалиться к ближайшей стене – ноги подкосились, отказываясь служить, и в глазах все померкло.

– Ну что, красавица, поправилась? – улыбаясь во все свои четыре зуба, сказал Голландец, поднимаясь с тротуара, на котором расположился со всеми возможными удобствами.

Ева не могла вымолвить ни слова. Горло засыпало песком, язык не повиновался. Она смотрела на бродягу, как на посланца из ада с известием о том, что жизнь ее отменяется и отныне дни ее будут заполнены скрежетом зубовным. С какими еще известиями можно появиться из преисподней? Из кармана Голландца на нее внимательно смотрели две черные блестящие бусины глаз.

– Предупредить тебя хочу. Ты бы уехала, а? – Просительный тон так не шел к смыслу того, что говорилось. – Ну хоть на время. Следит за тобой он. – Последнее слово было произнесено с таким благоговением, с которым и следовало как раз говорить верным вассалам о Люцифере.

Обойдя Еву за пару шагов, вестник удалился, заковыляв в сторону собора. Несколько придя в себя, Ева кинулась к своему дому. Десяток шагов дался с огромным трудом, ей мерещилось, что вот-вот ее настигнет нечто ужасное. Укрыться можно было только дома. Но, оказавшись в своей квартире, заперев дверь на все замки, она не успокоилась.

Страх поселился в самом центре груди. Холодной змеей свернулся там и время от времени прикасался к сердцу раздвоенным языком. Ева металась в своей квартире от стены к стене и никак не могла прийти в себя.

Сомнений нет, здесь ей оставаться нельзя. Как она могла быть столь легкомысленной и воображать, что безопасность в такой непосредственной близости к парку, месту преступления, возможна? Нет, надо убираться отсюда, и срочно! Сейчас же. Но… куда? Не к Виоле же, в самом деле.

Глубоко вздохнув, стараясь не впасть в истерику, пройдясь на цыпочках по самому краю паники, Ева приняла решение. Она едет к бабушкам в загородный дом. Там ее никто не увидит. На всю округу ни одного нищего или преступника, насколько ей было известно. В такой глуши она не попадется на глаза ни случайному прохожему, ни тому, кто ее будет специально искать. Да и потом, искать ведь ее будут в городе, верно? Но кто же, кто? Этого вопроса она себе еще ни разу не задавала. Странно, но того, кто явился причиной всего этого кошмара, она не вспоминала и даже не пыталась себе представить.

А вот ее не забыли. И ей опять хотят причинить вред. Схватив ключи, она выскочила на улицу. Всего несколько минут изменили мир до неузнаваемости. Из теплого и приветливого, исполненного в ярких цветах, он превратился в мертвый черно-белый слайд. Опускающийся на город вечер пытался догнать Еву, убегавшую из города на такси.

Тьма настигла ее уже за городом, и, пока она не доехала до своих, напряжение не покидало ее. Ничего вокруг не замечавшая Ева с трудом очнулась, когда водитель сказал, что они приехали.

Расплатившись, она вышла из машины и, встав у порога, задумалась: а примут ли ее здесь? Внезапный испуг от мысли, что в доме вообще может никого не быть, прошел, как только она вспомнила, что в кадке с геранью у черного входа всегда лежали запасные ключи. Вдруг дверь открылась и на пороге со свечой в руке возникла Фани.

– Ева, детка моя! Как я рада тебя видеть. У нас пробки перегорели, мы здесь в потемках. Я слышала шум машины, ты разве не с Виолой? – подслеповато щурясь в темноту за спиной внучатой племянницы, спросила Фани.

– Нет, Фани, я одна. Так получилось… Простите, что не предупредила. У меня тут небольшой отпуск, и я решила, а почему бы не приехать сюда. – Ева безнадежно увязла в попытках найти оправдание своему неурочному визиту. Впрочем, слушать ее никто не собирался, тем более оправдывать.

Фани, заранее предвкушая все хлопоты, связанные с появлением гостьи, уверенно увлекла Еву в сторону кухни. Теплый свет сначала свечи, а затем керосиновой лампы вновь вернул краски жизни в мир Евы.

– Бедняжка ты моя маленькая! – Фани, заметив гипс на руке Евы, всплеснула руками и кинулась обнимать и утешать свою «детку», которая возвышалась над ней на целых две головы. – Ты еще и больная совсем, маленькая моя девочка. Садись, садись поскорее вот в это кресло. Сейчас я приготовлю чай, булочки поспеют через пару минут Я как чувствовала, что не пропадут! Варенья маловато, пойду, достану новую баночку. Ты ведь крыжовенное любишь?

– Ты не волнуйся, пожалуйста, Фани. И бабушкам скажи, что все хорошо. Через пару недель я уеду. И отпуск у меня вовсе не из-за руки, это просто пустяки. Фани, Фани не беспокойся ты так!

– Я же отлично помню, что крыжовенное. Вот Марфа так без ума от смородинового. Она еще говорила, что ни разу не пробовала такого вкусного, как мое. Еще бы! Я ведь туда вишневые листики добавляю, поэтому и аромат получается пикантнее.

Нежное воркование Фани успокаивало, отгоняя прочь все страхи и волнения. Отступая, они оставляли только легкий привкус дыма и печали. А может, жженым пахло из-за свечей. Ева отдалась на волю своей заботливой родственницы и молча наслаждалась уютом знакомой с детства обстановки.

В печке с голубыми изразцами весело потрескивал огонь. Темные махины старинных буфетов, заставленных банками и горшочками, как добрые великаны, охраняли освещенную огнем кухню. Это было просторное помещение, в центре которого вольготно располагался стол с каменной столешницей. На печи всегда стоял горячий чайник, у открытой топки лежали поленья. Желтые и багровые тени плясали по стенам, увешанным сковородками, разделочными досками и детскими рисунками – подарками дому почти от всех поколений девочек.

Разомлевшая, напившаяся чаю с волшебными булочками, Ева, почти засыпая, похвалила себя за правильное решение. Фани проводила ее в спальню с огромной кроватью и пестрыми вязаными половиками. Кровать посверкивала, отражая золото свечей. Перин и одеял на ней лежало такое количество, что стоявшая у подножия скамейка была вовсе не лишней для человека ниже среднего роста, если бы таковой вознамерился прилечь.

Облачившись в расшитую кружевами ночную рубашку, Ева блаженно вздохнула и утонула в хрустящих лавандовых волнах накрахмаленного постельного белья. У Фани простыни сушились на солнце, и не было их белее и ароматнее на всем свете. Ева даже и не думала сопротивляться, когда Фани поцеловала ее в лоб.

Уснув практически тотчас, как голова коснулась подушки, Ева спала, не видя снов. Под утро ее навестила Лени, закапав одеяло водой с длинных волос. Такая же, как у Евы, ночная рубашка Лени была мокрой и облеплена водорослями. Печальная Лени была неимоверно красива – прозрачная кожа отливала нежной зеленью, тонкие пальцы осторожно гладили голову сонной Евы. Венок из полевых цветов, украшавший голову русалки, был единственной яркой деталью в этой скорбной, сотканной из тумана фигурке.

«Здравствуй. – Ева улыбнулась сестренке и сладко потянулась. – Уже утро?»

«Скоро, скоро. – Тихий голос Лени был похож на шелест листвы. – Ева, отдыхай. «Как узнать, кто милый ваш?» – пропела она тихо, – даже если ты знаешь, кто ты такая, то не знаешь, чем можешь стать. Вот розмарин, это для воспоминания – нет, тебе не дам его. Забудь. Здравствуй, мальчик, здравствуй девочка», – чинно поздоровалась Лени, глядя на Еву.

«Лени, я скучала по тебе, – и, слегка замявшись: – Можно я прикоснусь…»

«Спи, Ева», – произнесла Лени.

И Ева опять уснула.

Проснулась она лишь около полудня. Умиротворенная, отдохнувшая, она твердо намерена была больше не терзать себя размышлениями о причинах такого неадекватного спокойствия в ее обстоятельствах. Пусть будет что будет.

Ева улыбнулась, и, выпростав из-под одеяла ноги, поболтала ими в воздухе. В дверь осторожно постучали. «Как будто бабочка в стекло», – подумала Ева.

Это была Фани, на подносе она принесла горячий кофе с молоком, вкуснейшие гренки в омлете, оладьи и варенье – крыжовенное.

– Фани, я же не съем столько! – радостно воскликнула Ева, поудобнее устраивая на коленях деревянный поднос с круглыми перламутровыми ручками. – Какая вкуснятина!

– Ах ты моя маленькая, ешь, ешь! Давай-ка я тебе сама вареньем оладушек намажу– Поглаживая девушку по волосам, Фани поправила подушку под спиной Евы. – Ты отдыхай, лежи себе, выздоравливай. А то книжек подберу, чтобы не скучно было здесь. Только тебе отдыхать надо, сил набираться. Как же с рукой? Может, врача вызвать?

– Нет, с рукой все хорошо. Сказали, через две недели снимут гипс, и все, – уплетая за обе щеки завтрак, сказала Ева. – И Виолу тоже беспокоить не надо. Она собиралась приехать?

– Да нет, ждем ее вместе со всеми. Недельки через три подъедут, – Фани жила ожиданием таких нашествий. – Бабушки сказали, чтобы тебя не беспокоили. Они рады, что ты приехала.

– К себе еще не вызывали?

– Сказали, пусть отдохнет. Постучись к ним сама, когда захочешь.

Оставшись снова одна, Ева, вдоволь повалявшись в постели, встала, оделась по-деревенски и побрела по длинным коридорам в кухню.

Глава 17

Вестник смерти навещает царство Фани

В царстве Фани клубы ароматного пара и горячий дух самодельного хлеба боролись за территорию не на шутку. Весело позвякивали кастрюли разного калибра и внушительно постукивали деревянные разделочные доски. Симфонию дополняли бульканье кипящего бульона и негромкое пение дирижера – Фани. Она крутилась между печкой, столом и буфетами, шустро перебирая маленькими ножками и мелькая белыми пухлыми ручками.

При появлении незнакомого человека вещи, как лесные зверьки, насторожились и замерли в неуверенности, пока Фани, радостно раскинув руки, не бросилась к Еве, причитая, что, мол, надо бы еще полежать, и зачем было вставать?

– Фани, я здесь посижу, можно? – и торопливо добавила для все еще молчавших в страхе подданных Фани: – Я не помешаю, честное слово!

– Ах, ну что ты говоришь! Глупости какие, разве ты можешь помешать? Я только рада, что есть с кем словечком перемолвиться. А то уж совсем одичала здесь в лесах. Так иногда тоскливо. Особенно зимой, когда Рождество закончилось, а до лета еще далеко… – Фани слегка взгрустнула, но ненадолго. – Садись в это кресло, я укрою тебя пледом. Удобно? Вот и хорошо. Съешь овсяное печенье – только что поспело! Я тебе молока сейчас налью, это очень полезно для твоих косточек.

Ева послушно села в кресло и взяла в руки стакан молока. Посмотрев в окно, она увидела, что погода прекрасна, птицы поют как оглашенные, наперебой сообщая друг другу последние новости. По темно-голубому небу бодро бежали пушистые облака. Солнце медленно переползало с одной стороны подоконника на другую, старательно срисовывая рисунок с кружевных занавесок.

Прислушиваясь к гомону кухонных обитателей и соперничающему с ним лесному щебету, Ева решилась выйти погулять. Тем более что и дело ей нашлось. Чем и хороша деревня, здесь всегда найдется дело, посильное любому. Взяв посуду, выданную Фани, Ева пошла к роднику за водой. Во дворе стоял колодец, но недалеко в лесу бился живой родник с удивительно чистой и вкусной водой. И для многих надобностей, вроде утреннего кофе бабушек или особо сложной опары, предпочтение отдавалось именно родниковой воде.

Тропинка, ведущая к роднику, была особенно живописной в этот теплый и тихий денек. Настоящее ощущение воскресного дня поселилось в Еве, заполнив все ее существо, выгнав остатки напряжения и усталости. Только страх еще притаился где-то в самой глубине сознания, но и он просто молча наблюдал за ее безмятежностью.

Темно-зеленая трава вдоль тропинки была щедро украшена яркими цветами одуванчиков, особенно нарядно смотревшимися на ее фоне. Тень сгустилась под раскидистыми кронами деревьев, подальше от лесной дорожки. Сладкий аромат соков свежей, упругой зелени был сильным и почти осязаемым. Каждая травинка, каждый листик переполнены жизнью, и казалось, готовы были лопнуть, фонтаном разбрызгивая весну и радость.

Улыбаясь бабочкам, порхавшим над головой парадным эскортом, весело помахивая жестянкой для воды, Ева шагала по тропинке, знакомой с детства, мимо луга, мимо пруда и полуразвалившейся мельницы. Полной грудью вдыхая запахи леса, она намеренно медлила, чтобы продлить такую приятную прогулку. «И почему я так редко здесь бываю, – недоумевала она. – Скольких радостных моментов я себя добровольно лишила».

Уже на обратном пути Ева свернула к пруду. Осторожно поставив жестянку, она опустилась на еще сырую от недавних дождей землю и заглянула в него. Сначала рябь темной, непрозрачной воды ничего не желала ей показывать. Затем стали проявляться облака и небо. Из черной глубины с той стороны зеркала воды выросли водоросли. Обитатели пруда, не подплывая близко к поверхности, медленно парили, демонстрируя себя со всех сторон. Наконец показался бледный овал лица. В ореоле из освещенных солнцем волос внимательно смотрела на нее Лени.

– Ева, что с вами? Вам плохо? – Макс испугал Еву до чертиков. И откуда он здесь появился!

– До вашего появления мне было вполне сносно, – огрызнулась Ева, чудом избежавшая падения в пруд. Для купания, даже в стоячей воде, было еще рановато. – А вы что здесь делаете?

– Женщина в доме сказала, что вы пошли по этой тропинке, я решил не дожидаться и пойти навстречу.

– Что вы делаете не здесь, а ЗДЕСЬ? – взвилась Ева, огорченная тем, что и в этой обстановке Макс не потерял своей способности заставлять Еву стремительно глупеть. – Откуда вам известно это место и откуда вы знаете, что я именно здесь?

– Я ведь обещал держать вас в курсе расследования. – Не ответив на ее вопрос, он спокойно поднял с земли посудину с водой и медленно двинулся в сторону дома.

Со злостью отряхнув испачканные коленки, Ева пнула ни в чем не повинный камешек и поплелась за ним. Погожий денек, равнодушный к ее страданиям, нагло продолжал быть чудесным. Стало даже еще теплее – послеобеденное солнце уже припекало. И бабочки, надоедливые нахалки, все так же не отставали от них. Природа вокруг, равнодушная к переживаниям Евы, демонстрировала себя во всем блеске даже такому неблагодарному зрителю, как этот противный субъект.

– Я вас внимательно слушаю, – строптиво сказала Ева, пытаясь все же удержаться в рамках разумного и не кинуться душить его прямо сейчас.

– Почему вы так внезапно покинули город? С вами что-то случилось, ведь так?

– Я испугалась, – ответила Ева, но тут же одернула себя.

Ну почему все вокруг умеют отвечать вопросом на вопрос, а ей это никогда не удается? Вместо ироничного и остроумного ответного вопроса она, как дура, всегда говорит то, что думает, даже если в принципе не хотела объясняться.

– Так что там с расследованием? – деловым тоном спросила она, пытаясь замять свою ошибку.

– Официально дело зашло в тупик. Власти сделали все, что в их силах. Дело не закрыто, но… Случай, кстати, нашумевший, вы должны были слышать. Несколько трупов было найдено в канале у парка и в реке, в которую он впадает. Есть еще один момент. В нашем парке развлечений имеются катакомбы. Этот аттракцион может и не дождаться желающих его изучить – вероятность обрушений гарантирована, и, пожалуй, только внешние подвалы более или менее освоены романтиками без определенного места жительства. Если это действительно серия преступлений, то преступник скрывается там, более подходящее место найти трудно…

Здесь он остановился и, поставив на землю жестянку с водой, в упор посмотрел на Еву. Она, поежившись, обхватила себя руками, но все равно дрожала как осиновый лист.

– Итак, жертвы нашего предполагаемого преступника имеют те же повреждения, что и вы. Видимо, их избивали, насиловали и душили, а затем сбрасывали в канал. Не особенно тонкая работа, минимум разнообразия в сценарии. Получается, что вы единственная, кто остался в живых. Можно предположить – пока.

– Перестаньте! – выкрикнула Ева. Все это было ужасно. Страшно. Лучше бы она ничего этого не знала. – Я ничего не хочу знать. Может быть, это простое совпадение. Если властям ничего не известно, наверное, и нет ничего такого. Я…

Тут она разрыдалась. Успокоившись, она вздохнула и посмотрела на Макса, все это время молча стоявшего перед ней. Нет. Это не совпадение. Все так и есть – Макс не из тех, кто нечаянно ошибается или добровольно заблуждается. И что теперь делать?

– И что теперь делать? – повторила она вслух.

– Скорее всего, даже здесь вы не можете быть в безопасности. Скажите, вы совсем ничего не помните? Кто это был, сколько? Где именно?

– Нет. Я очнулась… – Тут Ева замолчала. Россказни про подземелье мало кого заинтересуют, а вот ее колоритный спаситель – наверняка. И не только Макса. А вдруг он, бедняга, еще и пострадает за доброе дело?

– Понятно. – Макс тяжело вздохнул. – Но из города вы уехали не просто так.

– Почему вы так решили? – насторожилась Ева и тут же сама догадалась: – Слежка!

– В целях вашей безопасности. Но они ничего не заметили. Так все же кто?

– Никто. Я устала. Захотела отдохнуть за городом, – медленно говорила Ева, соображая, может ли ее спаситель на самом деле быть связан с преступниками? Тогда зачем ее спасли? Ведь остальных, кажется, убивали.

– Вам говорили когда-нибудь, что вы скрытный человек? Впрочем, извините. Я хотел еще предложить как вариант гипноз. Иногда помогает следствию восстановить ход событий. Безусловно, если это впишется в курс лечения.

– Никакого гипноза! Вы что, шутите? – Ева готова была лопнуть от злости. – Ни за что не позволю копаться у меня в голове.

«Достаточно того, что сделали без моего ведома с моим телом», – подумала она. Все больше и больше ее жизнь походила на горячечный бред. Этого не может происходить с ней! Банды, преступники, трупы. Бррр!

– В любом случае вам опасно возвращаться. И здесь оставаться тоже не выход. Вы же имеете возможность уехать из города, из страны…

– Куда? – простонала Ева.

– В командировку. По делу о меню. Помните? – Она удивленно воззрилась на Макса. – Собственно, я для этого сюда и приехал.

– Это возможно? – недоверчиво покосилась на собеседника Ева.

– Документы уже оформлены. Билеты забронированы. До завтра вы соберетесь? – «Опять скорее утвердительно, чем вопросительно. Что за тип!» – Командировочные переведены на ваш счет.

– Да, но почему за границу? Вы уверены, что надо искать там? – все еще ничего не понимала Ева.

– Вы так и не ознакомились с папкой? – «Вот ведь какой человек! Зачем он вообще задает вопросы, когда ему заранее известны все ответы? Ну и скучно же ему, наверное, жить. Никогда не ошибаться, все всегда знать».

– Надеюсь, документы с вами?

– Да, я их захватила. Ознакомлюсь.

В задумчивости Ева ковыряла носком ботинка землю. Странно, как все-таки люди связываются друг с другом. Разными путями, желая, не ведая или даже против воли. Вот скажите на милость – что может быть общего между такими разными людьми, как она и ее начальник? Кроме работы – ничего. Но в данный момент никто другой не знал о Еве столько, сколько знает он. Ева пытливо взглянула на Макса.

– Я могу вас отвезти в город прямо сейчас, – предложил Макс.

– Что? Ах, нет-нет, спасибо. – Еве до ужаса не хотелось проводить целую ночь в своей городской квартире одной. От этой перспективы ее передернуло. – Поеду завтра утром. Вполне успею собраться, – упредила она возможные возражения Макса. – Я быстро собираюсь в дорогу.

«И потом, не хочу волновать родных внезапным отъездом – бедные старушки еще не оправились от моего внезапного приезда», – пошутила про себя она.

– Ну что же, тогда до завтра, – перешел Макс на деловой тон. – Попрощайтесь за меня в доме.

Поставив воду, он зашагал к машине, оставленной перед въездом во двор.

– До завтра, – машинально ответила Ева, но, вдруг сообразив, бросилась вдогонку– Позвольте, а почему до завтра? Вы что, тоже едете?

– Разумеется, – он смотрел на нее как на ребенка.

– А разве… – Ева никак не ожидала такого поворота событий, хотя, конечно, если подумать, она ведь раньше не занималась международными делами. Нет, были, конечно, экспертизы, но там дело уже было решенное, и ей надо было лишь подтвердить свою версию в суде или в адвокатских конторах. Это были простые формальности. А теперь предстояло расследование, для которого у нее не было ни полномочий, ни, признаться, профессиональных навыков. «Хотя, – продолжала она всестороннее рассмотрение проблемы, – это ведь архивные разработки, что же я, навыков копания в библиотеках не имею? Мне, право, не предстоит стрелять из-за угла, устанавливать слежку или… чем еще занимаются шпионы?» Она вопросительно посмотрела на Макса.

– Это дело курирую я. – Он терпеливо смотрел на Еву и, казалось, читал весь ее внутренний монолог по лицу– Таков порядок. До свидания.

Тяжело вздохнув, Ева поплелась к дому. Там Ева отдалась в заботливые руки Фани. По-царски отобедав, они вместе принялись за расчистку одного из буфетов. Уже давно требовалось перебрать батареи банок и горшков, заполняющих его бездонные утробы.

Женщины принялись проверять, соответствуют ли надписи на банках содержимому. При обнаружении расхождений содержимое подвергалось тщательному анализу на свежесть, пригодность в хозяйстве и сортировалось.

Ввиду временной инвалидности Евы, а также ее принципиальной неспособности определить травы по запаху и цвету этим занялась Фани. Она с первого взгляда называла высушенную травку, цветы или грибы. Здесь наступал черед Евы, которой было доверено ответственное занятие – написание этикеток.

Почти все прежние этикетки написаны были Ларой, причем в детстве, насколько могла судить Ева. Почерк Лары не очень изменился с возрастом, но ранние образцы все же отличались правильной формой букв и идеально ровными строками.

Ева буквально видела Лару: закусив губу, та выписывала этикетки или заполняла огромную поваренную книгу – плод стараний нескольких теток, включая самую талантливую и увлеченную кулинарией – Фани.

Но вот появилась уже не девочкоподобное существо, а вполне взрослая девушка. Слегка вспыльчивая – хвостики у букв «б» и «в» взметнулись выше. И волевая – четкий, без крючков и украшений, почерк заметно отвердел. Она уже точно знает себе цену и как человеку, и как фармацевту. Не прошли даром первые ботанические уроки Фани, с которой Лара исходила все окрестные поля и рощи в поисках редких трав и цветов.

Рассеянно листая фолиант с рецептами, Ева вдруг насторожилась. Стали попадаться совсем свежие записи. Изменения в Ларе уже пугали. Твердые штрихи переселились в конец слов. Ева ясно представила себе горькие складки у губ воображаемой Лары.

А здесь что-то гнетет ее, слишком разнится наклон почерка. Это для Лары неестественно. «Но где я видела такие штрихи? Очень похоже…» – Ева мучительно попыталась вспомнить, но отложила на потом.

Позорно провалив свое задание, Ева в конце концов тихо устроилась в сторонке. Под мерное бормотание Фани она качалась в старом скрипучем кресле.

Потом они пили чай и хохотали, вспоминая сумасшедших тетушек или проделки Марфы. Уже и свечи зажгли, сначала не замечая, а потом намеренно игнорируя подступающие сумерки. Но когда ночь замазала дегтем стекла кухни, пришлось признать, что пора в постель. Захватив чашку чая с ромашкой, Ева в сопровождении Фани прошла в спальню, которая успела стать уже привычной и родной, и только тут вспомнила, что завтра ей придется уезжать.

– Фани, как же быть? Я к бабушкам так и не зашла!

– Ну и ничего страшного, завтра утром и заглянешь. Может, все-таки не уедешь? Уж больно грозный у тебя начальник, лютый, аки зверь библейский, но, должно быть, справедливый. Неужели не видит, что ты нездорова? Что ж, на тебе там клин сошелся, без тебя не разгадают? Хотя, конечно, таких умниц, как ты, еще поискать.

– Фани, ты смешная, право! Вовсе не надо быть семи пядей во лбу, чтобы делать мою работу.

Ева обычно не позволяла себе получать удовольствие от похвал. Ну и пусть! Уснула Ева вполне довольная собой.

Глава 18

Месть Лары

Очнувшись от глубокого сна без каких-либо видений (определенно, диета Фани шла на пользу ее истрепанным нервам), Ева сразу же оказалась в гуще событий. Во-первых, она была связана. По рукам и ногам. Находилась на сырой земле, в лесу. И вот новость-то! Снова ее кто-то куда-то тащил. Эдак можно и привыкнуть к столь необычному способу передвижения. Ева сделала попытку простонать что-нибудь, по старой памяти, освежить навыки, так сказать… и обнаружила кляп во рту. На сей раз особой боли она не испытывала, не били – и на том спасибо. Но все же, что с ней происходит?

– Замечательно. Очнулась? – услышала Ева знакомый голос– Как спишь-то крепко! Боялась, так и не узнаешь, кто, за что и почему тебя сейчас убивать станет.

«Опять, значит, убивают, – с тоской и долей раздражения подумала Ева. – Можно было бы и в кровати убить. Обязательно нужно куда-то тащить, причем по земле». Ночная рубашка уже вся вымокла от травы и влажной земли. И пахло тиной, водорослями… «Позвольте! Пруд. Ну конечно, я рядом со старым прудом. Вот, я уже местоположение свое знаю», – удалось-таки порадоваться Еве.

Движение прекратилось. «Ну, все понятно, прибыли – я уже на самом берегу прудика. Дальше только в воду. Сейчас еще топить начнут, какая скука! Лени, бедная Лени, твои лавры и мне достанутся». Тут Ева подумала: а что, если и Лени не по своей воле утонула? Может, и ей помогли, как сейчас помогают Еве? Бред, кому надо было топить Лени?

Тому же, кому понадобилось топить Еву.

Из трех возможных вариантов гибели Лени – самоубийство, убийство и случайность – безоговорочно единственно возможным был третий, как считала Ева. До сих пор, по крайней мере. Потому что, была убеждена Ева, в жизни редко случаются такие истории, как в книгах или фильмах. Вся ее жизнь, до последних дней, была очень простой, понятной и совершенно обычной. В данный момент все перемешалось – триллер, мистика, детектив, мелодрама.

«Так, а мелодрама откуда? Ах, ладно, пусть будет, – щедро позволила Ева. – Для компании и мелодраму можно. Например, Макс будет героем, у него все необходимое для этой роли есть. Героическая внешность, потерянный брат и сам весь из себя суровый, сильный и красивый. О чем я думаю!» – одернула себя Ева, решив для разнообразия обратить больше внимания на окружающую реальность.

Сделать это было нелегко. Вокруг темень, лишь еле слышный плеск воды и голос ночного леса. «Декорации похожи на те, что были в парке», – содрогнулась Ева. Совсем близко темнота сгустилась, образовав человеческую фигуру. Фигура оказалась Ларой.

– Лара, ты откуда здесь? – обрадовалась Ева вынутому кляпу и сестре. – А мне говорили, что ты… приболела.

– Что я в психушке, тебе не говорили? А я там и была, – похвасталась Лара. – Н-да, сестренка, полку сумасшедших тетушек прибыло. Кто бы поверил, что именно я составлю пополнение этому воинству? – Лара тихо засмеялась. У Евы мороз пошел по коже, и без того ледяной и мокрой. Встреча с Ларой уже не радовала, как несколько секунд назад.

– Лени, сейчас я отомщу за тебя, – торжественно произнесла Лара, уставившись в пруд с таким вниманием, что Ева начала крутить головой, надеясь и вправду увидеть Лени, живую, здоровую, а может, даже и со скрипкой. Никого она не увидела.

– Лара, глупая, кому ты мстить собираешься? Я была уверена, что ты никакая не сумасшедшая, пока ты не связала и не перетащила собственную сестру к пруду. Сейчас же развязывай меня, я уже порядком замерзла и разозлилась.

Лару эти слова, похоже, только позабавили. Веселилась она от души.

– Подумай, что скажет Фани, – предприняла последнюю, отчаянную попытку призвать сестру к разуму Ева.

Оказалось, это было единственное, что могло поколебать железную уверенность Лары в необходимости топить Еву. Выпрямившись и глубоко задумавшись, Лара стояла рядом и тяжело дышала. Видимо, перетаскивание тел на средние и дальние дистанции для Лары не было столь уж привычным занятием, хотя она всегда была самой рослой девочкой в их поколении.

– Фани тоже любила Лени, – непоследовательно парировала Лара.

– Да все любили Лени! Я ее просто обожала! – убеждала Ева.

– Это ты ее убила! – взвилась Лара. – Из-за тебя бедняжка утонула, все равно как если бы ты ее сама толкнула, еще и камушек привязав. Кстати, о камушках… – Лара задумалась.

– Но послушай, – Ева уже теряла остатки терпения, – Лара, мы все огорчились, нам не хватает Лени, но никто ни в чем не виноват. Так получилось, это был несчастный случай, правда! Оставь ты этот проклятый камень! – уже закричала Ева. – Связанная, как сарделька, я и без него прекрасно пойду ко дну, сама подумай!

Лара перестала привязывать к Еве грязный валун.

«Нет, пора кричать. А что делать? Стыдно, однако другого выхода нет, – вздохнула Ева. – Чего кричать-то будем? «Караул» – смешно. «На помощь» – длинно. Выбирать мне всегда было сложно, но ситуация отчаянная, надо постараться быстрее».

– Фани! Фа-а-а-ани! – на разные лады начала выводить Ева единственное, что могла себе позволить. «Только жанра комедии мне еще и не хватало», – одновременно думала она про себя.

Лара, присев от неожиданности, испуганно зашарила вокруг Евы в поисках кляпа. Не найдя его, она бросилась зажимать рот Евы руками, испачканными в грязи.

Но вдруг руки Лары соскользнули с лица Евы. А потом рухнула и их хозяйка. Ева в темноте с трудом рассмотрела новое действующее лицо. На сцене, вернее на арене, появилась долгожданная Фани. Нагнувшись ниже, Фани пыталась рассмотреть лежавшее на земле тело.

– Фани, миленькая, это Ева. Я кричала. Развяжи меня, пожалуйста. – Девушка протянула связанные руки к Фани. Лара, к счастью, пока не шевелилась.

– Бедняжки мои, сейчас я вам помогу, сейчас, – приговаривала Фани, наконец взявшись за узлы, которыми были завязаны веревки на руках и ногах Евы. Узлы были не самые умелые, но вымокшая ткань затрудняла операцию по освобождению. Фани кидалась то к рукам Евы, то к ногам, связанным у щиколоток. Наконец Ева почувствовала, что ноги обрели свободу действий, и сама, попытавшись подняться, начала рвать зубами неподдающиеся веревки на запястьях.

– Фани, а что с Ларой? – Ева кивнула в сторону раскинувшегося у ног тела. – Чем это ты ее так?

– Скалкой, – ответила Фани, сама удивленная таким нетрадиционным применением знакомого предмета. – Ой, надо посмотреть, насколько я серьезно ее ушибла.

«Пусть пока полежит». Не злорадная от природы Ева все же чувствовала некоторое утомление от всеобщей агрессии, щедро изливавшейся на нее в течение последнего времени.

– Лара, девочка моя, очнись, – трепала по щекам племянницу отважная тетушка. – Нет, не просыпается. Надо ее в дом. Вы обе промокли насквозь, так и простудиться недолго.

«Это была бы катастрофа, – подумала Ева. – Особенно на фоне всего остального, что с нами приключилось». Но смеяться уже не было сил, а ведь, пожалуй, еще тащить эту дылду в дом придется. «Как только она одна справилась со мной!» – удивлялась Ева, пока здоровой рукой кое-как помогала Фани нести Лару. Но под конец силы уже изменяли обеим, и последние метры они бедную Лару просто перекатывали по траве.

С огромным трудом добравшись до кухни, встретившей их блаженным теплом и мягким светом огня в очаге, Ева и Фани рухнули на кресла, вытянув ноги и бессильно свесив руки к полу. Лара тихо лежала у самого порога на собравшемся под ней гармошкой половичке.

– Ну и дела, – отдышавшись, только и сказала Фани.

– Да уж, – задумчиво подтвердила Ева, а потом с надеждой спросила: – Как ты думаешь, может, ее связать?

– Глупости! – Фани уже меняла испачканный фартук, искала сухие полотенца и ставила чайник.

«Чудесно! – подумала Ева. – Выпить чаю после несостоявшегося покушения на убийство и состоявшегося предотвращения преступления. То что надо».

– Я принесу сухую одежду, она ведь в комоде? – Ева заставила себя подняться с кресла и захромала в свою спальню.

Придя в комнату, она не заметила особых изменений, с тех пор как мирно здесь заснула вчерашним вечером. На прикроватной тумбочке стояла чашка с чаем, не допитым Евой вчера. Разостланная постель без признаков борьбы («Ясное дело, кто будет бороться?» – поправила она себя), ее собственная одежда, аккуратно сложенная на стуле у кровати.

«А ведь, пожалуй, сложно было меня снимать с такой верхотуры, – прикидывала Ева. – Непонятно, почему я не проснулась, пока меня связывали и тащили, как бесчувственную колоду. Это ей повезло, конечно, что окна здесь в виде дверей и открываются на веранду. Никому и в голову не приходило до сих пор запирать на замки все эти окна и двери. Вот и опыт следовательской работы у меня появился, – усмехнулась Ева. – Расследование собственного похищения собственной кузиной. Что за жизнь! – горестно восклицала то и дело про себя. – Все же надо было ее связать. Фани там совсем одна, может с ней и не справиться.

А с другой стороны, ну что мы, с ножом на Лару будем кидаться? Одно дело – стукнуть ее по затылку, другое – вести боевые действия лицом к лицу. Нет, решительно невозможно. Будем надеяться, что это был острый приступ буйного помешательства, который себя уже исчерпал», – так думала Ева, роясь в комоде в поисках сухой одежды сначала для себя, а потом и для Лары.

Глава 19

Орхидеи еще не зацвели, или Не пей вина, Гертруда

Немного пришедшая в себя Ева шагала по коридорам, держа в руках стопку белья и керосиновую лампу, захваченную на кухне. Подходя к самым дверям комнаты, где она оставила хлопочущую Фани и молчаливую Лару, Ева, прежде чем толкнуть дверь, на всякий случай прислушалась. Вроде бы тихо.

Лара все еще не пришла в себя. Стараниями Фани, выказавшей большую силу, вдобавок к уже доказанной храбрости и сообразительности, она была водружена на одно из кресел. Грязная и мокрая ночная рубашка лежала у ее ног, как и Фани, которая в этот момент надевала шерстяные носки на посиневшие от холода ступни Лары.

Ева, положив рядом стопку одежды, подключилась к процессу одевания Лары, неуклюже орудуя больной рукой. «Гипс придется снять немного раньше назначенного врачами срока», – подумалось Еве. Рука побаливала, но не так, как Ева могла ожидать. Шок.

Наконец утомленные Фани и Ева сели пить чай, поочередно вздыхая и настороженно посматривая в сторону вольготно расположившейся в своем кресле Лары.

– Хм, – прочистила горла Ева, приступая к разговору, который обе они оттягивали, – она что же, не в санатории, значит, была?

– Сначала была. Да только все плакала, домой просилась. Врачи не возражали, и мы решили, что дома, под присмотром, ей наверняка станет лучше. И стало, стало! Она уже почти как прежде начала выходить из своей комнаты. А у меня на кухне и вовсе была прежней. Ты же помнишь, что она как хвостик бегала за мной, все по хозяйству помогала… А уж лучшей помощницы, чем она, представить нельзя. Как в своей аптеке, порядок наводила в кухне, – Фани махнула в сторону буфетов с травами и приправами, – и кофе для бабушек лучше Лары никто не делал, – вздохнула она.

Ева бы разрыдалась, не будь это та самая Лара, которая хотела ее утопить. Еще камушек подбирала, потяжелее!

– Замечательно. Только непонятно, чего она так на меня накинулась?

– Ерунда какая-то, – развела руками Фани, удрученная как никогда, и отпила из своей расписной чашки тончайшего фарфора. – Все уже наладилось. Ларочка была только тише, чем раньше. Людей боялась, даже родных, – Ева недоверчиво вскинула бровь. – Все в комнате своей сидела. Писала что-то.

– Угу. Никого больше не пыталась казнить через утопление?

– Казнить? – непонимающе обернулась от созерцания Лары расстроенная Фани

– Ясно. Она хотела утопить меня не просто так. Она считает, что я виновата в смерти Лени.

Фани, вздрогнув, в ужасе перевела взгляд с Евы на безучастную ко всему Лару как будто та могла подтвердить или опровергнуть столь чудовищное предположение.

«Так, – подумала Ева, – похоже, никто не в курсе вердикта Лары по этому поводу. Но как ей вообще могла прийти в голову такая мысль? И с чего она вдруг сама решила привести приговор в исполнение? Как-то подозрительно часто в последнее время на меня покушаются».

– Конечно, а кто же еще! – включилась в разговор слабым голосом опомнившаяся Лара, встряхивая головой и пытаясь сфокусировать взгляд на беседующих родственницах.

Ева от неожиданности вздрогнула, чуть не опрокинув на себя чашку. Фани же напряглась, но и только.

– Лара, как не стыдно, в доме, при бабушках, вести себя так неразумно!

Ева, изумленная, смотрела на Фани во все глаза. И это все? Слегка пожурить за «неразумное поведение»! Наличие бабушек, в качестве возможных свидетельниц, грех, разумеется, более серьезный, чем злостное умерщвление сестрицы.

– Да я бы и в церкви ее утопила в… купели, – сварливо препиралась Лара.

Ева слушала их милую беседу, лишь молча изумляясь, но не вмешиваясь. Кто знает, может, они все здесь сумасшедшие.

– Лара, Лара! Лени случайно утонула. Никто ее не топил, и сама она вовсе не хотела присоединиться к четырем своим родственницам в этом злосчастном пруду.

– Четырем?! – не сдержалась Ева.

– Ну, может, и больше, я лично уверена только в четырех. Но Лени, вообще, пошла туда не для того, чтобы топиться. Она развешивала венки на иве. Наверное, сук подломился, и она упала в воду. Мы вам, девочки, не зря запрещали там купаться. Нельзя. А тут эти русалки могли вмешаться, утопленницы. Да мало ли кто там еще водится? – Для Евы, учитывая известную ее приверженность к научному атеизму, Фани великодушно добавила: – Водовороты.

– Какие венки? – поинтересовалась Ева на всякий случай.

– Естественно, из трав. Знаешь, там всякие, крапива, лютик, ирис…

– Орхидеи, – хихикнула не к месту Лара, но осеклась, заметив строгий взгляд тетушки. – Значит, утонула.

– Да, утонула, утонула.

– Не понимаю, зачем венки развешивать на иве? – все еще упорствовала Ева.

Фани и Лара переглянулись и закатили глаза. Видимо, этот вопрос не был для них принципиальным. Ева заскучала: «Скоро утро, завтра, вернее сегодня уже, я улечу от этих сумасшедших с их русалками, венками, травами-отравами…»

– Лара, ты ведь мне в чай подсыпала какую-то гадость? – вкрадчиво спросила Ева.

– Ну да. – Лара виновато оглянулась на Фани, которая укоризненно покачала головой. Тетя явно не одобряла такое применение фармакопеи.

– Так. Я иду спать. Надеюсь, что сегодня меня больше не будут топить, травить? – строго посмотрела Ева на сестру.

– Ева. Может, бабушкам не стоит рассказывать все? – просительно начала Фани.

– Сомневаюсь, что я их навещу в этот визит. – Про себя Ева сомневалась, что вообще сюда еще приедет.

Обидно, что Фани о Еве была худшего мнения, чем о Ларе. Но это уже не волновало. Ева смертельно устала. И мечтала добраться до кровати. С трудом передвигая ноги, она направилась к двери, но внезапно обернулась:

– Рецепт овсяного печенья, Лара, ты ведь вчера записала?

Фани и Лара, воззрились на Еву, будто у той выросла вторая голова.

– Откуда… – открыла рот Лара.

– Угу. Ясно. Старая Сеньора, – пробормотала Ева и вышла из кухни, оставив изумленных родственниц разбираться самим, кто же более всех в этом доме не в своем уме.

Проходя по старым коридорам, поскрипывая рассохшимися половицами, Ева остановилась у одной из комнат. Насколько ей помнилось, именно эту спальню предпочитала Лара. Неуверенно толкнув дверь, Ева почти не удивилась, что она была не заперта.

Ничего не изменилось с тех пор, как они все были девочками. Лени, Лара, Марфа, Ева, Мелли… У Лары, как всегда, идеальный порядок. Письменный стол, набор юного химика с ретортами и колбами. По-солдатски застеленная кровать, без единой морщинки на покрывале. Пара кресел с высокими спинками. Много цветов.

Направившись к столу, Ева подергала ящики стола. Все открыты. Ну разумеется, здесь ведь нет воришек. Пока. В одном из ящиков, помнила Ева, есть потайное отделение. Просунув руку глубже и нащупав рычажок, она дернула ящик. Щелкнула пружина, и фальшивое дно среднего ящика отскочило, показав свои внутренности. Письма. Старые дневники. А вот и свежатинка.

Пачка исписанных, ничем не скрепленных листов выделялась своей белизной среди пожелтевших от времени конвертов и тетрадей. Только на долю секунды замявшись, Ева сгребла всю пачку и направилась к себе. Громко стучало сердце, норовя выпрыгнуть из груди, руки тряслись и колени подгибались, но неудержимый смех клокотал в горле.

«Странно быть преступником», – подумалось Еве.

В комнате ее дожидалась посетительница. Застыв на пороге, Ева созерцала гостью, захватившую ее постель. Осторожно пройдя к шкафу, в котором лежала сумка, Ева положила в нее свою добычу и только потом подошла к изголовью кровати.

– Виола, Виола, – потрясла она за плечо свою мать, спящую сладким сном.

Не получив ответа, Ева опустила руки и задумалась. Блуждающий взгляд наткнулся на чашку чая, все еще стоявшую на тумбочке. Ну конечно! Виола отведала угощение Лары – вот почему она спит. «Надеюсь, что спит», – поправила себя Ева.

– Не пей вина, Гертруда, – задумчиво произнесла она.

Кровать была достаточно широка, и, не потревожив Виолу, Ева умостилась с другого края, твердо решив пусть пару часов, но поспать. Однако тут же встала вновь, не сдержав громкого стона. Шлепая босыми ногами, взяла с тумбочки чашку и, открыв окно, выплеснула ее содержимое. Со звоном поставив чашку на блюдце, снова устроилась на кровати и провалилась в сон.

Глава 20

Ева бежит еще дальше

Нерез секунду ее уже будила Фани:

– Ева. Ева, вставай. Такси из города, за тобой.

– Лучше убейте меня, – но сразу же проснулась, вспомнив, что ее неоднократно пытались убить, без всяких просьб.

– Ева, ты уже три часа спишь. Я приходила, пробовала будить, – оправдывалась Фани. – Ничего, дома выспишься, – утешала, как могла, добрая тетушка.

Ева скатилась с кровати и, с трудом соображая, начала собирать вещи. Тетка суетилась вокруг, скорее мешая, чем помогая. В пять минут Ева уже была готова. Кивнув в сторону Виолы, она спросила:

– Все будет нормально?

– Ничего страшного, – замахала руками Фани. – Она и не узнает.

– Везет же некоторым, – с завистью вздохнула Ева.

Саму ее слегка мутило, голова была непривычно тяжелой, как никогда не бывало после обычного сна. С другой стороны, обычно ее не травили и не пытались утопить. Синяков, кстати, заметно прибавилось. Хорошо, что Виола ее так и не увидит.

– Что там с Ларой?

– Спит, бедняжка, спит, – успокоила Еву Фани. – Думаю, с ней будет все в порядке. Ты пока не приезжай сюда.

– Разумеется. Надо поберечь бедные нервы бедной Лары, – саркастически согласилась Ева. – Виоле скажи, что срочная работа и все такое.

Она уехала, к огорчению Фани, даже не позавтракав. Ева с облегчением оставила старый дом, кишащий сумасшедшими: «Да уж, отдохнула! Что-то еще меня ждет?»

Подъехав к своему дому, Ева ощутила, что вернулся и страх. Теперь нигде она не могла чувствовать себя в безопасности. Здесь – менее всего. Озадаченный таксист начал нетерпеливо поглядывать на странную пассажирку, все не решавшуюся выйти из машины.

– Адрес не тот? – на всякий случай спросил он. – Едем куда-то еще?

– Нет… Да… – Ева никак не могла придумать, что же делать. – Вы не могли бы подождать меня здесь? Всего пару минут, – поторопилась она, – а потом отвезете меня в аэропорт.

– Хорошо, – легко согласился водитель и, откинувшись на спинку, достал кроссворд.

Ободренная, Ева пулей выскочила из машины и опрометью кинулась в дом. Взлетев на свой этаж, она трясущимися руками долго не могла попасть ключом в замок, вздрагивая и озираясь, как начинающий взломщик. Наконец оказавшись в квартире, закрыла дверь и сразу кинулась к шкафам. Кое-как покидав в дорожную сумку первое, что попалось под руку, она переоделась и уже спокойно спустилась на улицу.

Такси стояло там, где она его оставила. Блаженно вздохнув, Ева села на заднее сиденье и отдалась движению по запруженному транспортом городу. Все еще не верилось, что она куда-то едет. Обычное волнение перед дорогой никак не приходило. «Может, я никуда и не уеду, – пыталась оценить свое состояние Ева. – Куда я денусь, с другой стороны? Макс меня просто так не отпустит». Почему-то в этом она была убеждена.

Высадившись в аэропорту, она отыскала свободное место среди кресел, заполненных на зависть уверенными в себе людьми. Даже несчастная беглянка, преследуемая неизвестной опасностью («Тоже ведь романтично», – пыталась воодушевить себя хоть немного Ева) может получить удовольствие от путешествия, разве нет?

«Нет, – ответила она себе тут же. – Возвращаться мне некуда. То, зачем я куда-то еду, невозможно, какой из меня теперь специалист? Хотя бы высплюсь», – угрюмо решила Ева и вытянула ноги. Имея в распоряжении несколько часов, она поудобнее устроилась в кресле зала ожидания и уснула.

Проснулась Ева, почувствовав всей кожей на себе чей-то взгляд. Ощущение, сравнимое с переменой температуры воздуха. Резко вскочив, Ева охнула – встала на затекшую в неудобном положении ногу. И оказалась лицом к лицу с Максом, стоявшим прямо перед ней.

– Вам не говорили, что неприлично разглядывать спящих людей? – недовольно проворчала Ева.

– Уже объявили регистрацию. – Он явно не желал вступать с ней в перепалку.

Подобрав упавшую сумку, Ева понуро шла вслед за уверенно шагавшим начальником. Вычищенный и отутюженный Макс, в одежде по-дорожному неброской и практичной, но не лишенной элегантности, пробуждал в ней не самые приятные чувства. «Еще бы, – с ненавистью думала она, – маловероятно, что его кто-нибудь избивал, травил и перетаскивал по земле с места на место». Каждая косточка Евы болела, каждая клеточка ее несчастного тела ныла от усталости.

Сгорбившись под весом почти пустой сумки, Ева встала в очередь. Долго рылась в поисках документов, которые не достала заранее, вызвав недовольство стоящих за ней людей и нетерпеливо постукивающей по столу регистраторши.

Наконец все процедуры закончились, и Ева прошла в самолет, где, облегченно вздохнув, опустилась в кресло рядом с Максом.

Часть II

Сеньора

Глава 1

Сквозь зеркало

Перелет предстоял не очень долгий, но для Евы все равно достаточно утомительный. Посмотрев в иллюминатор, она дождалась, когда земля, вздрогнув, побежала навстречу самолету, а потом провалилась вниз и куда-то вбок. Ева любила летать, любила путешествия, но очень, очень устала. Спать рядом с Максом не было решительно никакой возможности. К тому же ее все время тошнило. Со своим чаем Лара постаралась на совесть.

После четвертого или пятого похода в сторону туалета на нее с интересом смотрел уже не только Макс. Извинившись, бледная как призрак Ева переползла через длиннющие ноги Макса в свое кресло. За два часа полета они не перекинулись еще и парой слов, к радости Евы. Но долго продолжаться молчание не могло.

– Ева, с вами все в порядке? – озабоченно спросил, наконец, Макс.

– Да.

– Вы ничего не съели. Может, попросить чего-нибудь? Воды?

– Нет.

Ева изо всех сил притворялась, что собирается заснуть, но как назло дыхание не восстанавливалось, тело тряслось то в ознобе, то в нервной лихорадке. Пальцы отстукивали ритм на подлокотниках. Кто поверит, что спящий человек так активно моргает, заламывает руки и натужно вздыхает? Уж точно не ее начальник.

– Ева, вы с документами по делу ознакомились?

– Нет… Пока, – поспешно добавила Ева, и без того смущенная донельзя.

– Понятно.

Ева с тоской воззрилась на расстилавшееся под самолетом море облаков. Круглые горы толпились то там то сям, не добавляя разнообразия пейзажу. Но все равно красиво. Похоже на снега.

«Ненавижу! Натурально как двоечница перед строгим учителем». Еве, даже в детстве избежавшей таких ролей, было до крайности неудобно. Ну действительно, чего она тянет? Однако, взяв папку в руки, она всякий раз откладывала ее, не открыв. Не лежала у нее душа, и все тут. Как это можно объяснить Максу? Как это можно вообще кому-то объяснить?

Очередной тяжкий вздох, исторгнутый из груди Евы, мог разжалобить даже каменную скалу. Она сама не ожидала такого искреннего горя.

– Ева, это работа, – напомнил Макс, тоном, которым, наверное, разговаривают с отсталыми детьми.

– Я прочту– Ева сама себя ненавидела, но взяться за папку прямо сейчас было выше ее сил. – Я устала, – призналась она особенно красивому облаку, сквозь которое предстояло пролететь их самолету.

– Постарайтесь. – Угу.

– И еще… Ева, вы слушаете меня?

– Да, – повернулась к нему Ева.

– Тогда в госпитале я позволил себе забрать ваше письмо. Но мне необходимо было убедиться, что автор писем – один и тот же. Возможно, вы увидите что-нибудь важное. – Он раскрыл щегольской портфель и достал страницы письма.

– Я вам верю, – испугалась Ева.

– Прочтите, – приказал Макс.

Ева покорно взяла протянутые листы и начала читать.

…порой волна ненависти заполняет меня целиком, как молоко стакан, так, что льется через край. Непреодолимое желание рвать зубами плоть, чтобы фонтаны крови во все стороны. Нож, вросший в мою руку, крушит все вокруг.

Пальцы смыкаются на шее, где под тонкой кожей – смятение хрупких косточек. И стулья с треском ломаются, перемешивая свои щепки с обломками белых костей. Вырываются наружу сиреневые внутренности, весело поблескивая на свету. Кровь становится густой как деготь, и мысли, как мертвые птицы, падают не землю…

Тут темнота поглотила Еву, с расширенными глазами читавшую письмо.

– Ева, Ева! – Макс опять склонился над ней. За его спиной стояла настороженная стюардесса.

Через несколько минут Ева немного пришла в себя. Смертельная бледность, разлившаяся по ее лицу, несколькими тонами приблизилась к нормальному человеческому цвету.

– Извините. – Еве уже порядком надоело извиняться.

– Вам нельзя было оставаться дома. – Макс извинялся совершенно иначе, но и ему это надоело тоже, надо полагать.

– Я все понимаю. И оставим… – Ева попыталась продолжить с того, на чем остановилась, решив игнорировать свои обмороки, раз уж отменить их вовсе было не в ее власти. – Так. Письмо.

Она, преодолевая тошноту, попыталась сосредоточиться на деле.

– В первую очередь я вижу вот что. Ваша страница, вероятно, написана тем же человеком, что и моя… Хотя, возможно, второе написал уже не он, а тот, кто подделал почерк. Или можно предположить, что это следствие психического заболевания. Раздвоение личности, шизофрения. Здесь нужна консультация специалиста с медицинским образованием и соответствующим опытом. Клиническая медицина накопила богатейшую базу данных по изменению почерка при ряде заболеваний. Я бы порекомендовала обратиться в бюро Шейлы Куртц. Это лучший специалист такого плана… – Ева осеклась. – Впрочем, вы ведь сами знаете.

– Я знаю. Но меня интересует не только диагноз. Какое из этих писем написано раньше. Насколько они подтверждают склонность автора к… насилию, самоубийству или кардинальному изменению личности и образа жизни.

– Мне кажется, все это взаимосвязано. Вернее, одно может вытекать из другого. – Ева увлеклась настолько, что позволила себе спорить. – Симптоматика многих заболеваний такова, что заставляет человека вести себя определенным образом. Скажем, агрессия почти неизбежно приводит в криминал. Есть версия, что изначально любой криминал – это уже патология. Напротив, скрытность, обусловленная определенным диагнозом, может вводить окружающих в заблуждение. Я, разумеется, не делю преступников на воров и разбойников. Но это письмо написал человек-убийца.

Ева в задумчивости потерла лоб и взъерошила волосы. Она подумала о Ларе. Изменения в ее почерке, безусловно, означали наличие психического отклонения. Но ничто не указывало на способность к убийству. Кроме разве что записи рецепта овсяного печенья. До этого момента все было ясно. Непреходящая депрессия. Но агрессия никогда не направлялась вовне. Это в принципе не логично для интроверта. В почерке Лары ничто не указывало на то, что она винит кого-то в смерти Лени. Как же так?

Ева чувствовала себя ослепшей. Только в своем Кабинете она смогла бы сосредоточиться и в миг просветления увидеть, как две цепочки фактов выстраиваются друг против друга в идеальном порядке. Место лакун[7] сразу же заполняется единственно возможным объяснением, подтвержденным всеми окружающими звеньями. И тогда оживает портрет. И тогда открываются подробности, неосознаваемые или даже самому человеку неизвестные.

Но дорогу Домой завалило камнепадом ужаса. От одной возможности снова пережить ощущение беспомощности перед вторжением неизвестной силы на свою личную территорию Еву передергивало. Пропадала всякая охота видеть и разбирать рукописи. Или заглядывать в свой Кабинет – обжитый другим. Человеком или вороной, неважно.

Кто-то чужой орудовал там, внутри глубин, потаенных настолько, что Ева сама еще не все их обследовала. Это было гораздо страшнее даже того факта, что кто-то столь же чуждый хозяйничал в ее теле. Изнасилование само по себе не могло сравниться с разорением ее Дома. Каким бы отвратительным ни был ее насильник, он все же оставался в рамках физического мира. В конце концов, он был обычным человеком. С преступными наклонностями, извращенной моралью, но человеком. Сила же, поселившаяся в ее доме, была непонятной, необъяснимой и потому еще более страшной.

Незаметно для нее мысли соскользнули с письма на ее собственные страхи. Это уже никуда не годилось, надо было взять себя в руки.

– Если патология психическая, то заболевание серьезное. И длительное. – Ева обернулась к Максу– Вы ничего не подозревали?

– Нет. Пожалуй, нет… Хотя в своей жизни брату довелось быть свидетелем жестоких событий. Наши родители погибли у него на глазах. Ему было десять лет. Они уезжали в другой город и возвращались домой в шторм. Машина перевернулась. Отец вытащил брата, но, когда вернулся за матерью, произошел взрыв. – Оглянувшись на Еву, Макс добавил: – Меня с ними не было. Брат потом винил себя в том, что они возвращались ночью в такую погоду… Это он настоял. И потом, уже будучи студентом, он проходил свидетелем по криминальному делу. Несколько бездомных бродяг были забиты до смерти группой студентов. Зрелище было страшным, я тогда уже служил в полиции. Редкие по жестокости и бессмысленности убийства… Я всегда его чересчур опекал. Возможно, это не давало мне долгое время адекватно оценивать его состояние, – он смотрел в одну точку, казалось, просто размышляя вслух. – Он был единственным, кто у меня остался.

– Единственным?

– Вся моя семья.

– Ясно.

Ева, всегда переживавшая из-за того, какая у нее была семья – шумная, странная, – задумалась. Какие бы они ни были, они ее родные. И лишиться их она ни за что не хотела.

Глава 2

Ева открывает дело

Пересев на поезд, они продолжили путешествие. Поезд Ева перенесла гораздо спокойнее. По крайней мере тошнило ее меньше. Может, сказалось то, что ее теперь отвлекали оживленные пейзажи. Возможно, действовал теплый воздух, напоенный ароматами полей и лесов, через которые они проезжали, но определенно Ева стала чувствовать себя значительно лучше.

Путешествовать с Максом – одно удовольствие. Все вопросы решались мгновенно. Он всегда знал, куда идти, что делать, и необходимости разговаривать у них не возникало. Еву, ведомую по натуре, это вполне устраивало. Погрузившись в себя, зацепившись за Макса, она брела как сомнамбула в просторных залах, по перронам и пропускным коридорам. Отдавшись течению, спокойно следовала всем его поворотам и, лишь иногда потеряв из виду своего начальника, начинала озираться по сторонам с видом только что проснувшегося человека.

Окружавшая действительность, не особенно утомляя зрение, все же давала о себе знать слабым фоновым шумом, дорожными запахами, периодическими требованиями встать сюда, подать документы, забрать документы. Никогда раньше Ева не путешествовала с таким комфортом.

Прибыв на место поздним вечером, она очнулась уже в номере почти деревенской гостиницы. Ситцевые занавески в небольших окнах, уютное покрывало на кровати – все было довольно мило и совсем по-домашнему.

«Да, пожалуй, и правда, гостиница – деревенская», – согласилась Ева со своим первым впечатлением. Вспомнить, что это за городок или деревня, ей решительно не удавалось. Прекрасно, ее транспортируют практически в бессознательном состоянии. Великолепный работник. Гнать таких надо!

Но поскольку досаждать своему координатору с таким предложением прямо сейчас было бы невежливо, Ева смирилась и, приняв душ, улеглась в кровать. У путешествия свои законы, и независимо от внимания, уделенного ему или украденного размышлениями «о другом», оно все же налагает штрафы и пени в виде усталости и напряжения. Возможно, благодаря этому Ева провалилась в сон почти мгновенно и, к своей радости, без сновидений.

Утро ворвалось в ее сознание внезапно. Почти оглушенная пением птиц, доносившимся через открытые окна, Ева очнулась от сна, больше похожего на обморок. Вылезать из-под одеяла и смотреть, сколько на самом деле времени, не хотелось. Подумав еще немного, она все же решила, что ей, наверное, позвонил бы портье, если они договаривались встретиться утром с Максом. Или не договаривались? Где они вообще находятся?

Если это конечный пункт назначения, продолжала размышлять Ева, то ей предстояла работа в городских архивах и библиотеках именно этой местности. А может, надо будет ехать еще дальше. Еве вовсе не хотелось работать. Вот бы все время только ехать и ехать, куда везет Макс, и чтобы он также брал на себя все заботы и решение всех дорожных проблем. Пожалуй, таким образом она бы попутешествовала. Месяц, скажем. Или нет, за месяц вряд ли она придумает, как ей быть. И не придет в себя. А ведь она не в себе, это факт. И работать она не может, это тоже факт.

Покосившись на ненавистную сумку, в которой лежала проклятая папка с документами по делу, Ева пришла к выводу, что вставать придется в любом случае. Чем раньше, тем лучше. Со стоном, больше похожим на рычание, она вылезла из-под одеяла и потащилась в душ. Чувствовала себя как будто вполне терпимо, и на том спасибо. Оттягивая момент, когда неизбежно придется читать документы, она долго и со вкусом умывалась, приводила себя в порядок и с особой тщательностью одевалась.

– Итак, – строго сказала себе несчастная, глубоко вздохнув, – надо, значит, надо.

Помедитировав над папкой еще полчаса, Ева наконец открыла ее и, достав один за другим листы, разложила перед собой как пасьянс. Копия меню с перечнем блюд, уже знакомая ей: «Надо будет еще раз его посмотреть, вдруг я проглядела что-нибудь в тот первый раз. Что там еще? Письмо, вернее записка, с хозяйственными расчетами – это хорошо, цифры могут пролить свет на сомнительные показания букв. Плохо, что текст маловат по объему. Кроме того, расчеты выписали в столбики – это многое затруднит».

На первый взгляд, оба документа написаны в одно и то же время, возможно, одним и тем же человеком. Но первый взгляд зачастую бывает обманчивым. А Еве, теперь без помощи воссоздания портретов, надо тщательнее отбирать особенности, меньше полагаясь на интуицию и откровения. Не удержав очередного вздоха, она положила рядом оба документа.

Следующим был текст, содержавший историческую выдержку, касавшуюся интересующего ее времени. «Это надо прочесть обстоятельнее. И, пожалуй, в первую очередь». Ева передвинула наименее страшный документ на первые позиции. Ну вот, уже веселее. Следом шла географическая карта местности – что с этим, пока непонятно, в конец ее. Далее, опять историческая справка – теперь уже касательно бумаги, с прикрепленным заключением эксперта. Ну, никто не сомневался, что ее координатор подойдет к решению задачи обстоятельно.

Еще один документ. А вот это уже интереснее… Письмо, часть личной переписки, видимо. На первый взгляд, это письмо и меню написаны одним автором. Ева положила письмо рядом с копией меню: «Эти надо сравнить в первую очередь». Пошарив рукой в сумке, лежавшей на соседнем кресле, Ева достала оттуда свою лупу, не сводя глаз с документов. Но доскональное изучение снова отложила, ограничившись лишь беглым осмотром.

Уже с энтузиазмом, она продолжала потрошить папку. Следующим был нотариальный документ. Ничего интересного, с точки зрения графолога. Изделие писаря, профессионального писца. Для него это была работа – выводить каллиграфические значки на документах. Выведенные в соответствии со стандартами того времени буквы были скорее тщательно вырисованными значками, маленькими картинками, не имеющими к личности писавшего никакого отношения.

Если этот документ и имел какое-то значение, то только для прояснения биографических данных о людях, замешанных в этом деле.

«Отложим его на десерт». Ева поместила лист в основание выстроившейся пирамиды, верхушкой которой все еще оставалось пресловутое меню.

«А вот это еще занятнее». Следующими в очереди были несколько страниц, похоже, фрагмент какого-то документа. Судя по оформлению текста – прямая речь. Очевидно, или дневниковые записи, или образец литературного опыта. Странное дело, странное… И задание необыкновенное, и бумаги по делу удивительные.

И все же документ лежал перед ней. Более того, он смирнехонько лежал в папке вот уже несколько дней. Или недель? Невероятно! Ожидая теперь чего угодно, Ева заглянула в папку. Но та, выдав последний номер, оскудела на чудеса.

Почти разочарованная, Ева отложила пустую папку в сторону и начала разглядывать получившийся пасьянс из документов. Последний из них она и вовсе отложила в сторону. Оригинал всегда рассматривался отдельно от копий, независимо от ценности для текущего расследования.

Глава 3

Континентальный завтрак

– Алло, мадемуазель, доброе утро! – официально-жизнерадостным тоном приветствовал ее портье. – Вас просили разбудить и напомнить, что завтрак подадут уже через час.

– Спасибо, – сказала Ева, пытаясь успокоить колотившееся сердце, уже положив трубку на телефон.

«Я стала пугливой, как кошка, – недовольно заметила она себе. – Впрочем, телефон у меня дома звонит не так громко».

Ева все же нашла положительное в столь неудачном начале общения с внешним миром на сегодняшний день. Кто знает, может, если она подзадержится, Макс уже позавтракает и укатит по своим делам, оставив ей письменные инструкции. Куда же без них!

Еве смертельно не хотелось встречаться с начальником и пыхтеть, как школьник перед строгим учителем. Но после повторного приглашения на завтрак Ева спустилась на первый этаж, где находилось фойе, администраторская стойка и вход в маленький ресторанчик.

Как оказалось, в ресторан можно было войти и прямо с улицы, чем, видимо, пользовались обычные горожане, в количестве трех человек мирно завтракавшие за столиками с букетиками полевых цветов.

Макса, читавшего газету, трудно было отличить от местной публики. И как у него получается везде выглядеть местным, своим, но одновременно сохранять дистанцию с окружающими? Талант. «Ему бы с такими способностями в шпионы!» – подумала Ева. Ее всегда смешила в людях претенциозность, а Макса она ею наделяла с избытком. «Ну и что же, что он имеет все основания на безотчетное повиновение и уважение окружающих – это все равно смешно», – непримиримо убеждала себя Ева, усаживаясь за столик к своему начальнику.

– Доброе утро, – не отрываясь от газеты, он кивнул Еве.

– Доброе, – и упреждая возможные расспросы, поторопилась выложить все карты: – Дело я начала читать, но еще не ознакомилась. Это все документы, которые можно было найти у нас в архиве?

– И в архивах государственных тоже. Также я наводил справки в дружественных организациях и у конкурентов.

– Значит, все. – Ева скривила рот. – Точное задание есть? Или это артистическая импровизация?

– Или.

– Ясно. Когда приступим к полевым работам?

– Я немедленно. Вы – по мере необходимости. Постарайтесь выжать максимум информации из того, что пока есть на руках.

– Ясно. Можно приступать? – Ева разве что честь не отдала.

– После завтрака, – в тон ей ответил Макс, насмешливо посмотрев на Еву поверх газетного листа.

Ева почувствовала укол совести. Все же благодаря Максу она не сидит сейчас дома взаперти, трясясь как осиновый лист. И не подвергает Лару искушению убить кузину. А пребывает здесь, в центре Европы, в покое и комфорте, исполняя непыльную работенку и пытаясь выставить себя на посмешище пустыми и несправедливыми нападками на своего спасителя. Почувствовав себя несчастной, она подозвала официанта в небрежно повязанном белом полотенце и заказала стандартный континентальный завтрак с чашкой кофе.

Ожидая заказ, Ева рассеянно оглядывала небольшой зал ресторана. Смешно, но она до сих пор не представляла, где именно находится. Спрашивать об этом у Макса значило вконец опозориться: «Нет, хватит уже разыгрывать слабоумную! Потом спрошу потихоньку у портье. Он может принять меня за чересчур уж рассеянную туристку, например. Тоже, конечно, смешно, но лучше пусть посмеется портье».

– Что-нибудь не так? – Ева вздрогнула: «Опять он меня рассматривал, пока я глазела по сторонам. Что ж такое?» – Номер у вас удобный?

– Д-да, вполне, – и снова спохватилась: – Спасибо.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально, – насупившись и мучительно покраснев при воспоминании о вчерашних припадках, ответила Ева.

Принесли завтрак.

«И почему он не уходит? Ведь очевидно, уже позавтракал, кто же до завтрака прессу читает? – Нетерпеливо постукивая пальцами по скатерти, она подождала еще несколько минут. – Нет, не уходит». Чудесный, ароматный кофе с многообещающей пенкой начинал остывать. Покорившись, Ева взялась за белоснежную чашку.

Сделав пару глотков божественного напитка, она, всерьез разозленная, уже начала подумывать о румяном круассане, лежавшем на блюдце. Он заманчиво демонстрировал слегка подгоревший крученый хвостик. Ева вспомнила круассаны Фани, которыми даже прабабушка иногда была довольна. Эти воспоминания отвлекли ее настолько, что Ева взяла выпечку и, отломив кусочек, положила его в рот.

Как только круассан коснулся ее языка, как только в нос ударил аромат жареного сыра, Еву начало тошнить. Ничего не понимая, широко раскрыв глаза, она боролась с рвотными позывами. Проиграв довольно быстро, Ева позорно ретировалась. В три прыжка миновав фойе, она кинулась в свой номер.

Зажимая обеими руками рот, в котором уже клокотало что-то кислое, Ева распахнула двери ванной комнаты и рухнула перед унитазом.

Освободившись от недоеденного завтрака, желудок мгновенно успокоился.

«Ах, Лара, Лара! Кстати, что там за бумаги я украла? Совсем забыла о них, видимо, мне и аукается. Не могла же Лара отравить меня чем-то действительно серьезным – собираясь утопить. Даже для полного психа отсутствие элементарной логики несвойственно. Впрочем, кто их разберет?»

Почистив зубы, Ева, припевая как ни в чем не бывало, вышла из ванной.

Макс сидел в кресле и преспокойно продолжал читать газету.

– А вы что здесь делаете?

– Жду врача. – Он даже не взглянул на возмущенную Еву.

Ева не сдержалась:

– Какого черта, если вам нужен врач, вы ждете его в моем номере?!

– Успокойтесь. Врач для вас.

– Я ни в каких врачах не нуждаюсь.

«Врача мне только и не хватало. Вдруг положено заводить уголовные дела в случае обнаружения в организме ядов? А ведь вполне возможно, что найдут. И потом, не люблю врачей!»

– Ненавижу врачей! Тем более чужих, – уже спокойно и несколько просительно сказала Ева. – Можно отменить вызов?

– Как вы себя чувствуете?

– Великолепно. Никогда лучше не чувствовала, – изо всех сил старалась Ева.

Аккуратно сложив газету, Макс молча встал и направился к дверям.

– Сегодня отдыхайте. До вечера.

Вот и славно. А теперь все же придется поработать с документами. Собрав остатки воли в кулак, Ева переместилась за рабочий стол и снова разложила пирамиду из листов.

Глава 4

Графология

Ни одной мысли. Чудесный тихий денек заглядывал в окно. Может, прогуляться? Но Ева тут же одернула себя: надо работать. Нет, это просто невыносимо. Послонявшись по номеру, Ева растянулась на кровати, пытаясь убедить себя, что люди думают не только в вертикальном положении, но и лежа. Она лежа заснула.

И увидела сон. Приснилось Еве, что из живота ее, прямо из пупка выросли и распустились два необыкновенной красоты цветка. Медленно, расправляясь из бутона, развернулись бархатные лепестки, чудесно раскрашенные во все оттенки красного и розового, с белыми кружевами у цветоложа. Цветы улыбались и кивали головками, здороваясь с Евой. Она поздоровалась в ответ и тихонько рассмеялась, когда цветы пощекотали своими шелковыми листиками ее кожу.

Было приятно ощущать их порхание над ней, их едва уловимый вес, чувствовать связь с ними. Благодатный покой разлился по всему телу Евы, парившей в нескольких сантиметрах над кроватью. Ужасно захотелось поделиться с кем-то этой радостью, буквально распиравшей ее. Но никого не было.

Ева проснулась в пустой комнате, легкие занавески в мелкий цветочек колыхались на летнем ветерке. Все тот же ласковый денек заглядывал в открытое окно, соблазняя ароматами молодого лета и гомоном птиц.

Улыбаясь, Ева со вкусом потянулась и встала, полная сил и решимости поработать. Странный сон оставил после себя клубок теплой солнечной энергии как раз в том месте, откуда распустились фантастические цветы. Приложив ладонь к животу в районе пупка, Ева как будто даже почувствовала тепло и, не поверив, опустила глаза. Все как прежде. Подняв кофточку, она еще раз осмотрела живот, но не заметила ничего странного.

Перед работой Ева решила поесть. Спустившись вниз, она с трудом успокоила всполошившихся портье и официанта, убедив их, что странная постоялица еще далека от смерти и в силах не только самостоятельно спуститься из номера, но и поднести чашку ко рту. Ложку, кстати, тоже – она была ужасно голодна, как оказалось, и съела не только суп с гренками, но и чудесный пирог. Не растеряв свое прекрасное настроение, Ева вернулась к себе.

– И не надейся, – строго сказала она в окно, – никуда я не пойду. Буду работать здесь, взаперти, пока не зачахну и не состарюсь.

«Итак, что мы имеем? – Ева внимательно посмотрела на ряды бумаг. – Меню. Чем нас заинтересовало? Возможное убийство. Опять криминал!» Ева закатила глаза: не самая любимая тема, но ничего не поделаешь. На руках копия. Видимо, даже Максу не удалось раздобыть оригинал. Бывает. Ева слегка улыбнулась – все-таки он не идеален. Зато есть заключение эксперта по поводу бумаги. Хотя бы на это владельцев уломать удалось.

У их фирмы была своя лаборатория, укомплектованная наисовременнейшей аппаратурой и классными специалистами. Но исторические документы – особая статья, здесь нужен был специалист со стороны. Безусловно, лучший эксперт – такую справку почитать всегда полезно. Ева взялась было за документ. Но рука непроизвольно потянулась к другому. «Он, конечно, потоньше, но почему именно «хозяйственные расчеты»?» – недоумевала Ева. Зажмурив глаза, она почувствовала, что переместилась в свой Кабинет. Даже сквозь веки она ощущала холодную белизну стеклянных стен, манившую прикоснуться к ним взглядом. Ева ничуть не боялась, радуясь встрече со старым другом, она просто оттягивала момент блаженства.

Ну, наконец, добрый старый Кабинет! Стеклянный, идеальной формы куб, запаянный со всех сторон. Если бы у Евы оставалось лицо, она бы улыбнулась. Но здесь была только память и мысли, стеклянными палочками сыпавшиеся вниз или парившие вокруг Евы.

Итак, меню, расчеты и фрагмент дневника. Мало, мало информации и в одном, и в другом. Выстроив сравнительные таблицы с показателями обоих документов, произведя расчеты, Ева убедилась, что написаны они были разными людьми. Вот она, Старая Сеньора (присмиревшая и нестрашная), в черных вдовьих кружевах.

Опираясь на палку, с трудом передвигаясь на изуродованных артритом ногах, она проковыляла мимо. Не оглянувшись и абсолютно покорная желаниям Евы, она просочилась сквозь стены, оставляя за собой шлейф из букв и строчек, которые, как рой черных мошек, жужжа, не отставали от ее сгорбленной мрачной фигуры.

Положительно, она испанка по происхождению, по крайней мере, юность провела именно в Испании. Вычурные заглавные (к тому же высокие и узкие) буквы с завитушками говорят, что гордость и суровая романтичность натуры у Старой Сеньоры именно из этих широт. Может быть, Толедо… «Почему именно Толедо? Надо будет об этом потом подумать», – сделала заметку для себя Ева.

И был у Сеньоры дядя, ее опекун. Суровый и непреклонный иезуит. «Вот бы увидеть его почерк! – подумала Ева. – Может, он в действительности не таков, каким его себе представляет Старая Сеньора, все-таки объективностью эта особа не отличается».

Прямые слитные буквы, одинаковые расстояния между словами, некоторые из округлых буковок не закончены. Определенно – она умный человек. Холодный рассудок и решительность. Признаки почерка выстраивались то с одной стороны, то с другой, яснее очерчивая истинные качества характера или игнорируя ложные.

Эта женщина привыкла сдерживать свои порывы, едва ли не с самого детства. «А это… Позвольте, бескомпромиссность, как же глубоко вы спрятали свои принципы, Сеньора!»

Средний нажим, удачное сочетание чрезмерной чувствительности легкого нажима и материалистичности сильного. Амбиверт – более предсказуем, чем экстраверт и интроверт. Маленькая поправка на перпендикулярные штрихи в буквах, они сделаны с несколько более легким нажимом, чем горизонтальные, – сильная воля.

Просто железная – подтверждают еще и наклон, прямолинейность твердого почерка и ровные связанные концы букв. «Да-да, я уже поняла, Сеньора, спасибо», – Ева не хотела раздражать ее без необходимости. Но от слишком уж навязчивых признаков приходилось отмахиваться, особенно если они не приводили в свое подтверждение еще несколько показателей.

«Например, мстительность. Никак не верю. Доведение дел до самого конца – да. Последовательность – безусловно (сплошная связность написания букв). Упрямство, возможно (закрученные в себя штрихи, крючки и в начале слов, и в конце). Но не жестокость. Уравновешенность – буквы сплетены, крючки всегда одинаковы, и ровные строки сюда же, – Ева вспомнила Лару. Не совсем ясно, к чему, но отворачиваться от сравнений не стала: – Ну-ка посмотрим…

Лара, милая и строгая. Очевидны параллели в характерах этих двух героинь. Твердость убеждений. Цепкость ума. Старая Сеньора, правда, гораздо более талантливый человек, но, с другой стороны, со временем все мельчает. Кто знает, не была бы Старая Сеньора, блистательная аристократка, владелица огромного поместья, интеллектуалка, в наше запутанное время «маленького человека» обычным провизором городской аптеки, обожаемой дочерью и племянницей, сумасшедшей и по совместительству несостоявшейся убийцей своей собственной сестры?

Какие убеждения, что за обстоятельства могли толкнуть вас обеих на преступление? И не просто на преступление, но на убийство. Причем и в том и в другом случае убийство связано с родственниками, это вне всяких сомнений. Самооборона и месть. Мстила Лара. Даже известно за кого, но почему? А вот в случае со Старой Сеньорой – обратная ситуация. Известно почему – самозащита, а кому именно, предстоит выяснить».

Ева эти выяснения отложила на потом. Ее любимое выражение – «потом». Когда? С этим она боролась. Но пока безуспешно. В данный момент, потерпев решительное поражение в сей праведной битве, она твердо вознамерилась познакомиться с городком, столь гостеприимно приютившим ее.

Повинуясь душевному порыву, Ева захватила с собой украденные дневники Лары, когда совсем уже выбегала из номера. Ругая себя за опрометчивость, но возлагая большие надежды на рассеянность и (что там говорить) лень, она полагала, что вряд ли станет читать, вместо того чтобы гулять по средневековым улочкам, мощенным необработанным булыжником, среди маленьких кафе и частных мастерских.

Глава 5

Заброшенная усадьба

Городок оказался действительно совсем небольшим. Хотя и с церковью, ратушей, лавками-мастерскими. Поскорее выбравшись из холодных каменных ущелий узких средневековых улочек, Ева вышла на проселочную дорогу. Вела она в луга и обработанные поля.

Идиллическая картина, представшая глазам Евы, отдавала золотым веком. Не хватало пастушек и свинопасов, танцующих менуэт. Зато имелись в изобилии кучерявые облачка, бодро бегущие по эмалевому небу, а под ними нежные козочки и сытые коровки.

Свернув на тропинку, путешественница углубилась в прохладу леса. Ей вспомнилась другая прогулка, в таком далеком, но весьма похожем лесу. Только здесь лето уже вошло в полную силу. Цвет зелени уже не был таким юным и свежим, слегка запылился и вылинял. Как и небо, которое утратило свою злую весеннюю синь, став спокойным и добродушно-бледным. Но гулять было чрезвычайно приятно, ноги сами несли Еву, напевавшую венский вальс и размахивавшую при этом плетеной сумкой, в которой скучали совершенно забытые дневники Лары.

Внезапно деревья галантно расступились, и на открытой площадке, буйно поросшей разнотравьем, показался дом. Строение настолько гармонировало с окружающим его лесом, что Ева ему даже не удивилась. Это был заброшенный дом, трехсотлетней постройки, двухэтажный. Красная нормандская крыша, высокая, с рядом мансардных окон, имела местами обвалившуюся черепицу. По некогда желтому фасаду двумя рядами выстроились пыльные окна с битыми стеклами. Мансардные окна были забиты досками.

Помедлив в нерешительности несколько минут, Ева осторожно ступила на запущенный газон за границы лесной тени и направилась к дому. Вблизи он оказался просто развалиной. Целые материки штукатурки обвалились так, что обнажилась не только драная плетенка, но и каменные стены. Встав на носочки, она попыталась заглянуть внутрь. За пыльными стеклами с плотной вуалью паутины ничего невозможно было разглядеть.

Постояв перед домом, Ева уже было решила вернуться на лесную тропинку. Но после краткой и отчаянной борьбы любопытство одержало сокрушительную победу над осторожностью, и она двинулась вокруг в надежде найти более удобный вход, чем оконный проем, лишенный стекол. Улыбка фасада была щербатой, как оскал попрошайки, – многие стекла отсутствовали.

Путешествие ее было недолгим. Сразу же за углом открывалась стена, весь первый этаж которой состоял из французских окон-дверей с некогда белыми решетками деревянных переплетов. Вторая дверь от угла была гостеприимно распахнута, и последние сомнения растворились как дым. Ева вошла в дом, переступив неопределенного происхождения доску на пороге. Полутьма мягко обняла ее со всех сторон. И хотя снаружи день уже утратил свою яркость, подумывая клониться к закату, Еве все же пришлось переждать несколько секунд, привыкая к темноте замкнутого помещения.

Наконец, из тьмы постепенно стали проявляться предметы, населяющие комнату. Гостиная – судя по обстановке. Покрытые чехлами диваны. Маленькие столики, некоторые из них даже стояли, а не, позорно сдавшись, валялись в беспорядке, как большинство из поломанных стульев. С голых стен свисали отставшие обои. На потолке оставалась лепнина, обозначавшая место пребывания люстры, но сейчас пустой крюк укоризненно отмечал центр венка из гипсовых листьев и фруктов.

Из-за скудного освещения все было представлено в черно-белой палитре. К тому же все поверхности были густо припудрены пылью и мелким сором. Оставляя следы на пыльном полу, Ева прошла сквозь гостиную к двери и, повернув медную ручку, открыла дверь в следующее помещение.

Она попала в первый зал перед входом. Над входной дверью – полукруг фонарного окна. Здесь уже было больше предметов – корзины, коробки, сложенные штабелями доски, предназначенные для заколачивания оконных и дверных проемов. Старая, сломанная мебель сносилась сюда, видимо, со всего дома. Несколько деревянных лестниц, сундуков и ящиков загромождали почти все свободное пространство.

Не найдя здесь ничего интересного, Ева поднялась по лестнице на второй этаж. Здесь уже было больше свидетельств о прежних владельцах. Сначала шел каминный зал, с кушеткой и креслами, полукругом сгрудившимися перед небольшим камином. Над ним висело зеркало в золоченой барочной раме.

Каминная полка была завалена щебнем вперемешку со статуэтками и маленькими шкатулками. На окнах сохранились тяжелые бархатные шторы с пышными кистями. Правда, мебель и шторы уже давно выцвели, и все предметы приобрели однородный непонятно-серый оттенок.

На полу лежал ковер, густо заросший богатым слоем пушистой пыли. Шелковая обойная ткань печальными лохмотьями свисала со стен, за которые все еще цеплялись картины в богатых рамах или целые семейства фотографий, жавшихся друг к другу в страхе перед стиравшей все изображения серостью.

Разглядеть картины и фотографии было невозможно, не только из-за плохого освещения, но также из-за пыли и плесени, за долгие годы спрессованной сыростью в плотную корку, лежавшую поверх сюжета.

Оглядевшись наскоро (все же она считала себя незваным гостем, без разрешения хозяев вторгшимся в частные владения), Ева пошла дальше. Обогнув кадки с давно погибшими растениями и слегка поразмышляв над выбором – остаться на втором этаже или подниматься, – она ступила на винтовую лестницу, увлекавшую наверх.

Перила, отполированные до гладкости мрамора, были столь же холодны. В медальонах на стене вдоль лестницы были замурованы щекастые путти, повсюду виднелись могилы пальм и фикусов.

Вдруг впереди за невидимым поворотом лестницы раздался душераздирающий стон. Ева, замерев, прислушалась, но в мертвенной тишине больше не раздавалось ни звука. Прошло несколько секунд. Она уже почти убедила себя в том, что страшный шум ей попросту послышался, но тут с мягким стуком ей под ноги сверху скатился странный предмет. Не веря своим глазам, Ева нагнулась, чтобы рассмотреть поближе нечто, что на первый взгляд показалось белой перчаткой, набитой песком.

Первая волна тошноты свела судорогой живот. Но остановиться Ева уже не могла и машинально наклонилась к странному предмету, чтобы рассмотреть его как следует. Это была не перчатка – увы, первое впечатление оказалось обманчивым. Это была кисть. Причем, судя по свежепоблескивавшему срезу, совсем недавно отделенная от остальной руки.

– Я буду весьма признателен, если вы все же воздержитесь от обморока… – Макс, бесшумно спустившийся с лестничной площадки, не успел договорить, как Ева упала на ступеньки у его ног. Он все же закончил фразу, с легким вздохом: – хотя бы ближайшие полчаса.

Дальнейшее его поведение не отличалось оригинальностью. Не обращая внимания на свою сотрудницу, он ловко подхватил кисть руки и поместил ее в приготовленный пакет. Все эти манипуляции Макс проделал с хладнокровным спокойствием, будто для него это было вполне привычным занятием.

Оглянувшись на все еще отсутствующую подчиненную, он снова исчез за поворотом лестницы на следующем этаже, откуда уже раздавался стон. Спустя несколько минут снаружи послышался вой сирен, визг тормозов и громкие стуки в дверь. Но Ева, счастливо лишенная возможности следить за разыгрывающейся драмой, пришла в себя уже в карете «скорой помощи», пропустив изрядный кусок действия. Очнувшись в грохочущей по ухабам коробке, она застала за внимательным разглядыванием собственной скромной персоны три пары глаз.

– Симпатичная, – констатировал молодой врач.

– Много ты понимаешь, Поль, – проворчал обладатель пышных белоснежных усов, укрывающих добрую половину лица.

Макс ограничился молчанием столь угрожающего характера, что юноша, названный Полем, тут же стушевавшись, занялся своим пациентом. Усатый старикан как раз и был тем злосчастным, теперь уже бывшим обладателем кисти руки, принятой Евой за перчатку. Он возлежал на носилках, устроенных у стенки, противоположной той, у которой находилась Ева. Рука его, прижатая к груди, забинтованная в области запястья, заканчивалась слишком рано, как раз там, где и должна была находиться кисть. Под его каталкой стоял переносной чемоданчик-холодильник, в котором в данный момент находилась часть его тела.

– Что случилось? – Невзирая на откровенную глупость вопроса, Ева все же решилась задать его своему начальнику.

– Как вы себя чувствуете? – По своей привычке отвечая вопросом на вопрос, Макс казался даже встревоженным за ее здоровье. Мило.

– Мне уже лучше. – Ева почти привыкала исполнять роль местной дурочки и попыталась самостоятельно достроить фрагменты истории, выпавшие из общей картины благодаря ее временному отсутствию.

Возможно, несчастный случай. В конце концов, не мог же Макс втайне заниматься преднамеренным расчленением лиц пожилого возраста. К тому же старичок и в самом деле благообразный и удивительно спокойный для пострадавшего таким страшным образом. Лишиться левой руки и, разъезжая в карете «скорой помощи», препираться с этим… Полем!

К Максу старик никаких претензий явно не имел, даже напротив, взирал на угрюмо помалкивавшего координатора с благоговением и радостью. Ну, тоже довольно странно. Может, он сумасшедший? Старичок, в смысле. Хотя и Макс для нормального человека слишком часто стал попадать в странные истории. Взять, например, ее, Еву. Перманентно падающая в обмороки сотрудница на спецзадании, отлынивающая всеми правдами и неправдами от спецрасследования.

«Куда-то я не туда думаю», – недовольно прервала себя Ева.

Машина остановилась перед освещенными стеклянными дверями госпиталя. Здесь их уже поджидала бригада хирургов, с деловитой торопливостью укатившая пострадавшего господина, не забыв холодильную камеру с рукой.

Еву на каталке спустили из машины Макс и Поль. Ни о чем ее не спрашивая, они покатили носилки внутрь здания с такой же скоростью, с какой удалился предыдущий кортеж. Ну уж этого вытерпеть было невозможно! Проявив чудеса акробатики, Ева ухитрилась спрыгнуть с каталки и встала посреди приемного покоя, решительно сложив руки на груди.

– Мадемуазель, как можно! – в ужасе от ее упражнений, возопил несчастный Поль, с трудом остановив разогнавшиеся носилки. – Вам нужна срочная помощь!

– Ева, обследование действительно необходимо. – Макс говорил гораздо спокойнее и значительно тише.

– Я чувствую себя прекрасно! – с апломбом заявила Ева и добавила, обращаясь к остолбеневшему от подобной наглости Полю: – Благодарю вас, но я предпочитаю вернуться в отель.

– Не забывайте, вы совсем недавно перенесли серьезное испытание, – Макс взывал к ее разуму, пытаясь говорить одновременно мягко, но внушительно, – и слишком рано тогда ушли из больницы.

Поль, терявший терпение, крутил головой от одного к другой, не понимая ни слова из их разговора. Однако ясно было как день – мадемуазель не в себе и господин куда более разумный человек. Только вряд ли удастся убедить в чем-либо такую, как она. Вон как сверкает глазищами – того и гляди искры посыплются.

– Все в порядке, – утешила она Макса. – Уверяю вас, я чувствую себя как в сказке. И забыть о том печальном пропс… О, простите! О суровом испытании, – она паясничала, уже не пытаясь сдерживаться, – мне забыть никак не грозит, благодарю за напоминание.

– Такие частые потери сознания – слишком серьезный симптом, чтобы не обращать на него внимания. – Макс, к удивлению Евы, даже слегка повысил тон в середине фразы. – Сотрясение головного мозга нельзя игнорировать. Это безответственно, в конце концов.

– Да, я безответственная, но вполне здоровая. – В запальчивости Ева наступала на Макса и, оттеснив его со своей дороги, направилась к услужливо разъехавшимся перед ней стеклянным дверям.

– Но… что же делать? – беспомощно посмотрев ей вслед, спросил расстроенный Поль.

– Все будет в порядке, благодарю вас. Я вернусь через час, Поль. Идите к деду– И ободряюще пожав руку Полю, Макс вышел вслед за Евой.

– Вы двигаетесь не в том направлении. – Догнав Еву, в раздумье стоявшую на ближайшем перекрестке, он подхватил ее под руку и пошел в гостиницу.

– Благодарю вас, – официальным тоном сказала Ева, отдернув локоть. – Может, объясните, что случилось в доме? Для разнообразия, так сказать.

– Обязательно. Если позволите, за ужином. Вот в этом ресторане готовят вполне терпимо.

– Пожалуй, я и правда голодна, – поразмыслив, согласилась Ева. – Но при условии, что вы действительно мне все объясните.

– Хорошо, – обрадовался такой сговорчивости Макс.

Они зашли в маленький уютный ресторанчик, встретивший посетителей мягким светом свечей на деревянных столиках. Заняв местечко в дальнем конце зала, они сделали заказ и молча стали его ждать, пристально вглядываясь друг в друга в попытке угадать мысли. Наконец, первой не выдержав столь длительного молчания, Ева заговорила:

– Итак, что же там произошло?

– Несчастный случай, надо полагать. – Макс явно не собирался пояснять свое краткое резюме. – Как вы оказались в этом доме?

Ошеломленная подобным обращением с ней, Ева потеряла дар речи.

– Это нечестно! – выдохнула она. – Вы же обещали.

– Ну хорошо, хорошо. Бертран Альворадо, старинный друг нашей семьи, нечаянно повредил себе руку. Будем надеяться, что все обойдется. Это был несчастный случай, – еще раз повторил Макс и в свою очередь посмотрел на Еву в ожидании ответа на свой вопрос.

– Нечаянно отрезал себе руку? – недоверчиво посмотрела на него Ева. – Любопытно, чем?

– Мачете, – серьезно ответил Макс.

– Угу– Ева отодвинула от себя тарелку с салатом. – И что, каждый житель этой прелестной местности носит при себе достаточно острый предмет на случай, если ему нестерпимо захочется расстаться с какой-нибудь частью своего тела? – язвительно поинтересовалась она.

– Он из древнего кастильского рода, – дал Макс пояснение, на его взгляд исчерпывающее. Ева так не думала.

– Древнего кастильского? Ну, тогда все понятно. Только все равно неясно, зачем славному представителю этого древнего кастильского рода отрезать себе руку?

– Ева, надеюсь, вы не предполагаете, что эту печальную мысль ему подал я? – вкрадчиво спросил Макс.

– А что вы там вообще делали? – продолжала развивать наступление Ева.

– Нет уж! Что ВЫ там делали? – начал терять терпение Макс.

– Я… я просто прогуливалась…

– Угу– Макс понимающе ухмыльнулся. Его улыбка Еве не понравилась.

– Как мне все это надоело! – Ева откинулась на спинку стула.

– Вы устали, – не к месту вставил Макс.

В полном молчании они, расплатившись в ресторане за действительно прекрасный ужин, направились в отель. Их встретил встревоженный портье, исключительно из профессиональной гордости не бросившийся с расспросами к Максу.

Как и в любой маленькой общине, слухи об ужасных событиях в старом доме распространились со скоростью лесного пожара. Это было видно невооруженным взглядом. По вытянутым физиономиям служащих. По тихо перешептывающемуся официанту и кухарке, которая наивно пряталась за дверью в кафе. По всей напряженной атмосфере, установившейся с приходом гостей.

Глава 6

Дело немного проясняется

Взяв ключи от своих номеров, так же молча Ева и Макс поднялись на свой этаж. Учтиво остановившись перед номером Евы, Макс дождался, пока она откроет дверь. Погруженная в свои размышления, Ева не обращала на него никакого внимания. Но, все же чувствуя его присутствие, приостановилась на пороге.

– Если вам это действительно интересно, я могу пояснить некоторые моменты сегодняшнего происшествия, – рискнул Макс.

– Просто, – встрепенулась Ева, – мне хотелось бы разобраться…

– Хотя во многом это дело сугубо личного характера, – Макс прошел в ее номер. По-хозяйски включил свет и уселся в одно из кресел. – Но я не хочу, чтобы вы тревожились еще и по этому поводу.

Под осуждающим взглядом своего начальника Ева, как ребенок, радовалась, предвкушая разгадку тайны. Усевшись с ногами в свое кресло, она приготовилась слушать.

– В конце концов, это в некотором роде касается и вас, – начал Макс, – вернее, того дела, ради которого мы с вами сюда и приехали.

Внимательно посмотрев на заинтригованную Еву, Макс решительно встряхнул головой и продолжил:

– Я был крайне огорчен тем, что вы стали свидетелем столь печальных событий, – с металлом в голосе отчеканил он. – В действительности это расследование ведется уже многие годы. Начал его один мой друг. И взял с меня слово, что я доведу его до конца. Хотя и не думаю, что в старых сказках о сокровищах и тайнах есть хоть доля истины. Меню и другие документы принадлежат нашей семье. Более того, написаны были собственноручно одной из владелиц этого поместья. Еще есть ключ от двери, которую надо еще найти.

– Ах, ну да, ну да… – Ева задумчиво потерла переносицу: «Все до смешного похоже на театральные постановки из далекого детства. Те же разлученные братья, таинственные письма. Того и гляди потерянные поместья всплывут».

– В старом доме вы как раз и застали меня и Бертрана за поисками архива.

– То есть вы хотите сказать, что этот дом – ваш? – недоверчиво предположила Ева.

– Это дом, в котором я вырос, – поправил ее Макс.

– Ничего себе!

– Я в любом случае привел бы вас туда – там много документов, которые могут пригодиться вам в ходе расследования. Часть семейного архива перешла в городскую библиотеку, где вам тоже предстоит поработать. Но многое все же осталось и в доме.

– Ничего себе! – повторила Ева. Уж очень фантастичными представлялись все эти россказни про заброшенные поместья и фамильные тайны дворянских семей – Э-э-э-э… скажите, а вы случайно не граф?

– Что за чушь!

– Извините, – стушевалась Ева, но все равно уже по-новому смотрела на своего начальника.

– В любом случае, мой брат занимался историей с кладом до того… И всегда особенно интересовался именно этим персонажем нашей семьи.

– Старая Сеньора, – понимающе кивнула она.

– Некоторые и так называли эту особу– В глазах Макса блеснул огонек.

– Подождите, а как же рука?

– Да, это странное происшествие. Мы с Бертраном осматривали библиотеку, когда вспомнили про тайник.

Еву ничуть не удивило существование тайника, осталось дождаться появления на сцене клада и пиратов.

Макс в волнении вскочил и шагами начал мерить номер.

– Предположительно, в этом месте и должны были находиться документы. – Он виновато посмотрел на Еву– В тайнике была ловушка. Кто-то, кто знал об этом тайнике, принял меры против любопытных. Довольно злая шутка. Каждый, кто открывал дверцу, получал удар по кисти. Острый режущий предмет – думаю, мачете, в доме есть перуанская коллекция холодного оружия – установили на манер гильотины, он и отсек руку Бертрана. О тайнике знали всего трое. Бертран, мой брат и… хозяин дома. По его просьбе, кстати, я и занимаюсь этим расследованием. Перед смертью он взял с меня слово, что я найду то, что он искал всю свою жизнь. Эти самые сокровища, а также наследников, которым все это принадлежит по завещанию. Шансов найти и одно и другое крайне мало. Я в отличие от брата вообще в клад не верю. Это темная история. А вот найти тех, кому принадлежат и сокровища, и это поместье со старым домом, надежда есть. Именно этим расследованием я и занимался в вашей стране.

– Подождите, подождите. – Ева встряхнула головой. – Вы хотите сказать, что кто-то преднамеренно устроил западню для того, кто следующим откроет этот сейф?

– Да. В общем и целом вы верно уловили. И сделал это именно тот, кто изъял все документы из тайника.

– Вы полагаете, этим «кем-то» был ваш брат, – подвела итог Ева.

– А вот по этому поводу могут быть и другие версии, – нахмурился Макс, но развивать свою мысль не стал. – В любом случае, я вовсе не предполагал, что вы будете замешаны в эту историю.

– Но ведь меню…

– И только оно. Ваша часть расследования – исключительно меню и его автор. То есть глубокое прошлое. – Он сурово посмотрел на вспыхнувшую Еву.

– Конечно-конечно, – приторным голоском ответила она. – Самое интересное ляжет на ваши мужественные плечи.

– Ваши едкие замечания здесь неуместны. Контора вам поручила дело, вот и занимайтесь своими прямыми обязанностями, – жестко поставил точку Макс– Завтра вы можете приступать к работе в городском архиве, пропуск и разрешение получите на месте. С архивом в доме вы ознакомитесь после того, как я осмотрю его еще раз. Все. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – убитым голосом ответила хлопнувшей двери Ева.

Глава 7

Еще раз о способностях Лары

Бессонница снова вернулась. Ева пыталась обвинить в этом Макса, но в глубине души бесповоротно признавала виноватой себя. Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал. Бессмысленно проворочавшись в своей кровати около часа, она махнула рукой на обязанности перед следующим днем, на усталость от прошедшего и, расположившись с удобствами (пригодилась подушка и толстое рыхлое одеяло) на подоконнике, подставила разгоряченное лицо ночной свежести, щедро вливавшейся через распахнутое окно в темную комнату.

Ночные звуки сильно отличались от тех, что сопровождали это время суток в ее городе. Конечно, это место тоже можно было назвать городом, хотя и с большой натяжкой. Однако если днем он еще мог притворяться, изображая из себя вполне обжитое пространство, то ночью все становилось на свои места.

Ночью всегда все становилось истинным. Оттенок неба не был таким искусственным, тишина – такой неестественной. Если прислушаться, можно было различить трели кузнечиков и соперничавших с ними лягушек. Наверное, поблизости есть озеро или пруд. «Как же я его вчера просмотрела!» – удивилась про себя Ева.

Звезды отчаянно сверкали на небе, время от времени прячась за набегавшими тенями облаков. Облака вообще изображали из себя черт знает кого – этакие злодеи в масках. Поглядывали из-за плащей-болеро, прикрывающих физиономии. И непременно черные усики – тонкой ниточкой повторяющие линию улыбки.

«Ужас, какие глупые мысли в голову лезут! – слабо возмутилась Ева. – И все же, как интересно иногда складываются судьбы. Так живешь и наивно думаешь, что все необычное в этой жизни приключается только с героями на страницах книг. Вот Макс, например. Сухарь и зануда – а какими исторически-литературными корнями оброс! Наверное, считает себя вполне нормальным, обычным человеком».

Ева насторожилась – ход мыслей приобретал непонятно пугающее направление. «А, ну все ясно. Сейчас начнет себя анализировать», – догадалась одна ее половина, до сих пор мирно наслаждавшаяся весьма приятными условиями для бессонницы. Но другая, мизантропически настроенная, уже начала выстраивать песочные города рассуждений «о жизни», от чего, кстати, Ева обычно старалась воздерживаться, насколько это возможно.

У Евы, конечно, тоже семейка будь здоров. Но у Макса – чистый роман. Вот не повезло бедняге. Чувство солидарности стало пробиваться сквозь неприязнь, обычно вызываемую координатором почти у всех, кто с ним общался.

Как определить степень своей ненормальности и что есть норма? Может, каждый человек, будучи главным героем повести своей жизни, считает себя кем-то, уж конечно совсем отличным от всех остальных персонажей в этом повествовании? Кем-то выдающимся, как и полагается всем главным героям всех пьес, а как же иначе?

К облегчению Евы, глаза наконец стали смыкаться, и она осторожно, чтобы не вспугнуть сон, переползла в кровать. Улеглась в прохладную постель и быстренько провалилась в небытие.

Небытие, как оказалось, густо поросло незнакомыми Еве тропическими растениями, было душным и невыносимо влажным. Обливаясь потом, она стала прорываться сквозь джунгли неведомо куда. По пути сообразила, что это, видимо, тот самый сад, в котором Старая Сеньора выгуливала на поводке безумную ворону.

Страха пока не было, но что-то гнетущее чувствовалось в жарком густом воздухе. Дурное предчувствие, как электричество, покалывало кожу Евы. Каждый раз, отодвигая глянцевые резные листья, она ожидала столкновения с хозяйкой сада. Но та все никак не появлялась, и, в конце концов, это уже начинало раздражать.

В глубине растерянности рождалась злость, которая затем стала изливаться на ни в чем не повинные кусты и лианы. Впрочем, как же неповинные – вон как цепко они хватают за руки и заплетаются в ногах, как метко листья шлепают по щекам. О, вот спускается сверху длинный стебель, на котором, как цветы орхидеи, висят обескровленные кисти человеческих рук с бледными шевелящимися пальцами. «Место удивительно неудобное… и неприятное, – постановила раздраженная Ева. – Пора отсюда выбираться».

Но за очередным листом, преградившим ей вид, она вдруг лицом к лицу столкнулась с Максом. Такого она не ожидала даже от своего подсознания. Скажите на милость, что он-то здесь делает? После нескольких секунд радостного узнавания, смешанного с удивлением, Еву обожгло подозрение, а затем и уверенность в том, что она смотрит в лицо незнакомого человека.

Как по команде, уличенный Псевдо-Макс улыбнулся. Но улыбка не остановилась в границах, определенных ей анатомией. Все растягиваясь, полоски кожи вдруг разъехались, поползли по швам, как платье, наспех наживленное нерадивой портнихой, и выпустили из черной щели ворону.

Ева проснулась, так и не успев как следует испугаться.

Как ни странно, настроение опять было прекрасным. Памятуя о вчерашних мытарствах, она не стала обольщаться, но и бороться с хорошими эмоциями, которые вызывало буквально все – бешеный щебет птиц за окном, радостный блеск солнца там же, приятная прохлада воды, замечательно ароматный шампунь, – легкомысленно не стала. Закончив с утренним туалетом, напоследок оглядев оставленную в идеальном порядке комнату, Ева захлопнула дверь.

Всего лишь через пару жалких минут дверь стремительно распахнулась, и она влетела в номер и, белая как известь, зажимая обеими руками рот, пронеслась дальше – в ванную. Следом зашел Макс, с газетой. Прислушавшись к характерным звукам, доносящимся из ванной, он, покачав головой, уселся в свое кресло и стал читать.

– А, снова вы, – почти разочарованно сказала Ева, оправившись от шока, когда, вернувшись из ванной, наткнулась на координатора. – Надеюсь, не будете допекать меня предложениями медицинской помощи?

– В общем, следовало бы, – ответил тот, взглянув из-за газетного листа на шатавшуюся Еву, – но ведь вы опять откажетесь.

– Верно, верно. – Ева ничком упала на кровать.

– Вам привет от Бертрана и Поля.

– Мило, – и, подняв голову, – как там рука?

– Операция прошла успешно, если вы об этом. Повезло, что совсем недалеко был хирург, один из лучших. Обещают восстановить двигательные функции почти на сто процентов. – Макс не отрывался от газеты.

– Отлично, то что надо, – уныло «порадовалась» Ева.

– Судя по горестным вздохам, вы и сегодня намерены манкировать своими служебными обязанностями? – саркастично поинтересовался Макс.

– Ничего подобного! И вообще, какого черта вы без разрешения рассиживаетесь в моем номере? Как только вы дадите мне возможность привести себя в порядок, я отправлюсь в библиотеку. Довольны?

– Весьма, весьма, – промурлыкал Макс, аккуратно складывая газету– Встретимся в кафе за обедом, если не возражаете.

Не оглядываясь на распростертую на кровати Еву, он вышел из номера, осторожно закрыв за собой дверь. Замер на секунду. С той стороны раздался краткий вопль, а затем мягкий звук удара о дверь подушки, брошенной Евой в сердцах ему вслед. Удовлетворенно улыбнувшись, он ушел.

Возможно, для портье и не было ничего странного в том, что господин, спускаясь по лестнице, слегка насвистывает приятную песенку. Но если бы он был наслышан о репутации Макса, то, наверное, сильно удивился бы.

Однако портье больше занимала странная особа, своим поведением ввергшая в сильнейший стресс их повара. Всем снова придется успокаивать старого неврастеника, уверяя в том, что его круассаны по-прежнему самые лучшие во всей провинции.

Глава 8

Противоядие

И потянулись дни, сколь странные, столь и похожие друг на друга. Каждое утро Еву нещадно тошнило, даже если она отказывалась от завтрака. Даже если она просто проходила мимо гостиничного кафе с поваром, роняющим тарелки при одном ее приближении. Даже если она просто думала о чашечке кофе с ароматной пенкой, особенно соблазнительной по утрам. Даже если она вообще не думала ни о еде, ни о напитках, ни о поварах и тарелках. Ей осталось только покорно ждать, когда же закончится действие отравы, так искусно (теперь Ева уже и не сомневалась в мастерстве кузины) изготовленной Ларой.

Макс все так же развлекался чтением прессы, дожидаясь, пока Ева не оправится от недомогания и не будет готова идти то в городскую библиотеку, то в старый дом. Несколько раз они выезжали в ближайший университет, чтобы воспользоваться его богатейшим собранием местных летописей и редких книг.

Иногда навещали Бертрана. Поль каждый раз крутился поблизости и пару раз отважился пригласить Еву потанцевать в местный клуб.

Бертран при этом страшно вращал глазами и угрожающе шевелил пышными усами, которые носил с неподражаемым достоинством и за которыми ухаживал с не меньшим старанием, чем Фани за своим огородиком с редкими травами. Вообще, усы у Бертрана были очень красноречивыми. Почти все эмоции он мог выразить их легким движением.

Прекрасное лето завладело землей, и в его горячих объятиях, казалось, даже время стало более густым и тягучим.

Пару раз звонила встревоженная Виола, с расспросами, где именно обретается Ева, как она питается и когда несчастная мать снова увидит свою маленькую девочку. Передавала приветы от всех родных, сообщала свежие новости и заплесневелые старости. Каждый раз неустанно пеняла Еве за то, что та, не дождавшись пробуждения Виолы, сбежала («Да-да, и не возражай, сбежала как девчонка!») тем ранним утром.

Насколько уяснила Ева, ее мать действительно так и осталась в блаженном неведении о событиях той ночи. Несколько озадаченная Виола положительно ответила на чересчур пристрастные расспросы дочери о самочувствии: «Ну что ты такое говоришь, я себя прекрасно чувствую, прекрасно как никогда! Абсолютно никаких недомоганий, милая моя, заботливая моя девочка. И ничего я от тебя не скрываю… Да что, в конце концов, происходит?»

И Еве пришлось удовлетвориться версией, состряпанной для себя на скорую руку, – возможно, Виола нечувствительна к основному ингредиенту в составе Лары. А может, всех членов семьи (кроме Евы) с детства подкармливали всякими ядами, чтобы развить привыкание к ним, как это делала Мария Медичи со своими детьми. Еву же не приучали, оттого что она действительно была в своей семье скорее подкидышем.

«А вдруг меня и в самом деле подбросили темной ночью к дверям бабушкиного дома?» – увлеклась ставшая в последнее время излишне романтичной Ева. Да и рассеянной она стала в последнее время. И раздражительной, между прочим, тоже. Может, это жара так действовала? Или – слишком длительная командировка?

Самым приятным было время ужина. Макс выводил ее в город, они роскошно ужинали, а затем медленно шагали в отель по узким каменным улицам. Вздыхая, Ева прощалась с ним на ступеньках лестницы и запиралась в своем номере.

В такие минуты она спрашивала себя, не приснилось ли ей то нападение в парке, угрозы и безумная Лара? Синяки и ссадины давно прошли, легким загаром покрылась кожа, и никаких видимых следов нападения не осталось. Кроме этой отвратительной, изнуряющей тошноты по утрам. Но и к ней можно привыкнуть.

К чему только человек не привыкает! Даже к ежедневному общению с Максом. Для Евы в новинку было вообще столь тесное общение с кем бы то ни было, а здесь еще и Макс! Но долго думать о таких вещах она не рисковала. Сны ей, правда, выбора не оставляли. Но теперь Ева просматривала их наскоро, как будто листая книгу, всегда имея возможность остановиться на чем-нибудь приятном или интересном, а скучное или страшное решительно захлопнуть в самом начале сеанса.

Во снах часто фигурировал человек, прикидывавшийся Максом. Он пугал Еву, если успевал, и однажды ее осенила догадка. Как-то утром, после планового посещения ванной, Ева, выйдя в комнату и постояв в нерешительности перед газетным листом, за которым сидел Макс, спросила:

– Скажите, ваш брат был… вы ведь близнецы?

– Да.

С этого дня прекратились страшные сны о брате Макса. С этого дня прекратилась и ужасная тошнота. Теперь Ева могла насладиться самыми лучшими круассанами в городе, к неземной радости старичка, заведовавшего кухней в их отеле. Он самолично выносил для нее свою выпечку, следил за тем, как Ева с удовольствием поедает воздушные, дымящиеся трубочки и требует добавки.

Глава 9

Кухня

Расследование продвигалось медленно, но верно. Записка с хозяйственными расчетами действительно не имела никакого отношения к делу. С этим фактом согласился и Макс. Важными оставались меню и часть дневника.

Даже письмо вызывало сомнение. Ева признавала, что оно имеет отношение к Старой Сеньоре. Но скорее всего, оно было написано еще в подростковом возрасте человеком, не имевшим ни опыта, ни знаний, чей характер в силу различных причин еще не до конца сложился. Поэтому Ева настаивала на том, что учитывать его в ходе расследования не надо, и эта ниточка никуда не приведет.

Макс не соглашался с ней, но по иным причинам, не связанным с анализом почерка, а исходя из каких-то психологических портретов и заключений специалистов другого профиля. На этой почве у них с Евой происходили жаркие споры, не приводившие к победе ни одного из оппонентов.

Этим утром они собирались в старый дом. Назрела необходимость найти дневник, листы из которого Ева изучила уже вдоль и поперек. Она считала, что несколько страниц этого личного документа и были единственным достойным внимания раритетом во всем их деле. Не соглашаясь по этому моменту, Макс все же признавал разумность попытки найти дневник. Он должен был находиться в пределах дома, это не вызывало сомнений. Но где именно?

А вокруг дышало, жило и благоухало зрелое лето. Высокие травы источали медвяно-сладкий и пыльный дух. Стрекозы и бабочки парили над ними, суетливо собирая свою дань. Птицы пели как оглашенные, скрываясь в богатых кронах старых деревьев. Сытый и густой как кисель воздух затруднял всякое движение, создавая сопротивление и навевая лень и негу.

Наконец они вышли на лесную тропинку, укрывшись в прохладе и тишине леса. А через несколько минут показался и дом. Он все так же выглядел заброшенным и нежилым, да он и был таким. Посещали его только Макс и Ева, в поисках документов и книг. Иногда их сопровождали Бертран и Поль.

Но сегодня Макс и Ева были без своих провожатых. Переглянувшись, они, помедлив секунду, толкнули тяжелую дверь и вошли в темную и пыльную утробу старого дома. Внутри было много прохладнее. И настроиться на рабочий лад оказалось гораздо проще. Они уже обследовали почти все помещения в доме на втором этаже (начать с него было решено, главным образом, из-за библиотеки и рабочих кабинетов, располагавшихся там).

– Ну что же, – Ева, задумчиво уставившись в потолок, покачалась с пятки на носок, – возможно, мы и пропустили тайник. Но даже специалисты вряд ли найдут его, хотя вы, кажется, решили прибегнуть к их помощи только в крайнем случае?

Она посмотрела на Макса. Он пожал плечами:

– Не думаю, что они сделают большие открытия после нас. Хотя, если в назначенные сроки мы ничего не найдем, придется прибегнуть к…

– Ну, понятно, к плану «Б», – закончила за него Ева. – Позвольте, о каких сроках идет речь?

– Мне пора возвращаться.

– А мне?

– Вы можете продолжать расследование самостоятельно. И потом, вы готовы вернуться?

Не произнеся больше ни слова, они приступили к поискам. Ходили из комнаты в комнату, обстукивая последовательно все стены, измеряя все выступы и передвигая все, что двигалось. Работа была монотонной, требовала много внимания и физических сил. Тяжелые рамы могли скрывать в себе узкие полости, обратная сторона гобелена – потайные карманы. Основную работу делал Макс, но Ева отчего-то устала гораздо больше.

– А что у нас здесь? – спросила она Макса, проходя по коридору мимо запертого помещения.

– Кухня. – Он, даже не оглянувшись, прошел в гостиную.

– Кухня.

Ева, остановившись перед тяжелой дубовой дверью, стала прислушиваться к себе. Только что мелькнувшая мысль испарилась бесследно. Но было ведь что-то важное, отчаянно простое. В голове вертелась карусель фактов, уже известных, но никак не желавших сложиться в связную картину истории Старой Сеньоры.

Глава 10

Перемены

Лето за летом – затяжные дожди или необычайные засухи с бурями и градом, затем сразу два года подряд – голод и неудержимый рост цен на хлеб. Год революции, восемьдесят девятый, потряс холодной зимой, обернувшейся настоящим бедствием: реки сковало льдом, водный транспорт оказался блокирован, мельницы не могли молоть зерно – казалось, вернулась страшная зима тысяча семьсот девятого, еще живая в памяти народа.

Бродяги, отчаявшиеся крестьяне, разоренные непосильными налогами, сбивались в шайки и, кочуя в сторону больших городов, грабили по пути конвои с мукой и хлебом и склады зерна. Повсюду царили безработица, неурожай и голод.

Глухая провинция, поэтому революция пришла в эти края позже. Весна была холодной. После нескольких лет неурожая и эпидемий оспы и кори, странным образом коснувшихся исключительно этой стороны, люди оказались способны лишь сжечь несколько ближайших к городу поместий. Имение Сеньоры уцелело. Поместья сжигали в основном сами же слуги. У Сеньоры же большинство слуг были все еще свои – привезенные из Испании, вместе с богатым приданым, хранившимся в черных кованых сундуках. Мятежный епископ Толедо помог племяннице, заранее выслав ее в чужую страну.

С дядей, правда, все обошлось, его «всего лишь» сослали в Перу наставлять тамошнюю паству, погрязшую в язычестве. Там его принял под свое крыло старый друг по дворцовой жизни, дон Анхель Мария де Риварес, нынешний вице-король этой испанской колонии. В редких письмах, прибывавших от епископа каждый год, красной нитью шла тоска по родной Испании, разбавленная христианским смирением и верой в мудрость пресвятой католической церкви. Но о дяде Сеньора тогда волновалась меньше всего.

Все знания, впитанные еще в детстве, оказались бессильными в волнах пожара, охватившего обезумевшую страну. Она досконально знала сложнейшие церемониалы во всех дворцах испанских королей, все тонкости обращения к титулованным лицам и жесткие правила поведения важных дам. Но как должна вести себя важная дама в стране, в которой простолюдины отрезают головы своим сюзеренам, а слуги запирают своих господ в хлевах и поджигают их? Когда горничные, в платьях и жемчугах своих бывших хозяек, собираются на городской площади у колодца, обсуждая, кого им нынче казнить на только что присланной из Парижа самим Конвентом гильотине. Шел к завершению девяносто третий год – террор набирал обороты…

А ведь у нее на руках два сына и умирающий муж. В доме остались только слуги, привезенные из Испании, в верности которых сомневаться не приходилось. Все местные исчезли, не забыв прихватить с собой ценности, картины и даже садовый инвентарь. Хорошо хоть лаборатория осталась в целости и сохранности, не только потому, что тяжелые двери запирались на сложный замок, ключи от которого были только у хозяйки и ее мужа, а еще и благодаря едким запахам серы и поташа, частенько доносившимся из-за них.

Эти невежды попросту боялись всего, что было с ней связано. Местные поверья и предания утверждали, что ведьмы именно так и выглядят, как эта Сеньора. И ничто бы не спасло ее от костра или инквизиторских пыток, все еще угрожавших женщинам, чем-то отличавшимся от большинства: чуть более красивым, образованным, везучим или несчастным, – если бы не относительная отдаленность их дома от города и деревни. И если бы не скверный характер ее мужа, который, как и его болезнь, держал их вдали от света и столицы.

Она и сама не стремилась в общество, чужая для местной знати, кичившейся своим происхождением и пороками. Как испанка, она привыкла к большей сдержанности, как аристократка – к большей спеси, как дочь своего просвещенного века – к более широкому кругу интересов, который включал химию, астрономию, математику и географию.

Порой она ловила себя на мысли, что презирает этих чванливых и глупых невежд, стремящихся затмить блеском и никчемной роскошью столичные дворы, при которых ежедневно обновлялись моды на форму чепцов и фасоны панье. Все гротескнее становились огромные парики с чучелами фазанов, моделями кораблей и даже сценками из модного спектакля. Все необузданней фантазия портних и их заказчиц, забывших о вкусе.

Но титул мужа, собственное происхождение и немалые богатства (больше воображаемые, чем реальные) заставляли общество терпеть ее странности, венцом которых был, по всеобщему признанию, категорический отказ от посещения охот. «Да и что с нее взять – испанка!» – чаще всего заканчивались обсуждения этой особы в личной переписке местных дам, блестящих хозяек интеллектуальных салонов. (С этим приговором Ева чаще всего сталкивалась, когда перечитывала письма из местного архива.)

Книги – основное ее богатство и наследство, содержимое тех самых сундуков. Для нее они были куда дороже, чем все золото обеих Америк. Некоторые из них были отысканы еще посланцами Козимо де Медичи, при составлении Флорентийской библиотеки 1460 года. Неутомимые монахи пешком исходили всю Европу, останавливаясь в монастырях и при дворах императоров и королей, скупали и переписывали книги, чтобы свезти в теплую Италию, к своему господину. Спустя полтора столетия некоторые из тех раритетов, попутешествовав по библиотекам и скрипториям, а иногда и застенкам инквизиции (книги, как и еретиков, сажали в тюрьмы и сжигали на кострах), оказались в руках сначала ее дяди, а затем и в ее трепетных смуглых пальцах.

Чудесные миры греческих философов, средневековых алхимиков и монахов, рассуждавших о красоте. Географические атласы, открывающие мир, делали его осязаемым и оформленным. Математические исчисления, теоремы и формулы упрощали ведение хозяйственных дел и открывали красоту окружающего. Все это должно достаться мальчикам и всем поколениям после них. Не должна история их рода прерваться на ней и ее дяде.

Древних схоластов она предпочитала современным авторам эпохи просвещения, столь восхищавшим ее мужа. Сеньоре были нестерпимо скучны морали Мабли, политика Кондорсе, история Рейналя, философия Гельвеция. Она не могла даже сравнить их с Филиппом Канцлером, написавшим в XIII веке «Сумму о Благе», Гильомом Овернским или ее любимцем Феофастом, древнегреческим философом, естествоиспытателем и ботаником, чья «История растений» в английском издании была ее настольной книгой.

И ей глубоко безразличны были фавориты «общественного мнения», обласканные в салонах мадам Жоффрен и даже мадам Неккер. А ведь все, включая ее мужа, боялись этого самого «общественного мнения» едва ли не больше, чем Божьего суда.

Она даже не пыталась спорить со своим мужем, продолжавшим демонстративно носить зеленые сюртуки дома Бурбонов, рьяным поклонником Монтескье, состоявшим в бурной переписке с множеством «просветителей» и философских кружков, правда, до тех пор, пока его не подвергли жестокому осмеянию за какой-то проступок. Кажется, он высказался насчет исторического совпадения целей и задач истинных аристократов и крестьян, упомянув даже своего деда, организовавшего бунт в их провинции.

Посмотрел бы он сейчас на плоды своего просвещения! Чего стоят эти отвратительные листовки с отрубленными головами известных в руках неизвестных, так называемые альманахи «папаши Дюшена» и «папаши Жерара»!

Глава 11

Побег

Мальчики спрятаны в хлеву. Оба ее сына и еще сын капитана Альворадо, личного телохранителя. Поклявшийся толедскому священнику беречь Сеньору ценой своей жизни, капитан – теперь единственная ее надежда. Кроме него, больше некому спасти детей, вывезти их сначала в Испанию, а потом и в Перу, к дяде. Подальше от ужасов революции в лице комиссара Буланже, выбравшего своей резиденцией единственный не сожженный крестьянами большой особняк. Теперь она исполняла роль прислуги в своем собственном доме. Таскала тяжелые ведра, колола дрова и готовила еду для большого начальника, которому многие в Конвенте прочили блестящую карьеру.

Но пока он был вынужден прозябать в провинции среди сброда, ради которого, собственно, и была затеяна эта революция. Поговаривали, что Буланже лично присутствовал на гильотинировании этой потаскухи Марии-Антуанетты, если вообще не участвовал в вынесении приговора. Его черный сюртук в талию и белые чулки уже всем примелькались в городе, ни одна казнь не обходилась без его участия, ни одно заседание городского совета, наскоро сформированного из наиболее активных горожан средней прослойки и бедноты, не проходило без его бдительного и пристрастного надзора.

Удивительно, как такой маленький, круглый человечек с белесыми ресницами бретонца и по-крестьянски широкими ладонями мог внушить почти благоговейный ужас всем, кому доводилось с ним общаться. Сын стряпчего, он был одним из многих, кого революция вознесла на самый верх. Теперь, когда аристократы валялись обезглавленными у дощатых помостов гильотин, настала пора таких вот незнатных, малообразованных, всего добивавшихся своим трудом, упорством и жестокостью «маленьких» людей.

Началось для Буланже все с обыкновенной игры в свободу для народа, которой многие занимались в тот «век просвещения». Однако легкая неудовлетворенность, свойственная непризнанным талантам молодости, образование законника и дар оратора выделили его среди равных. А убеждения скептика и тщеславие вкупе со змеиным спокойствием подняли в это смутное время простого адвоката провинциального городка на вершины власти.

Здесь для него не было ничего невозможного, здесь он нашел применение своим способностям, ненужным в «нормальном» обществе старого режима. Все его таланты удачно совпадали с душевной черствостью и духовным невежеством. Это обстоятельство помогало ему с легкостью переносить смрад гниющих трупов, с неменьшей легкостью переступать через лужи крови, тщательно следя за тем, чтобы не испачкать белые чулки и башмаки… Или, скажем, не теряя присутствия духа, наблюдать, как саблями отрубают руки, которые умоляюще протягивали сто семьдесят обнаженных девушек и женщин. Их привязали к грабарам – речным баржам с открытыми клапанами на той весенней холодной реке. Всем – от шестнадцати до тридцати, среди них были и беременные, и матери, только что разлученные со своими детьми.

Буланже пережил ряд трансформаций, пройдя, как и полагается философскому камню, несколько уровней каления. В разных тиглях он очистился от парламентерского благодумия друзей Малуэ и Мунье, затем от бездеятельности кружка Мирабо и беспорядочной активности группировки Дюпра. До полного воцарения третьего сословия, управляющим которого будет он, Буланже.

Молча, из-под тяжелых, вечно воспаленных от бессонницы век, он следил за всеми движениями бывшей хозяйки своего нового поместья, полученного за особые заслуги перед революцией. Странная женщина, в этом он был согласен с лицами, у которых наводил справки о ней. Но весьма полезная, на кухне – уж точно. Готовит превосходно. А он с недавнего времени принялся воплощать свое намерение брать от жизни самое лучшее, все то, чего он был лишен в юности из-за своего происхождения и бедности, в том числе и в гастрономическом плане.

– Гражданка, я прошу вас вести этот дом так же, как и прежде. Вы понимаете меня? – Он сделал паузу, дождавшись, пока она не остановится рядом с креслом. – Как раньше.

Не изменившись в лице, она слегка наклонила голову. Еще больше, чем неизменное черное платье, знатную испанскую даму в ней выдавали прямая осанка и огненный взгляд огромных темных глаз.

«Все-таки француженки не могут вести себя столь достойно!» – подумал Буланже. А ведь в Бастилии ему доводилось общаться с аристократками самых голубых кровей. Впрочем, кровь у них была совершенно обычная, как и у любой крестьянки, – красная и все на свете пачкавшая. Буланже брезгливо прижал к бледным толстым губам кружевной платок, содрогнувшись от неприятных воспоминаний.

Он махнул ей рукой, позволяя попробовать то, что сегодня было подано на обед. Уже давно приучив себя никому не доверять, комиссар неукоснительно соблюдал правила безопасности, со стороны порою выглядевшие необычно. Но кто знает, не благодаря ли этим правилам он все еще жив? Жив и богат. Возможно, разумнее было бы избавиться от нее. Работы для гильотины становилось все меньше и меньше. А народу нужны зрелища, раз уж хлеба так немного.

Но здесь в провинции опрятную прислугу и хороших поваров достать куда сложнее, чем в Париже. Невежественные крестьянки в грязных платьях из господских гардеробов не подходили его дому совершенно. Чего доброго, занесут еще сюда заразу. Поэтому придется попридержать Сеньору. Старого мужа, пока он сам не подох, можно использовать для своих целей. Любопытно все же, где ее дети? Это был бы действенный рычаг для управления испанкой.

– Благодарю вас, – мягким и тихим голосом сказал он.-Вы свободны.

Но когда она уже стояла в дверях, он все так же, не повышая голоса ни на тон, поинтересовался:

– Скажите, разве детям не вредит свежий воздух?

Она замерла на пороге. В тяжелой тишине молотом стучала кровь в висках. С каменным лицом она обернулась к нему. По истечении нескольких минут томительной тишины он махнул платком, отпуская ее.

На кухне она встала у огромной плиты, среди развешанных вперемешку блестящих медных сковородок и пучков засушенных трав. Закусив губу и пошатнувшись от колотившего ее озноба, она положила ладонь на раскаленный чугунный противень. Раздавшееся шипение смешалось с возгласом ужаса, исторгнутым из груди капитана Альворадо, только что вошедшего в кухню с охапкой дров.

– Пресвятая Дева Мария! Сеньора, что вы делаете?

Отбросив поленья, капитан кинулся к ней и отдернул ее руку от плиты. На побелевшем лице не было ни слезинки. Излом черных бровей ничуть не изменился, оставаясь таким же трагическим и несчастным, каким он стал после отъезда из Толедо. Краски жизни все никак не возвращались к ее лицу, пока он перевязывал вздувшуюся волдырями тонкую руку.

– Дон Альворадо, он знает. Он все знает.

– Вы… уверены?

– Говорю вам, он все знает.

– Но, Сеньора, почему он ничего не предпринимает? Я был там несколько минут назад – с мальчиками все в порядке.

– Это дьявол. Он сатана. И он жаждет крови невинных… – Она, очнувшись, кинулась к капитану– Дон Альворадо, вы должны немедленно увезти их. Больше ждать нельзя.

– Но мой отряд вернется еще не скоро. Это опасно!

– Надо рисковать. Выбора нет, говорю я вам. Я вам приказываю! – Она выпрямилась перед ним, исполненная решимости заставить его действовать, и, не отрывая глаз, следила, как он вышагивает по кухне от стены к стене, напряженно размышляя. Но вот он остановился, приняв решение. Сердце ее возликовало. Ибо не было человека, кроме Хосе Альворадо, который, приняв какое-либо решение, не исполнил бы его вопреки всем преградам. Облегченно вздохнув, она рухнула перед ним на колени, впервые в жизни обливаясь слезами благодарности.

– Сеньора, что вы… Встаньте, во имя Христа!

– Спасибо вам, дон Хосе. Спасибо.

– Соберите в дорогу еды. Нам предстоит долгий путь. У меня нет оружия, но это не беда – раздобуду в пути. О молодых господах не беспокойтесь, Гробом Господним клянусь, не далее чем через полгода они обнимут своего дядю! – Он поднял руку, а затем перекрестился. – Нет, лучше я сам соберу еду, а вы, Сеньора, пишите письма. Пишите всем, кого только знаете, нам пригодится любая помощь. К тому же во дворец наместника меня могут не пустить. Хотя я лично знаю дона Анхеля, мы с ним встречались еще на Австрийских войнах, но, чтобы обратиться к нему, мне надо попасть на аудиенцию, и без ваших писем не обойтись.

Пока она торопливо писала письма, он, по-солдатски скупыми движениями, собрал седельные сумки. Две головки сыра, круг хлеба, несколько яблок. В инкрустированную флягу налил сидр. В печи гудел огонь, ночь стала глубокой и глухой, как мертвый омут в городском пруду.

Через полчаса она подала ему пачку писем. С тревогой вглядываясь в его суровое лицо, черные, как и у нее, глаза, она искала ответа на вопрос. Как все будет? Доберутся ли они до Испании и дальше до Перу? Как им вообще удастся выбраться из поместья?

– Все будет хорошо, Сеньора.

– Да, будет, – кивнула она в ответ и, сняв свой крест, передала ему– Да хранит вас Господь, дон Хосе. И да возблагодарит Пресвятая Дева за все, что вы сделаете.

– Но… как же вы, Сеньора? Может, лучше было бы…

– Нет-нет. Я плохая наездница, буду только обузой. И мужа не могу оставить, вы же понимаете… И потом, я должна остаться здесь, чтобы дьявол не пронюхал. Кто знает, может, все еще обойдется. Прощайте, капитан. – Она отвернулась и крепко обхватила себя руками.

Прощаться с мальчиками было бы крайне неосторожно. В любую минуту кто-нибудь мог спуститься в кухню или лабораторию. Внутренним взором она следовала за капитаном. Прокралась тенью вдоль стены каменной конюшни, замерла за углом. Ночной воздух холодил кожу лица, шершавая стена царапала обожженную руку. Вот и хлев. Всех животных давно увели слуги, в стоге сена у одной из стен прятались мальчики.

Капитан тихо свистнул. Зашуршало, и показалась голова сначала одного мальчика, а затем, после его кивка, появились еще двое, и вся троица осторожно скатилась из-под потолка. Они тихо подошли к капитану, вопросительно взглянув на седельные сумки. Два абсолютно одинаковых лица под шапками светлых кудрей, но зато с материнскими темными миндалевидными глазами. Третий мальчик стоял несколько поодаль. Хорошо, что дону Альворадо удалось спрятать двух лошадей. Но удержатся ли мальчики в седле, если придется ехать без остановки? Выбора нет. Если Сеньора сказала, значит, положение действительно серьезное. В конце концов, молодые господа – истинные испанские дворяне, и капитан лично обучал их военным премудростям.

– Мы выезжаем.

Мальчики, переглянувшись, остались на месте. Они одновременно нахмурились и упрямо сдвинули губы.

– А госпожа? – спросил один из них, скорее всего дон Мануэль, он был самым нетерпеливым.

– Госпожа велела уезжать без нее.

Интересно, как они общаются друг с другом? Каким образом решают, кто будет говорить, к примеру? Бледные, нахмуренные, они сосредоточенно смотрели в глаза друг другу.

– Все будет хорошо, – только и мог сказать капитан. – Но надо торопиться.

Наконец приняв решение, они кивнули.

Глава 12

Сеньора готовит ужин

Оеньора молилась перед свечой в своей лаборатории.

– Разве восковые свечи не нужно экономить?

С большим трудом удержавшись от того, чтобы вздрогнуть при звуке тихого, почти нежного голоса Буланже, Сеньора медленно повернулась к нему, соображая, как долго он уже наблюдает за ней. В желто-багровых отблесках пламени его одутловатое лицо вызывало в памяти рассказы о жутких чудовищах в одной из ее книг. Даже излюбленное Веласкесом освещение не облагораживало этого человека, похожего на рептилию.

Под пронзительным взглядом ее черных глаз Буланже слегка поежился. Странное впечатление производила эта непостижимая женщина. Доля правды в россказнях крестьян об этой аристократке все же есть. Стоит взглянуть на тонкую черную фигуру среди колб и реторт, раскрытых фолиантов и шкафов со стопками множества других книг, чтобы задуматься о существовании ведьм. Но сжигать аристократов, вместо того чтобы гильотинировать их – значит уступать врагов революции церкви. А это уже расточительство, которое допускать нельзя.

– Мадам, – вежливо обратился он к ней. – Я прошу вас приготовить завтра особенный обед. Меню покажете утром.

И, кстати, где тот усатый слуга, ну знаете, испанец?

Его раздутые щеки скрывали рот, переполненный желтыми зубами, которых, сдавалось, было раза в два больше, чем у обычного человека. В качестве ответа она слегка приподняла бровь и поджала уголок четко очерченных губ.

– Да, кстати, вашему мужу, кажется, стало хуже. Я разрешаю вам подняться к нему. Все что угодно, лишь бы прекратить его ужасные стоны.

– Так вот у кого вы взяли ключи от лаборатории.

– Иногда я думаю, может, все-таки первым казнить его: так, право, утомило его брюзжание, – он со значением посмотрел в ее лицо, – или все же остановить выбор на молодых господах? Эта старая человеческая развалина того и гляди испустит дух самостоятельно еще до того, как его доставят к месту казни.

Зрачки ее почти черных, к счастью, глаз расширились, залив всю границу радужной оболочки. Обожженная рука с силой ухватила спинку стула, с которого она встала, услышав первые слова ночного посетителя. Боль помогла прийти в себя и сдержать возглас ужаса, готовый выплеснуться из ее застывшей груди.

– Меню будет готово к завтраку, – высокомерно отчеканила она.

– Благодарю вас. Ах, мне даже жаль малышей, лишенных теперь возможности вкушать плоды ваших трудов и кулинарных талантов.

Возвращаясь в дом с канделябром в руке, он думал: «Я еще не достиг вершин – стоит ли мне рисковать и уподобляться касте?» Quod licet Jovi, non licet bovi[8] – что дозволено главе Конвента, вряд ли простят ему, скромному труженику революции. С другой стороны, мадам Испанка вовсе не кажется изнеженной и напудренной обитательницей великосветского салона. Она как раз из того камня, из которого можно высечь истинную подругу героя революции. Ее не стыдно предъявить и друзьям, и врагам. Накормить-то их уж она точно сумеет. А ведь с исходом аристократии из страны даже в Париже внезапно исчезли все мало-мальски годные повара. И потом, она ведь аристократка испанская, а это отнюдь не то же самое, что местные враги народа.

Здесь надо было все обдумать и тщательно взвесить. Весьма пригодится в этой игре ублюдок, которого удалось поймать. Жаль, что остальных так бездарно уничтожили.

А мадам в это время, рухнув на холодные плиты каменного пола, лежала без сил.

«Мальчики, бедные мои мальчики. Как мало я вам любви дала, как мало показала, сколь дороги вы мне! Предатель! Разве может отец предать своих сыновей? Что может заставить человека так низко пасть?» Ключи от лаборатории были только у нее и мужа. Сколько удалось подслушать Буланже? Верить или нет его угрозам? Неужели она ошибалась, когда сердцем видела успешный побег маленького отряда?

Приготовив лекарство, она понесла его в дом. Мягко переступая пороги и ногой закрывая за собой высокие двери, она шла длинными коридорами, со стен которых на нее взирали гордые рыцари, закованные в доспехи, и томные дамы с букетами полевых цветов или соболями в руках. Как же мог столь знатный род выродиться в такое убожество, как ее муж? Она остановилась на пороге комнаты, воздух в которой был гнилым и затхлым.

– А… пришла, наконец, ведьма! – просипел дребезжащий голос седого старика, почти незаметного под одеялом на кровати. Заболев, он сразу же забыл свои философские убеждения, отвергавшие существование сил и законов, действовавших без учета естественных наук.

– Вот, сеньор, выпейте. Вам станет легче. – Она лишь немного отшатнулась от резкого зловония, почти невыносимого в непосредственной близости от своего источника. С тех пор как сбежали все слуги, даже сиделке, преданно ухаживавшей за хозяином дома уже много лет, все труднее стало следить за сменой белья и соблюдением элементарной гигиены в этой комнате, скорее похожей на логово животного.

Жадно выпив лекарство и в изнеможении откинувшись на серые, все в желтых пятнах подушки, больной из-под прикрытых век кинул злой взгляд в сторону Сеньоры.

– Что молчишь? Говори! – приказал он голосом, в котором звучал металл, шедший на кирасы всех рыцарей, веками строивших генеалогическое древо его знатного рода.

– Мне надо точно знать, что известно Буланже. – Она почти умоляюще протянула к нему руки. – Неужели он захватил наших мальчиков?

– Наших?! Как ты смеешь? В моем роду никогда не было таких одинаковых сатанинских ублюдков! Понесла от дьявола пару уродцев и смеешь еще меня винить в чем-то? Изыди! Проклинаю тебя. Пусть впредь лекарства мне приносит Марта.

– Несчастный безумец. Марта сбежала, – и сквозь зубы процедила: – а ты рискуешь закончить свои мучения на гильотине.

Она с отвращением взирала на своего мужа, гордо откинув голову и едва сдерживая тошноту от удушающего смрада, распространяемого им. «Впрочем, очень просто свысока смотреть на несчастного больного человека, – одернула она себя, – где твое христианское смирение?»

Скрюченными пальцами он собрал в складки грязные простыни, покрывающие его изможденное, высохшее тело.

– Ты лжешь мне. Вон отсюда! Я напишу королю и найду способ вздернуть тебя на виселице. Или нет, тебя с позором заклеймят и вышлют на каторгу, вместе с твоими ублюдками.

Сотрясаясь, она вышла из его покоев, надеясь, что в одиночестве больной скорее успокоится, поддавшись действию лекарств. Надо увеличить дозу. Это опасно, но все же ненамного ускорит неминуемый конец. Зато он будет чаще владеть собой и меньше гневить Бога. Ничто уже не в силах ему помочь. И этот грех тоже будет на ней до конца дней и дальше до исхода времен.

Нет, не может быть, чтобы беглецов схватили! Дон Альворадо слишком опытный воин, а дон Фелиппе и дон Мануэль старались ни в чем ему не уступать. Возможно, Буланже пытается обмануть ее. В любом случае нельзя верить ни единому его слову. Даже правду он будет использовать в своих коварных целях.

Вернувшись на кухню, она принялась за составление меню. Кроме Буланже на обед ожидались еще пятеро. И ей было решать, кого из них оставить наслаждаться жизнью, а кого ввергнуть в пучину боли и страданий, исходом которых станет желанная смерть. Врач Дюранд, прокурор Жильот, адвокаты Морелле, Арну и Десанж. Все они состояли в тюремном трибунале, все в свое время начинали с депутатства в Генеральных штатах и общинных ассамблеях различных корпораций.

Из всех приглашенных Сеньора лично была знакома только с Дюрандом. Несколько раз они сталкивались в полевом госпитале, во время карантина, когда она помогала ухаживать за больными. Образованный человек, кстати любимец ее мужа, до того как стали приходить анонимные письма с ругательствами и угрозами «подлым аристократам, гадинам, пьющим кровь третьего сословия». Подлый аристократ и гадина в одном лице, несмотря на сильно пошатнувшееся физическое и душевное здоровье, все же различил за анонимностью явный стиль своего бывшего протеже и отказал ему от дома.

Об остальных она даже не слышала, ни раньше, в пору выборов, ни потом, когда за пять дней образовалась национальная гвардия, подчинявшаяся лозунгам клуба философов и вольнодумцев, состоявшего сплошь из адвокатов и врачей.

Составив меню, она по инерции заперлась в лаборатории, где теперь проводила ночи, но, вспомнив, что у Буланже есть ключи, оставила дверь открытой и, упав на колени, молилась почти всю ночь. Утром, подав меню на подносе с завтраком, она молча удалилась обратно на кухню, с замиранием сердца дожидаясь грохота кареты, увозящей Буланже в город. Через некоторое время, подождав для верности, чтобы исключить возможность его внезапного возвращения, Сеньора принялась за дело.

Снова лаборатория стала местом, где проводятся химические опыты. Все необходимое у нее было – в тайнике, до которого не добрались руки ни воров, ни повстанцев, с обыском нагрянувших в опустевшее поместье. Впрочем, как первые, так и вторые искали скорее продовольствие, чем запрещенные или неизвестные химические и лекарственные ингредиенты.

Оставив в стороне все сомнения, все угрызения совести, Сеньора спокойно расставляла реторты, смешивала, выпаривала и дистиллировала, предоставив потом католичке отмаливать грехи, а ученому испытывать муки предателя науки. Сейчас в ней осталась только мать, спасающая своих детей.

Одновременно на кухне уже шло приготовление основных блюд, тоже требовавшее огромного внимания. В продуктах, после вселения в дом Буланже, недостатка не было. Ближе к вечеру из города прислали вина.

В середине дня, урвав несколько минут, она поднялась к мужу с очередной дозой лекарства, получив взамен еще более щедрую дозу ругательств. Но это уже не имело значения. Больше ничто не имело значения, кроме детей.

Самое главное – вынудить его открыть местонахождение пленников. Сомневаться в том, что они живы, она себе не позволяла. Они живы, так она решила. И будут жить, чего бы ей это ни стоило. Накрывая на стол, в ожидании Буланже и гостей, она уже была абсолютно спокойна. Ничто не омрачало ее смуглый, высокий лоб. Все морщинки бесследно разгладились, остались только легкие тени под глазами, в которых сверкала мрачная решительность. Вечер медленно уступал место ночи.

– От души надеюсь, что у вас все готово. – Как обычно, тихий, вкрадчивый голос. Невероятно, но ведь не таким же голосом он произносит пламенные речи, столь возбуждающие чернь?

– Я не слышала шум кареты.

– Все верно, все верно. – Он будто о чем-то задумался. – Его и не было. Приятно, знаете, после трудов праведных прогуляться. Вот, кстати, и карета. А вы, как врач, не рекомендовали бы моционы? Спешу порадовать, у вас будет возможность сегодня обсудить профессиональные взгляды со старым другом.

– Надеюсь, что не доктор Дюранд ввел вас в заблуждение относительно несуществующей дружбы между нами?

– Право, очень странно… Он почти с восторгом говорил о ваших методах и передовых взглядах. Вы слывете весьма энциклопедически образованной особой. Хотя, надо признать, нечасто балуете лучших граждан этого скромного, но славного города своим обществом. – Он склонил голову, как бы печалясь о столь вопиющей обделенности тех, к кому относился с поистине отеческой заботой. – Во всяком случае, я прошу вас составить нам сегодня компанию и разбавить вашим очарованием наш серьезный, адвокатско-государственный кружок.

– Не знаю, удобно ли это будет? Я мало знакома с вашими гостями, – настороженно ответила Сеньора.

– Мадам, вам это и необязательно, в вашем доме легко исправить это досадное упущение. Надеюсь, вы ничего не имеете против их профессии?

– О нет, как можно? Разве гостеприимство, оказанное моим мужем и мною, не передает, насколько высоко наше мнение о вашем судейском сословии!

– Осторожнее, мадам. Все, кто будет нынче вечером пользоваться вашим гостеприимством, участвуют и в заседаниях тюремного трибунала, – мягко прошелестел он, закончив беседу, и вышел из лаборатории, не заметив холодной улыбки, которая мертвым цветком расцвела на ее лице.

Глава 13

Месть Сеньоры

Прибыла карета с гостями. Шумной группой они проследовали в гостевой зал с пылающим камином, из открытых дверей которого можно было наблюдать стол, заставленный посудой и стеклом. Основательно подкрепившись, решив текущие дела, они продолжили беседу, заметно оживившуюся под воздействием обильных возлияний.

Пока они ужинали, Сеньора была избавлена от необходимости постоянно присутствовать при этих разговорах, обнося всех блюдами и следя за своевременным наполнением тарелок и бокалов. Делала она это так незаметно и ненавязчиво, что ее почти и не замечали.

Она даже не пыталась постигнуть этих странных людей, казалось извращенно понимавших все основные принципы существования человека и общества. Когда она вернулась с десертом, все перешли к камину и закурили трубки, продолжая те же прения, приводя, видимо, давно уже ставшие привычными аргументы и контраргументы. Каждый из них видел себя поборником прав и спасителем третьего сословия, еще недавно бесправного и безголосого, а теперь обретшего рупор в их лице.

– Вспоминаю, каких трудов нам стоило обратить в нашу веру косные корпорации. Все, кроме судейских и врачей, разумеется. – Морелле, вольготно расположившись в центральном кресле у камина, пускал облака пахучего дыма в потолок. – Даже методы, так хорошо зарекомендовавшие себя в Дижоне и многих других городах, иногда с большими трудностями помогали добиться требуемого результата на выборах или ассамблеях здесь. А все оттого, что слишком уж отсталая у нас провинция и город чересчур мал для подлинно активных действий.

– Вчера, попробуйте-ка представить, ко мне пришли с жалобой. Жители улиц, прилегающих к центральной площади, видите ли, недовольны смрадом, распространяемым от гильотины. За последнее время крови скопилось там чрезмерно, что и потревожило горожан с нежным обонянием! – Арну, еще совсем юный, но активный член кружка, принимал живейшее участие в работе городского совета, уже был замечен Конвентом и нетерпеливо ожидал со дня на день приглашения в Париж для более ответственной должности. Это был чрезвычайно живой молодой человек, большой щеголь и нуждавшийся по сему в больших доходах, о чем неустанно напоминал почти на всех заседаниях совета.

– И что же вы на это им ответствовали, дорогой друг? – поинтересовался слегка ироничным тоном Буланже. Он точно знал, какие доносы писали участники этого ужина друг на друга, и примерно догадывался, какими пасквилями на его счет снабжали Конвент.

– Что если революции будут нужны реки крови, мы не остановимся на достигнутом, намекнув, кстати, кто именно будет источником этих самых рек! – ответил Арну, вызвав всеобщий, громкий смех.

Наконец утомившиеся гости стали прощаться, говорливой группой перейдя к карете, а затем и отъехали восвояси. Сеньора стала ждать. По всем расчетам, роковая минута должна наступить уже совсем скоро. Боясь кощунства, она, как ни желала, все же отказалась от молитвы. Часы пробили полночь. Пора.

Взяв свечу, она пошла в дом. Идя по коридорам, не испытывая ни страха, ни беспокойства, полностью отдавшись воле Провидения, она двигалась плавно и неслышно. Как призрак, проскользнув мимо мертвых и темных помещений, остановилась у лучшей гостевой спальни, которую выбрал Буланже. За дверью не раздавалось ни звука. Глубоко вздохнув, она медленно вошла в затемненную комнату, которая предшествовала самим покоям с огромной кроватью, увенчанной балдахином.

Отдернув тяжелый занавес, она, вздрогнув, сразу же наткнулась на широко раскрытые глаза Буланже, блестевшие в неверном свете ее свечи. Не обращая более на него внимания, Сеньора поочередно зажгла свечи в канделябре, стоявшем у кровати. Все движения ее были спокойны и неторопливы. Закончив со свечами, она всмотрелась в лицо неподвижного Буланже. Удовлетворенно кивнув, прошла к бюро с аккуратными стопками бумаг и отыскала нужные документы. Затем вернулась к кровати и присела в кресло напротив.

– Думаю, вы уже догадались, в чем дело. – Она говорила, не скрывая презрения, но с достоинством и почти бесцветным голосом.

– Что вы затеяли? – с трудом ворочая непослушным языком, спросил Буланже. Он был уже достаточно напуган, это было заметно по тому почти животному ужасу, который плескался на дне его широко раскрытых немигающих глаз.

– И это вряд ли ускользнуло от вашей проницательности.

– Я все сделаю, только умоляю, пощадите!

– Говорите правду.

– Хорошо, хорошо, но поклянитесь, что пощадите меня. – Столь страстные слова составляли странный и страшный контраст с абсолютной неподвижностью всего тела. Только глаза дико вращались, рискуя вылезти из орбит, да едва заметно шевелились губы.

– Я не торговка, вы меня с кем-то путаете. Я не торгую ни своими детьми, ни чужими жизнями. Рекомендую вам торопиться, у вас очень мало времени.

– Но если вы меня убьете, вы ничего не выиграете! Я вас прошу, я вам приказываю немедленно это прекратить! – Ненависть, источаемая этим человеком, была почти осязаема.

– Иногда, вы знаете, здравому смыслу так трудно бороться с искушением, – задумчиво произнесла Сеньора.

– Вы же благоразумная женщина!

– Вот именно.

– Неужели вас не волнует судьба народа?

– А вы совершенно искренне считаете себя представителем народа?

– Я не верю, что вам безразлична судьба маленького ребенка. Убив меня, вы и ему смертный приговор подпишете, и себе.

– Теперь я жажду только мести. И не верю вам ни на секунду. Если вы убили всех остальных, зачем вам сдался один мальчик? Вы уже давно всех казнили. И я уже всех оплакала. Я хочу только мести, как настоящая испанка. Я ведь испанка, вы не забыли?

– Вы сумасшедшая!

– Тоже верно. Говорите, – устало приказала она.

– У нас в руках только один мальчик.

– Остальные?

– Погибли. Когда их преследовали, они сорвались в ущелье. Сами! Мальчик просто не удержался в седле.

– Где он?

– В городской тюрьме.

– Да простит вам Господь все зло, которое вы совершили.

– Вы… не убьете меня?

– Я отнюдь не собираюсь соперничать в милосердии со Всевышним. В конце концов, я просто слабая женщина. – Она встала, расправляя юбки. – Через несколько часов вы уже и говорить не сможете. Доктор Дюранд поставит вам диагноз – апоплексический удар. Но не спешите пугаться. Умрете вы гораздо позже. Слух откажет в последнюю очередь. Надеюсь, вы сможете услышать стук земли о крышку вашего гроба. Прощайте.

– Вы не можете, – с ужасом прошептал он. – Как вы его вытащите из тюрьмы без моего приказа?

– Как мило, что вас еще беспокоит моя трудная судьба. Однако я думаю, молодой Арну приложит максимум усилий, чтобы помочь мне, и слегка облегчит столь сложную задачу. А в тюрьме и в пути мне поможет мандат Конвента, заверенный… Ах! И вами, гражданин Буланже. – Она недоверчиво всмотрелась в документ, который держала в руках. – Покойтесь с миром, если сможете.

Она по очереди затушила все свечи и с последней из них спустилась вниз. Накинув теплый плащ на дорожное платье, взяла саквояж, в котором была припрятана пара дуэльных пистолетов, и пешком отправилась в город, предварительно заперев двери лаборатории.

Глава 14

Спасение

Городской дом Арну был погружен в мертвую тишину. Тяжелое кольцо на двери со скрипом поднялось и, оглушительно стукнув, упало. Через несколько минут из-за двери раздался слабый шум, и она слегка приоткрылась. Сноп света осветил темный переулок, вырвав из все объединяющей тьмы позднего посетителя.

– Слушаю, мадам. – Служанка, похоже, не знала гостью в лицо, но догадалась, что та явно не из простых. Да и кто же добровольно придет к ее хозяину? Уж, конечно, не разбойники или простолюдины.

– У меня поручение от гражданина Буланже.

Услышав имя Буланже, служанка, слегка вскрикнув в страхе, отступила с дороги. Зажавшись в угол, она, заткнув рот фартуком, с дрожью наблюдала за мадам, уверенно вошедшей в дом. Забрав у служанки лампу, гостья прошла дальше и после секундного раздумья поднялась по лестнице наверх.

Спальня действительно находилась там. В покоях Арну был беспорядок. Видимо, хозяин вернулся явно не в себе. Раздеваясь, он побросал свои вещи на пол. Мятый фрак и жилет с трехцветными пуговицами, трехцветный же галстук и даже фригийский колпак валялись на ковре. Мадам подошла к кровати и, подняв повыше лампу, присмотрелась к спавшему на скомканных простынях молодому человеку.

– Арну, вставайте. – Она потрясла его за плечо.

Вздрогнув, он рывком сел, в руке его оказался пистолет. Несколько секунд он пытался прийти в себя, целясь в незваную гостью.

– Что вы здесь делаете? – Он был скорее недоволен, чем удивлен, и, по всей видимости, жестоко страдал от головной боли.

– Слушайте меня внимательно, Арну. На вчерашнем ужине вас отравили.

– Отравили! – Он в ужасе схватился за горло.

– Да, яд, сильнодействующий.

– Но ведь я не умру? – с надеждой кинулся он к ней.

– Умрете, – заверила она его, – если не примете противоядие.

– Вы лжете!

– Стреляйте, и вы последуете за мной уже очень скоро, – спокойно сказала Сеньора.

Вдруг он застонал и скорчился. Боль была непереносима. Приступ закончился всего через мгновение, но Арну изменился кардинально. Отбросив пистолет на подушки, он бросился ей в ноги.

– Где, где оно? – Его опухшее бледное лицо было искажено маской ужаса. – Кто все это затеял?

– Местонахождение противоядия известно только мне. Но у вас слишком мало времени на выяснение всех остальных вопросов.

– Что я должен делать?

– Вы должны освободить одного арестанта.

– Это не в моей компетенции…

– Разумеется! А революционное правосудие в Париже не в компетенции Фукье, – ласково предположила мадам. – Я точно знаю, кто держит в своих руках судебную машину этого города.

– Сколько у меня времени? Сначала я хочу получить противоядие.

– Нет. Сначала вы освободите узника, и причем поторопитесь, потому что времени у вас действительно очень мало.

– Я прикажу обыскать вас! – Холодный пот струился по его лбу.

– Я не столь наивна, сударь, противоядие не при мне.

– Вас будут пытать, и очень быстро вы признаетесь.

– Вы можете попытаться сделать это. Возможно, даже узнаете, где оно, но добраться до него вы успеете, только если поступите так, как я вам говорю.

– Говорите.

– Сейчас я спущусь вниз, а вы через две минуты присоединитесь ко мне, одетым, спокойным и готовым сделать все, чтобы продлить вашу юную жизнь.

Она, не оглядываясь, спустилась вниз. Очень быстро за ней проследовал и Арну. Он был одет и, действительно, почти спокоен. Карета, стоявшая наготове у его дома на случай срочной государственной необходимости, тронулась с места, как только они сели в нее, и Арну коротко бросил:

– В тюрьму!

Затем он произнес, смотря прямо перед собой:

– Как я вас ненавижу! – Он, с трудом сдерживаясь, выдавливал слова сквозь зубы, даже не глядя в ее сторону– Аристократы! Только вы и способны на подобные подлости.

– О да! Разумеется, нам далеко до вас– Она говорила тихо и спокойно. – Скажите, ваша семья была весьма состоятельна и до революции. Зачем она вам, эта бойня, простите, Республика?

– Когда-то в Гренобльском театре моя мать вынуждена была уступить свое кресло только потому, что она не дворянка. Я на всю жизнь запомнил это унижение! Справедливость, вот ради чего и проделана эта великая работа. Ради чего и жизни не жаль…

– До сих пор вы имели возможность не жалеть только чужие жизни. Скажите, подобная расточительность оставила вас теперь, когда речь идет о вашей собственной?

– Не я один убивал. Мне приказывали. Разве можно винить топор? – Он обхватил руками раскалывавшуюся от боли голову.

Несколькими минутами позже они уже подъезжали к высоким каменным башням городской тюрьмы.

– Сколько времени у меня осталось?

– Мало. Очень мало. В ваших интересах сделать все как можно быстрее.

– Но ведь я успею? – Он с надеждой придвинулся к ней так, что она вынуждена была отстраниться.

– Мальчик. Позавчера доставленный сюда по приказу Буланже.

– Это будет очень сложно… Процедура не предусматривает освобождение из-под ареста врагов Республики.

– Меня не интересует, как вы это сделаете. Я же готова умереть в любой момент, в отличие от вас– Она презрительно скривила рот и стряхнула его руку со своего локтя. – Вспомните об области невозможного, стремительно приближающейся к нулю. Кажется, так говорили в Конвенте?

– Да, да. Я сделаю все.

Они быстрыми шагами направились к воротам мрачного здания.

– Откройте! Именем Республики и Конвента! – громко закричал Арну, колотя в двери.

Открыли полупьяные охранники с сонными лицами. Рассмотрев, однако, нарушителя спокойствия, они засуетились, изображая неусыпное внимание и расторопность.

– Будите Вертье. Срочное дело, – приказал Арну.

Через несколько минут появился Вертье, удивленный, но абсолютно готовый сделать все, что бы ни понадобилось члену судебного трибунала, имевшего неограниченные полномочия в судопроизводстве. Вертье будет делать все, слишком хорошо он знает, как поступает революция с непокорными и врагами.

– Слушаю вас– Он изобразил на лице подобострастную готовность и склонился в поклоне перед Арну, не сразу заметив стоявшую за ним темную, тонкую фигуру.

– Мне нужен арестованный. Ребенок, привезенный позавчера гражданином Буланже.

– Но… Вы ведь знаете процедуру– Вертье побледнел. – И потом, гражданин Буланже рекомендовал занести его в списки для ближайшей казни. Собственно, завтра… то есть уже сегодня вместе с другими он должен быть гильотинирован.

Вертье кинулся к столу, заваленному пустыми бутылками, стаканами и бумагами. Лихорадочно порывшись, он протянул списки с именами, пытаясь защититься ими от гнева стоявшего перед ним Арну и незримо присутствовавшего еще более страшного Буланже.

– В чем их обвиняют? – Арну с раздражением вырвал листки у Вертье.

– Э… мальчик запустил в меня тухлой селедкой, – заикаясь, смешал оскорбленный и подобострастный тон в своем блеянии Вертье. – Но вообще-то за неповиновение Конвенту и попытку к бегству.

– К бегству? – вскинул голову Арну.

– Ну… Вы же понимаете, мы вынуждены использовать иногда, – он с опаской покосился в сторону Сеньоры, но, испугавшись утомленного и пребывавшего не в духе Арну, который уже начал проявлять признаки нетерпения, поторопился, – «наседку». Вот протокол с показаниями. Они перепилили решетку и, перекинув доску на крышу соседнего дома, прошли над переулком, отделявшим тюрьму от этого здания.

Запинаясь, он зачитал показания, которые держал в дрожавших руках.

– Сколько их было?

– Четверо.

– Имена!

– Э… мадам де Камбон, жена председателя парламента. Она уже была приговорена, собственно, за отказ выдать место, где прятался ее муж. Затем мадам де Мерсен, переведенная в нашу тюрьму недавно. И настоятельница Монмартрского монастыря. Фанатичка, весьма опасная особа. К тому же они все из этих, аристократов.

– Болван! – вдруг взвился Арну и отхлестал вытянувшегося в струнку Вертье листками с доносом по лицу– Вы хотите сказать, что семидесятидвухлетняя старуха и разбитая параличом графиня прошли по доске на высоте в двадцать восемь футов от земли? Вы что, издеваетесь?!

– Прошу прощения, недоглядел. «Наседка» проявил неосмотрительность…

– Он проявил глупость. Или еще хуже – намерение ввести в заблуждение трибунал.

– Но, господин… гражданин Арну, у нас ведь срывается план, число казненных за декаду… мы делаем все, что в наших силах.

– Отлично, вам не хватает кандидатов? Вы и ваша «наседка» – уже двое. Вас это устроит? – Арну со злостью посмотрел на посеревшего Вертье, который рухнул на колени как подкошенный. – Оставьте в покое мои башмаки! Привести сюда арестованного.

– Не могу! – взвыл Вертье. – Гражданин Буланже…

Тут из-за спины Арну вышла темная фигура и, протянув бумагу, сказала:

– Вот письменный приказ гражданина Буланже. Арестованного срочно выдать Арну, для препровождения на допрос. Трибунал будет заседать не в здании тюрьмы.

– О да, да, конечно! – с восторгом выдохнул Вертье, благоговейно схватив бумагу со знакомым почерком и росписью. У него есть письменный приказ самого Буланже! Вся ответственность теперь на Арну. Кто такой маленький Вертье перед лицом столь больших господ? – Лебон, Франкастель!

В дверь влетели солдаты национальной гвардии, исполнявшие обязанности охранников.

– Привести сюда… малыша. Арестанта Буланже.

Спустя несколько минут, проведенных в томительном ожидании, они вернулись, неся на руках мальчика.

– Что с ним?

– У него была повреждена нога, еще до того, как он к нам попал, – поспешил оправдаться перед Сеньорой Вертье.

– В карету его. Живо.

– Сколько солдат вам определить?

– Если вы, Вертье, не можете справиться с этим заключенным, то я, уж будьте спокойны, осилю такую трудную задачу! – процедил Арну.

И вот уже втроем они отъезжали от здания тюрьмы в той же карете, в которой приехали сюда меньше десяти минут назад.

– Теперь в мое поместье, – приказала Сеньора, держа на руках ребенка, кинувшегося к ней на шею, как только они оказались внутри кареты. – Тише, тише, Поль, теперь все будет хорошо!

– Мадам, я сдержал свое слово. Вы тоже должны сказать мне, – прервал их Арну.

– Еще не время, скоро.

Выехав из города, карета остановилась на полпути к поместью, где дорога разветвлялась. В сторону леса и в другую сторону – к шоссейной дороге с заставой, недалеко от деревни Бидуэн.

– Выходите, – скомандовала Сеньора. Обернувшись к ребенку, она сказала: – Когда карета поедет, держись крепче.

– А если вы уедете? – Арну схватил ее за руку.

– Клянусь, я скажу вам все. Не задерживайте меня. У вас нет выбора.

– Да, но успею ли я пешком? – спросил он, вылезая.

– До поместья идти сорок минут. У вас осталось сорок три. Дом открыт. Поднимитесь на второй этаж. В хозяйской спальне на столике у кровати бутылка зеленого стекла. Пейте все и сразу.

– Стоять! Жан! – крикнул Арну кучеру– Схватить ее!

– Жан, я заплачу вдвое против обещанного, гоните к заставе! – Сеньора оттолкнула бросившегося к карете Арну так, что тот не удержался и упал на землю.

– Слушаюсь, мадам. – Залихватски свистнув, Жан щелкнул бичом и погнал с места в опор. – От денег я и правда не откажусь. Но и без оплаты сделаю все, что вы прикажете, – кричал он так, что его не могли заглушить ни топот копыт, ни грохот кареты. – За то, что вылечили мою жену и спасли от этого мясника Дюранда. Хоть и немного ей довелось еще порадоваться солнышку, а за каждый лишний день я готов отдать по году своей жизни. Вперед!

Глава 15

Кулинарная книга Сеньоры

Ева, задумавшись, все еще смотрела на запертую дверь. Макс, пожав плечами, изменил свои намерения и решил все же обследовать сначала кухню. В целом это было наиболее современно обставленное помещение во всем доме.

Бесцельно прогуливаясь по кухне, прикасаясь к предметам, но даже не пытаясь передвинуть их, пока Макс последовательно, сантиметр за сантиметром обследовал кухню, Ева напряженно размышляла, пытаясь вспомнить ту мысль, которая, мелькнув, исчезла, оставив ощущение непосредственной близости к разгадке.

«Что-то там про кухню… Где же я читала?» Перенесшись в кабинет, она переворошила мысли, с хрустальным звоном парившие вокруг нее. И вдруг ясно представила текст из фрагмента дневника:

…К счастью, невзирая на пожар, охвативший весь дом, лаборатория и, самое главное, книги, которые хранились в ней, не пострадали. За год до этих событий я потратила деньги, вырученные за ожерелье инфанты, на облицовку огнеупорным камнем всего помещения, тем более что лаборатория находилась в непосредственной близости от кухни. Я немало позабавилась, изобретая шифр для дверей.

Увы, это было единственное помещение, в котором я могла организовать свой кабинет. Я бы предпочла отдельно стоявший охотничий домик, но уговорить пойти на это мужа было невозможно. «Люби не то, что хочется любить, а то, что можешь, то, чем обладаешь», – я вняла совету Горация. Сколь часто мне приходилось прибегать к подобного рода утешению!

Надеюсь, по возвращении из Перу нас встретят не только разруха, запустение, но и мои книги, невредимые и не тронутые ни пожарами, ни разбойниками. Каким блаженством было бы для меня прикоснуться к этим страницам, с которыми я уже попрощалась в сердце моем!

Предвкушаю, какие открытия ждут меня среди этих самых страниц! Ведь в глубине души всякий коллекционер старых книг мечтает найти палимпсест[9]. Мой дядя так и не смог испытать этого счастья. К нескончаемому огорчению, ему не удалось найти ни одного пергамента, использованного повторно. Несмотря на то, что на пергаменты всегда был большой спрос и часто исходный текст оказывался не полностью стертым или со временем проступал на поверхность между строк, найти их – большая удача.

Нередко предпринимались попытки оживить исходные тексты, восстанавливая угольную составляющую чернил. Мне таким способом удалось воссоздать между строк несколько стихов «Послания к коринфянам» и сочинение Аристотеля по астрономии, ранее неизвестное. Позже я восстановила фрагмент комментария к Гомеру, писанный Аристофаном Византийским.

Поскольку изначальный текст затирали пемзой и вымачивали в молоке, у нас оставался только химический способ проявления палимпсестов. Далее я прилагаю химическую формулу применяемого мною проявителя. Смею тешить себя надеждами, что этот способ окажется полезным для потомков, тех, кто, сохранив старинные книги, сможет вырвать у власти времени и тишины забвения истинный голос истории.

Помнится, мадам Арагон переслала мне рецепт овсяного печенья, который смогла выведать у английской поварихи, находясь в гостях у своей дочери. Повар был, разумеется, французом, но его бесценная помощница ведала приготовлением истинно британских блюд, одним из ее шедевров является, по моему глубокому убеждению, овсяное печенье, рецепт которого я по памяти сейчас воспроизведу.

Всего лишь полторы страницы рукописного текста. Еве не составляло никакого труда запомнить их наизусть. Ни малейшего. Просто до сих пор она, исследуя почерк, не обращала внимания на смысл. Теперь же он был абсолютно ясен. И сразу все встало на места. Как по волшебству, выстроилась цепочка – кухня, лаборатория, дневник, палимпсест, Сеньора.

– Макс! – тонким от волнения голосом пискнула Ева.

– Что? – Он оглянулся.

– Я все поняла!

– Что? – не любивший повторяться, все же вынужден был переспросить Макс, уже менее благожелательным тоном.

– Дневник. Палимпсест. Сеньора, – радостно отрапортовала Ева.

– Понятно, – ничего не понял Макс.

– Да нет же… – Ева не знала, как убедить его в своей правоте, и благоразумно решила начать с изложения версии, которая представилась ей в этот ослепительный миг прозрения.

– Я знаю, что именно мы ищем.

– Радостное известие. Ну и?

– Кулинарную книгу! – Торжествуя, она прошлась в диком танце, выделывая неописуемые коленца вокруг Макса, настороженно следившего за внезапно впавшей в буйное помешательство сотрудницей. – Ну же, ну! Должна быть кулинарная книга. Старинная, – подсказывала Ева изо всех сил, дергая от нетерпения за рукав своего руководителя.

– Какое значение… Ну была, да. Не уверен, что времен Сеньоры, но да, была…

– Где она? Где?! – страшным голосом возопила Ева.

– Откуда я знаю?! Все книги и рукописи, имевшие значение, отданы в городскую библиотеку или архив.

– Срочно! Надо ее найти. Это палимпсест.

– Но… все палимпсесты имеют отношение только к старинным рукописям.

– Нет, этот имитация. Оригинальный текст дневника спрятан между строк кулинарных рецептов самой Сеньоры. Овсяное печенье! Скажите, откуда у вас эти страницы дневника?

– Их всегда передавали при оглашении завещания. Без права передачи в общественные фонды, организации или продажи частным лицам.

– Вот! Вот именно. Это указание для обнаружения палимпсеста, то есть кулинарной книги, – провозгласила Ева.

– Да, была кулинарная книга, – задумчиво протянул Макс– Можно отследить. По крайней мере попытаться.

– Пытайтесь, – напутствовала Ева. – Это и есть то, что мы ищем.

– Гм… – Макс уже был не с нею.

Пауза затянулась.

– Ну, я тогда побежала в архив. – Ева деловито похлопала его по плечу и упорхнула.

Она неслась в городской архив, не замечая по дороге никого и ничего, едва не обеспечив сердечный приступ местному кюре, под велосипед которого чуть не угодила.

В архив она поспела почти к самому закрытию. Пока нетерпеливо покашливавший служитель не выпроводил странную барышню из здания, она лихорадочно перекидывала карточки с указателями рукописей. К ее крайнему огорчению, ожидания не оправдались. Удивленная, но не потерявшая ни грамма надежды, ни йоты уверенности в конечном успехе своих поисков, она вернулась в отель.

Этим вечером им с Максом так и не удалось поужинать вместе. Как, впрочем, и еще многими вечерами потом. Она не вылезала из архива, он вообще неизвестно где пропадал. Много интересного она почерпнула из официальной переписки местных властей с Парижским Конвентом. Переписки несколько запутанной, лихорадочной: ввиду того, что жертвами террора стали падать сами предводители революции, много и внятно писать уже опасались.

Короля свергли в сентябре тысяча семьсот девяносто второго года и гильотинировали пятнадцатого января тысяча семьсот девяносто третьего. Королеву – спустя девять месяцев, шестнадцатого октября. Сеньора привезла эти новости дяде в Перу на год позже. Однако эти события потрясли ее гораздо меньше, чем встреча с капитаном Альворадо. Это знаменательное свидание произошло в порту Кадиса. На корабле, отправлявшемся в Америку, последними пассажирами должны были стать или благородная дама с маленьким мальчиком, или дворянин с двумя сыновьями. Капитан корабля предоставил тем самим решать, кто кому уступит последнюю каюту. Каково же было его удивление, когда бледная, но решительно настроенная дама, обернувшись к представляемому ей дворянину, вдруг слабо вскрикнув, упала к ногам того:

– Дон Альворадо!

– Сеньора! – Слезы горючими ручьями текли по его изрезанному морщинами лицу – Простите меня!

– Что вы, дон Хосе! Как можно.

– Я не мог вернуться к вам без риска для молодых господ, – и вдруг, увидев мальчика, жавшегося к юбкам Сеньоры, побледнел: – Поль! Сын мой, ты жив?

– Папа! Сеньора спасла меня. Почему ты плачешь? Она забрала меня из тюрьмы. Я бросил тухлую рыбину прямо в тюремщика! Я очень метко попал, честное слово…

– Сеньора, как вам удалось?

– Капитан, вы… – Она кинулась обнимать своих сыновей. – Как вам удалось… Буланже сказал, что вы все погибли!

– Погибли наши лошади. Мы с молодыми господами смогли выплыть после прыжка в водопад. Тот самый, помните, радом с пещерой Глотка Дьявола. Дон Мануэль и дон Фелиппе вели себя как истинные дворяне, – с гордостью он посмотрел на братьев, стоявших по обе стороны от матери.

– Мануэль, Филиппе. – Сеньора простерла руки над их головами и поцеловала их. – Теперь я спокойна, мы вместе.

Долгий путь в Перу, потом визит в резиденцию вице-короля и наконец воссоединение с дядей в Лиме, куда он был переведен епископом. Два раза за последующие девять лет епископ совершал утомительные путешествия в Европу, правда, не далее Мадрида. Сама же Сеньора Старый Свет не увидит больше никогда.

Глава 16

Несколько надгробий на разных континентах

Ева уже почти восстановила обстановку в городе в момент бегства Сеньоры. Сначала она и не подозревала, что Сеньора покинула поместье после тысяча семьсот девяносто третьего года – самой страшной эпохи террора. По всем свидетельствам очевидцев, это произошло намного раньше всех этих ужасных событий. По крайней мере перестали отмечать ее в личной переписке и в официальной газете около тысяча семьсот девяностого года. Где же она пребывала все это время?

Буланже и Арну члены инициированного Дантоном революционного трибунала, направленные в этот город, ни разу не упоминали ее. Хотя официальной резиденцией Буланже был ее особняк. Революционное правительство, официально учрежденное десятого октября тысяча семьсот девяносто третьего года, фактически же управлявшее страной с десятого августа тысяча семьсот девяносто второго, вело активную переписку с местными властями. К тому же много можно было почерпнуть из доносов и протоколов комитета по надзору, организованного после предательства Демурье и узаконившего вследствие этого практику доносительства.

В частности, национальный агент прокурор Жильот послал несколько докладных записок в Конвент о деятельности Буланже и Арну. Например, стали известны действия Арну, посланного Буланже наказать деревню Бидуэн за то, что ночью неизвестный срубил Дерево Свободы. И поскольку злоумышленник так и не нашелся («…в этой коммуне нет ни искры сознания гражданского долга!» – возмущался Арну), расплатилась вся община. Население – шестьдесят три жителя деревни – было гильотинировано или расстреляно, а деревня – сожжена дотла.

Сам Арну был найден мертвым, рядом с трупом мужа Сеньоры. В одной из гостевых комнат лежал Буланже, по свидетельству доктора Дюранда умерший вследствие апоплексического удара. По мемуарам адвоката Десанжа, обстоятельства всех трех смертей хотя и были довольно странными, однако все же не вызывали сомнений в естественности причин смерти. Эти трое были похоронены со всеми возможными почестями, как герои революции, в месте, определенном под торжественную посадку Майского Дерева.

Впрочем, события эти произошли в эпоху «деспотизма свободы», по словам Марата, убитого непосредственно после этих событий. Характер переписки местных властей с Конвентом резко изменился. Бывшие герои, вслед за их высокопоставленными вдохновителями, казненными в Париже, перестали играть столь героические роли и были благополучно забыты вместе со своими подвигами и преступлениями. Впрочем, как говорил Бернар де Сент, «…преступления не может быть там, где есть любовь к Республике».

Затем подоспели очередные социальные потрясения, очень вовремя и Бонапарт развил, а затем завершил свою бурную военно-политическую деятельность.

Но эти годы Сеньора вместе со своей семьей провела в Перу, где трудилась, организовав при местном монастыре лечебницу и школу для глухонемых детей. Написала между всем прочим два труда (один из которых был замечен Академией наук) по ботанике и химии.

Благотворительностью она продолжала заниматься до самой смерти. Ужасная эпидемия оспы, поразившая Перу, унесла жизни десятков тысяч людей. Среди них была и Сеньора, посвятившая себя работе в госпитале. Оставив после себя лишь личную переписку и никаких мемуаров или дневников, столь популярных у ее современников, Сеньора с достоинством умерла в окружении скорбящих детей и друзей, по свидетельству эпитафии на ее надгробном памятнике старого городского кладбища в далекой и жаркой стране. Рядом покоился ее дядя, почивший несколькими годами ранее. Единственная зацепка, выуженная во всем массиве документов, в которых упоминалось ее имя, – неоспоримые кулинарные способности Сеньоры, не брезговавшей самолично изготавливать блюда, что так пленяли многочисленных гостей и знакомых ее поместья.

Макс все это время разыскивал кулинарную книгу. Он отследил ее путь от самой Сеньоры вплоть до весны тысяча девятьсот сорок второго года. Тогда она пропала. Ни на аукционах, ни в заведениях более или менее известных среди библиофилов и антикваров книга не всплывала. Она даже не присутствовала в реестре книг, переданных в общественный фонд потомками Сеньоры. Раздробленная семейная библиотека пополнила городской архив, публичную библиотеку и государственный архив документов.

Глава 17

Святой Колумбан, или Снова овсяное печенье

Ева совсем приуныла. И даже Макс выглядел мрачнее обычного, хотя это, казалось, было уже невозможно. Перестала его взбалмошная сотрудница скакать на одной ножке, спускаясь по лестнице утром в кафе, чем несказанно печалила повара Жана. По расстроенным портье и официанту было заметно, какие тяжелые наступали дни. Хандра Жана неминуемо сказывалась почти на всех в этом маленьком отеле, служащие и постояльцы которого жили одной семьей.

– Сегодня снова не прыгает? – спрашивал официант портье, что дежурил у стойки и обычно первым приносил новости персоналу.

– Нет, – разводил тот руками, и официант, опустив голову, плелся на кухню ресторана заблаговременно готовить Жана к очередному моральному удару. И это накануне ежегодного гастрономического конкурса, на котором вот уже двенадцать лет неизменно побеждал отель (в лице Жана), по категории выпечки, разумеется. А путеводители уже напечатаны. И реклама в туристические справочники дана. Так и сказано: «Приезжайте попробовать лучшие круассаны во Вселенной!»

– Мадемуазель! – решился, наконец, обратиться к ней Поль.

– Здравствуйте, – Ева с трудом оторвалась от реестра документов, в обществе которого сегодня завтракала, – Поль! Как Бертран?

– Спасибо, хорошо, мадемуазель Ив, передавал вам привет. Спрашивал, пригласил вас уже кавалер на праздник или нет?

– Праздник? – Ева недоуменно уставилась в потолок, пытаясь припомнить, что ей могло бы быть известно о ближайших праздниках. – Праздник…

– Ну разумеется, с чего бы, вы думаете, здесь столько народу?

– Действительно, как-то оживленнее стало. Видите ли, Поль, у меня не все хорошо с работой получается, вот я и не замечаю ничего. Что такое, расскажите, пожалуйста. – Она с некоторым сожалением оторвалась от листов.

А ведь верно! Почти все столики в ресторане при отеле были заняты разномастной публикой. Отовсюду слышалась речь на разных языках и шум тарелок. Ева с удивлением озиралась, не узнавая тишайшее ранее заведение.

– Просто глазам своим не верю!

– Вы ничего не замечаете. – Поль надрывно вздохнул, совершенно очевидно имея в виду и более серьезные вещи. – У нас каждый год проводятся кулинарные соревнования. На лугу за городской стеной уже и павильоны две недели как построили, вы каждый день ходили мимо них. Завтра завершающий день и, самое главное, будет конкурс кондитеров.

– Чудесно, но кто же кого и куда должен приглашать?

– Это не самое важное. То есть да, это важно для меня. Было бы… – Он, окончательно запутавшись, покраснел. – Мне поручили попросить вас… э-э-э… не расстраивать Жана.

– Разве я его обидела? – Ева почувствовала себя виноватой. Да, иногда она и в самом деле слишком невнимательна к людям. – Но кто такой Жан?

– Жан – это наш ресторанный повар. – У Поля широко раскрылись глаза. – Он выпекает самые лучшие круассаны. И очень расстроен, что вы перестали их есть. Он говорит, что не выпечет больше ни одного круассана.

– Да что вы! Как печально, они мне очень нравились. Очень. – Ева все еще надеялась получить пояснения касательно своей вины.

– И вот теперь Жан не печет самые лучшие круассаны в мире. Вообще никаких круассанов. Он поклялся Девой Марией и святым Колумбаном, что не будет печь никаких круассанов, – вздохнув, Поль с чувством выполненного долга стал ждать от Евы решительных действий.

– Понятно. – Ева встала. – Где тут у нас кухня?

На кухне портье обмахивал полотенцем с виду почти умирающего Жана. Мари, посудомойка, склонив голову на плечо, в слезах наблюдала за мероприятиями по восстановлению боевого духа их главного оружия в борьбе за посетителей. Сам Жан, уже, казалось, распрощавшийся с юдолью печалей, мало реагировал на происходившее вокруг него. Он сидел на своем кресле с резной спинкой, безвольно опустив руки. Его белоснежный колпак, обычно гордо топорщившийся, лежал теперь на седой шевелюре печальным блином. В глазах сияла грусть, достойная гораздо более серьезного, по мнению Евы, повода.

– Жан, простите меня, пожалуйста. Но как же мы будем без ваших чудесных круассанов?

– Ах, мадемуазель! – с чувством воскликнул этот маленький, но такой важный человечек. – Наверное, я постарел. Пора и мне на покой. Буду сидеть дома, рассматривать свои марки и ждать смерти…

Официант, слишком занятый в зале, забегая в кухню, закатывал глаза и качал головой. По мнению всего персонала, дело было конченым. Сердце Мари просто разрывалось. И лишь отчаянным усилием воли эта верная и незаменимая помощница Жана, свидетельница многих его побед и рождения нескончаемого количества шедевральных суфле, сдерживала потоки слез. Только портье не терял пока присутствия духа и взглядом подбадривал Еву, показывая, что рано отступать и что раненых на поле боя бросать категорически запрещено.

– Жан, вы разбиваете мне сердце. – Она патетически заломила руки. – Вы же не хотите лишить меня наивысшего счастья, которое я когда-либо испытывала в жизни?

Неожиданно для себя Ева без зазрения совести начала высокопарно вздыхать и печально качать головой, как это обычно проделывала Виола.

– Ну что вы, дитя мое! – Жан явно воспрянул духом и скромно улыбнулся. – Не стоит обращать внимания на старика!

– Ах, Жан, я вас прямо сейчас расцелую, и мы все забудем! – Ева бросилась на шею не особенно отворачивавшегося повара.

Мари и портье облегченно вздохнули. Но вдруг раздался горестный вопль, ввергший всех присутствовавших в некое подобие религиозного транса. Кричал Жан:

– Но как же конкурс?!

– Все в порядке, старина, он ведь только завтра. – Расслабившийся было портье снова занервничал.

– Вот именно! А я поклялся святым Колумбаном, что больше не выпеку ни одного круассана!

– И что, это навсегда? – Ева непонимающе обратилась за разъяснениями к портье.

– Увы, мадемуазель, до Рождества, – но нас это уже не спасет. – Он стал обмахивать полотенцем уже себя.

– Тогда мы получим приз за что-нибудь другое. – Ева была исполнена намерения разрешить дилемму и вернуться к своим реестрам. – За овсяное печенье!

Все с новой надеждой обернулись к Жану, распластанному в кресле. Глаза его вспыхнули, усики взъерошились, и даже колпак, казалось, занял обычную стойку. Перемена была столь разительна, что Ева забеспокоилась, не скажутся ли такие перепады настроения на его здоровье. В кухню заглянул Макс.

– Ева, если вы уже позавтракали, то мы можем идти. – Сегодня они планировали вместе съездить в библиотеку университета.

На него едва ли обратили внимание. Все завороженно следили, как Жан, достав из кармашка для часов ключи, открыл буфет и вынул оттуда увесистый фолиант. Мари смахнула со стола несуществующие крошки, и книга со всеми предосторожностями была водружена торжественным как никогда Жаном на столешницу. На глазах у изумленной публики он, с видом первосвященника склонившись над книгой, прошелся пальцами по окладу и удовлетворенно вздохнул.

Но были среди вышеозначенной публики и зрители, которых этот фолиант заинтересовал особенно. Макс нахмурил брови и, внимательно всматриваясь в раритет, медленно двинулся к столу. Ева направилась туда же. Все остальные стояли немыми статистами в этой вдруг ставшей удивительно тихой и просторной кухне. Не замечая странного поведения гостей, Жан принялся переворачивать страницы, выискивая нужную ему информацию. С обеих сторон от него с неменьшим вниманием склонились над фолиантом Ева и Макс.

– Жан, – нежно проворковала Ева, – скажите, пожалуйста, что это у вас такое?

– Это, мадемуазель, великая книга! – не отвлекаясь, но все же с достаточным пафосом промолвил Жан. – Старинный сборник кулинарных рецептов.

– Интересно, откуда он у вас? – продолжала настаивать Ева.

– О, история обретения мною этого сокровища – подлинный роман, однако вы меня отвлекаете, мадемуазель. Мари, посторонние в кухне! – бросил Жан, даже не поворачивая головы, командным голосом.

Мари суетливо бросилась оттеснять посторонних к выходу, по опыту зная, что маэстро не терпит никакого вмешательства в священнодействие, которое в исполнении любого другого кулинара могло называться прозаическим «приготовлением еды». Ее же шеф был поэтом. Хуже того – гениальным поэтом.

Однако, к ее удивлению, ни Макс, ни Ева не последовали примеру безоговорочно ретировавшихся к дверям портье, официанта и Поля. Ничуть не смущаясь, они остались и, более того, пристально рассматривали книгу из-за плеч Жана.

– Макс, вы полагаете, это именно то, что мы ищем? – Ева обратилась к своему шефу, как будто, кроме них, здесь больше никого не было.

– Насколько я могу судить, да. Полной уверенности пока нет. Надо бы дать ее на экспертизу, но не буду же я ее отсылать в контору. Попробуем для начала разобраться сами.

– Угу, мудрое решение, – кратко похвалила Ева.

Но тут уже и Жан вслед за Мари обратил внимание на специалистов, плотоядно рассматривавших его сокровище. Заподозрив неладное, он резко захлопнул фолиант и, накрыв его своей рукой, испепеляюще уставился на гостей.

– Господам что-то надо? – сурово поинтересовался он.

– Оставьте нас на минуту, – коротко бросил Макс, углубленный в размышления. Всем, безусловно, стало понятно, кого он имел в виду.

Посчитав, что, возможно, благоразумнее будет последовать его рекомендации, Жан и Мари мелкими шагами попятились к выходу. Причем Жан семенил, прижав к груди свою книгу, и не спускал глаз с этих ненормальных.

– Книгу оставить, – все так же тихо и сосредоточенно скомандовал Макс.

– Но позвольте! – Жан от возмущения даже приподнялся на цыпочки.

– В самом деле, Макс! – Ева пришла на помощь несчастному– Конкурс, честь города…

– Ева, несите отрывок дневника! – не обращая внимания на лепет своей сотрудницы, приказал Макс.

– Да-да, он у меня. – Она, порывшись в папке, достала копию документа.

– Итак, Жан. Сейчас вы возьмете этот документ в обмен на книгу– Он взмахнул, как приманкой перед акулой, желтоватыми листками в защитной пленке и, поспешив прервать бурю возмущения, добавил: – На время.

– Но мне нужен рецепт из моей книги!

– Автор и книги, и этого фрагмента – один и тот же человек.

– Но откуда вы можете знать… – Бросив еще один взгляд на Макса, Жан капитулировал: – Ну если вы так уверены… С ней ведь ничего не случится? – Он с надеждой обратился к суровому Максу, жестоко поставившему бедного кулинара перед таким сложным выбором. Мать, отдавая свое дитя в чужие руки, переживала бы меньше. – Вы мне клянетесь?

– Уверяю вас, все будет хорошо, – сжалилась Ева. – Наслаждайтесь конкурсом, занимайте первое место, а ваша книга вернется целая и невредимая, я вам обещаю.

– Ах, мадемуазель, вы не представляете, как тяжело… – Но он уже углубился в изучение рецепта на страницах, выданных ему Максом. – Боже мой! Тот же самый почерк…

Ловко выхватив у ослабившего внимание Жана книгу, Макс зашагал из кухни. Ева едва успела вскочить в машину, и они рванули в университетскую лабораторию.

Глава 18

Палимпсест

Макс вел машину по шоссейной дороге.

– Что-нибудь нашли? – нетерпеливо оглянулся он на Еву, склонившуюся над книгой.

– Рецепты, рецепты… Нет, это ведь палимпсест, дневник спрятан. Без проявителя мы ничего не увидим. Но, скорее всего, это именно то, что мы ищем.

– Именно то, – заверил ее Макс– Вы знаете, что Жан родился и жил в большом доме до войны?

– До войны?

– Второй мировой. Как и вся его семья, он работал в доме. Не удивлюсь, если эту книгу он получил в наследство от своей матери.

– Сеньора хорошо спрятала свой дневник, – задумчиво сказала Ева, листая тяжелую книгу.

– Вот мы и приехали. Выбирайтесь, – приказал Макс.

Университет был почти пуст. Большинство студентов разъехались, занятия должны были начаться только через несколько дней.

По гулким просторным коридорам Ева с Максом спешили на кафедру биохимии, оснащенную одной из лучших в стране лабораторий. Предварительно испросив разрешение у декана, они вошли в помещение, заполненное стеклом и приборами. Вдоль стен стояли шкафы с химическими препаратами.

– Благодарю вас, профессор, – сказал Макс добродушному ученому с внешностью бонвивана, заведовавшему кафедрой. – Это простейшие опыты, нам понадобится всего лишь несколько препаратов. Заполненный отчет я оставлю у кастеляна, все как обычно.

– О, разумеется, никаких проблем. Учитывая, сколько ваша семья сделала для нашего университета!.. И сколько дипломных и кандидатских работ было выполнено благодаря книгам из вашей семейной библиотеки! – Профессор с любопытством поглядывал на фолиант в руках Евы. – Я оставлю вас, но надеюсь еще увидеться.

– Ева, вы тоже должны пока выйти, – деловито бросил Макс в ее сторону, уже облачаясь в защитный халат и перчатки, одновременно просматривая листки с перечнем хранившихся в шкафах ингредиентов.

– То есть как?.. – задохнулась от возмущения Ева.

– Не волнуйтесь, как только что-нибудь всплывет, я вас приглашу. Но в процессе опыта, насколько я понимаю, будут возможны ядовитые испарения. Вы и без них себя плохо чувствуете.

– Я себя замечательно чувствую, особенно когда мне не указывают на мою инвалидность!

– Что за бред! Никто вас не считает инвалидом! – Макс пытался говорить мягко, как с больным ребенком. – Ева, я просто беспокоюсь о вашем здоровье.

– О своем побеспокойтесь! – отрезала Ева, упрямо сложив руки на груди.

– Ева, надо больше доверять людям, – еле сдерживая улыбку, покачал головой Макс.

– Ну и пожалуйста! – По-детски вспылив, Ева хлопнула дверью, постаравшись выскочить из лаборатории до того, как из глаз брызнут слезы.

В коридоре она принялась нетерпеливо бегать от окна к окну, бормоча себе под нос все, что она думает о надутых болванах, несправедливых начальниках и даже жестоких шовинистах. Но удивительно быстро успокоившись, Ева вернулась к двери, которой так художественно хлопнула недавно, и, усевшись на подоконник, стала ждать. Между всем прочим задумалась над своим неадекватным поведением. Как можно валять такую дурочку, так легко выходить из себя и возвращаться обратно? Положительно, в ее характере наметились настораживающие изменения. Загрустив теперь по этому поводу, она с тоской обернулась к окну.

Скоро лето кончится, вдруг осознала Ева. Как-то незаметно пролетев, оно все никак не укладывалось в ее собственный календарь, казалось, замороженный где-то в весеннем, дождливом парке.

– Можете присоединиться ко мне, если не передумали. – Ева чуть не свалилась с подоконника к ногам своего начальника.

– Благодарю вас, – официально ответила Ева, решившая не обращать внимания на некоторую насмешливость в его тоне. Независимо прошествовав мимо Макса, она направилась к лабораторному столу, на котором среди колб и реторт мертвой птицей разложила свои крылья книга.

В лаборатории все еще витали отвратительные запахи, легкую дымку засасывала мощная вытяжка непосредственно над столом. Осуждающе оглянувшись на Макса, Ева осторожно приблизилась к столу.

– Но… я ничего не вижу– Огорчившись, она подняла на Макса глаза. – Не та книга? Неверная формула?

– И та. И верная. – Макс, удовлетворенно улыбнувшись, подошел к столу– Сейчас все увидите. Довольно остроумный способ, смею сказать.

Наладив фотокамеру, закрепленную на штативе и направленную на книгу, он с видом фокусника вернулся к дверям и выключил свет. Окна, оказавшиеся задраенными наглухо, не пропускали свет, и все предметы залил ультрафиолет от специальных ламп, расположенных параллельно рядам обычных люминесцентных. Широко раскрыв глаза, Ева следила за каждым его движением в ожидании буквально чуда. И оно свершилось.

– О-о-о-о… – только и смогла прошептать она.

Медленно, неохотно на странице стали проявляться сначала слабые тени, а потом и сами буквы и слова, выведенные знакомым почерком между строк с рецептами. Из-за спин склонившихся над книгой Евы и Макса Старая Сеньора, лукаво улыбаясь, наблюдала за процессом появления спрятанного ею текста дневника.

В полной тишине оглушительными казались щелчки камеры, делающей снимки нового текста. Осторожно Макс перевернул следующую страницу, стараясь не изменить положение книги. Итого получилось около двух десятков страниц рукописи.

Ева понимала не все, теряясь в старинных идиомах и орфографии, но попросить Макса не торопиться все же не могла. Оглянувшись на притихшую Еву, разглядев жестокое разочарование в ее глазах, тот стал читать текст, на ходу поясняя его. Так Ева и узнала о событиях далеких дней. Начитавшись документов и личной переписки, в которых упоминались почти все действующие лица дневника, она слушала Старую Сеньору в изложении Макса, затаив дыхание.

Закончив, они зачехлили все оборудование, оставили на столе список использованных препаратов и, закрыв за собой двери, спустились вниз. Вот и все. Расследование можно считать завершенным. Еве было грустно расставаться и со Старой Сеньорой, и с ощущением неразгаданной тайны, вносившим в обычную пресную жизнь вкус и цвет. С любопытством оглянувшись на Макса, внимательно следившего за дорогой, Ева спросила:

– Это было возможно? В тех условиях изготовить такие, специфического действия, яды, так точно рассчитать дозировку и время проявления симптомов…

– Даже и сейчас это довольно непростая задача. Личность неординарная, что еще можно сказать? – Макс задумчиво продолжал: – Удивляет больше то, что она решила хоть и косвенно, но сознаться в убийстве.

– Это же была самозащита! – воскликнула Ева.

– Не забывайте, она была скорее уверена в смерти детей. Логично было бы предположить их гибель в любом случае. Вы судите с позиции справедливости, а ведь юридически это было тройное убийство из мести, то есть без смягчающих обстоятельств. Причем в одном случае вообще ничем не оправданное.

– Муж, – кивнула Ева. – Но ведь он был смертельно болен… Удивительная женщина. Как она примирилась с собой?

– Думаю, что для человека практического склада ума не так уж и сложно оставить прошлое прошлому. Все проходит. Жизнь идет дальше. У нее были дети. Если мне не изменяет память, один из них стал капитаном, возглавил несколько научно-исследовательских экспедиций к Австралии и дальше к Антарктике. Без вести пропал, – Макс пытался вспомнить факты, давно и прочно забытые. – Второй был художником, не слишком известным… или талантливым? У обоих были семьи, дети… что-то в этом роде. Бертран может вас ознакомить с историей ее семьи гораздо подробнее.

– А вы? Вы человек практического склада ума? – Ева и сама почувствовала, что зашла слишком далеко.

– У меня нет прошлого. Мой брат – мое настоящее и, я надеюсь, будущее. – Макс упрямо выдвинул челюсть, поиграв желваками. – В любом случае, я найду его.

Украдкой покосившись на него, Ева поняла, что ничуть в этом не сомневается.

Глава 19

Рецепт Сеньоры

Закончились нивы и живописные луга, с уже неоднократно скошенной, но снова выросшей травой. Вот большой луг у самого города, и верно обзаведшийся нарядными павильонами, – они, как огромные праздничные торты, были расставлены на большой площадке. Публика толпами бродила между ними. Машины вереницей въезжали и выезжали из городских ворот, умудряясь создавать пробки в таком небогатом транспортом городке.

Впрочем, объехав его стороной и углубившись в лес, они уже не замечали никаких следов предстоящего праздника. Машина резко затормозила, и на сцене появилось новое действующее лицо – старая усадьба. Начинало смеркаться, из лесу потянулись сырые пальцы вечерней прохлады. Еву передернуло, она нервно обхватила свои плечи. По мере того как они обходили дом, чтобы попасть в кухню, пространство вокруг все больше теряло перспективу, предметы меняли свои размеры, и обманчивую глубину приобретала тень, порабощавшая лес и дом. Наступающая тьма скрадывала ноты дня, расставляя, как знаки препинания, свои ночные звуки.

Когда они зашли в помещение, темнота уже стала полновластной хозяйкой всего вокруг. Ева зажгла лампу, стоявшую на полу у самого входа. Желтый свет сделал кухню уютной и живой. С большим успехом, чем это недавно удавалось дневному свету. При свете огня, который трепетал в дрожавших руках Евы, значительная часть разрушений и печальных последствий времени оставалась скрытой от глаз.

Макс начал читать:

– «…надеюсь, Господь наш Иисус простит мне мои грехи. И по заступничеству Пресвятой Девы Марии, только я буду расплачиваться за то, что свершила, спасая невинных агнцев Божьих и карая черных злодеев, гореть им всем в аду веки вечные. Только истина открывает нам сокровища мира. Не знаю, решусь ли рассказать всю правду сама… А вам, дети мои, завещаю вернуться домой, даже если я уже не буду сопровождать вас, и возвратить свету все, что я с таким упорством собирала для вас, а Провидение, надеюсь, сохранило.

Прежде всего, вам следует пройти на кухню. Дверь в лабораторию спрятана за каменной панелью стены, той, в которой находится большой камин. Перед отъездом, как бы он ни был поспешен, я тщательно закрыла все пластины и спрятала пружины, открывающие замочную скважину. Надеюсь, ни жадное пламя пожара (да упасет Господь наш дом от этого бедствия), ни руки воров, буде таковые станут пытаться украсть ваше наследство, не смогут сделать то, что должны будете сделать вы…»

Оглядевшись вокруг, Ева удовлетворенно вздохнула. На стенах и потолках помещения никаких серьезных повреждений заметно не было. Что было довольно удивительно. Все же прошло значительное количество лет, несколько войн прокатилось по этой земле, солдаты не одной армии останавливались здесь на ночлег. Да, время оставило свои следы – откололось несколько изразцов, закоптился высокий потолок, выбиты были стекла и ветер намел внутрь песок, ветки и листья. Но огромный мраморный стол все так же вольготно располагался посреди кухни. И камин, рассчитанный на то, чтобы в нем можно было целиком зажарить теленка, так же широко открывал свою черную пасть, как это было во времена сеньоры.

Лампа, которую держала Ева, закачалась, и пламя в ней возмущенно заметалось, разогнав по стенам рябь черных теней.

– Читайте дальше, – сказала она срывающимся голосом.

– «…Но для того, чтобы открыть тайник, вам придется заняться приготовлением овсяного печенья».

Рецепт Сеньоры Cape Breton oatcakes

А теперь займемся приготовлением удивительного блюда. На островах оно известно под названием «овсяное печенье». Говорила кухарка сеньоры Арагон, поведавшая этот рецепт, что родина его в далеких и холодных горах с вересковыми пустошами.

Озера в этих горах с такой чистой и холодной водой, что люди, которые пьют ее, живут до ста лет. Блюдо это любимо в той местности не только за непревзойденный вкус, но и за длительный срок хранения, что весьма немаловажно для людей, чьим основным занятием является выращивание овец. Пастухам подолгу приходится жить среди холмов, поросших вереском, и питаться тем, что припасено ими в дорогу. Мне приглянулся рецепт сей за простоту и изящество, столь редко сочетаемые на кухне.

Итак, возьмите сладких и спелых зерен овса. Надобно растолочь их в ступке, не слишком мелко, но стараясь получить плоские лепестки довольно крупного размера. Просейте то, что получилось, через сито, дабы отделить муку мелкого помола от нужных нам хлопьев. Обжарьте хлопья на сухой чугунной сковороде до золотистого цвета и орехового аромата. Дайте им остыть на той же сковороде, изредка помешивая деревянной лопаткой.

Тем временем вересковый мед смешайте с теплым сливочным маслом, добавьте щепоть корицы и распустите его на слабом огне. Снимите и в горячий еще мед добавьте ром. Смешайте их, но не полностью, а до мраморных полосок. Добавьте в слегка остуженную патоку две палочки ванили и оставьте отдыхать.

Натрите спелый апельсин на мелкой терке, снимая тончайшую стружку – для придания великолепнейшего аромата, который созреет в печи вместе с печеньем и подарит наслаждение еще до того, как вы его начнете вкушать. Старайтесь вовремя остановиться – нам нужна только цедра, без единой капли сока и мякоти.

Наступил момент самый ответственный – соединение всех ингредиентов в единую симфонию вкуса. В остывшие хлопья вмешайте патоку, постепенно добавляя цедру и муку. Остудите массу.

Противень для выпечки посыпьте тонким слоем муки, получившейся при отделении хлопьев. Выложите ложечкой маленькие лепешки на муку. И отправляйте в хорошо разогретую печь.

– Это все? – переспросила Ева. Было видно, что она пребывает в некоторой растерянности. – Какие-нибудь идеи?

– Будем готовить печенье, – пробормотал Макс, передав ей листы.

«Ну не будут же они в самом деле заниматься кулинарией! Или будут?.. Да нет же, что за ерунда! Это какой-то шифр», – подумала Ева, снова и снова перечитывая текст. Особенность была, на нее Ева обратила внимание с самого первого знакомства с документом. Но имела ли она значение? Просто некоторые слова, намеренно или нет, были выписаны с едва определимым изменением почерка. Графический портрет Сеньоры в этих местах делал странное выражение лица, как будто притворявшаяся важной дамой женщина вдруг на секунду забывала серьезную мину и, не выдерживая, прыскала со смеху, как девчонка, задумавшая проказу. Не найдя ничего нового после десятого по счету раза, она, разочарованно вздохнув, опустила руку с книгой.

– Что бы это значило?.. Что… – шептала она.

Взгляд ее уперся в стену напротив очага. Часть стены была облицована изразцами с бледным рисунком. Некоторые плитки были отполированы до зеркального блеска. Зеркала? Не может быть… Во-первых, таких изразцов Ева отродясь не видела. Во-вторых, они бы наверняка разбились, как почти все стекла и зеркала в этом доме.

Ева подошла к стене. Более тщательный осмотр плиток показал, что те из них, которые она приняла за зеркальные, на самом деле изготовлены из металла и действительно отполированы. Правда, вблизи они не были такими уж блестящими, а напротив, слегка помутнели от пыли и грязи. Продолжая изучать изразцы, Ева увлеклась настолько, что, не обращая внимания на Макса, стала размышлять вслух:

– Странные, странные плитки… Сюжеты разные, но это понятно, большинство изразцов были в единственном экземпляре. Только уж очень разные по стилю. Вот, например, классический сюжет «мельница». Утки в камышах… цветы, цветы, орнамент, скорее всего на религиозную тему… а это что?

Ева разглядывала рисунок с мелкими сиреневатыми цветками. Что там у Фани было написано на баночке с такими же цветочками?..

– Calluna vulgaris, Ericaceae… – пыталась вспомнить Ева.

– Царство – растения. Отдел – покрытосеменные. Класс – двудольные. Порядок – верескоцветные. Семейство – вересковые. Вид – вереск обыкновенный. – Макс говорил все это вроде бы с тем же каменным лицом. Но Еву посетило чувство, что он посмеивается над ней.

Ева прикоснулась пальцами к плитке. Она была холодной и гладкой. Цветочки выступали легким рельефом. Вдруг плитка слегка поплыла, замерла и резко изменила наклон. Подцепив отошедший от стены край, Ева выдвинула ее дальше. Совершенно неожиданно в противоположном конце стены одна из зеркальных плиток поменяла свое положение.

– Не будем спешить, – предостерег Макс– Возможно, последовательность имеет решающее значение. – Вереск есть, что там дальше?

– Озеро, пастухи… – Ева перечисляла все слова и одновременно лихорадочно высматривала плитки. – Есть озеро! – радостная от того, что нашла первой, воскликнула она, и второе зеркальце отскочило от своего места.

– Овес, мед, корица…

– Мед! – Ева открывала плитки, в нетерпении вычитывая следующую подсказку.

– Корица, ром, ваниль…

– Не вижу ни корицы, ни ванили, – разочарованно протянула Ева спустя несколько минут после бесплодных поисков.

Как можно изобразить пряности? Просмотрев по нескольку раз изразцы, она пошла по второму кругу.

– Посмотрите. – Макс подозвал ее к своему краю стены. На плитке, которую он указал Еве, была картинка с пером, чернильницей и несколькими свитками пергамента.

– Ну и что?

– А теперь так. – И он прикрыл ладонью чернильницу с пером. Коричневые трубочки пергамента…

– Корица есть!

– И ром тоже, – откликнулся Макс, указав на каравеллу с голубыми парусами, – ямайский, надо полагать. Ваниль и апельсин…

– Ничего похожего. Из тех, что еще остались, нам не подходит ни одна. Есть две разбитые, но которая из них последняя? – Ева остановилась в замешательстве. Потом неуверенно потянулась к той, что была левее.

– Не думаю. – Макс задумчиво переводил взгляд с одной зияющей дыры на другую. – Скорее всего, наоборот. Насколько мне известно, Сеньора была левшой.

Простояв в полной тишине и неподвижности, но так ничего и не дождавшись, они удивленно переглянулись.

– И что? – Ева разочарованно вздохнула.

– Это весь рецепт? – на всякий случай спросил Макс.

– Больше ни строчки, – еще раз прошуршав бумагой, ответила Ева.

– Что в дневнике?

– Только это: «…надеюсь, вы как следует разожгли огонь в очаге».

Макс поднял с пола лампу, зажженную Евой, и, сделав несколько шагов, бросил ее в камин. Мусор и остатки угля мгновенно вспыхнули от разлившегося масла. Все так же было тихо, и треск огня звучал, как выстрелы.

– Ух ты! – Ева во все глаза смотрела на стену.

Плитки, сдвинутые с места, отражали свет огня из камина.

Преломляясь под разными углами, световые пятна выложились в странный узор на противоположной стене. В одном месте, в розетке из сияющего расплавленным золотом света, Макс нашел замаскированную в резьбе камня замочную скважину. Форму и размеры самой двери даже угадать было сложно – настолько хорошо она была замаскирована.

Макс достал из кармана ключ, о котором как-то упоминал в связи с завещанием. Он осмотрел ключ. Пробежал пальцами по его ребристым краям. Несколько секунд ушло на прилаживание ключа в паз и на то, чтобы понять, в каком направлении надо прилагать усилия, – и послышался характерный скрежет открывающегося замка. Ева тысячи раз за свою жизнь слышала этот звук, но никогда прежде он не казался ей таким долгим. Дверь отворилась, и на нее пахнуло смесью пыли и какого-то вещества, холодного и пряного.

Вслед за Максом подошла к проему и Ева. Она увидела узкое помещение без окон. У одной из стен стоял длинный стол. Упавший стул, как убитый солдат, валялся рядом. На столе были разбросаны несколько предметов, предназначенных для занятий с химическими препаратами. Опрокинутые, но не разбитые колбы и реторты лежали тут же. К удивлению Евы, здесь почти не оказалось пыли.

Выглядывая из-за плеча Макса, она рассматривала помещение. Хотя дальние углы терялись в полумраке, который не в силах был побороть неяркий свет лампы, Ева удостоверилась, что оно невелико. Вдоль каждой из трех стен стояли окованные железом сундуки. Их оклад и металлические углы тускло поблескивали, а темное дерево, как бархат, впитывало свет сразу и без остатка. Резко пахнуло чем-то острым. Еве запах показался знакомым. Нахмурившись, она прислушалась к себе и сразу вспомнила экзотичную лавку Марфы. Сандал! Сундуки Старой Сеньоры были сделаны из драгоценной древесины. Не сдержав вздох восхищения, Ева улыбнулась Максу.

Она подняла тяжеленную крышку, сначала даже усомнившись, что справится с этим делом. Максу все это удалось сделать обманчиво легко. Содержимое сундуков на первый взгляд состояло из небольших полотняных мешочков. Потянув тесьму одного из них, Ева заглянула внутрь.

– Не понимаю… – шептал он, разглядывая сухой песок.

– Может, это представляет какую-то ценность? – Ева посмотрела на Макса, который разглядывал содержимое следующего мешочка.

– Непохоже. Смесь песка, трав и… непонятно…

Они принялись вынимать удивительные мешочки со странным песком один за другим. А под ними… книги. Ева взяла ту, что была сверху, и тут же кинулась поближе к свету. «Ничего себе!»

– Ничего себе! – не выдержав, уже вслух вскричала она.

Альбом Виллара д'Оннекура, а дальше – больше: «Medicinae herbariae» Агриколы, Боэций, рукописные Библии… Ева с благоговением открывала не утерявшие яркости иллюстрации на белоснежной велени. Переворачивала роскошные фиолетовые писанные золотом и серебром страницы, каждая из которых была обрамлена замысловатым орнаментом из стилизованных цветов и животных. Любовалась изящными щуками, плавающими по шафранным полям… Она не была специалистом, но от одного предположения о стоимости этих книг перехватывало дыхание. Выходит, это действительно самое настоящее сокровище!

Забыв обо всем, она открывала сундуки и рассматривала книги, прикасалась к шершавым переплетам, холодным на ощупь металлическим застежкам фолиантов, толстым листам из драгоценного пергамента. Вот оно, настоящее наследство Сеньоры.

– Макс… это бесценное сокровище.

Она провела рукой в сторону открытых сундуков. Макс тем временем открывал последний из трех. Ева даже не посмотрела в его сторону, она как завороженная смотрела на богатства Сеньоры. Но Макс как-то странно вздохнул. Повернувшись к нему, Ева вдруг оказалась лицом к лицу с… собой. Сначала, подумав, что смотрится в зеркало, она протянула к своему отражению руку. И очень удивилась, когда пальцы прикоснулись к полотну. В руках Макса был портрет.

– Но… я ничего не понимаю, – прошептала Ева. Женщина на портрете была копией Евы. Или, скорее, это Ева была ее копией, если учесть возраст сундуков и их содержимого.

– Знакомьтесь, Ева. Это Сеньора, собственной персоной. – Макс пристально взглянул на Еву– Вы как-то рассказывали о своей родственнице. Она никогда не бывала во Франции?

– Нет. Ну, она проезжала по Франции, когда возвращалась в сопровождении монахини из пансиона домой. Д-да, кажется, была война, и прабабушка задержалась всего на три недели. Там проходила линия фронта. А что?

– Угу, с ясными глазами цвета василька и ямочкой на правой щеке. И было ей семнадцать, и спасла она французского лейтенанта пехоты. Поздравьте меня. Я, кажется, только что выполнил обещание и завершил сразу оба расследования. Вы и есть наследница всего этого. – Макс даже и не думал улыбаться. Он определенно не шутил: с таким-то траурным лицом…

Ева, присмотревшись, заметила девиз, вырезанный на раме: «Истина – ключ от всех сокровищ».

Было поздно, и уже в машине, по дороге в отель, Макс рассказал о завещании. О слове, которое он дал своему воспитателю, о клятве найти его невесту. О маленькой полуразрушенной церквушке, с голубями под крышей и чудом уцелевшими цветными витражами. О случайности, благодаря которой два раза за две недели была спасена жизнь человека. О том, как война разметала двух людей. О верной и бесконечной любви, которая заставляет человека тратить всю свою жизнь на поиски потерянного сердца.

Ева все еще не могла поверить, что с ней приключилась такая история. Она, вернее, ее прабабушка была связана с этой таинственной Сеньорой! Пришлось признать, что Сеньору она знала несколько лучше, чем свою собственную прабабушку. Оказалось, что искали ту в Швейцарии, вот почему поиски так и не продвинулись, пока Макс не вышел через архивные записи в швейцарском пансионе на девушку, которую во время войны отправили домой в сопровождении монахини. Обе считались пропавшими без вести где-то в районе наиболее ожесточенных боев.

Высадив Еву у отеля, Макс укатил в неизвестном направлении. Вообще, за время их расследования он уже несколько раз исчезал, без каких бы то ни было объяснений. Ева с досадой засунула руки в карманы и, повесив голову, направилась в свой номер, твердо намереваясь уснуть, но не особенно надеясь на это. Ей все чудились витражи с Богоматерью всех скорбящих, поля с пшеницей, неубранной из-за того, что люди были слишком заняты уничтожением друг друга самыми чудовищными способами. Она видела юношу и девушку, встретившихся в самом эпицентре бури, только для того, чтобы расстаться навсегда.

Глава 20

Большой праздник

В холле, расположившись на диване подальше от стойки, увешанной гроздьями гостей, загородившись от них газетой, спокойно почивал Бертран. Однако глубокий, на первый взгляд, сон при появлении Евы как рукой сняло.

– Мадемуазель Ив! Какая приятная встреча, – проворно вскочил он с дивана, поправляя богатую растительность на своем благожелательно сиявшем лице. «А главное, неожиданная», – мельком подумала Ева. – Я очень, очень рад видеть вас, мой ангел.

Усы не оставляли ни капли сомнения в этом утверждении, топорщившись под несомненно радостным углом. Он галантно приложился к ручке «Ив». И с презрением оглянувшись на группу шумных гостей отеля, успокаивающим жестом потрепал Еву по ладони, которую все еще не отпускал, и проводил ее к лестнице под видом торжественного королевского эскорта.

– Да, я слушаю вас, Бертран. – Еве нравился этот забавный старикан с повадками донжуана, каковым, вне всяких сомнений, являлся лет еще двадцать—тридцать тому назад. Прокатившись в день знакомства в одной карете «скорой помощи», она чувствовала себя едва ли не родственницей колоритного обитателя этого городка.

– Я хочу официально пригласить вас на заключительный конкурс и награждение призеров на завтрашнем балу.

– Неужели будет настоящий бал? – удивилась Ева.

– Не то чтобы по всем правилам… Это маленькая местная традиция, вот уже триста лет поддерживаемая нами и гостями фестиваля. Деревенский бал, – несколько стушевался господин, желавший произвести наилучшее впечатление. – К тому же мы все ожидаем, что и на этот раз первое место присудят нашему доброму старому Жану.

– Ах, да-да! Как у него дела, вы уже наслышаны о… маленьком утреннем инциденте?

– Старый плакса. – Усы недовольно зашевелились, не теряя, однако, ни градуса доброжелательности. – Да, это был щепетильный момент. Момент истины, как говорят. Мы, католики, видите ли, серьезно относимся к данным обетам. Я имею в виду, некоторые из нас. Жан, к прискорбию, чересчур… порывистый католик. Но Поль сказал, что все наладилось. Сейчас они с Мари заперлись в кухне и никого не пускают. Так что постояльцам отеля, этим прожорливым пираньям, приходится пока обходиться, хо-хо, холодными закусками.

– Чудесно, Бертран. И я с благодарностью принимаю ваше приглашение. – Ева, стоявшая уже у дверей, чопорно склонив голову, присела в реверансе, которым даже бабушка Александра осталась бы вполне довольна.

– Мадемуазель, – с достоинством в ответ поклонился Бертран, – я буду ждать вас внизу в одиннадцать утра.

И еще раз поцеловав руку дамы, он походкой, не оставлявшей сомнения в принадлежности ее владельца к древнему кастильскому роду, удалился. Все еще улыбаясь, Ева зашла в свой номер. Сделав значительное усилие, она все же прошла к письменному столу и принялась за составление стандартного отчета, который всегда делала по завершении очередного расследования.

Заполняя графы формуляров, перенося из черновых записей и рабочих книжек названия и архивные номера документов, она последовательно описывала все шаги поисков дневника Старой Сеньоры. Прощаясь с каждым из писем или документов, представляя их себе и запоминая почерки, мельчайшие детали и особенности листов пожелтевшей бумаги, исписанных когда-то давным-давно, давным-давно уже умершими людьми.

У каждого из них была своя судьба, свои трагедии и радости, победы и поражения. И только себя Ева чувствовала зрителем, перед глазами которого разыгрываются драмы и комедии. И вот в очередной раз окончен спектакль, исполнители главных и второстепенных ролей откланиваются, а она опять остается одна в пустом зрительном зале по эту сторону рампы. Однако у этого дела ожидалось продолжение, причем связанное непосредственно с Евой. Такого не бывало никогда, и ее это сбивало с толку.

Несколько встревоженная необъяснимой печалью, которая поселилась в ее душе, с тех пор как она прочла дневник и осознала, что расследование, как и лето, подошло к концу, Ева встала из-за стола, захлопнув папку. Подойдя к окну, она рассеянно понаблюдала за улочкой, заполненной людьми. Они сновали от лавки к лавке, разглядывая и фотографируя смешные вывески с длинными сапогами, румяными рогаликами и королевскими коронами.

Так и прошла в бесцельных метаниях по комнате часть ночи. «Что-то еще меня гложет, – догадалась Ева, – но что? Может быть, все от того, что меня давненько никто не убивал, – мрачно предположила Ева. – Не отправлял меня туда, где «бледны асфоделы растут по брегам черных рек»».

На следующее утро, точный как часы, в холле отеля ее ожидал Бертран, облаченный в нечто похожее на фрак. С особенно воинственно распушенными усами и блеском в совсем молодых глазах, галантный кавалер, предварительно забросав комплиментами, повел ее на бал. Мероприятие скорее походило на маскарад, благодаря огромному количеству пастушек в соломенных шляпках и кринолинах, паре десятков трубочистов и героям итальянских и французских народных комедий.

Музыка (в разных концах луга играли духовые оркестры) была самой развеселой, и, даже не зная движений, люди чаще всего попадали в такт – очень уж всем было радостно, а радость и веселье выражается одинаково даже у представителей разных народов. Пройдясь в туре то ли вальса, то ли польки, Еве, наконец, удалось уговорить Бертрана уделить внимание и столь ожидаемому конкурсу кондитеров.

Уважаемое жюри, уже отведав блюда претендентов на почетное звание лучшего кондитера, удалилось для совещания. Все соискатели стояли у столиков, на которых были водружены шедевры, приготовленные ими в доказательство своего мастерства. К удивлению Евы, Жан стоял у своего столика с видом отчаянно скучавшего, но абсолютно спокойного человека. И это тот, кто вчера впал в истерику от простого предположения, что его произведение не снискало достаточной доли внимания обычного постояльца?

Наконец загремел туш и члены жюри, выйдя из павильона, один за другим поднялись на деревянную трибуну с микрофонами. Шум и гам прекратились. Лишь эхо духовых оркестров нескромно вторгалось в торжественный момент.

Помедлив еще минуту для приличия, один из членов жюри подошел к микрофону и, заглянув в свои записи, будто успел уже подзабыть результаты голосования, наконец, произнес имя победителя. Грохот аплодисментов и гомон разом заговоривших людей взорвал напряженную тишину. Все кинулись поздравлять победителя, и несколько дюжих парней внесли его на подиум на руках. Глава комиссии со всей возможной помпой, соответствующей торжественности момента, вручил переходящий кубок в виде кулинарного рожка.

Жан, со слезами на глазах, прижимая кубок, с которым так ненадолго расставался, поблагодарил почтенную публику, уважаемое жюри и, разумеется, родной отель, в ресторане которого имеет честь изготавливать свои шедевры (отведать их он приглашает всех гостей нашего славного города).

Текст этой благодарственной речи оставался неизменен уже больше десяти лет, с тех самых пор, как Жан впервые получил звание лучшего кулинара провинции (а значит, и всей страны), и был плодом творчества рекламного гения их отеля, исполнявшего по совместительству роль портье.

Ева, от души порадовавшаяся за Жана, отбила себе все ладони, аплодируя и улюлюкая всеобщему фавориту городка, жительницей которого себя считала совершенно искренне. Бертран, Поль со своей очередной девушкой, не сводившей огромных влажно-поблескивающих глаз со своего кавалера, портье в тирольской шляпе с пером и тисовым луком за плечами, Мари в соломенной шляпке, украшенной полевыми цветами, – вся семья проживающих и служащих отеля была вне себя от счастья. А Жан так даже, казалось, и в росте прибавил, исполненный гордости за справедливое признание своих талантов.

После великолепного фейерверка Бертран, вняв наконец просьбам своей дамы, нехотя повел ее в сторону городских ворот, и они, уставшие, но довольные, направились в отель.

Глава 21

Пояснения и заблуждения Бертрана

Теплый вечер под стрекот кузнечиков постепенно отрезал от них ломтями шумный и суетливый день. Большинство гостей и участников еще оставались на гуляниях, редкие прохожие не мешали им приходить в себя от праздника.

– Ну, сказать по совести, я порядком переволновался! – признался Бертран Еве, когда они уже в сумерках возвращались в город.

– В самом деле? – Ева никак не могла поверить, что самый горячий поклонник Жана мог сознаться в подобном святотатстве. – Я ни на минуту не сомневалась. Хотя, конечно, изменить своему коньку накануне конкурса…

– В любом случае, это поистине чудо, что именно в тот раз, когда Жан готовил на конкурсе не круассаны, а овсяное печенье, председателем почтенного жюри оказалась герцогиня Йоркская.

– Действительно, – Ева лукаво улыбнулась, – очень удачное стечение обстоятельств. Скажите, вы случайно не видели на празднике Макса?

– Нет. – Усы Бертрана недовольно пошевелились. – Мог бы и заглянуть, для разнообразия. Но вы, современная молодежь, разве позволите каким-то старым традициям помешать вашим важным планам, – усы оскорблено подвисли, обиженные за старые традиции, – пусть даже им и триста лет, а ваши планы забудутся уже назавтра.

– Ну, это вы погорячились. Макс не из тех, чьи планы меняют свой статус уже назавтра. – Ева шутливо подняла перчатку в защиту своего руководителя. – Я не встречала еще человека, настолько далекого от легкомысленности «современной молодежи».

– Ах, мадемуазель Ив, с тех пор как случилась та страшная трагедия, никто так сильно не изменился, как он. Конечно, в отличие от своего брата, он не был душой любой компании, но и таким угрюмым и… неживым я его тоже никогда не видел. А ведь я его помню совсем еще малышом.

– Скажите, Бертран, – Ева помедлила, пытаясь представить себе Макса «малышом» и одновременно соображая, насколько этичными будут дальнейшие расспросы о личной жизни постороннего человека, – они с братом… насколько близки они были?

– Никогда не видел двух настолько разных людей и настолько связанных друг с другом. Дело не только в кровных узах или чем-то еще… Возможно, сказалось то, что они были близнецами. Они были одним целым. В детстве они даже разговаривали на своем собственном языке и потом еще иногда им пользовались. Но, собственно, и разговаривать-то им не было необходимости – один всегда точно знал, о чем думает другой. Они читали мысли друг друга. Помню, был один случай – один из них упал с лошади, и, пока он был без сознания, второй не реагировал ни на звуки, ни на прикосновения. С открытыми глазами он сидел около своего брата, как будто сопровождая его там, где тот пребывал. – Бертран в задумчивости замедлил шаг. – Но это были два совершенно разных человека, по характеру, темпераменту, интересам…

Вечер, казалось, нескромно прислушивался к их разговору. Вернее к рассказу Бертрана, которому с жадностью внимала Ева. Яркий вечер, еще помнивший цвета и блеск недавнего салюта, постепенно выцветал в ночь. Все звуки, стесняясь тишины, сами собой приглушались, прежде чем коснуться слуха. Лето определенно и безвозвратно подходило к концу.

– А как его все же звали?

– Макс.

– ?

– Причуда их отца. Одного Максим, другого Максимилиан. Встретились они с мадам в Австрии, поженились во Франции, – пояснил озадаченной Еве Бертран.

– В высшей степени странная причуда. – Ева неожиданно для себя слегка рассердилась. – Заботливый отец.

– Ну… да. Он всегда таким был. – Бертран давно махнул на этот признанный факт рукой, судя по тому, как мало прореагировали на это утверждение его усы.

– А в чем они различались?

– Один был слишком нетерпеливым. Другой всегда был главным. Решение они принимали, если можно так сказать, коллегиально, чаще всего переговорив между собой… ммм… как бы мысленно, но высказывал мнение всегда тот, что был самым рассудительным.

– Поскольку оба были Максами – по очереди.

– Мадемуазель Ив, не будьте столь категоричны. Поверьте мне, старику, жизнь порой оказывается намного изобретательней, а факты более многозначными, чем мы можем предположить, – Бертран шагал, вперив невидящий взгляд вверх по улице, пролегавшей между каменных средневековых строений.

– Как сказать. – Ева старалась по возможности скрыть свою непреклонность и осторожно предположила: – Макс тяжело пережил трагедию?

– Да. Но это счастье, что свидетелем гибели родителей стал именно он. Кто знает, как бы воспринял все это его брат, даже не представляю. Скорее всего, вместо трех могил на их семейном кладбище были бы все четыре, – тяжело вздохнул Бертран, его усы, в знак серьезности момента, понуро сникли.

– Три? Разве водителя хоронили вместе с семьей, ведь погибли два человека – мать и отец мальчиков?

– Водителя? О нет! – Бертран как будто выпал из общего русла разговора. – Погибли родители и еще не рожденное дитя. Мадам должна была вот-вот разрешиться от бремени. Это была девочка. Из мальчиков только один был в машине. Отец успел вынести его из горящей машины и вернулся за мадам. Правда, была долгая борьба за рассудок мальчика. Сколько свечей в нашей церкви было поставлено за него! Бедный молодой господин.

– Какая печальная история! – Ева, вздрогнув от «молодого господина», слишком живо напомнившего Старую Сеньору, все еще надеялась разобраться. – Но как они связаны с владельцем дома?

– Он был другом семьи. Поскольку своих детей у него не было, он особенно относился к близнецам. Потом, знаете, Макс помогал ему в поисках сокровищ. – Ева чуть не поперхнулась. – Нас всегда увлекала эта игра. В отличие от его брата. Даже в этом они сильно отличались. Выживший мальчик очень… сильно пострадал. Хотя совсем немного изменился внешне. Небольшой шрам на лбу – вот и все. Но судьба как будто испытывала его на прочность, насылая несчастья за несчастьями… Эти жестокие убийства бродяг. Мало того что бедному юноше пришлось видеть э-э-э… несчастных, его еще потом и по судам затаскали. Ужасно! Несколько лет все было тихо, и даже смерть их опекуна не была таким потрясением, перед кончиной он долго болел. Но бедный мальчик продолжил поиски сокровищ, это его отвлекло. К слову, он сильно продвинулся в этих поисках. Помню, какая радость была для нас найти ключ. Тот был у представителей одной из боковых ветвей семьи и выставлялся на аукцион. Мы вместе ездили в Лион и выкупили его. Мы еще устроили праздник, и Макс передал ключ брату, в доказательство того, что наши поиски не бессмысленны. Но вдруг… В тот же день они с братом о чем-то жестоко поспорили, ссорились, кричали. Вернее кричал только один. Потом он выскочил на улицу, сел в машину и уехал. Больше его никто не видел. Только машину нашли в ущелье у реки, в нескольких милях от усадьбы. Некоторые считали, что это было самоубийство, но, мадемуазель, я в это не верю. Нет, нет. Он был нервной, артистичной натурой, но пойти на такое… нет! Я уверен, что он просто не справился с управлением. К тому же это весьма опасное место – Глотка Дьявола. Там много несчастных случаев произошло, – убежденно произнес Бертран, взволнованный донельзя, судя по его встревоженно вспушенным усам.

– Странно, – протянула Ева. – Макс уверен, что его брат жив. С чего бы?

– Вы задаете слишком много слишком странных вопросов. – Бертран из последних сил старался оставаться вежливым. – Это же очевидно. Хотя тела так и не нашли, но там быстрое течение, и дальше река выносит всю свою добычу в океан. Впрочем, вот и отель. Позвольте вас поблагодарить за честь, оказанную мне, за поистине невыразимое удовольствие сопровождать столь обворожительную даму– Он официально поклонился, едва не щелкнув каблуками.

– Спасибо, Бертран, – в том же тоне ответила Ева, и уже мягче добавила: – И извините за бестактные вопросы.

– Что вы, мадемуазель, я безумно рад приобщить вас к истории семьи. Надеюсь, что официальное бракосочетание будет произведено именно в нашем городе, как делали все представители этого славного семейства.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – все еще сохраняя дежурную улыбку, произнесла Ева.

– Ну как же! – Усы озадаченно взметнулись вверх. – Вы будущая мать продолжения рода…

– Вы о чем, Бертран? – Ева истерически рассмеялась.

– Ребенок, которого вы ожидаете, – подсказал добродушный Бертран.

– Угу– глядя на своего спутника как на внезапно потерявшего рассудок, ответствовала Ева. – Все хорошо, Бертран, я вас понимаю…

– Впрочем, разумеется, я ни в коем случае не имею права… Спокойной ночи, мадам… – и Бертран, склонился к ручке Евы.

– Спокойной ночи, – автоматически произнесла Ева.

Глава 22

Истина – ключ от всех сокровищ

Вернувшись в свой номер, Ева еще долго стояла у закрытой двери. «Макс – не Макс, а Макс. Ну, все ясно. Чего же тут думать? Брат погиб. Кого же тогда так усердно разыскивает Макс? Тьфу ты, в смысле, другой Макс, который выжил. А который выжил? Белиберда какая-то!» Устало вздохнув, она потянулась, разыскала полотенце и направилась в ванную. Почти в полночь, закончив начатый ранее отчет, она выключила свет и растянулась в кровати. Но посреди полудремы, в масляно-спокойном море глубокой ночи, наедине с собой Ева, внезапно выпрямившись, села в своей постели.

Ребенок. Что имел в виду Бертран? Какой ребенок? Даже полностью сошедший с ума человек (а Бертран, уверенный в себе, степенный и надежный Бертран, как никто был далек от помешательства) про такое не станет говорить походя, без всякой причины. Причина? Снова ребенок. Воспоминания о холодном и мокром парке навалились на Еву, как будто это было даже не вчера, а вот только что, прямо сейчас.

Точно! «Дура, непроходимая дура! Но как, как же я не заметила?! Разве такое возможно с нормальным человеком! С нормальным – никак. Со мной – вполне», – вынуждена была констатировать Ева. Скрепя сердце она признала, что и возможностей, и невнимательности, и откровенного наплевательства на себя и свое тело у нее вполне хватит, чтобы забеременеть, не будучи в курсе о таком «незначительном» факте. В ее обстоятельствах – сделала она скидку, сжалившись над собой.

Но чтобы такое?! Ева, вскочив с кровати, принялась расхаживать по комнате. Время от времени она останавливаясь в полном замешательстве и потирала свой разгоряченный лоб.

Встав перед зеркалом, в полный рост отражавшим ее, она замерла. Потом развернулась и стала осматривать себя в профиль. «Дело не только в плюшках и круассанах Жана. Я определенно изменилась. Все ясно. Я беременна. На-на-на-на». Мелодии духового оркестра крепко въелись в ее память.

Присев в полнейшем изнеможении на разворошенную постель, она, печально вытянув руки, стала внимательно осматривать свои ногти. Сначала, в сумятице неверия, отчаяния и горя, она не могла ни о чем толком думать. Потом пришли стыд и страх – «…что же скажут родные и знакомые?». А следом появились и мысли о будущем.

Итак, рожать или не рожать? Вот в чем вопрос. Вдруг что-нибудь пойдет не так. Врачи неправильно завяжут пуповину, не заметят. Ребенок истекает кровью. Клиническая смерть. Остановка сердца. Мозг без кислорода. Мертвый мозг. Мертвый ребенок. Или еще страшнее – живой, но слабоумный человек.

Я-то сильная. Никому не дается крест, который он не вынесет. Я – вынесу, это факт. Но я не хочу выносить это! Я не хочу быть сильной, чтобы выживать самой и помочь выживать ему. Не убить. Убить? Аборт. Убить сейчас – его. Убить – потом его. Убить – себя сейчас. Конечно, лучше себя, чем его. О чем разговор? Зачем споры?

Выбора нет. Я бы не выбрала этого сама – я и не выбирала. Я жила себе сама. Сама по себе. Отдельно от всех. От семьи, от матери, от себя. Среди зимы. Лед – отделен от всего. От жизни, от смерти. Он сам по себе, как белый цвет, как серый туман – все объединяет, все во всем… Но теперь кто-то сделал выбор за меня. Я беременна. Меня «забеременили». И у меня теперь нет выбора. Надо рожать. Надо вынести. Надо выносить. Я потеряла себя. Я никто. Я пустота.

Я только колба,

Я стакан.

Людская злоба

Вшита в ткань

Людских сердец.

Всему – конец,

И только.

Что? Что делать – не тот вопрос. Как быть – уже решено. Все уже предопределено – и без моего участия. Это – нечестно! Так нельзя, но так оно и есть.

Ужас металлическими шариками перекатывался вдоль позвоночника с внутренней стороны, внезапно ставшей доступной всему и всем. Сверху вниз. Снизу вверх, оставляя стальной привкус во рту. Это кровь, слишком губу закусила, – подумать, как театрально! На белоснежном лице струйка алой крови, вертикально вниз, испуганная, с огромными, широко раскрытыми глазами. «Ну и вид! Быстро спать», – приказала себе Ева и, как ни странно, послушно заснула до самого утра.

Наутро, собравшись наскоро, не позавтракав, она побежала в городскую больницу, от всей души надеясь, что все врачи в любой стране (рожают ведь повсеместно?) знают, что надо делать. Посидев в холле, увешанном постерами со счастливыми матерями, обнимавшими своих детей, она зашла, наконец, в кабинет. Там кое-как с помощью жестов она объяснилась с седовласой дамой-врачом.

Затем, сдав положенные анализы и расположившись на кушетке, в хлопчатобумажной распашонке на завязках, она, стесняясь, позволила намазать свой живот прохладным гелем и стала, выворачивая шею, рассматривать черные и серые пятна на мониторе ультразвукового аппарата.

– Ну, мадемуазель, насколько я могу судить, – доброжелательно произнесла врач, сосредоточенно вглядываясь в абракадабру на экране, – дети в полном порядке!

– Дети? – осторожно поинтересовалась Ева.

– Пол определить пока невозможно, они не в самых удобных для просмотра позах, – извинилась врач.

– Но нет ли какой ошибки? – настаивала Ева. – Понимаете, э-э-э, бывает же… я слышала о мнимой беременности…

– О, мнимая беременность! Чепуха, вы вполне здоровая будущая мамочка вполне здоровых детей, – успокаивающе улыбнулась дама.

– Но, понимаете… я не знала… Как можно, вернее, можно ли… э-э-э… – Знаний языка не хватало, чтобы втолковать свою теорию мнимой НЕбеременности.

– А что живот небольшой, так радуйтесь, еще походите вперевалку, – продолжала гинеколог. – Все остальное тоже случается, тем более с вашей конституцией, при легкой простуде выделения вполне допустимы.

«А при легком отравлении как? – хотелось закричать Еве, – а при легком убийстве?..» А врач все продолжала журчать:

– Тем более в случае двойни. Когда, вы говорите, в последний раз посещали клинику?

– Э… спасибо. – Ева никак не могла признаться в своей неосведомленности насчет количества предполагаемых детей на столь почтенном сроке. Потрясающая мать!

– Вы не волнуйтесь, все пока в пределах нормы. Точнее мы сможем сказать после исследования анализов. Но, основываясь на моем опыте, могу заверить, что у вас вполне прелестные, здоровые малыши, – доктор успокаивающе похлопала Еву по руке.

Держа в руках фотографии размытых черно-белых пятен, ошеломленная подтверждением своих самых страшных предположений, Ева покинула больницу.

Жизнь шла своим чередом. Птицы пели, цветочница спешила в лавку с корзиной, полной цветов, утреннее солнце деловито осваивало позабытые за ночь просторы выложенных холодным серым камнем стен. В воздухе разлилась та особая прозрачность и звонкость, которая появляется только с приходом осени. Осень уже наступила, вне всяких сомнений.

Она готова была теперь согласиться со всем. Что еще ей оставалось? Сломленная сознанием того, что в ней, в самой сердцевине ее тела отныне живет кто-то еще, она, с трудом передвигая ноги, шла вверх по улочке. Ева с детства представляла себе человеческий организм в виде хлебного человечка. Внутри – сплошное тесто, однородное, беспримесное. Одинаковой плотности в руке и голове. Поэтому она не могла принимать лекарства. Не верила она медицине. Ну как можно добиться эффекта таким способом воздействия? Все равно что воткнуть семечко в одном конце огорода и ждать куста сирени в другом. Если засунуть таблетку в рот – как же может исчезнуть боль, скажем, в ноге? Чушь, ерунда или того хуже – мистика! Хлебный человечек. Кто же она теперь – пирожок с начинкой?

Остановившись уже у самого отеля, она удивленно оглядывалась на сновавших там и тут людей, туристов и местных, привлеченных обильным и разнообразным меню ресторана. Жизнь. Люди. Все как и раньше. Но как же так? Ей казалось, что жизнь должна остановиться, земля перевернуться и люди, при виде Евы, как минимум, падать оземь и кататься в истерике, к которой сама она была так близка.

– Ева, вы так рано после вчерашнего праздника. – Холодный и спокойный, как всегда, голос Макса прервал апокалипсические фантазии. – Уже позавтракали?

– Да… То есть нет. – Собравшись с мыслями, она попыталась еще раз: – Я пока не завтракала. Решила прогуляться.

– Понятно. Вы себя хорошо чувствуете?

– А что? Да, вполне, спасибо. – Она с трудом выплывала из бурного моря своих проблем в тихий омут настоящего.

– Не возражаете, если я составлю вам компанию за завтраком? – Ничуть не сомневаясь в положительном ответе, Макс увлек ее в ресторан при отеле.

Невзирая на вчерашний триумф, Жан и Мари трудились как обычно. Даже больше – туристы перед отъездом пользовались возможностью отведать произведения призера знаменитого конкурса. Официант сбивался с ног. О том, что творилось на кухне, можно было только догадываться. Выбрав уголок потише, они заказали только по чашке кофе, как свои, стараясь не загружать кухню.

– Ева, сегодня вы чересчур тихи. Это, право, настораживает, – пошутил Макс.

– Да-да… Как вы полагаете, может человек сойти с ума и не заметить этого? – Она пытливо посмотрела ему в лицо.

– Маловероятно. Теоретически, пока человек осознает себя всего лишь способным на умопомешательство, он в здравом уме. Так считали многие философы и мыслители. А почему?..

– Да так, мысли вслух, – вяло ответила Ева. – Где вы пропадали?

– С вами определенно что-то не так, – задумчиво постановил Макс, оставив без ответа вопиюще нескромный и необычный для его сотрудницы вопрос– Вы утомлены – расследованием, праздником. Но ведь есть что-то еще?

– Да так… – Ева упорно помешивала свой кофе ложечкой. – Ничего особенного.

«Поняла, видите ли, какая же я дурочка. Настолько невнимательная, что не только тексты читаю, не воспринимая смысла, но беременею без сознания и живу – вот уже сколько? – апрель, май, июнь, июль, август… Почти уже пять месяцев, благополучно полагая, что все со мной в полном порядке. С меня бы вполне сталось и родить – не заметить».

– Так тяжко вздыхать может себе позволить только человек, истомленный тоской по родине. Хочу вас порадовать, осталось совсем немного. Завтра вы улетаете.

– Угу… Что? Как улетаю? – Ева не верила своим ушам.

– Расследование закончено. Передадите отчеты в архив и можете продолжать свой прерванный отпуск. Я вам не сообщал, но маньяк пойман, – Макс недовольно поморщился. – Вернее, погиб при поимке. Убийства, само собой, прекратились. По поводу вашего дела о наследстве – я передал в адвокатскую контору все справки по делу, дальше они будут разбираться сами. Вот документы на наследство, завещание… в общем, все здесь. Книги я поместил на хранение в университет. Рекомендую по возвращении вам все же пока пожить за городом. Охрану вашего дома сняли.

– Охрана, загород, – старательно повторила Ева попутно, слегка покоробленная «своим делом». – Что вы имеете в виду?

– Боюсь, в вашем состоянии опасно возвращаться к прежней жизни, – покровительственным тоном пояснил Макс.

– Прежней жизни, – Ева, не выдержав, расхохоталась, оказавшись в центре внимания всего ресторана. – Это замечательно – прежняя жизнь!

Изумленный Макс заинтересованно посмотрел на свою внезапно помешавшуюся сотрудницу. Ева вскочила, безумным взглядом окинула зал с людьми, талантливо изображавшими тему «ничего не случилось», и, опершись руками о край стола, нависла над Максом:

– Прежней жизни нет. Жизнь кончена! Вы что, до сих пор не в курсе? Все знают. Вот Поль, – ловко схватила она за рукав испугавшегося Поля, пожалевшего, что решил перед сменой позавтракать в отеле, – Поль все знает! Правда ведь, Поль?

– Доброе утро, мадемуазель Ив. – Поль в полнейшем замешательстве сделал слабую попытку освободиться из плена. – Как вы себя чувс…

– Вполне прилично, Поль, благодарю вас. Вполне нормально для мадемуазель в интересном положении, – весело заверила Ева. – Вас я тоже приглашу на бракосочетание, непременно!

Несчастный Поль, оглядываясь вокруг в поисках помощи, наткнулся на безжалостный взгляд абсолютно спокойного Макса, казалось наслаждавшегося спектаклем. Публика, уже не стесняясь, глазела на стремительно разворачивающиеся боевые действия: кто их разберет, этих местных, вдруг это милая деревенская традиция или специально отрепетированное шоу?

Но шоу закончилось так же внезапно, как началось. Безумная девушка, освободив юношу, издала напоследок победный клич и упорхнула из ресторана. Пролетела мимо портье, оформлявшего отбывающих, очередью стоявших у стойки, и, взмыв по лестнице, вернулась в свой номер.

Глава 23

Прощальный вечер

Раздавленная, она лежала на кровати, уткнувшись лицом в ароматную подушку. Плакать не хотелось. Хотя можно было бы. Говорят, помогает. Виола считала это действенным способом от легкой депрессии, например. «Можно ли неожиданную беременность считать причиной легкой депрессии?» – задумалась Ева. Плакать все еще не хотелось.

Скрипнула дверь.

– Извините, я не думал, что вы не знаете, – примирительно сказал Макс.

Бедняжка. И лгун к тому же, кстати.

– Могли бы постучаться для приличия, – недовольно пробурчала Ева в одеяло.

– Может, вы предпочли бы остаться здесь? Я могу устроить, – предложил он.

– Поеду домой. Мне ведь можно летать?

– Можно, – успокоил ее Макс– Если нужна будет помощь, звоните.

– Н-да… Спасибо. – Она испытующе посмотрела ему в глаза. – А вы?

– У меня еще несколько дел. Пока придется задержаться здесь.

– Понятно, ваши поиски? – осторожно поинтересовалась Ева.

– Кстати, все хотят с вами попрощаться. Сегодня будет семейный ужин, – не ответив, уже выходя из комнаты сообщил Макс– Может, вы себя чувствуете не совсем…

– Все хорошо. Конечно, я буду рада. Прощальный ужин, как мило!

– Прощайте, Ева.

– Да.

Он сделал было шаг в ее сторону, даже набрал воздуху, чтобы сказать что-то. Но, подавив порыв, нахмурил брови и выдвинул упрямый подбородок.

«Ну и пожалуйста, и катись к чертовой бабушке! – Она горестно вздохнула. – А я к прабабушке…»

Дверь так же бесшумно закрылась. Все ясно. Теперь ей больше никогда не увидеть Макса. А в голове все стучало, стучало двухтактовое однообразие. Одно слово – два слога. Уй-ду. Лю-блю. Бу-ду. Не уходи! Уй-ди. Сердце споткнулось и дало краткий сбой. И так привязалась к Максу за последнее время! Надо же, как назло… Ева всхлипнула. Наверное, еще и из нежелания заканчивать их отношения, их совместное расследование, их частые встречи она не признавала очевидные факты. И, утомленная донельзя своей позорной выходкой и запоздалыми открытиями, стала засыпать.

Спать, и правда, она стала очень много. Теперь-то все объясняется. Что еще известно о беременностях, беременных и (о-о-о-о-о-о!) детях? Вопреки всем ожиданиям не было ощущения зараженности каким-то вирусом или паразитом.

Противно не было. И страшно тоже. Вернее страх присутствовал, но не перед ними, а за них.

Страх перед будущим. Оттого что отныне вся ее жизнь будет связана с кем-то, кроме нее самой. Перед зависимостью от их будущего благополучия, здоровья, счастья. Да, это страшно. Но и страшно увлекательно. «Будут меня любить… А вдруг не будут? За что меня любить! Но я хочу, чтобы они меня любили, хочу! Детки мои», – попробовала Ева на вкус незнакомое выражение. Молоко, мед, цветки ромашки… Вкус теплый и мягкий, как молоко, нет, пожалуй даже, как сливки.

Сливочный привкус во рту и разбудил Еву.

Не открывая глаза, она нащупала свой живот – детский домик. Все на месте. Она гладила себя по мягкой, бархатной коже, здороваясь с ними, признавая их, прощая им все заранее.

В дверь постучали, и голос портье напомнил, что через час ее ждут внизу. Благодарная ему за то, что он не стал звонить, а потрудился подняться к ней лично, Ева все же не встала сразу, крикнув из-за двери, что соберется вовремя. Проспав весь день, она не чувствовала себя ни разбитой, ни утомленной долгим одиночеством. Было почти невыносимо легко.

В ресторане уже все собрались и ждали только ее. В убранном большим количеством цветов зале было шумно и весело. Некоторой грусти, спутницы всякого расставания, никто не замечал. Жан, как обычно, оказался на высоте. Окружающие старались не напоминать ему про обет и круассаны, зато на все лады расхваливали его сегодняшние произведения, а он с видом воплощенной скромности и не думал противоречить или отказываться. Завоеванный кубок красовался на отдельном столике, и каждый участник вечеринки мог полюбоваться им.

Мягкий свет свечей объединял всех участников ужина, золотым светом наполняя глаза, отменяя на время все проблемы и разочарования. Ева старалась запомнить все как можно лучше, сложить и упаковать воспоминания об этом вечере, чтобы потом когда-нибудь насладиться ими, каждой деталью, каждой секундой и поворотом.

Непременно должно быть такое место в ее Доме. Где все друг друга любят, прощают маленькие слабости, где так вкусно, тепло, негромко и неярко. Попав в зону действия идеального по гармоничности сочетания света, цвета, звука и запаха, она постаралась запомнить такое близкое к счастью ощущение.

Счастье все еще плескалось в ней, когда на следующее утро она садилась в такси и в последний раз прощалась с людьми, которые окружали ее в этом городке. Бертран с выправкой военного и Поль на шаг позади него. Жан и Мари в фартуках и колпаках (оторвались на минуту от кухонных забот). Портье с официантом, выстроившиеся в ряд за своим предводителем горничные. И даже девушка Поля, стесняясь, стояла в сторонке, теребя свою толстую пшеничную косу.

– До свидания и спасибо вам за все. – Ева улыбалась всем и каждому в отдельности.

– До встречи, мадемуазель Ив, приезжайте снова. – Бертран поцеловал Еву в лоб и похлопал ее по плечу.

– Непременно ждем вас на Рождество, я испеку лучшие круассаны, какие только можно вообразить. – Жан от переизбытка чувств пустил самую настоящую слезу. Мари же, не стесняясь, утирала мокрое лицо фартуком.

Часть III

Рождество

Глава 1

Дневник Лары

Уезжать всегда намного легче, чем провожать и оставаться. Это помогло Еве справиться с некоторой завистью к тем, кого она оставила здесь. А впрочем, уже там. Теперь ее «здесь» – это вокзал, поезд, аэропорт. Чем ближе был ее город, тем труднее было дорожным заботам заслонить стремительно надвигающееся возвращение. Оставив внизу, под серебристой плоскостью крыла самолета лето, расследование – весь этот кусок жизни, она смотрела на слои облаков, расстилавшиеся внизу, и видела свой город, дом, родных.

Но было еще что-то. Дневник Лары, похищенный Евой (так давно все это было, что перешло в разряд мифов о прежней жизни) в доме бабушек в ночь удачного покушения на неудачное убийство. Настало время, наконец, прочесть его.

«Так, что тут у нас такое?» Чуть не потирая руки, Ева достала дневник. По инерции начав было углубляться в анализ почерка (ну как все же много общего у нее с Сеньорой!), она резко оборвала себя, приказав читать, а не видеть.

…Страшно. Я полагаю – это то, от чего я умру. Может быть, даже прямо сейчас. Кажется, содержимое головы выдавливается из черепной коробки через уши – совсем как фарш из дырочек мясорубки. Стремительные розовые черви скручиваются на плечах в колечки. Как будто вырастают хвосты у невиданных животных.

Изнуряющая. Непрерывная. Изматывающая.

Ужас. Такая доисторическая, реликтовая мощь. Бьется кто-то. Все давится наружу, сквозь скорлупу моей черепной коробки. Каменное яйцо – кто там? Цельнометаллическая змея или нежный пуховый комочек? Улетит, уползет, а скорлупка – всмятку.

…Вчера, наконец, приехала к Фани. Как же я устала! Не надо было позволять им запирать меня в этом аду и пичкать седативными. Все затягивает. Эффект привыкания есть не только у наркотиков. Чем дольше находишься в темноте, тем меньше хочется света. Чем больше одиночество, тем меньше нуждаешься в людях. Чем больше ешь мяса, тем непонятнее фрукты. Выходит, и белки, и углеводы – наркотик.

У нас появился сосед. Я видела его издалека – он живет в охотничьем домике за болотом. Если бы Фани не послала меня за травами, я бы не встретила самого важного человека в своей жизни.

Соль тянет за собой соль, моря соли, потому что дозы надо все время увеличивать – привыкание. Движение – наркотик и неподвижность – тоже. Может, мертвые – это те, кто просто-напросто слишком привык к неподвижности? Чем сложнее выйти из шкафа, в который зашел в шутку, тем невозможнее признаться в своей глупости. Уже слишком велико горе и ужас близких людей, потерявших тебя.

Жизнь – наркотик, к ней привыкаешь. К смерти привыкание сильнее, более мощный препарат. Я попробовала «сойти с рельсов», и меня унесло, закружило, мне не выплыть. Не из тех я, кому показаны такие перемены. Лишнее это было, не мое. Я ведь была правильной, была, я точно помню. Был порядок, все убеждения лежали на своих полках, каждая мысль, эмоция знали свое место. Я была чистая, хорошо пахла, по линейке чертила все линии, зачем я взялась вести эти линии от руки?

Вчера опять приходила Лени. Я уже не пытаюсь ее снять или записать ее голос. Для кого? Я знаю, что Лени приходила, и мне плевать, верит ли этому кто-нибудь еще или нет. Она плакала, зачем она меня мучает? Она говорит, что знает все. И всем остальным расскажет. Расскажет о НЕМ. Яне смею пожаловаться ему, но знаю, что только он может прекратить это. Он говорил уже, что может… убить ее. Надеюсь, ей не будет больно – ведь она все равно уже мертвая, разве нет?

А вдруг мне все это только показалось – и Лени жива, играет себе в Гамбургской филармонии, как и собиралась? Все тетушки живы. Фани собирает травы и заполняет книгу. Катрина все еще смотрит свои безумные сны и не желает видеть разницу между миром грез и миром нашим, обычным.

Обычный мир – как я по нему скучаю! Что же правда – то, что мне хотелось бы видеть, или то, что я вижу?

Бабушки за всем присматривают, добрые и все всем прощающие – от разбитой вазы до слишком позднего возвращения домой с прогулки по лесу. А сейчас они меня даже видеть не хотят. Все против меня – кроме Фани. Даже он всего лишь притворяется – я же вижу его насквозь, но почему верю? Эти его глаза. Темные глаза и светлые волосы – как будто он притворяется блондином. Откуда у него такая власть надо мной, не понимаю. Как я могла кому-то позволить такое? Что же правда все-таки – то, что он мне говорит, или…

Теперь я уже все знаю. Но все равно не верю. Ева? Зачем понадобилось убивать Лени той, которую и так все любили? Ну как же – удивительные способности, красавица, умница, все-то ей дается даром! Другим приходится тяжко трудиться, работать, соглашаться на меньшее, а Еве дается право жить так, как ей хочется, никогда ничего никому не должной. Напротив, все с восторгом наблюдают за ней, за каждым ее шагом. А Лени была настоящим талантом, и вот сидит в своем пруду, и скрипка ее пылится на чердаке, и контракт расторгнут и всеми забыт.

Это несправедливо… всем досталось, кроме меня. Способность чувствовать, любить, светить… Мне едва хватает энергии, чтобы просто жить. Я, как не заправленная маслом лампа, – прозрачное стекло, стерильная внутри – как можно светить без огня?!

…Последние сомнения рассеяны. Абсолютная ясность, острая и тонкая, как скальпель. Марфа, сама не зная того, подтвердила его слова. Никакого сговора, они ведь с ним не знакомы. Тем более, она только передала то, что думают бабушки. Я в полной растерянности, но должна сделать то, что должна. Сегодня мы с ним обручились. Кольцо принадлежит мне по праву – я ведь теперь самая старшая в поколении… теперь, после смерти Лени. И я не верю ей, ее предупреждениям. Она из зависти наговаривает на него, из-за того, что он предпочел ей меня. Кольцо мое, а не ee!

Он следит за мной все время. Голову набок склоняет, не отрывая глаз, – привычки рептилии. Линия губ – вниз. Квадратный подбородок – саламандра. Он говорит как Бог. Он может одним словом и убить, и воскресить. «Ты знаешь, что главное в жизни?» – спрашивает он и смотрит в меня, в мою пустоту. А каждый раз, когда я оглядываюсь по сторонам, стены все сильнее надвигаются на меня. Хочу в лес, к траве и деревьям. А он все говорит, говорит: «Не надо убивать! Сделай вид, что убиваешь!» Но ведь я всего лишь провизор. Мое дело готовить лекарства, а не убивать. Он говорит: «Сделай лекарство от жизни». Это, пожалуй, дело по мне. Сделаю. Мне обещано, что Ева будет скоро здесь. Необычно для нее самой сюда явиться, но ведь он уже не раз доказывал, какой властью обладает над поступками людей. Я буду готова.

Он сильный, гораздо сильнее, чем я. Никогда никто не был до сих пор сильнее, чем я. Красивей, удачливей, любимей – да. Сегодня он разговаривал с Евой. Как он смотрел на нее… Ева тоже хочет отнять его у меня. Все против меня сговорились!

Ева отложила рукопись и устало откинулась на спинку кресла, закрыв глаза. Вот странно, откуда появляется эта погрешность – разница между тем, что думают о нас окружающие, и тем, какими себя мы считаем сами. А насколько катастрофические последствия эта погрешность вызывает, изменяя формулы расчета жизни. И нашей, и чужой.

Никогда она не думала, что Лара (чистюля, любимица всех теток поголовно, аккуратистка, всегда точная, как барометр или… что там еще – циркуль, что ли?) такого неприглядного мнения о ней. Сама Ева, всегда совершенно искренно ценившая Ларин ум, Ленин талант, Марфину любовь к жизни, себя почитала последней и самой неудачной в том поколении их семьи.

Да-да, все понятно, болезнь, бред… Но даже у самого откровенного параноика внутренние страхи имеют происхождение в реальной жизни. И кто это, позвольте спросить, ОН? Лени была, Фани, Марфа, бабки – есть. А вот кто же прототип этого персонажа в сюрреалистической повести, сложившейся в больной голове Лары? Кольцо, кольцо… Это, вероятно, то самое, которое бабушки передали Лени, незадолго до ее смерти. Ужасный тяжелый перстень с необработанным камнем передавался в их семье каждому новому поколению – старшей девочке. Дурацкая традиция, и Ева лично ни за что не стала бы носить на своей руке такую тяжесть. Но Лени кольцо чрезвычайно шло, что правда, то правда… Лени, как и Марфа, была увлечена всевозможными украшениями, желательно в несусветном этническом стиле. Кольцо, действительно, было несколько… гм… средневековым по дизайну. Надо спросить у Виолы, откуда эта чудовищная вещь в семье.

От грустных размышлений ее отвлекло странное ощущение. «Не надо было есть этот бутерброд!» – с досадой попеняла себе Ева, и возразить было нечего. Но вдруг она поняла, что дело вовсе не в подозрительном бутерброде – это ее дети потянулись! Поздоровались с ней, со своей мамочкой: как, мол, ты там, а мы рядом, внутри. Скоро будет уже и тесно! Улыбаясь во весь рот, Ева вертела головой, не веря, что всем окружающим наплевать на такое чудо – внутри нее живут люди!

Родной город встретил ее ласково. Шел дождь. Мелкий. Очень. В одной капельке – не больше одного-двух миллионов молекул воды. Они начинали испаряться уже в воздухе, не долетев до земли. В полете они то и дело стукались друг о друга, распыляясь аэрозольными фонтанчиками во все стороны.

Все было покрыто водой, и воздух уже был не воздух вовсе, а водный раствор, насыщенный газами. Люди, как большие сытые рыбы, плавали по улицам. Причем дождь был такой мелкий, незаметный и всепоглощающий, что мало кто из прохожих вообще вспоминал о зонтиках. Шел дождь, а над ним, отслаиваясь от серого неба, опускался туман.

Отяжелевшая и мокрая листва распласталась на черных от влаги ветвях деревьев, безвольно провисая между ними. Витрины нарядно поблескивали. Кафе и рестораны призывно вывешивали свои меню на всеобщее обозрение, приглашая отведать необыкновенно дешевые блюда за безобразно низкую плату. Она уже насчитала пару десятков редких пока желтых листьев, покинувших своих еще зеленых собратьев там, наверху. Скоро и зима. Уже совсем недолго осталось, совсем чуть-чуть.

Глава 2

Жизнь обыкновенная

Со следующего дня стал стремительно увеличиваться в размерах ее живот. Изменения в организме были столь значительны, что порою ей не верилось – она ли это отражается в зеркале, и Ева недоверчиво рассматривала себя в витринах магазинов.

Самое ужасное, что ей теперь приходилось общаться с людьми. В очень больших количествах и не самого приятного качества. Врачи-гинекологи в поликлиниках, беременные женщины в очередях этих поликлиник… Это было утомительно, обидно и противно. Но довольно быстро она привыкла и к этому.

Скоро вся семья уже была в курсе обоих радостных событий. Адвокаты, активно взявшие в оборот бабушек, известили о наследстве. А про беременность одной из наследниц было оповещено по сарафанному радио. Кто-то видел кого-то, кто случайно встретил Еву то ли в поликлинике, то ли в магазине. Скрываться больше не имело смысла. На квартиру Евы началась массированная атака родственниц. Попритворявшись по старой привычке перманентно отсутствующей дома (даже в два часа ночи) и не имея возможности отключить телефон, она сдалась.

Первая реакция всех на изменившуюся внешность Евы была похожа на ступор. Некоторые выходили из него лишь к концу визита. Виола притащила бедного доктора Вайса. Несмотря на совершенно другую специализацию, он послушно осмотрел вынужденную подчиниться произволу матери Еву. Широко открывая рот, закатывая глаза и непрерывно извиняясь, Ева, жестоко страдавшая от неловкости, и седенький врач-терапевт удовлетворили настоятельные пожелания Виолы.

– Ну что же… – для приличия пораздумывал старинный друг семьи, – вполне здоровый ребенок. Все в норме. Показаны прогулки на свежем воздухе, витамины… – Он вопросительно оглянулся на согласно кивнувшую Еву– Все.

– Ничего не все! Ева, неси свою карточку, – приказала Виола. – Вот, здесь написано… ну я не знаю, что это… на латыни, вероятно…

– Ма! Там просто непонятный почерк. – Ева, уже изнемогала. – Успокойся, пожалуйста!

– Как успокоиться! Питаешься ты неправильно, в клинику ходишь государственную, воздухом не дышишь совсем!

– Чем же я дышу?

– Ничем! И не спорь со мной, я вне себя от волнения! – Виола драматичным жестом протянула руку в сторону доктора, ища у того поддержки в своей праведной борьбе за здоровье дочери и предполагаемой внучки.

– Нет, доктор! – предупреждающе подняла голову Ева. – Никаких сепаратных переговоров! Со мной решительно все в порядке, я настаиваю.

– Виола, право, – миролюбивый посредник призвал мать к спокойствию, – не стоит волновать девочку, в ее положении…

– А… – Виола, внезапно вспомнив все, почти тотчас присмирела. И позволила себе до конца визита только с удивлением взирать на свою дочь.

При прощании изумление уже пересекло границы трепетного обожания и стало полноценным благоговением. Даже обнять свою дочь она не решилась, к облегчению последней ограничившись материнским поцелуем в лоб. С добродушной усмешкой доктор Вайс заговорщицки подмигнул Еве и увел Виолу в оперу.

Глава 3

Чудесное выздоровление Коко

Однажды на улице, заметив направлявшуюся прямиком к ней Марфу, Ева сделала вид, что ничего не видит, и, собрав остатки сил, рысью кинулась к своему дому, до которого оставалась пара кварталов. Не успела.

– Ева, я хотела тебя поблагодарить, – приступила Марфа к сути разговора сразу же после дежурных поцелуев и приветствия.

– Что ты… за что?

– Коко здорова! Чудо какое-то, профессора удивлены. Да просто в шоке, чего уж там! – Марфа сияла. – Спасибо. Ты не представляешь, какое это счастье.

– Не понимаю, я ведь ничего такого не делала. – Ева в полной растерянности качала головой, отталкивая обнимавшую ее Марфу.

– Бабушки сказали, ты настоящая героиня. Не расскажешь о своих подвигах?

– Они что-то перепутали, Марфа, поменьше слушай этих динозавров, – от души посоветовала порядком разозленная Ева.

– Все-таки будешь рожать? – Марфа испытующе смотрела на кузину– Странно, я думала, что это не для тебя…

– Почему?

– Ну не знаю… Думала, что ты будешь дожидаться, когда ученые найдут какой-нибудь другой способ размножения.

– Вегетативно или почкованием, – вежливо предположила Ева и, сославшись на срочные дела, малодушно скрылась в подъезде.

«Коко здорова. Она – здоровенькая маленькая девочка. Очень, очень хорошо. Только все равно непонятно, с чего они решили, что в этом есть моя заслуга? Навоображали себе какие-то причины, «магнит-маяк-воронка», и теперь подгоняют под эту схему все, что под руку попадется. Еще и меня приплели.

Так-то оно так, но все же решать придется, – призналась она себе, подглядывая за Марфой, удалявшейся решительным шагом через мостик в сторону центра. – С Ларой неизвестность тоже не может вечно продолжаться. Раз уж меня так активно стали возвращать в лоно семьи, я не смогу делать вид, что ничего не случилось».

Тем более что и повод появиться не замедлил. День рождения бабушки был одним из двух самых главных семейных праздников, причиной сбора наибольшего количества родственников. Мало кто отваживался не появиться на Рождество, а на день рождения Александры приезжали ну просто все! Поскольку Ева была в городе, официально приглашена через Виолу и ничем особенным не занята – она решила не отказываться от грядущего мероприятия.

К тому же глупо было не воспользоваться возможностью разом встретиться со всеми замешанными в странных историях – Ларой, Марфой и бабушками. На данный момент Еву несправедливо обвиняли в двух преступлениях: смерти Лени и болезни Коко. Какая бы связь между этими двумя событиями ни существовала, Ева решительно была настроена убедить всех в своей непричастности к ним обоим.

Сначала, отказавшись от помощи Виолы, предложившей отвезти ее за город, Ева пожалела, что предпочла тишину такси бурной беседе, которая непременно стала бы аккомпанементом к такой длительной поездке. Ну попричитала бы Виола, ну и что?.. Хотя нет – если представить, что впереди еще не менее суток тесного общения, и не только с Виолой, все же лучше будет собраться с мыслями в относительном одиночестве с незнакомым водителем такси.

Заказав машину, Ева, почти успокоенная, провела остаток времени в поедании галет и размышлениях о Ларе, Марфе и Коко. Вдохновенно рисуя себе счастливую картину будущего, в котором все они живут мирно, все тайны разрешены и безумные родственницы оставляют Еву в покое, она спускалась по лестнице к такси, которое уже должно было ожидать ее на гранитной набережной канала.

– Ева, я отпустил такси, поедем на моей машине.

– Макс?! – Она ничего не понимала, в отличие от своего руководителя, аккуратно взявшего ее под локоток и уже подводившего к открытой двери своей машины. – Вы вернулись?

Ева выдернула свой локоть и посмотрела на Макса не столько радостно, сколько подозрительно. Какие-то перемены произошли в нем, незаметные и неопределимые. Если бы ее попросили сформулировать сейчас свои мысли по этому поводу, вряд ли она смогла бы. Как не могла она понять и свое отношение к этому человеку. Разве это тот, с кем она почти не расставалась летом, которое отсюда, с осенней набережной, казалось сном, чем-то до крайности нереальным, покрытым к тому же легким флером золотисто-прозрачной газовой тафты?

Он исправно звонил по нескольку раз на неделе – осведомлялся о здоровье и давал рекомендации по разным поводам. Заботливей Виолы она себе никого не представляла, но Макс легко побил до сих пор непревзойденные рекорды по вмешательству в личное пространство Евы. Однако следовало признать: благодаря именно ему она сейчас наблюдалась у врача, которого хотя бы не старалась избегать всеми возможными способами и средствами. Не будь Макса, Ева вполне могла бы безвылазно сидеть дома. Чего доброго, еще и родила бы в одиночестве.

Не отвечать на звонки Макса она не могла физически, к своему удивлению. Иногда закрадывались смутные подозрения, что он звонит, находясь в этом же городе. Она осторожно выглядывала в окно, предварительно выключив свет в комнате. Но напротив дома никаких автомобилей с тонированными стеклами не стояло. Она, несколько раздосадованная, плотно задергивала шторы. И считала дни – до следующего его звонка.

– Как… С какой стати я должна ехать куда бы то ни было с вами? – «приветливо» обратилась к Максу Ева, независимо засунув руки в карманы. – У меня дела, меня ждут.

– Знаю. Кстати, я отчего-то надеялся, что вы остановитесь за городом, а не будете жить одна, здесь, – укоризненно вставил он. – Мне сказали, что вы едете туда сегодня. Боюсь, что не оставил выбора, но вашим любезным родственницам пришлось пригласить и меня.

«Надо же, он еще не забыл, как должен выглядеть «несколько» виноватый человек, обманом напросившийся в гости к невинным старушкам! И как ему удается одновременно извиняться и обвинять меня в легкомыслии? Поистине талант. Вот бы мне такой, а то как-то надоело быть исключительно обвиняемой».

– Очень странно, – протянула Ева, отвернувшись и с увлечением пиная яркий кленовый лист, занесенный сюда из парка легким ветерком. – В общем и целом, праздник, видите ли, семейный.

– Тем более лестным было приглашение… Может, поговорим по пути?

– Не привыкли опаздывать, – елейно улыбаясь, посочувствовала Ева, но все же нашла предложение вполне разумным и села в машину– Я вас внимательно слушаю, – разглядывая пролетавшие за стеклом улицы, заверила она своего руководителя.

– С вами ничего не происходило?

– А вам не доложили?

– Ева, за вами очень сложно уследить. Я понял это еще весной, после вашего внезапного исчезновения. Слежку сняли тогда же.

– Хм-хм. Зато вы не менее внезапно появляетесь. Давно вернулись? – Она была практически уверена, что за ней продолжали следить… Странно, неужели показалось? Это было вполне определенное ощущение – оно заставляло выпрямлять спину и менять походку, как неудобная обувь.

– Нет. Вам приветы от всех знакомых. Жан, Бертран, Мари. Им всем вас не хватает. Я вам привез от них подарок, там, за панелью. – Не отрываясь от дороги, он протянул руку и открыл бардачок.

Удивленная Ева вынула оттуда сверток в золотой бумаге. Развернув его, она увидела конверт с листами из поваренной книги.

– Дневник Сеньоры! – воскликнула она, мгновенно забыв свой раздраженный тон и претензии к Максу– Но как Жан решился на такое святотатство?

– Боюсь, пришлось прибегнуть к маленькой хитрости. По чести говоря, надеюсь, что он и не заметил подлога этих страниц. Я обратился к лучшему в этой области мастеру, он изготовил бумагу и скопировал записи рецептов. – Макс оглянулся на Еву– Пригодились знания, вынесенные им из его прошлой жизни.

– Он что, был фальшивомонетчиком? – Ева восхищенно пробежала пальцами по срезу тонкой пачки листов.

– Скорее, артистом. В любом случае, книга вернулась к Жану почти в первозданном виде.

– Сам дневник все так же недоступен для чтения при обычном освещении? – спросила она, всматриваясь в строчки с перечислением ингредиентов и объемов, в которых они использовались для приготовления соусов и паштетов.

– Он здесь, вам всего лишь нужна специальная лампа. Никаких реактивов больше не понадобится.

– Что не может не радовать, если вспомнить те чарующие ароматы, которые витали в лаборатории, когда мы впервые прочли этот дневник, – улыбнулась Ева.

– Да уж, это верно. Хотя на вашу долю тогда досталась лишь мизерная часть, – усмехнулся Макс, – благодаря вашей героической борьбе с любопытством и похвальной субординации.

– Спасибо вам, – искренне поблагодарила его Ева.

– Без вас мы не узнали бы эту историю, так что полагаю, вполне справедливо, если дневник будет у вас. К тому же настоящим семейным достоянием является истина о тех событиях, а не клочок бумаги, на котором она записана.

– Вам удалось что-нибудь узнать о брате? – насторожилась она.

– Нет. – Жесткая линия подбородка отчетливо вырисовывалась на фоне стекла.

Ева ничуть не сомневалась, что «да», но от дальнейших расспросов воздержалась. Пока. Она кивнула. Недолго посомневавшись, в свою очередь вынула из сумки пачку листов.

– Вот. Я хотела вернуть их сестре. Может быть, они пригодятся вам.

– Благодарю. Я уже знаком с ними. Чрезмерная скрытность провоцирует интерес у окружающих, учтите на будущее.

Ева задохнулась от возмущения:

– Очень надеюсь, что в будущем мне будут встречаться более воспитанные люди!

– Тогда пусть эти воспитанные люди очень понадеются, что не встретятся в этом будущем со мной, – недоброжелательным тоном порекомендовал Макс гипотетическим товарищам.

Глава 4

Безумное чаепитие

– Ева, дорогая моя девочка! – кинулась к племяннице Фани, улыбавшаяся, как Чеширский кот. – Как давно я тебя не видела! Я так счастлива, так счастлива!

Одновременно опасливо косясь на Макса, Фани обнимала Еву и поглаживала ее живот. Макс молча стоял в стороне, с улыбкой наблюдая горячую встречу родственниц. В его руках была небольшая плоская упаковка с подарком (Ева вспомнила, что сама так и не озаботилась приготовлением праздничного подношения Александре, думая только о решении проблем с кузинами и совершенно забыв о поводе, по которому они все здесь собрались). Любопытно, что там такое?

– Здравствуйте. – Фани обернулась к Максу– Очень мило с вашей стороны принять наше приглашение.

Они стояли на подъездной аллее. Судя по количеству машин, уже немало приглашенных собрались в доме. На Фани было нарядное платье и праздничный передник. Ее серебряные волосы были собраны в высокую прическу. Сама же она резко контрастировала с темной и бесформенной Евой, казавшейся толстой вороной рядом с этой райской птичкой.

– Ну что же… Э… Пройдемте в дом, – приглашающим жестом завершила парадную встречу Фани. – Ах, вот и Мели. Пойду встречу ее. Ты знаешь, мне наконец удалось убедить Александру принять бедную девочку в доме. А вы, детки, ступайте, ступайте. Подарок можете оставить в главной гостиной. Виолы еще нет, но ты, Ева, и сама разберешься на кухне с чаем, не так ли?

– Что нет еще Виолы, радует, – пробормотала Ева, следуя за широко шагавшим руководителем.

Макс достаточно быстро сориентировался в доме, безошибочно пройдя в главную гостиную, после того как помог Еве разоблачиться в прихожей. Оставив подарок среди остальных коробок, он, вопросительно взглянув на Еву, так же решительно направился в кухню.

– «Детка», видимо, прекрасно и сам справится с организацией чаепития, – саркастично вынесла решение Ева, усаживаясь за необъятный кухонный стол и наблюдая, как Макс деловито ставит чайник и выставляет вынутые из буфета чашки.

– Я ведь уже бывал здесь, – напомнил он Еве. – Ваша тетушка крайне добродушный и милый человек.

– В таком случае вам понравится не менее милая и добродушная бабушка Александра, – несколько злорадно заверила его Ева: «Сам напросился – вот я и посмотрю, как тебя заживо съедят эти милые старушки!» – Кстати, чем взятку дали?

– Цветы, даже высушенные, – лучший подарок. Если вы об этом. – Иногда от вежливости Макса просто зубы сводило. – Centaurea су anus, отдел покрытосеменные, класс двудольные, порядок астровые, семейство сложноцветные. Но это не для именинницы, а для ее матери. Во Франции есть такой обычай, поздравлять мать новорожденного.

Вместе с Фани вошла Мели. Это была крупная, наголо обритая девушка, с ясными глазами и своенравным изломом красивых и выразительных бровей, которые принято называть собольими. Настороженно посмотрев на Макса, Мели подошла к Еве и, едва не приподняв над полом, заключила ее в свои богатырские объятия.

– Ева, сестренка, как давно я тебя не видела! Все цветешь, я смотрю, – Мели критично оглядела выдающийся живот кузины.

Только услышав густой и сочный голос, который был притчей во языцех всей семьи, прочившей Мели карьеру оперной дивы (чистейшее контральто), но жестоко обманувшейся в своих ожиданиях самым неожиданным образом, Ева поняла, как давно не видела сестру. Бросив консерваторию (чего Виола, которой в свое время даже не позволили туда поступить, никогда так и не простила племяннице), Мели совершила лишь преступление. Но, помимо этого, она еще и пала при жизни в геенну огненную, связавшись с девицей и объявив, что влюблена в свою подругу. И вполне возможно, что как честный воспитанный человек – выйдет замуж. За нее.

Этого уже никто потерпеть не мог. Александра прокляла отступницу и запретила ей показываться на глаза. Через год, по всей видимости, бабушки пересмотрели свои взгляды на неортодоксальные отношения мятежной внучки и вот теперь даже позволили той поздравить себя с праздником. Не чуждая (как оказалось) передовых взглядов на отношения между полами, Александра явила себя современной и, главное, любящей родственницей, пригласив Мели на свой день рождения. Вот чудеса! Что дальше, папой римским изберут женщину-китаянку?

– Мели, не хочешь поздороваться с бабушками? – не решаясь настаивать, помялась Фани. – Всего на пару минуток.

– Даже и не думала. Но раз уж хотят они… – Мели подмигнула прыснувшей со смеху Еве, – наверное, этой участи мне не избежать.

– Вот и умница, – обрадовалась Фани и увела Мели темными коридорами, по которым как призраки бродили все прибывающие родственницы.

Пригубив ароматный чай, Ева, вздохнув, решила, что пора ей и своими делами заняться. Испытующе посмотрев на Макса, невозмутимо попивающего божественный напиток, она пришла к выводу, что этот тип нигде не пропадет. Даже в этом сумасшедшем доме он умудрялся выглядеть так, будто находится там, где провел последние лет десять безвыездно.

– Вы здесь… э… поскучайте, а мне надо… – не успела договорить Ева, как на кухне появилась Лара.

Честно говоря, Ева надеялась, что ей удастся узнать предварительно у Фани местонахождение и самочувствие безумной кузины. Однако оба вопроса разрешились сами собой без посторонней помощи. Во-первых, вне всяких сомнений, Лара не меняла последнего места жительства. Во-вторых, ей не стало лучше. Возможно даже, ей стало хуже, судя по ее поведению.

– Лара, какая… м… приятная встреча! – Вскочив со своего места, Ева опасливо воззрилась на сестру, изображавшую из себя соляной столб.

Лара с отвисшей челюстью уставилась на Макса.

– Ева, вы не представите нас друг другу? – подал голос ее начальник.

– Лара, моя кузина. Макс, мой руководитель, – вяло прокомментировала Ева последние события.

Лара, развернувшись на каблуках, вылетела из комнаты. Ева, пожав плечами, мило улыбнулась Максу, по инерции продолжая деликатно отпивать из фарфоровой чашки чай. Не успела она сделать очередной глоток, как Лара вернулась. Сопровождаемая изумленным взглядом ничего не понимающей Евы, она прошла к столу и, сев напротив Макса, принялась рассматривать свои ногти.

Не прошло и секунды, как распахнулась дверь и в комнате появилась Марфа. В полнейшем молчании она прошла к буфету за чашкой и присоединилась к в высшей степени странному чаепитию. Откашлявшись, Ева не своим голосом просипела:

– Марфа, моя кузина. Макс, мой руководитель. Лара, моя кузина, – и, с трудом удержавшись от завершения «Ева, я», она, старательно отводя глаза от компании за столом, упорно продолжила пить чай.

Гнетущее молчание было неудобным только для нее. Макс вежливо и доброжелательно улыбался. Лара, оставив в покое свой маникюр, без зазрения совести углубилась в не менее пристальное созерцание уже Макса. Марфа весело переводила заинтересованный взгляд по часовой стрелке, уделяя внимание всем присутствующим по очереди.

Безусловно, с обеими кузинами Ева намерена была переговорить, но никак не одновременно. Очная ставка с ними обеими не входила в ее планы. Тем более при свидетеле. Продолжая сосредоточенно пить чай, Ева почти забыла о том, где находится, и, с мечтательным видом разглядывая потолок, уже увлеченно репетировала беседы с сестрами: «…а Лара мне и говорит, прости меня, дорогая, я была неправа и к тому же не в своем уме, но сейчас… о, конечно, дорогая Лара, забудем эти печальные собы…»

– Ева, Ева, – обеспокоенный голос Лары в действительности вещал другое, – с тобой все в порядке?

– Ну разумеется, – оскорбилась Ева: «Как будто это я сумасшедшая в нашей семье!» – А в чем дело?

– Ты как-то странно выглядишь. – Марфа была не менее озабочена, чем Лара.

Вернувшись к действительности, Ева застала все общество за внимательным разглядыванием своей скромной персоны. Слегка поежившись, она решила, что пора заканчивать эту клоунаду и поговорить уже по душам с… Марфой. Нет, сначала с Ларой.

– Лара, не уделишь мне несколько минут? Я бы хотела с тобой обсудить… э-э… рецепт.

– Ева, ты у нас и готовить начала! – с восторгом вскричала Марфа.

– Нет, это… рецепт лекарства. – Ева стояла уже в дверях, ожидая, когда Лара оставит Макса, с которого все никак не сводила напряженного взгляда. Да, бедняжке стало намного хуже.

– Лара, вас ждет Ева, – все так же спокойно улыбаясь, кивнул Макс– Надеюсь, вы скоро опять к нам присоединитесь.

Ева, весьма заинтересованная послушанием строптивой Лары первому встречному человеку, наблюдала за сестрой, которая деревянной походкой прошествовала мимо нее и направилась в свою комнату.

Глава 5

Повесть черепахи Квази, или Море слез

Вынужденная почти бегом бежать за сестрой, Ева на ходу здоровалась с родственниками. Поводом для столь полного их представительства на дне рожденья было еще одно важное событие. Из Франции привезли наследство. Книги теперь стояли в шкафах библиотеки и на темных от времени полках в одной из самых больших комнат старого дома. Смотрелись они здесь на удивление гармонично. Выглядели они как потертые странники, довольные обретением последнего пристанища, или как большие птицы, вернувшиеся из дальних стран на родину. Библиотека с детства была для Евы самым любимым местом в этом доме. Мельком заметила она в коридорах и Катрину с Коко, важно восседавшей на ее руках, и Алекса, по обыкновению не удостоившего Еву вниманием. Народу было много, удивительно, что их странную четверку так долго не беспокоили на кухне, общепризнанно нейтральной территории.

– Ева, куда же ты? – успела перехватить ее Лара, когда та чуть не проскочила спальню кузины.

– Ой, что ж ты так мчалась! – с трудом отдышалась Ева.

– Скоро начнется, – пояснила Лара и, встав у окна, потребовала: – Ты хотела поговорить.

– Да. Я хотела спросить, с чего ты взяла, что я виновата в смерти Лени, – на одном дыхании выпалила Ева.

– Ты украла мои дневники, – обвинила ее Лара, не потрудившись ответить.

– Ну знаешь! – возмутилась Ева. – Не надо было меня травить!

– А не надо было приезжать сюда!

– А надо уметь держать себя в руках!

– А… А… постой. Разве ты так ничего и не поняла? – внезапно остановилась Лара и недоверчиво обошла вокруг Евы. – Не могу поверить в это!

– Хватит хороводы вокруг меня водить, – рассердилась Ева. – Ты мне можешь сказать хоть что-то вразумительное?

– Да, сестра, все еще хуже, чем я ожидала, – покачала головой Лара.

Утомленная Ева опустилась на кровать рядом с мрачно молчавшей сестрой.

– Ларочка, миленькая, попытайся сосредоточиться, – уговаривала Ева. – Давай по порядку. Скажи, что там с Лени?

– Она сама тебе ничего не успела сказать?

– Я ведь ее почти и не видела перед смертью. – Ева вспомнила прогулку с Лени. Они над чем-то все смеялись и смеялись… – Только что приехала, помнишь?

– Нет, уже потом, когда она стала русалкой, она тебе ничего не говорила? – продолжала заклинать Еву Лара. – Вспомни, весной.

– Лара, бедная Лара. – Ева печально вздохнула. Все было бесполезно. Она совсем безумна. Склонив голову ей на плечо, Ева тихо роняла слезы. – Все будет хорошо, родная моя. Тише, тише, успокойся.

– Ева, больше никогда и ничего не будет хорошо, – тоскливо ответила ей Лара. – Как ты не понимаешь? Он уже никогда не отпустит всех нас.

– Кого нас?

– Лени, меня, тебя и Марфу. Ты Мели не видела еще?

– Видела, а что?

– Так, ничего. Попрощайся с ней… и поблагодари. Слышишь, Ева, скажи ей спасибо, не забудь. О Лени лучше спросить у нее, – обреченно посоветовала Лара, – но никто больше, чем он сам, об этом не знает. Только вот скажет ли?

– Кто, кто?

– Бедная моя слепая Ева, – Лара погладила Еву по голове. – Все равно. Теперь уже все равно.

– Лара… а что такое Centaurea cyanus?

– Василек синий, – и без паузы забормотала: – Точка возврата. У каждого в жизни есть такой момент, который повлиял на все дальнейшие события. Точка разветвления, со множеством вариантов развития. Она такая выпуклая, такая значительная, что, дожив до нее, сразу понимаешь, что вот оно, начинается. Одновременно и страшно, и интересно. Но больше интересно.

Ева внимательно слушала тихую речь Лары, понимая, что это, скорее, бред больного воображения, но все еще надеясь услышать долю правды, хоть какой-то смысл, маленькую зацепку, хвостик, потянув за который можно распутать этот плотный клубок тайн, противоречий и обвинений.

– Именно в эту точку хочется вернуться, когда, наконец, приходит понимание, какой величины ошибка была совершена. До этого еще верилось, что все правильно, что с тобой не может случиться ничего плохого. Знаешь, ведь на самом деле никто не учитывает, что с ним может произойти плохое. Не знаю… В собственную смерть человеку поверить сложнее всего. Это не укладывается в его голове, и даже самое одаренное воображение не может показать весь этот ужас. Точка невозврата. Вот что со мной произошло. Со мной случилась смерть.

– Не пугай меня так. – Ева инстинктивно обхватила свой живот и отстранилась от сестры.

– Сначала я думала, что все это дурной сон. Но, видишь ли, человеку никогда не снится его собственная смерть. Даже если он созерцает себя в гробу, все равно он сам одновременно является зрителем на собственных похоронах. Он живой, более того, он бессмертный.

Лара нагнулась к животу Евы, прижавшись к нему ухом, и замерла на несколько минут. Дети беспокойно зашевелились, как и волосы на затылке у Евы. Особенно бросились в глаза грустные изменения, произошедшие во внешности Лары. Впервые Ева заметила, как истончилась ее рука, покрытая голубоватой кожей. Какими огромными стали ее глаза, с каким отчаянием они теперь перебегали от предмета к предмету, беспокойно ощупывая их и не опознавая. Небрежно убранные волосы, хотя и чистые, но никогда ранее не бывшие в таком беспорядке, подчеркивали болезненный вид Лары.

– А я точно знаю, что умерла, – вплотную прижавшись к Еве, горячо прошептала ей Лара на ухо, – мертвее Лени. Мертвее не бывает. И это мне не снится. Хотела бы я, чтобы он, кроме меня, не причинил вреда никому из нас. Но похоже, до всех вас он добрался даже раньше.

– Лара, значит, ты больше не считаешь меня виноватой в смерти Лени? – решилась уточнить Ева.

– Нет. Больше нет. Он сам все сказал, – отмахнулась от сестры Лара, – и Лени подтвердила. Никаких сомнений. Это он. Даже после смерти он не оставил в покое ни Лени, ни меня. Все мучает, истязает. – Слегка подвывая, она стала причитать: – Он слишком близко от тебя. Зачем ты вернулась, бедненькая Ева, зачем?

– Нет, это невыносимо, да кто же он?

– Он, – кивнула в сторону Лара, искренне не понимая, казалось, чего от нее добивается сестра.

– Лара, может быть, тебе лучше вернуться в клинику?

– Нет, уже не лучше. Лучше бы мне туда совсем не попадать. Ты не бойся, ничего хуже со мной уже не случится. Я устала. Иди, Ева, иди. Прощай, сестра.

– Подожди, кто он, тот самый убийца русалок?

– Вот именно. Убийца русалок. Убийца.

В дверь постучали, отчего Ева вскочила с кровати с бешено бьющимся сердцем. Лара же, не шелохнувшись, никак не реагировала на тихий стук, больше похожий на поскребывания. Из ее застывших глаз катились крупные слезы. Поцеловав ее в бледный гладкий лоб, Ева открыла дверь, за которой, трагически прижимая руки у груди, стояла Фани.

– Ева, тебя зовет Александра… Как вы здесь, девочки? – Обеспокоенная Фани вытягивала шею, высматривая Лару.

– Фани, Лара очень расстроена, я не знаю, что делать, – как в детстве, пожаловалась Ева, ожидая, что Фани взмахнет волшебной палочкой, и сразу всем станет хорошо: сами собой высохнут все слезы и остановится кровь, текущая из разбитой коленки.

Тетушка, окинув комнату взглядом, сразу же оценила обстановку и, признав Лару наиболее нуждающейся в утешении, оттерла Еву в коридор. Постояв еще немного перед закрытой дверью, ничего так и не расслышав, она, вздохнув и утерев слезы, поплелась к Александре. Странно, но кольца на тонких пальцах Лары так и не увидела…

В анфиладе, залитой мягким светом осеннего солнца и оранжевым цунами горящего леса, врывавшегося через ряд окон, Ева встретила Мели. Всполохи всех оттенков красного позолотили девушку, которая казалась древней, сделанной из меди фигуркой богини охоты. Невероятной красоты гордо откинутая голова Мели, ее царственная осанка и полная жизни статная фигура заворожили Еву.

– Я смотрю, старушки времени даром терять не привыкли! – с улыбкой кивнула сестре Мели. И озабоченно добавила: – Похоже, они у нас, бедняжки, того… совсем спятили. Несут околесицу, рекомендую пропустить мимо ушей процентов девяносто восемь. Представляешь, спрашивали, нравится ли мне имя Александр? Если что – Навуходоносор тоже ничего себе. Ни пуха ни пера!

– К черту. Мели, скажи, ты ведь училась вместе с Лени?

– Да, она по классу скрипки, а я вокалу.

– У нее все было в порядке со скрипкой?

– Я тоже думала о том, что могло ее толкнуть на… на этот шаг. Нет, – решительно покачала она головой, – ей грозила блестящая карьера. Готовился контракт, она заняла первое место на конкурсе.

– Совсем ничего? – уже разочарованно уточнила Ева.

– Ну разве что… Был один подозрительный тип. Крутился около нее на последнем конкурсе. Ну Лени и посчитала его за самую большую любовь своей жизни. Музыкант. Довольно неплохой скрипач, судя по тому, что его тоже пригласили в этот оркестр. Мне с ним лично повидаться так и не удалось. Может, он никак и не был связан, не знаю… Дело прошлое. Разве нет?

– Не совсем.

– Ева, солнышко, не задерживай сестру, – требовательно промолвила Александра, выглянув из-за двери. – Мели, передай Фани, что мы присоединимся ко всем через час.

Ободряюще пожав руку Еве, кузина величественно удалилась и оставила ту в полном распоряжении бабушек.

Глава 6

Королевский крокет

– Одравствуй, здравствуй, – приветствовала Еву слегка насмешливым тоном Александра.

– Э… вы меня звали?

– Без особой надежды увидеть.

– У меня к вам, собственно, тоже есть пара вопросов, – начала Ева, памятуя о лучшем способе обороны.

– Как ты себя чувствуешь? – Не обращая внимания на агрессивность внучки, Александра была как обычно спокойна и уверена в своей власти над всеми представителями их многочисленного семейства. – Присаживайся, вот в это кресло.

Потеряв инициативу, Ева снова превратилась в послушную девочку и решила, что, если ей будет комфортнее, вреда ее принципиальности это не нанесет. В комнате Александры ничего не менялось. Как и сама она, судя по тому суровому виду, с которым бабушка встретила Еву. Тягостное впечатление, оставшееся после беседы с Ларой, все не покидало ее, доставляя неудобство, как тяжелая не по сезону одежда.

– Спасибо, ничего. А вот Лара, кажется, не очень, – осторожно приступила Ева.

– Бедняжка, – охотно согласилась Александра. – Но здесь уже, к сожалению, ничего не поделаешь. Если не удалить занозу, рана будет гноиться.

– Спасибо, объяснили, – саркастично поблагодарила Ева. – Возможно, специалисты помогут больше?

– Специалисты уже помогли, – вздохнула бабушка. – Но я хотела поговорить о тебе.

– Превосходно, я тоже. Что вы там обо мне наговорили Марфе?

– Мы только сказали, что ты нашла центр притяжения зол, постигших вас, девочки.

– Опять ваш злополучный центр! – дернулась как от зубной боли Ева. – Ничего подобного не было!

– А выздоровление Коко? – подсказала Александра. – Это случилось после нашего разговора и благодаря тебе.

– Вздор. Никакого предмета не существует. Было чужое письмо, но это совсем другая история, и к нам оно никакого отношения не имеет, – упрямо стояла на своем Ева. – А Коко помогли врачи и деньги.

– Ну вот видишь, – откинулась на спинку своего трона старушка. – Жаль, что ты избавилась от него так поздно.

– Ну хорошо, думайте как хотите, – сдалась Ева. – В конце концов, вреда от ваших глупых суеверий нет. Пока.

– Кто бы говорил о глупых суевериях, графолог! – рассмеялась Александра.

– Ну знаете! – возмутилась Ева. – Это наука.

– Вот видишь, все зависит от того, как смотреть на вещи. Ничто так не меняется, как истина, и ничто так не зависит от позиции смотрящего, как факты.

– Итак, мне расскажут, что конкретно с завещанием? Почему я так похожа на портрет двухсотлетней давности? Мне кажется, все уже в курсе, кроме меня.

– Ты действительно ничего не понимаешь? – удивилась Александра и, оставив шутливый тон, испытующе всмотрелась в лицо внучки.

«Престарелая Кассандра», – выругалась про себя Ева.

– Абсолютно.

– Мне нечего сказать тебе из того, что ты не знаешь, – непреклонно покачала головой Александра и с болью в голосе добавила: – Ты знаешь все. И гораздо больше, чем я. Гораздо больше, чем я тебе желала бы. Увы! Ну а история с завещанием… Разве тот, кто нашел наследников, тебе ничего не рассказал? Странно, странно, нам казалось, что ты именно поэтому и поехала во Францию. Но если кратко и в двух словах, это история прабабушки, подробности спроси у нее сама. Ты ведь знаешь, что она воспитывалась в пансионе? – Дождавшись кивка Евы, Александра продолжила: – По возвращении домой, через охваченную войной Европу, она спасла одного французского офицера. Госпиталь находился у полуразрушенной церкви. Рядом проходила линия фронта. Монахиня, сопровождавшая твою прабабушку, осталась на несколько недель помочь раненым, и прабабушка тоже была вынуждена задержаться. Там и произошло обручение – это, кстати, то самое кольцо, которое мы передавали девочкам. Когда линия фронта передвинулась, она как раз уезжала в соседнюю деревню дать телеграмму отцу, что не вернется, а останется с мужем. Госпиталь был разрушен, ей сказали, что никто не выжил. Так она и стала вдовой в семнадцать лет. Это был мой отец, твой прадедушка, Ева… Дома она вышла замуж, почти сразу же. Я узнала, что меня воспитывал отчим, уже гораздо позже.

Вдруг что-то лишнее появилось в комнате. Обе женщины замерли, прислушиваясь к своим ощущениям, пытаясь понять, что именно вызвало такие изменения. Нечто неуловимое, неосознаваемое. Оттенок освещения, невнятный привкус, изменение температуры или сквозняк… Звук! Вот что изменилось.

В тишину комнаты вкрался новый звук. Он вплетался незаметно, органично и все же изменяя бесповоротно живую ткань клонившегося к закату дня и течение времени. В который раз сегодня по спине Евы пробежали ледяные мурашки.

Тихая и печальная музыка, не известная Еве и все же такая знакомая, как давно забытая колыбельная, записанная на подсознании, в глубинах, где она еще не осознавала себя отдельным от этого мира человеком, едва слышно проникала в кабинет Александры. Не ожидая уже ничего хорошего, Ева кинулась вон из комнаты и побежала на звук по темным коридорам, сбивая и расталкивая тетушек, которые, как медузы, выплывали из ярко освещенных комнат.

Все обитатели дома, зачарованные, как дети – волшебником с дудочкой из средневековой сказки, шли на звуки чудесной мелодии. Громче и отчетливей теперь слышна была музыка. Меньше оставалось надежды на то, что это всего лишь сон или недоразумение.

Все, кто, прижав руки к горлу, кто, закрыв ладонями рот или глаза, стояли перед источником печальных звуков. Застыв в молчании, все они смотрели на музыканта в центре вселенной. А Макс все играл и играл на скрипке эту душераздирающую мелодию, ничего и никого не видя и, наверное, не отдавая себе отчета в том, какое впечатление создает у окружающих, да и есть ли эти окружающие вообще.

С трудом передвигая чугунные ноги, двигаясь так, будто вместо воздуха был тягучий кленовый сироп, не имея возможности вздохнуть, Ева прошла сквозь толпу родственниц к нему. Гул все больше давил на уши, угрожая разорвать барабанные перепонки, и Ева почти хотела того, лишь бы не слышать эти звуки, лишь бы оказаться сейчас далеко отсюда.

Мучительно долго добираясь до Макса, она, наконец, дрожавшими от напряжения пальцами схватила его за руку. Потом, уцепившись за хрупкий гриф ладонями, под которыми со страшным звуком лопнули струны, отняла инструмент у Макса и, почувствовав дурноту и головокружение, рухнула бы на пол, не подхвати он ее на руки.

– Ш-ш-ш! – Приложив онемевшие пальцы к губам, Ева все еще держала покалеченную скрипку в другой руке, понимая, что выдавить из себя другие звуки ей пока не удастся.

– Ева, что с вами? – заботливо спросил Макс, усаживая ее на кресло и с тревогой всматриваясь в ее побледневшее лицо.

– Нельзя, – хрипло просипела она в ответ, – нельзя.

– Успокойтесь, не надо так волноваться. – Он смотрел ей в глаза, стоя на коленях у ее ног.

Тишина была такая угнетающая, что их шепот звенел в ней как будто многократно усиленный. Безмолвные зрители все так же, не шевелясь, смотрели на них со своих мест. Еву начал колотить озноб, трясущимися руками она поднесла к лицу скрипку, затем воззрилась на Макса.

– Что-то… Простите, я, видимо… – Он все еще ничего не понимал.

Вдруг тишину разбил детский плач. Мгновенно расколдовав всех присутствующих, Коко призывала их внимание к себе. Напуганная странным поведением взрослых, она пустилась в рев, горько жалуясь на обидчиков им же самим. Все засуетились. Незамедлительно девочку подхватили на руки и унесли, оставив Еву и Макса одних.

– Где вы взяли это? – Ева протянула скрипку в дрожащих руках. – Где?!

– Это принесла та маленькая девочка. Скажите, я вас чем-то обидел? – мягко, но настойчиво пытался прояснить ситуацию Макс.

– Это скрипка Лени. Она умерла, – коротко обронила Ева в ответ, едва не застонав.

– Простите.

– Мы уезжаем, – покачав головой, устало произнесла Ева.

– Может, вам лучше остаться? – предложил он.

– Я смертельно устала. Хватит с меня праздников. Едем, – решительно встала на нетвердые ноги Ева.

Уже на улице, когда они усаживались в машину, к ним выбежала Фани. Заламывая руки, извиняясь через каждое слово, она пыталась уговорить Еву остаться. Или хотя бы попрощаться с бабушкой.

– Ева, вам совсем не надо убегать, все понимают, что это не нарочно, – напрасно пыталась успокоить их Фани срывающимся от волнения голосом, – а тебе, бедняжке, и вовсе хорошо бы отдохнуть…

– Фани, спасибо, но мне лучше уехать, – устало отвечала Ева, не чаявшая уже оказаться в тишине. – Передай всем привет и не задерживай меня, пока Виола не всполошилась. Ну пожалуйста!

Фани со вздохом вынуждена была уступить и, больше уже не пытаясь задерживать их, только грустно смотрела на отъезжавших. По-осеннему бархатные сумерки опустились уже на лес, но дом, окутанный отблеском наполненных электричеством и людьми комнат, еще парил в мягком облаке света.

– Я не знала, что вы играете, – после долгой паузы обратилась Ева к Максу.

– Да, – просто ответил он и снова надолго замолчал. Но его молчание было уверенным, ничуть не смущенным и наполненным доброжелательности. В отличие от ее, усталого и беспомощного.

– Что это за мелодия?

– Средневековая английская баллада. Мы с братом вместе начинали учиться музыке, но он пошел гораздо дальше. А я вот свернул в сторону других патологий… стал детективом.

– Вы хорошо играли, – кивнула Ева соснам, выступающим из тугой тьмы леса в конусы дорожных фонарей. Вдали показалось марево, дрожавшее над невидимым еще городом. На пол ночного неба поднялась гора разбавленного света, стирая звезды и легкие тени светлых облаков.

Утомленная Ева, крайне недовольная собой, бестолковым днем и никчемной поездкой, уже не находила в себе сил даже разозлиться как следует. На своих ненормальных сестер, сумасшедших бабушек и полоумных тетушек, как сговорившихся запутывать ее больше и больше, вместо того чтобы прояснить и разложить все по своим местам.

«Мне вообще нельзя переживать и волноваться», – пожаловалась она своему отражению в стекле и пообещала себе больше не делать этого. Обрадовавшись городу как родному, когда он яркими огнями встретил путешественников, Ева уже почти приободрилась. И чем ближе подъезжала к центру и громадине собора, тем дальше от нее уплывали неприятности старого дома, с его болезненными обитательницами и их запутанными отношениями между собой и этим миром.

– До свидания, Ева, – проводив ее до дверей, улыбнулся Макс.

– До свидания. Вы остаетесь в городе?

– Нет, снова уезжаю. Если что… звоните.

– Да-да, непременно…

Больше об этом дне она старалась не вспоминать. Лишь иногда ей снилась та печальная мелодия. Ева иной раз прослушивала в поисках этой музыки диски, но быстро отвлекалась на что-то другое и под конец посещения музыкального магазина уже с трудом могла припомнить мотив. По ночам он ей снился опять и стал уже привычным фоном не только для снов, но и для повседневных забот.

Глава 7

Снег, и куда он может занести

Марфа больше не напоминала о себе. Виола изводила ее своим обычным способом, но с ней можно было смириться. Что Ева и сделала. Все так же часто звонил Макс, вежливо справлялся о самочувствии, не утомляя, впрочем, долгим разговором. Единственное, что ее теперь раздражало, – это больницы. Никогда до сих пор так много времени не проводившая в них, Ева тратила много сил на бесконечные очереди и бюрократов государственной клиники. Иногда у нее снова возникало странное ощущение, что на нее пристально смотрят. Резко оборачиваясь, она никого не замечала. «Наверное, просто нервы», – вздыхала она.

В общем-то, больших неудобств беременность ей не доставляла. Еще бы, она жила в полное свое удовольствие, не работала, гуляла когда хотела, ела что вздумается – в общем, сибаритствовала напропалую.

Единственное, что ее беспокоило, – вопрос о Ларе и Лени. Ну еще и о бабушке с Марфой. Но все, что лежало вне ее тела, в любом случае воспринималось теперь как текст. Рукописный текст. А Ева всегда склонна была к восприятию скорее формы, чем содержания, причем сама признавала этот прискорбный факт.

Конец осени, в отличие от ее начала и середины, выдался необыкновенно мягким. Теплый воздух пропитал все предметы, людей и природу. Все циклоны и ветры проходили стороной, оставляя под колпаком осени этот теплый островок. Удивительный контраст тишине и покою составляли яростные пожары желто-красной листвы в парках и садах.

Ева ходила теперь медленно, переваливаясь как утка. Вставала и садилась, прилагая огромные усилия, и долго искала удобное положение перед сном. Спала она все больше и больше, дико уставала практически от всего. Но время бежало быстро и незаметно. Вообще, время стало вести себя непредсказуемо. Может, оттого, что у нее теперь была точка отсчета? Вернее, финишная черта, которая, чем стремительнее надвигалась, тем менее была желанна и более ужасала.

Эти мысли Ева отгоняла, стараясь как можно больше прочитать и узнать о своем положении, о детях и собственно родах. Вообще, думать она старалась меньше.

И вот однажды в субботу пришла зима. Ева сидела дома и пыталась укротить разноцветные нитки и связать хоть что-нибудь, в конце концов, когда стало необыкновенно тихо. Так тихо, как будто отменили все звуки. Как будто мир окутали ватой.

Поднявшись с кресла (в три приема и дважды меняя точки опоры), она подошла к окну. Огромные хлопья снега, не торопясь, падали на землю. Летели они не строго вертикально, а иногда перелетая на соседние трассы, навещая друг друга, танцуя и кружась. Снег падал сплошной стеной и уже очень скоро сначала почерневшие было улицы и дома покрылись белоснежным оперением.

Постаравшись собраться как можно быстрее, в нетерпении поглядывая на окна, она оделась и вышла к зиме. Было удивительно тихо. Казалось, никто и ничто не верит в существование красоты, медленно опустившейся на землю. Кроме Евы. Она-то уж наслаждалась изо всех сил. Встав под уличным фонарем, Ева, подняв лицо, во все глаза смотрела на поток снежинок в трубе света. Через несколько секунд двигалась уже она, а неподвижные хлопья с удивлением провожали путницу.

Вдруг Ева почувствовала резкий удар по затылку. Боль ее уже не догнала.

«Что со мной опять произошло? – пытаясь понять хотя бы что-то, Ева оглядывала пространство, подменившее собой только что падавший снег, знакомую улицу и черную гладь канала. Ничего не видно. Прислушалась к своему телу – не болит. Дети тоже в порядке, это она знала точно. – А, вот оно… глаза чем-то завязаны… ну-ка сейчас, снимем эту гадость».

Сквозь прутья решетки она осмотрела помещение с низким потолком, в котором находилась. Ева была заперта в деревянной клетке, настолько маленькой, что вряд ли смогла бы выпрямиться во весь рост. На самом деле она не могла ни встать, ни вытянуть ноги. Ей были доступны метра полтора-два – кубических, ограниченных деревянными решетками и дощатым настилом.

Вот теперь Ева уже испугалась. Она была в панике – и в замкнутом пространстве. Напрасно попытавшись расшатать прутья решетки, пошарив руками, просунутыми в зазоры между ними, она только и смогла что дотянуться до оставленного ковша. Из опрокинутой посудины вылилась вода. Усмирив дыхание, грозившее разорвать легкие, она принялась ждать.

Незаметно уснув, Ева увидела сон. Она стояла на дороге, в малообжитой и совсем незнакомой местности. Низкий горизонт давил на землю тяжелой иссиня-серой тушей облаков. В таких тучах всегда прячется шторм. Дождь, возможно град, вызревали и вот-вот грозили вырваться из темной утробы неба. Совершенно естественно пейзаж дополнял незнакомец, выполненный в золотых красках, одетый в радужные длинные одежды. Человек, казалось, многометрового роста, с тихим звоном парил в воздухе, прямо над свинцовой лентой пустынной дороги.

Обернувшись, Ева увидела зеркальное отражение только что виденного. Или их было двое, или это и в самом деле отражение? Такое огромное зеркало? Но и с обратной стороны парил явно тот же золотом исполненный тип в радужно-веселом наряде. Руки он торжественно развел в стороны, как бы призывая всех желающих под свою сень. Дожидаться грозы сновидица не стала, решив проснуться, на всякий случай, пока ничего не изменилось.

Проснувшись, Ева снова принялась ждать. Ожидание носило необоснованно осмысленный характер. Она ждала своего спасителя. Он ее спаситель, ведь так? Вот пусть и спасает. Он должен. Почему-то Ева была уверена, что скоро все кончится. Она приготовилась подождать. Немного. Много она уже не выдержит, а вот совсем чуть-чуть, пожалуй, можно. Ноги затекли, спина одеревенела, мочевой пузырь переполнен. Дети спокойны: «Сладкие мои, золотые, умнички».

Сначала послышался слабый шорох. Это не ее спаситель. Он ходит громче и совсем иначе. Это другой. Опасный, страшный, вызывающий безотчетный страх, как рептилии или насекомые.

В свете лампы, которую гость нес в руке, он казался огромным. Но, скорее всего, был просто высокого роста. Как ему удается так плавно и неслышно двигаться?

– Макс?! – не поверив своим глазам, обрадовалась Ева. – Скорее, откройте клетку, ах, это просто… я очень-очень рада…

Но волна радости, покатившись от кончиков закоченевших пальцев на ногах вверх по всему телу и ударив в голову, сошла на нет. Это был не он. Похож, но не он. Запах ужаса, исходивший от него, как от животного, зараженного бешенством, горячим ветром выдул остатки Евы из ее тела, заполнив собой оболочку до отказа.

Медленно, бесшумно подойдя к клетке, он присел на корточки. Не отрывая взгляда от побелевшего лица Евы, он склонил голову набок. Никакого выражения на высеченном из гранита лице. Ни на йоту не изменилась ровная черта сомкнутых губ.

Помедлив пару секунд, он резко выпрямился и, открыв крышку клетки, бросил Еве на колени какой-то предмет. Круглый и тяжелый. Мокрый и белый. Кочан капусты, с водорослями? Ничего не понимая, но уже на грани помешательства от ужаса, Ева стала сбрасывать «дар» со своих ног, подальше от живота. И здесь она осознала, что это было. На нее смотрели мертвые глаза Лары. Голова Лары, отрезанная от ее тела, смотрела на Еву и радостно улыбалась.

Крик Евы разбил тишину вдребезги. Все продолжаясь, крик ее набирал обороты и высоту – выше и громче, заполнил помещение, а потом и Вселенную. Не имея возможности выключить звук, Ева отключила сознание.

Комната Страха. Старая, добрая знакомая. Неизменная, надежная. Стены, выложенные камнем, колодец уходит вверх. Пыль, мусор, тепло и мягко. Переведя дух, она села на пол. Обняла колени, опершись о них подбородком. Как? А живот… Его не было. Не было деткиного дома, не было детей: «Где мои дети?! Нет, надо выбираться отсюда. К ним, одиноким, маленьким… Им там страшно, без меня».

Пробежав по периметру колодца, ощупывая стены руками, она увидела, что есть только один выход – попытаться забраться вверх по отвесной, почти ровной стене. Зазоры между камнями слишком малы, выщербленных камней почти нет. Срывая ногти, она цеплялась за стены и падала, снова и снова, но, не поднимаясь выше двух метров. А до самого верха – метров пятнадцать.

«И это Мой Дом? К черту его! Зачем он мне нужен такой? Не хочу, вон его из меня, вон!» – из последних сил закричала она.

Глава 8

Засыпуха, или Королевская рокировка

«Ева, Ева, ты здесь? – донесся сверху голос– Сестренка, отзовись!»

«Марфа, ты… я тут внизу, помоги мне», – разрыдалась Ева, поняв, чей именно голос она слышит, и долго не могла выдавить ничего, кроме каши из размазанных слогов, всхлипов и бессвязных звуков.

Не удивившись, она наблюдала, как Марфа нисходит сверху, паря в воздухе медленно и плавно, как монетка в банке с олифой. Ева бросилась на шею Марфе. Несколько минут спустя она уже была почти спокойна и способна задуматься: раз они обе внизу, кто поможет Еве выбраться из этого колодца?

«Ева, слушай меня внимательно, – прервала Марфа новый приступ отчаяния, так сильно встряхнув сестру, что ее голова заболталась из стороны в сторону, – успокойся. Есть только один способ выбраться отсюда».

«Да, да. Говори».

«Вспомни, как мы были маленькими. Помнишь дом, ночи на подоконниках, театральные представления… река, туман и камыши».

«Помню, ну и-и-и… что?»

«А теперь откинь свои волосы с шеи, нащупай у себя там на затылке…»

Ничего не понимающая Ева от ощущения полнейшей безвыходности следовала указаниям Марфы, не отдавая себе отчета, зачем и что именно делает. Потными трясущимися руками, разбитыми пальцами, почти потерявшими чувствительность, она водила по своему затылку. И вдруг ей показалось, а затем она уже с уверенностью ухватилась за маленький твердый предмет, которого там не должно было быть, и никогда не было.

«Получилось, молодец. – Увидев потрясение в глазах Евы, Марфа поняла, что та нашла. – Тяни его, тяни вниз. Смотри, как я!»

Отвернувшись от Евы, Марфа откинула копну волос, обнажив свой затылок. Изумленная Ева наблюдала, как язычок замочка в руках сестры с тихим жужжанием съезжает все ниже и ниже, открывая молнию вдоль позвоночника. Из распахнутого шва, вопреки всякой логике (к черту логику!), вопреки всем законам анатомии, не выливается кровь и не вываливаются внутренности. Вовсе нет! Открывается замочек, и… Алле оп!.. Высыпается песок.

«Песок?!»

«Не песок, а засыпуха, – поправила ее Марфа и с гордостью добавила: – Это я придумала название! Давай, давай, я помогу тебе».

«А зачем это? – послушно повернулась Ева. – Мне срочно надо наружу».

«Да, я знаю. Это единственный способ», – дернула замочек Евы Марфа.

Внутри стало прохладно, засыпуха с шелестом высыпалась из ее тела. Да нет, не тела. То, чем раньше была Ева, стало просто комбинезоном, верхней одеждой. Стянув ее вниз, Ева цаплей переступила через горку тряпья и оказалась той самой маленькой девочкой, которая когда-то вместе с сестрами бежала к реке купаться.

«Ну как? – ободряюще подмигнула Марфа, с копной буйных кудрей над круглым упрямым лбом, россыпью веснушек на детском носике, бойкая девчонка с чересчур длинными руками и ногами. – В первый раз всегда непривычно, а потом приедается».

«И что, все так могут?» Ева разглядывала горки резиновой кожи и песочные холмики рядом. Было непривычно легко, она уже и забыла, насколько в детстве была меньше, ниже и тоньше.

«Наверное, – пожала острым плечиком Марфа. – Думаю, да. Может, не все знают. Теперь давай меняться. Залезай в мое. Не беспокойся, засыпуха сама наберется и заполнит зазоры между тобой и моей кожей. Она вообще со временем то набирается, то истончается. Я думаю, – деловито рассуждала Марфа, натягивая кожу Евы, – это вид защиты. Когда мне плохо, ее прибавляется. У тебя совсем немного было: наверное, очень удобно жила. А у меня – вон сколько».

Завершив переодевание, они критично осмотрели друг друга. Ева по-настоящему была удивлена, разглядывая то, чем являлась несколько минут назад: «И что, вот такой вот прямо меня и видят окружающие?! Странно. Совсем непохожа на фотографии. И даже не совсем похоже на уже привычные отражения в зеркалах. Другая, другая, не я. Не лучше и не хуже. Другая».

«Ну как?» – Марфа заговорила голосом, похожим на Евин.

«И голос тоже другой. Мне казалось, он ниже. Более приятный», – недовольно признала Ева.

«Странно», – сказала Марфиным голосом Ева.

«Теперь закрывай глаза, только открывай не сразу, медленно и осторожно».

«И что?» – чуть переждав, спросила Ева, открывая глаза.

«Ну и ничего», – Алекс расхаживал по комнате, держа Коко на плечах.

Качаясь из стороны в стороны, подобно бедуину на верблюде, Коко время от времени указывала на предметы маленьким розовым пальчиком, повелительным тоном произносила «Мум!» и для верности похлопывала родителя по макушке.

Получив команду и уяснив направление, Алекс доставлял наездницу то к старинным напольным часам с медными гирьками на занимательных цепочках, то к окну с коллекцией щетинистых кактусов, то к какой-нибудь из многочисленных картин, развешанных на стенах. Когда требуемый предмет оказывался в зоне досягаемости, Коко или разглядывала его с нового ракурса, или, осторожно прикасаясь мягкими ладошками, исследовала уже на ощупь.

«Он сказал: «Я разделяю, братан. Ты крут, старик, но моя фирма – это слишком мелкая вещь для тебя». Так что наша роскошная жизнь пока прекращается. Начинается, как ты метко выразилась, обычная».

«Э-э-э-э…» – Ева боялась сделать малейшее движение, чтобы не выдать себя.

Квартиру Марфы она узнала сразу, хотя была здесь лишь однажды, да и то транзитом – с одной новогодней вечеринки на другую. Напольные часы, турецкая кушетка. И, разумеется, бездна картин, выполненных во всех техниках, всеми красками и на самых разных материалах. От вполне тривиального холста до сверхредкой в условиях современного мегаполиса деревянной дверцы старинного буфета.

«Марфей, ты как думаешь, переживем?» Необычно высокий и значительный Алекс остановился перед Евой и, невзирая на требовательное мычание Коко, терпеливо дожидался ответа.

«Э… да. – Ева еще не пришла в себя от слишком внезапного скачка в другую реальность, из узкого сырого каменного мешка в уютную, наполненную желтым светом довоенного абажура комнату. И как можно жизнерадостнее добавила: – Само собой!»

«Друг», – оценил Алекс, подойдя к Еве и наградив ее отнюдь не дружеским поцелуем. Невзирая на возмущенную изменением маршрута Коко, он прижался лбом ко лбу Евы, для чего ему пришлось наклониться, и, помолчав, продолжил извоз дочери.

Ева, все еще не делая резких движений, слегка повертела головой. В руках она держала банку с водой. На банке была этикетка «АПЕЛЬСИНОВОЕ». Это микроскопические кактусы, все ясно. Осторожно поставив банку в какой-то шкаф, Ева отвернулась к окну и стала наблюдать дождь, ливший как из ведра, движение машин, весьма интенсивное в это темное время суток. Интересно, сколько там времени?

«Есть время, – откликнулся Алекс, не заметив, как содрогнулась Ева. – Ты говорила, у тебя встреча с этой твоей, Женевой».

«Женевой?»

«Ну хорошо, хорошо, больше не буду. Но все равно, такая жеманная, нейтральная, еще и ЕВА! Прости, прости! Мир! – Он, посмеиваясь, уложил хохотавшую Коко на кушетку и стал освобождать ее от одежек. – Пора уже, давай неси отраву».

Она едва успела выскочить за дверь в пустой и холодный коридор и прислонилась к стене, чтобы не упасть. Слегка мутило, чересчур громкие звуки, яркие цвета – вот и все неудобства. Но какой иной мир! Все чужое, незнакомое. Как ей вернуть детей? Встреча с Евой… Возможно, это и есть тот единственный способ?

«Алекс, я, пожалуй, побегу». – Она, оглядевшись, увидела брошенное на кресло пальто. Схватив его, рванулась обратно к дверям.

«Марфа, посмотри!» – Алекс даже не оглянулся, совершенно уверенный, что Ева вернется.

Ева вернулась с порога, не закрывая дверей и не снимая верхней одежды. С видом приговоренной к смертной казни она прошла через всю комнату. Склонилась вместе с Алексом над голенькой Коко. Выгнув круглую спинку и лежа на животике, девочка довольно шевелила ручками и ножками.

Преодолевая легкое головокружение, она стояла рядом с Алексом, таким непривычно доброжелательным, неожиданно простым и чудовищно высоким (не ожидала, что Марфа настолько мала ростом!), она делала вид, что безумно рада.

«Помнишь, как испугалась акушерка, когда мы родили K°ко? – Он провел пальцем по едва заметному белому пятнышку на лопатке девочки. – «Профессора, срочно профессора!» Старая курица! А ты нисколько не удивилась. «Я знала, что родится ангел», – только и сказала моя маленькая, отважная жена. А я тогда никак не мог отделаться от мысли, что все это из-за меня».

«Из-за тебя?» – хрипло откликнулась Ева.

«Ну да! Моя выставка, помнишь? Единственная, будь она проклята. Я был уверен, что успех моих картин дан в обмен на здоровье Коко. И потом, это я просил тебя выйти раньше, а сам опоздал».

«Ангел…»

«В любом случае, даже если она выздоравливает и не из-за того, что мы избавились от тех работ, я больше не желаю видеть их никогда. Ты меня слышишь?»

«Да».

«И не вспоминай о них».

«Я вас люблю», – тихо прошептала Ева, уронив слезу на белое пятно.

«Мы нас тоже», – шутливо боднул головой жену Алекс.

Коко недовольно захныкала. Ева и не догадывалась, что пришлось пережить Марфе. Чувствовать, что этот крошечный человечек болен, было непереносимо. Она чуть не задохнулась от ужаса за своих детей.

«Побудь с ней, я сам принесу лекарство». Алекс стремительно вышел из комнаты.

Оставшись наедине с Коко, Ева бессильно опустилась на колени перед кушеткой и склонила голову рядом с девочкой. Полежав некоторое время глаза в глаза с Коко, она осознала, что находится на грани разоблачения. Перестав уже просто настороженно смотреть на Еву, Коко решилась потрогать и протянула свои руки к ее лицу. И вдруг, очень сильно чего-то испугавшись, ребенок заревел во весь голос.

Не ожидавшая этого Ева всплеснула руками и скатилась с кушетки. Вскочила, взяла Коко на руки, пытаясь успокоить. Но вызвала новую порцию криков. Выкручиваясь из объятий Евы, Коко горько плакала и невнятно на что-то жаловалась. «Наверное, она раскусила меня, – догадалась Ева. – Еще бы не испугаться – видеть маму и знать, что это не она». От мысли, что Алекс тоже может ее разоблачить, она покрылась холодным потом.

«Тише, тише, маленькая. Не плачь, скоро придет мама, все будет хорошо», – бормотала Ева.

Вдруг распахнулась форточка, и в комнату ворвался шум автомобилей, мокрый ветер и промозглый холод. Поняв, что с Коко на руках ей закрыть окно не удастся, она положила ребенка обратно на кушетку. Но, повернувшись к окну, Ева окаменела.

Вместе с холодным воздухом в комнату стал просачиваться туман. Это был очень странный туман. Густой, компактный и… разумный. По крайней мере вел он себя не просто странно, а вполне осмысленно. Облетев всю комнату по периметру на уровне потолка, остановившись перед Евой, облако (а туман уже успел сконцентрироваться в неопределенную форму легкого облачка) стало организовывать из себя силуэт.

«Развлекаемся, Ева? Как надоест, может, соблаговолишь уже делом заняться? – Лени, оставив свою роль придурковатой Офелии, вела себя как нормальная. Почти как нормальная, потому что все же оставалась призраком. – Живо давай к собору».

«Зачем к собору?»

«Времени почти не осталось, а она викторину устроила, – возмутилась Лени. – Я тебе лекцию по дороге прочту».

«Я не могу оставить Коко одну».

«Зови Алекса, ври ему, говори все что угодно, но чтобы через две минуты ты уже была внизу!»

«Хорошо… Алекс! – истошно завопила Ева. – Алекс!»

Изумленная Коко перестала плакать и уставилась на Еву с явным интересом. В комнату влетел Алекс, с ложкой и склянкой в руках. Не понимая ничего, он посмотрел на Еву, Коко и, заметив распахнутое окно, бросился его закрывать. В доме, действительно, стало прохладно.

«Марфа, что здесь происходит?»

«Э-э-э-э… Мне срочно надо уходить. Срочно».

Стремительно пройдя к двери, Ева остановилась и, попытавшись предельно точно повторить интонации Марфы, сказала:

«Лекарства дашь сам. Ждите меня, я скоро».

Глава 9

Проводник и Передатчик

Внизу на лестничной площадке, ее ждала Лени. Она висела в воздухе в углу просторного холла, там, где раньше располагался камин.

«Не топят. – Она грустно оглянулась на современные батареи парового отопления, но встрепенулась, вспомнив, что у них с Евой срочное дело. – Пойдем».

«А… ты, непосредственно, такая и будешь? В смысле, разве вам можно так запросто по улицам…»

«Ну, я бы предпочла спокойно сидеть в пруду. Для меня, видишь ли, это стресс, шататься по вашим делам. Но раз уж вы все так здесь запутали, приходится помогать, – стоически вздохнула Лени. – Хорошо хотя бы дождь идет».

Они вышли на мокрую, темную улицу, с глянцевым отражением рекламных огней. Ева почти бежала, подгоняемая Лени, которая летела рядом. Сотканная из капель дождя, ее призрачная фигурка была почти незаметной.

«Тебя никто, кроме меня, не видит?» – спросила, переводя дыхание, Ева.

«Нас видят все, кто хочет. Но в любом случае, деваться нам некуда, да и выбора особенного нет».

«Скажи, с моими детьми все в порядке?» – боясь оглянуться на сестру, спросила как бы между прочим Ева.

«Ну разумеется! С ними всегда все в порядке, как и со мной», – успокоила Лени.

«Как с тобой?!» – не сдержав крика, Ева остановилась.

«Со всеми всегда все в порядке». – Лени явно не желала углубляться.

«Я не хочу, чтобы с ними был порядок, как у тебя». Ева продолжила движение.

«Ну так поторапливайся. И, кстати, спасибо! – обиделась Лени. – Знаешь, им с нами в пруду было бы не так уж и плохо».

«Прости, прости, – неискренне извинилась Ева. – Но со мной им будет еще лучше. Без вариантов, ясно?»

«Это зависит от тебя, а не от меня. Я ведь простая мертвая, забыла?»

Боясь ввязываться в сложную дискуссию по такому скользкому вопросу и с таким пристрастным оппонентом, Ева постаралась успокоиться и стала убеждать себя, что все будет хорошо. Хотя, находясь в теле Марфы, вдали от детей, в компании мертвой сестры и на пути неизвестно куда, ей было все труднее представить себе что-то хорошее.

Впрочем, куда они бегут, ей известно. Но вот зачем? Перейдя горбатый мостик с одной гранитной набережной канала на другую, они повернули к парку и собору, стоявшему, как всегда, на страже.

«Лени, зачем нам здесь быть?» – подозрительно спросила Ева, оказавшись рядом с черной махиной собора, за которой шелестела мокрая туша парка.

«Пока никого нет, – оглядываясь, сказала Лени, – будем ждать здесь».

«Кого ждать?» – не отступала Ева, чувствуя невыносимую зависимость от Лени.

«У Марфы здесь назначена встреча. Надеюсь, что это не мы опоздали», – задумчиво произнесла Лени.

Прислонившись к холодной, мокрой тумбе набережной, Ева восстанавливала дыхание после бега по ночному городу. Но задыхалась она не от усталости. Это был страх. Только теперь она поняла, насколько испугана, как ей не хочется быть сейчас здесь, рядом с парком, у этого страшного каменного чудовища. Наедине с мертвой сестрой.

«Будем ждать здесь. – Русалка с тихим плеском вынырнула из маслянисто-черной воды канала, сразу отяжелев от воды, как губка. – Больше ничего не остается».

«Как долго будем ждать?»

«Как придется».

Ева стояла. Прохаживалась. Снова стояла. Время шло медленно, ветер деликатно покачивал фонари, пятна грязно-желтого света, шатаясь, волочились вслед за порывами ветра. Тихо плескалась вода о гранитные набережные, громко – Лени, нырявшая с берега дождя в узкий рукав канала.

«Лени, как сестра сестре, можно?» – спустя час мучительного ожидания, задала вопрос Ева.

«Так и знала. Ну давай», – недовольно сказала русалка.

«Что с тобой произошло?»

«Упала в пруд и утонула», – привычно заученным тоном отрапортовала Лени.

«Сама?»

«Не совсем. То есть, разумеется, сама. Но из-за него».

«Мели что-то говорила про… Это он и есть?»

«Понимаешь, такое дело, – Лени озадаченно растрепала свои волосы, – влюбилась как дура. К тому же жаждала стать талантливой скрипачкой. Гениальной вообще-то, если точно. Всего сразу, короче говоря».

«Но ведь ты и была…»

«Нет. Я была хорошим ремесленником, а не артистом. На этом он меня и поймал», – горько вздохнула Лени, по ее призрачным щекам покатились две крупные слезы.

«Ты была талантлива», – убежденно сказала Ева.

«Теперь это уже неважно. – Она так глубоко вздохнула, что ее слегка отнесло в сторону– Знаешь, теперь я жалею только о том, что не наслаждалась жизнью, общением с теми, кого люблю и кто любит меня. Но вы все страдаете этим недостатком. Большинство из вас. Пожалуй, разве что Марфа, – внимательно вглядываясь в Еву, продолжала Лени, – она может жить на полную катушку. Иногда. Поэтому, когда бабушки сказали, что я могу выбрать, я предпочла ее. Так что прости, сестра».

«Да, Марфа молодчина, – согласилась Ева. – А для чего ты выбирала… из чего… ч-черт! Что сказали бабушки?»

«Чтобы жил ее ребенок. Ну, знаешь, Коко, такая маленькая девочка…»

«Я знаю, кто такая Коко. Что ты делала у пруда?»

«Венок плела, тебе ведь сказала Фани», – нахмурила зеленые брови Лени.

«Понятно, да, венок. Но зачем?»

«Да так, колдовала». Лени, легкомысленно откинув голову, посмотрела на небо, где, специально по такому случаю в образовавшемся между туч окне показалась луна.

«Угу. Хм-хм. – Ева не знала, что и сказать на это признание. – А ты не могла бы Ларе об этом сказать чуть раньше? До того, как она меня травить вздумала, например?»

«Этой упрямой курице разве скажешь? Пыталась, и не раз. Но нам очень сложно влиять на мир, в отличие от вас, живых», – философски заметила Лени.

«От курицы и слышу».

Едва не упав в канал, Ева обернулась и увидела Лару.

«Лара, ты как здесь оказалась?»

«Не знаю, – удивилась Лара, – я не помню».

«Не помнишь? – подозрительно оглядела ее Лени. – Ты никак умерла?»

«Умерла, какая чушь!» – тряхнула головой Лара. И совершенно напрасно, потому что голова, слегка покачнувшись, после недолгих раздумий слетела с шеи.

Ева все вспомнила. И клетку, и Макса. И голову Лары на своих коленях. Отвернувшись к каналу, она с трудом преодолела острый приступ дурноты (тело Марфы было более закаленным, чем у Евы, сама бы она давно уже потеряла сознание). К счастью, когда она снова повернулась к сестрам, те общими усилиями приладили голову Лары на место.

«Могла бы и помочь, – недовольно пожурила Еву Лени и, обратившись к Ларе, спросила: – Ну, что там происходит?»

«Говорю ведь, ничего не помню», – пробурчала Лара, держа спину неестественно ровно.

«Постарайся вспомнить, так нельзя».

«Отойдем немного, здесь мне не вспомнить».

Лени нежно обняла Лару и вместе они вошли в тень, отбрасываемую собором. Неожиданно Лара взвилась в воздух и сбросила с себя руку сестры.

«Я Лара! – закричала она радостно. – А вы мои сестры!»

Тут в ее прекрасных серых глазах мелькнула тревога.

«Помнишь, так давай говори!»

«Я думала, он меня увезет к себе. Голову отрезал…»

«Да не о себе рассказывай, о Еве», – невежливо прервала сестру Лени.

«Она все еще там. Но, может, и к нам присоединится. Причем очень скоро, если не придет в себя. Долго так продолжаться не может, это я говорю как человек, имевший при жизни отношение к медицине».

«Что мне делать?» – заметалась Ева.

«Как что делать? – переспросил незнакомец, незаметно подошедший вплотную к Еве. – Старайся не целиться в людей, а если уж начала, то не забудь снять с предохранителя».

Машинально взяв пакет, который он протягивал ей, Ева во все глаза смотрела на незнакомца.

«Чего ты, чего?» Видимо почувствовав себя неуютно под столь пристальным взглядом, тот стал боком отходить от Евы.

«Милый, правда? – спросила Лени. – Имя у него смешное… Перевоз, Недовоз…»

Еве трудно было с ней согласиться. Она смотрела на крайне подозрительного персонажа, пытаясь понять хотя бы, человек это или призрак, как и ее сестры. Даже в темноте он выглядел очень опасным и не внушал ни капли доверия.

«Ему снится сон! – сказала Лара. – И как, по-твоему, кто ему снится?»

«Не знаю, – ответила Ева. – Этого никто знать не может. Вас он не слышит. Значит, это человек».

«Ему снишься ты! – закричала Лара и радостно захлопала в ладоши. – Если бы он не видел тебя во сне, где бы, интересно, ты была?»

«Бу!» – по-ведьмински растопырив пальцы, напугала его Лени.

Как ни странно, но это его, действительно, испугало. Закрыв лицо руками, на полусогнутых, непослушных ногах тип бросился в сторону от сестер, пробежав при этом сквозь Лару, оказавшуюся на его пути.

«А теперь беги, Ева, беги. – Лени снова прилаживала голову Ларе. – Лара знает дорогу».

«Куда, куда?» Ева уже на ходу оглянулась к Лени и увидела только расходившиеся круги на воде.

«К тебе. Туда». Лара была уже очень серьезна и сосредоточенно летела по направлению к самой темной аллее парка.

Ева, кое-как поспевая за сестрой, вбежала в парк. Пересекая его границу, она почувствовала, как изменился воздух, – он стал неподвижным и как будто более влажным. В полной тишине раздавались чавкающие звуки – это Ева бежала по густой каше из нерастаявшего снега, воды и земли, густо приправленной полусгнившими листьями.

Спустя какое-то время она нырнула вслед за Ларой в тоннель, зиявший черной дырой входа. Вход был скрыт за кустами, ветви которых спутались в почти сплошной войлок из проволоки прутьев и жестких вечнозеленых листьев, и, если бы не Лара, Еве снаружи ни за что не удалось бы даже увидеть люк в катакомбы.

Тень, не отстававшая от Евы от самого дома Марфы, все так же незамеченной последовала за ней и туда.

Дальше бежать было значительно легче. Длинные коридоры, потолки которых то взвивались вверх, то тяжело нависали над головой, были скудно освещены лампами. Некоторые из помещений или ответвлений ходов, мимо которых пробегала Ева, были завалены битым кирпичом и крупными камнями. Несколько раз упав, споткнувшись о мусор или камень, она роняла и снова поднимала бумажный мешок, который принес ей курьер у собора. Прижимая к себе мятый пакет, Ева от души надеялась, что содержимое его – вещь не хрупкая и не бьющаяся. По тяжести, по крайней мере, она могла предположить, что сделана эта вещь из железа.

В очередной раз растянувшись на каменном полу, Ева потерла ушибленное колено и, вставая, схватила обеими руками пакет.

Сведенные руки с силой стукнулись друг о друга, пройдя сквозь пустоту. Опомнившись, Ева огляделась вокруг. Снова очутилась в Доме. И не в самом лучшем его месте. Раскаленный песок плавился в стекло. Чудовищно яркий свет отвесно падал вниз расплавленным потоком. Все. Умерла.

«Я так и думала, что эти девчонки не справятся, – заметила Сеньора, терпеливо поджидавшая, пока Ева, наконец, ее увидит. – Ничего нельзя им поручить».

Сеньора зябко повела плечами и укуталась в шаль. Волосы ее были растрепаны, правый рукав длинного платья а-ля Директория был почти оторван.

«Я умерла?» – безнадежно опустив руки, спросила Ева.

«Да. Но еще не поздно вернуться. Разумеется, если пожелаешь. – Сеньора вопросительно взглянула на Еву– Ты ведь хочешь?»

«Да. Наверное, – вздохнула Ева. – Мне зачем-то надо вернуться».

«Видимо, не очень», – с сомнением оглядев ее, заметила Сеньора.

«Ничего не понимаю, – устало протянула Ева. – Все это так запутано!»

«Просто ты не привыкла жить в обратную сторону, – добродушно объяснила Сеньора. – Поначалу у всех кружится голова… Одно хорошо, помнишь при этом и прошлое, и будущее».

«Я и прошлого не помню. Разве можно помнить то, чего еще не случилось?»

«Значит, у тебя память неважная. Но тебе легче, ты всего лишь вспоминаешь себя. Твоя сестра, например, прямо сейчас пытается вспомнить другого человека».

Ева стояла, с трудом сохраняя равновесие на зыбкой корочке хрупкого песка, под которой волновалось кипящее стекло. Сеньора, тяжело вздохнув, подняла голову, затем, расправив плечи, снова взглянула на Еву огромными темно-карими глазами.

«Я рада, что вы здесь со мной», – сказала Ева.

«А я уже ничему не рада, – вздохнула Сеньора. – Забыла, как это делается. Тебе повезло: умерла, да еще и радуешься, когда захочешь».

«И все-таки здесь очень одиноко. Я не хочу быть одна. – Ева оглянулась вокруг и под одобрительный кивок Сеньоры, ставшей невообразимо красивой, облачившейся вдруг в прелестнейшее платье, будто сшитое из лепестков чайных роз, уже закричала в полный голос: – Я хочу обратно к своим детям! Хочу жить!»

Глава 10

Черный рыцарь, Белый рыцарь

Открыв глаза от собственного крика, она села. Ощупала свое тело и, со всхлипом вздохнув, обхватила огромный живот: «Все хорошо, мама с вами». Недовольные обитатели живота толкнули ее легонько изнутри – мол, что у вас там снаружи происходит?

– Тш-ш-ш-ш, все хорошо. Все хорошо, – шептала Ева, поглаживая живот трясущимися руками. Больше она ничего не боялась. Только всеми фибрами души своей, каждой клеточкой тела желала спастись. Спасти себя и детей, во что бы то ни стало.

Непоколебимое спокойствие заполнило ее тело, как форму – цемент. Воля заморозила его до бриллиантовой твердости. Не было страха, не было усталости и слабости. Была решимость и абсолютное спокойствие. Восстановленное дыхание мерно приподнимало грудь. Руки с ногтями, сорванными в кровь, больше не тряслись. Широко открытые глаза могли теперь видеть реальность.

Внимательно оглядевшись, Ева заметила, что она уже не в клетке. Кто-то положил ее на лежанку из матрасов, сложенных прямо на полу. Импровизированное ложе находилось в углу какого-то помещения. Было ли оно тем же самым, в котором Ева сидела, будучи запертой в клетке? Неважно. Важно, что вокруг никого нет. И рядом стоит лампа. Все остальные углы помещения были темны. Есть здесь кто-нибудь?

– Эй, кто-нибудь? – тихим настороженным голосом проверила Ева и подняла лампу повыше, стараясь рассмотреть помещение в поисках выхода.

Он был здесь. Головы не поднял, потому что читал книгу. Вернее, делал вид, что читал. В полной темноте ему вряд ли удалось бы рассмотреть хоть одно слово. Или читал? Некоторые животные видят и в темноте.

– Я ухожу, – сказала ему Ева, высушив голос до мертвого шелеста.

– Мы все путники. Все идем по дороге в никуда. – Его голос, напротив, был глубоким, живым и сочным. Если бы Ева закрыла глаза, она снова впала бы в заблуждение, приняв этого человека за своего начальника. Но они отличались. И разница была разительна. Даже в фигурах: Макс был более сухим, не таким массивным.

– Вам лучше отпустить меня, – тихо и твердо сказала она.

– Не надо быть милосердным к тем, кто умрет. Я их ненавижу, – все так же без выражения продолжал он. Казалось, он ждет чего-то или кого-то и от нечего делать размышляет вслух. Вообще же он имел вид человека, проделавшего большую работу. И вот, наконец, полностью удовлетворенный, но с некоторой грустью перед расставанием, огладывает он дело рук своих. Спокойствие путника перед дальней дорогой, дорогой в один конец.

– Нерастраченный потенциал толкает человека на то, что он хочет стать Богом. Спросите у него, он вам все подтвердит. – Мужчина кивнул в сторону, не глядя, все еще погруженный в себя.

Ева, по-прежнему ничего не понимая, повела рукой с лампой в указанном направлении и, едва не выронив ее, увидела в проеме Макса. Это был он, вне всяких сомнений. Как могла она их перепутать, непостижимо. Зачарованно разглядывая нежданного участника событий, Ева обратила внимание на его напряженную позу. Хищник, изготовившийся к прыжку. Полная противоположность буддистскому спокойствию брата.

– Я больше не понимаю тебя. – Голоса их были настолько похожи, что с закрытыми глазами можно было подумать, будто говорит один человек.

– Один поэт. Другой воин. Ты наконец выбрал, кем хочешь быть?

– Я хочу увести ее отсюда и больше никогда тебя не видеть.

Брат Макса вздрогнул, как от удара, и наконец отложил книгу.

– Не понимаю, на что она тебе?

Ева заметила, что спокойствие их противника было обманчивым, и под его маской безмятежности идут тектонические процессы, как будто под обманчивой твердой корой кипит расплавленная магма. Время от времени пальцы трепетали, словно пробегая по невидимым струнам, мышцы лица подрагивали – как если бы Ева смотрела на брата Макса сквозь марево горячего летнего солнца. Ее снова стал бить озноб.

– Я тоже не понимаю, зачем тебе все это.

– Дежавю. Наш последний разговор в старом доме… Продолжим с того, на чем остановились? Это мой клад, мой дом. Я нашел ключи Сеньоры, и старик не должен был оставлять все чужим.

От нее не ускользнуло, что Макс во время разговора постоянно перемещался, занимая позицию между Евой и братом. Напрягшись, она приготовилась в любой момент встать. «Только будь осторожен, будь осторожен, пожалуйста», – стала шептать она.

– Это его деньги, и он оставил их тому, кому посчитал нужным.

– Но ведь мы его семья! И я нашел большую часть документов и ключ.

– Ты и Бертран, – поправил брата Макс.

– Ловушка сработала? – Откинув голову, тот усмехнулся. – Я его предупреждал, что любопытство опасно для длинных носов, жадных рук и глупых голов.

– Значит, ты способен и на это…

– Ты всегда меня недооценивал, – кивнул Максу брат. – Я понимаю, было отчего. Я всегда опаздывал, даже родился вторым. Единственный раз, когда я был первым, – в ту штормовую ночь. Отец вытащил из горящей машины сначала меня, а не мать. Сокровища Сеньоры – еще чуть-чуть, и я сам нашел бы их. Еще самую малость, и тебе уже некого было бы находить: всех наследниц я бы устранил.

– Ты сошел с ума! Я никогда не взял бы себе ничего.

– Как хочешь. Это все равно останется нам. Мне и тебе.

– Ты ведь знаешь, что я нашел наследниц. И уже передал все документы.

– Все можно вернуть, – упрямо покачал головой сумасшедший. – Никогда не бывает слишком поздно, я очень часто убеждался в этом. Даже если все против меня, как в том деле с бездомными. Шумиха поднялась, полиция, и все из-за чего? Из-за того, что несколько никчемных бродяг расстались со своим ничтожным существованием… Смешно… И все же никто меня даже не заподозрил. Я вышел сухим из воды. Хм. Потом мне с успехом удалось это во второй раз.

Свет, падая из-за его спины, протягивал длинные черные тени, делавшие реальность фрагментарной и опасной для всех находящихся в этом низком, но просторном помещении.

– Кого ты хотел обмануть с инсценировкой самоубийства? – Макс заговорил жестко и уже по-новому смотрел на брата. – И зачем? Ты ведь уже тогда знал о наследницах.

– Я же говорю, удача. Мне чертовски везет, так и должно быть. Даже с Евой. Казалось бы, опять промашка: невероятно, но ей удалось остаться в живых после того, как я под видом серийного маньяка поработал над ней. Но выясняется, что провидение спасло ее. И для чего? Для того чтобы она нашла нам сокровища Сеньоры. Я не мог поверить в то, что у судьбы такое же чувство юмора. Чувство юмора и изощренность – это про меня… Кроме того, я еще и думаю, и вижу то, чего не видит никто. Я умею использовать слабости людей. У каждого своя слабая сторона, – он поднял брови, – даже у тебя. Я ведь почти не удивился, когда к нам в оркестр, заняв мое место первой скрипки, пришла Лени, на руке которой – па-бам! – я вижу фамильный перстень толедского инквизитора. Ты не был так внимателен к рассказам нашего опекуна. А я отчетливо помню его историю про этот перстень и обручение. С Лени было проще простого. Несколько писем и терпение, чтобы дождаться ее у пруда. Ну и аккуратность – не люблю оставлять следы. Единственный сбой пока был с Марфой. Я думал, что после такого не выживают, тем более беременные. Наша мать не выжила… Такие хрупкие создания, такие неповоротливые и беззащитные. – Наклонив голову он посмотрел на Еву– Но и с ней тоже был бы порядок: еще немного – и я закончил бы начатый черновик. Со старухами и того легче: пожар, о котором и узнают не сразу. Видишь, я бы все устроил, если бы не ты. Если бы я успел! Ты бы ничего и не узнал. Никогда не узнал бы, чем обязан своему брату ты, такой сильный, такой правильный и спокойный, – мне, своему ненормальному, не приспособленному брату, лишившему тебя родителей. В тонкости натуры есть свои преимущества, артистизм можно применить и в таком деле…

– Я никогда не винил тебя в смерти родителей. Никогда не считал тебя ненормальным.

– Да, разумеется! Ты терпеливо сносил мои нервные срывы, подставлял себя под удары. Ты даже не стонал, когда я вырезал тебе на лбу такой же шрам, как тот, что появился у меня после аварии. Ты ведь мой героический брат. Но никто, кроме меня, никто, даже ты, не решился бы на такое. Устранение сразу стольких помех. Их же настоящая прорва, этих наследниц! А старик сошел с ума, если вознамерился отблагодарить свою незабвенную, да еще ее потомков, которые вообще никакого отношения не имели к нему, тем более к сокровищам Сеньоры!

Он стал обходить Макса, направляясь в сторону Евы. Волосы зашевелились на ее затылке. Медленно и не отрывая глаз от надвигавшего человека, она начала подниматься. Тело плохо слушалось, она была слишком слаба. Бумажные руки, песочные ноги и большое, неподъемно тяжелое тело: «Почему Макс позволил ему так близко подойти ко мне, почему он ничего не предпринимает? Где он?»

Не имея возможности отвести глаза от гипнотического взгляда надвигавшегося на нее человека, Ева не могла ни двинуться с места, ни увидеть Макса. Его брат подошел вплотную к ней, одним рывком поднял ее с матрасов и, поставив на ноги, прислонил к стене.

Ласково глядя на Еву, нежно ей улыбаясь, он протянул свои длинные руки к ее белой тонкой шее. Обхватив горло целиком, он слегка сжал ладони и большими пальцами погладил ее скулы. Холодная липкая испарина покрыла кожу Евы. Приблизив к ее лицу свое, он заглянул ей в зрачки. В Комнату Страха, в глаза Лары, все еще отраженные на сетчатке…

– Какая прелесть! Немного голову вправо, любезный. Три четверти будут смотреться лучше, чем профиль. Сейчас вылетит птичка, маленькая и черненькая.

Ева сначала услышала голос. Только потом, скосив глаза (голову повернуть она не могла, парализованная железным ошейником рук), она увидела говорящего.

– Марфа, – прошипела она. Воздух со свистом прорывался сквозь напряженные связки.

Вдруг раздался оглушительный грохот. Он был настолько громким, что Ева не услышала его, а почувствовала всем телом. Он оглушил ее, и она обрадовалась наступившей тишине. Звук прошел сквозь нее, как сквозь сито прошла бы вода. Ее подхватило потоком этого звука и стремительно, но плавно понесло. Понесло мимо людей, идущих навстречу друг другу. Марфа продолжала беспорядочно стрелять и что-то кричала, но звуков не было. От каждой пули, ушедшей в темноту потолка, тугими волнами расходился горячий воздух, как от камешка, брошенного в озеро тяжелой ртути. А он продолжал идти на сестру, не останавливаясь.

Только Ева видела не их. Она смотрела на Макса, который медленно, очень медленно, но ровно и целенаправленно шел к ней под ливнем камней с потолка. Вот ее убежище, вот ее рай и спасение. В то, что Макс дойдет до нее, что он дотянется до Евы и закроет ее от всего ужаса, она даже не сомневалась.

И тут каменное небо стало падать на них. Но сначала сухая острая пыль милосердно засыпала глаза Евы. Ева улыбалась. Она знала, что Макс продолжает идти к ней. Ну и что, что за его спиной заваливало камнепадом единственный выход – он шел к ней, чтобы спасти.

Тишина. Прямо под щекой Евы билось чье-то сердце. Вот и хорошо. Поток все нес и нес Еву дальше. Слегка приоткрыв глаза, она с ленивым любопытством наблюдала проплывающие мимо комнаты, коридоры, разветвляющиеся тоннели… В одном из помещений вдоль стен на полу стояли картины. Они были разные и по размеру, и по технике исполнения. Но это были картины Алекса! Ева, ничуть не сомневаясь в авторстве, пыталась разглядеть в скудном освещении сюжеты. Доли секунды ей хватало, чтобы навсегда запечатлеть в памяти малейшие оттенки, легчайшие штрихи.

С этими картинами ей предстояло жить всю оставшуюся жизнь. Вслед уплывавшей Еве смотрели люди и тени, изображенные на полотнах. Грустная тонкая женщина в темном с огромными почти черными глазами. Обхватив себя руками, она куталась в шаль, скульптурными складками спадавшую с ее величавой фигуры. Был здесь человек в ярких длинных одеждах, паривший над пустынной дорогой. Раскинув в стороны руки, он смотрелся в свое отражение. Но вскоре Еве надоело блуждать, отдавшись течению неизвестной реки.

Сосредоточившись, она поняла, что уже бывала здесь. Это ее лабиринт. Мысленно пробежав по нему, Ева выбрала кратчайший путь к выходу. Зачитывая вслух алгоритм поворотов и количества шагов, звучавших для нее как стихотворение детской считалки, она запирала все двери за собой и собирала ключи на кольцо.

В последнем коридоре ее уже ждала скорбная тень Лары, с неестественно прямой спиной. Без единого слова Ева передала ей связку ключей, пробежав в прощальной ласке пальцами по тонкой кисти. Кончики пальцев задержались на перстне толедского инквизитора.

Глава 11

Возвращение, или Вверх по кроличьей норе

– Ева, – позвал ее знакомый голос.

«Макс, – улыбнулась она. – Значит, это его сердце стучит».

Открыв для начала один глаз, она увидела совсем близко лицо Макса. Оно было припудрено толстым слоем серой пыли. Что же с ним произошло? Почувствовав, что Ева разглядывает его, он повернул к ней лицо. Спокойный, надежный Макс посмотрел в глаза Евы. Утешение, уже обещанное с его первым появлением, сделало свою работу, и Ева, рыдая, уткнулась ему в плечо. Подняв мокрое лицо, она с удивлением оглянулась. Редкие лампы в потолке тускло светили в полутьме коридора.

– Темно?

– Мы как раз вышли в освещенный тоннель. Только что.

– Но ведь только что было много света… картины, вы их видели?

Он, не отвечая и не останавливаясь, все шел и шел вперед. Его сосредоточенное молчание не хотелось прерывать.

Внезапно из очередного бокового ответвления хлынула толпа. Все, толкаясь, неслись в том же направлении, что и они с Максом. Собаки путались под ногами бегущих сломя голову людей. Лай, крики, плач детей.

– Облава! Облава! – вычленялось из общего шума слово, на разные лады выкрикиваемое голосами испуганными, хриплыми, тонкими.

Сколько же их тут – так много, много! У самого выхода наверх, по наклонной плоскости подниматься было гораздо сложнее, тем более ей, обессиленной, измотанной и все еще беременной.

«Все еще! Это же самое главное», – воспрянув духом, подбадривала себя Ева. Она даже не заметила, когда движение затруднилось, – это Макс нес ее сквозь толпу наружу.

На выходе в парк их встретил ослепительно-белый свет. Ева почти ничего не видела, но догадалась, что свет был искусственным. Слегка приоткрыв зажмуренные глаза, она, открыв затем уже и рот, смотрела на телевизионную бригаду, по видимости ведущую репортаж о городской клоаке.

– Не смотрите на камеру, – кричал оператор, людям, выбегавшим из тоннеля. – Ведите себя как обычно, это репортаж!

– Облава! Облава!

– Нет, это не облава, это репортаж! – пытался перекричать всех репортер, но поток людей и животных уже смял его вместе с камерой, размазав всю остальную съемочную бригаду по белому микроавтобусу с логотипом телеканала на борту.

А позади оставался бункер, в котором теперь все отчетливее слышался плач детей, похожий на стук льда в пустом бокале. Ева, прижавшись как можно теснее к Максу, для того чтобы уменьшить тряску, закрыла крепко-накрепко глаза и уткнулась лицом ему в шею.

Глава 12

Подарок Мели

Нерез две недели все, что произошло в подвале, стало казаться плоским сном, беспорядочным набором смазанных кадров, рассматривание которых вызывало лишь ощущение тоски. Ева продолжала вздрагивать от резких звуков, что вызывало у нее глухое недовольство собой. Обращала внимание, что замкнутые пространства заставляют ее нервничать.

Зато Макса она теперь видела ежедневно. Это девальвировало страх, и все воспоминания резко падали в цене. Подобной инфляции подверглись все прежние ценности – стремление к одиночеству, самодостаточность и даже неуверенность в себе. По негласной договоренности они придерживались моратория на все разговоры о тех событиях. Под этим же запретом была тема их чувств друг к другу.

Как-то утром проснулась Ева со странным предчувствием чего-то хорошего. Нехотя, выпростав из-под одеяла сначала руки, она проверила, достаточно ли тепло снаружи.

«Нормально. Можно и встать. А можно и полежать, давно так удобно не лежала. Но нет, встану, пожалуй».

Выходя из квартиры, Ева едва не упала, споткнувшись о ноги Макса, сидевшего на подоконнике. Он подхватил ее и укоризненно покачал головой.

– Вы в больницу? – уверенно произнес он с ходу– Э-э-э… я думал, спите еще или нет…

– Прием назначен на завтра, – с достоинством соврала Ева. – Есть возражения?

– Куда же вы собрались? – продолжал свой бестактный допрос этот невыносимый человек.

– Хочу есть, – возмутившись, потеряла уже контроль Ева. – Можно?

– Да, я составлю вам компанию, – разрешил он.

«Ужасно! Как можно быть таким самоуверенным? Ну и тип», – в который раз со вкусом подумала Ева. И тут же вскинула голову на тактичное «гм-гм», испугавшись, что произнесла последнюю фразу вслух.

– Пойдемте куда-нибудь в центр, – предложил Макс.

«Я, в принципе, не совсем подобающе одета», – хотела было возразить Ева, но, во-первых, они уже тронулись, во-вторых, в ее положении, собственно, было уже все равно. Хоть седло надевай.

И они поехали по заснеженному городу в сторону центра. Удобно, слов нет, плыть по течению, зацепившись за кого-то вроде Макса. Степенно сложив руки, привычным жестом обхватив необъятный живот, она с удовольствием следила за изменившимся городом из теплой машины. «И все же это ненормально, что у меня такое хорошее настроение. Хм…» При Максе ее вообще как-то странно веселило почти все. Он стал непременным условием ее хорошего самочувствия. Что бы это значило?..

– Итак, – начал Макс, когда они уже сидели в ресторане.

Этого как раз и боялась Ева. Именно такого тона и именно таких слов. Не ожидая уже ничего хорошего, она с грустью взглянула на недоеденный десерт, продолжая ковырять в нем вилкой.

– Подытожим. Сверим данные, так сказать.

– Вот что-то мне не хочется, может, потом? Как-то я себя чувствую не так…

– «Скорую»? – услужливо предложил Макс.

– Я же не в этом смысле! – возмутилась Ева. – Я устала.

– Ничего, скоро отдохнете, – пообещал этот жестокосердный человек, без капли жалости поглядывая на свою нахохлившуюся, лохматую собеседницу.

– Давайте уже, допрашивайте, ни в чем себе не отказывайте, – закатив глаза, согласилась Ева. – Дети и беременные вне очереди.

– Как вы там оказались?

– Я надеялась, что это вы мне объясните, – язвительно начала она. – Вышла погулять. Очнулась в клетке. – Она с трудом разминала окостеневшие вдруг пальцы. – Потом… Лара. Я потеряла сознание. Не знаю, сколько отсутствовала. Очнулась уже при вас? – вопросительно закончила она.

– Не думаю, что намного раньше, чем я к вам присоединился. Кто такой Голландец?

– А что?

Тяжело вздохнув, Макс выложил на стол фотографии. Не прикасаясь к ним, Ева покосилась и едва не поперхнулась. Она и нищий. Она мечтательно оперлась о стену дома, а он у ее ног подбирает пакет с бутылками. Ну да. Весна, начало лета, когда это произошло? Малодушное бегство в объятия Фани и Лары.

– Лара? – очнувшись, спросила она.

– Тело я нашел. Хотите, чтобы сообщили вашим родным? – жестоко развил он заданную тему.

– Нет.

«Лучше будет, если никто не узнает, какая судьба постигла нашу Лару. Совестно брать на себя ответственность за сокрытие такой истины, но брать на себя ответственность за сообщение о таких страшных новостях, да еще имея непосредственное к ним отношение… Нет и еще раз нет».

– Ясно, – кивнул он и, закрепив успех, напомнил: – Кто это?

– Кажется… он спас меня тогда, в парке. А вот здесь, – она показала вилкой на фотографии, – меня предупредил, что он меня ищет. И я сбежала к бабушкам. А… что с Марфой?

Макс внимательно посмотрел на Еву, будто подозревая, что она ловко делает вид ничего не понимающего человека.

– Вы были рядом со мной. Что видели вы?

– Там… – Ева погрузилась в напряженное молчание.

Поверх фотографий он выложил диктофон и, нажав клавишу, включил запись. Сквозь легкий треск и шорох помех Ева услышала напряженный, отрывистый голос сестры:

– Алло, Передоз?

– Салют, Марфа, как оно?

– Все о'кей. Ты мне должен, помнишь? Мне нужно что-нибудь, что сносит башню.

– Гм-гм, я думал, ты в завязке.

– Ты не понял. Мне нужен пистолет.

– Ну, подруга… постараюсь сообразить к следующей неделе.

– Не надо через неделю. Надо сейчас.

…(Продолжительную паузу Ева пережидала, не поднимая глаз на Макса.) – Где?

– У парка, напротив старого собора, через час.

– Будет.

– Марфа. С пистолетом. Из-за выстрелов произошел обвал, – подсказывал он.

– Выстрел… – «Так вот что это был за грохот!» – догадалась Ева. – Но как вам удалось вытащить меня оттуда? Вы были у самого входа, а я в глубине… далеко. Дальше Марфы, дальше… вашего брата.

– Удивительно совсем не это. – Он, устало откинувшись на спинку кресла, отвел от нее глаза. – Ваша сестра позвонила мне. Сказала, что, возможно, знает, что с вами, и просила прослушать разговор на параллельной линии. Но сначала взяла с меня слово, что я приду к собору и не буду ей мешать. Я к тому времени уже знал о вашем похищении. Как и о брате. Его я искал последние два месяца. В какой-то момент там, в коридорах, она вдруг потеряла ориентацию, стала метаться по коридорам катакомб. Чистая случайность, что мы вас нашли. А то, что потом вышли наружу, просто чудо. Марфа, как оказалось, дороги не знала. Как нашла вас, не помнила. Как оказалась в катакомбах, не знает. Откуда пистолет, не помнит. И все в таком же духе. Собственно, без света, даже зная дорогу, там было не выйти. Зато вы знали, куда надо идти, и говорили направление. Ева, минут сорок мы шли в абсолютной темноте, пока не вышли в освещаемые коридоры. Вы понимаете? Это было…

Его перебил телефонный звонок. Звонила Виола. Лицо Евы начало стремительно белеть, и к концу краткого как никогда монолога матери она была того же цвета, что и скатерть на столе, за которым они сидели. Мать сквозь рыдания сообщила, что внезапно и трагически погибла Мели. Оглушенная Ева, недоверчиво качая головой, вспомнила, что не выполнила просьбу Лары и забыла сказать Мели спасибо тогда, на дне рождения Александры. Больше ничего в ее голове, заполнившейся белым шумом, не помещалось. Она растерянно смотрела на Макса.

Вдруг Ева застыла, выронив телефон. Широко открытыми глазами она стала внимательно смотреть уже мимо своего собеседника, куда-то внутрь себя. Макс отреагировал мгновенно, и спустя всего минут пять ее под руки подводили к машине «скорой помощи», подогнанной прямо к ресторану.

Врач сразу приступил к осмотру испуганной Евы.

– Раскрытие десять сантиметров, – констатировал он и бросил в сторону своего помощника: – Срочно набор.

– Как! – вскричала ничего не соображавшая от шока и ужаса Ева. – Не может быть, еще рано и схваток не было!

Она постаралась вспомнить все, что читала насчет родов, но все книги как назло вылетели из головы бесследно.

– Значит, терпели. Какой срок? Двойня. Беременность первая?

– Осталось две недели, – подал голос Макс, который, оказывается, сопровождал их.

– Может, доедем? – канючила Ева, с подозрением наблюдая за суетой сговорившихся против нее людей.

«Слишком все неожиданно, я не успела подготовиться. Нет-нет, у меня ничего не получится, надо отложить. Или, еще лучше, все отменить! Мне страшно…»

Она в панике вертела головой. Макс, переместившись так, чтобы она могла его видеть, взял ее за потную руку.

– Нет. Первого родим здесь, второго в больнице, – безжалостно постановил врач.

– Ну пожалуйста, я не буду ту-у-у-у-у-ужиться. – Ева держалась за Макса изо всех сил.

Через несколько секунд и целую пропасть боли из нее уже извлекли ребенка. Она, вытянув шею, смотрела за его появлением: вот уж не ожидала, что родится что-то такое крошечное.

– Что это? Разве такими маленькими бывают?

Не обращая на нее внимания, врач осмотрел ребенка, чересчур грубо, по мнению новоиспеченной матери, двигая малюсенькие ручки и ножки. Конечно, ребенок будет плакать, его бы самого так пошвыряли!

– Немедленно отдайте его мне! – истерично закричала она, едва различая слабенький плач новорожденного.

– Держите, мамаша, свою девочку, – удовлетворенно сказал врач, кладя тельце на грудь Евы.

Скосив глаза, она рассматривала своего ребенка. Очень-очень маленький. Чудесные микроскопические пальчики собирались в кулачки и снова распрямлялись. Недовольный человечек все плакал и плакал, да так жалостно, что сердце Евы просто разрывалось. Или это не сердце?

– Что же вы делаете, мамаша! До больницы совсем немного уже! – закричал врач, лихорадочно подготавливая второй набор. – Могли бы потерпеть.

Бедная Ева не понимала, чего от нее хотят, – разве от нее хоть что-то зависит? Ребенка с груди забрали. Испугавшись, когда ее лишили веса живого тельца, она крутила головой, пока не увидела Макса и маленький ворох салфеток на его руках. Вид он имел бывалый. Вид человека, который вместо чашки кофе по утрам упражняется в сложнейшем деле на свете – держании на руках людей двухминутного возраста. Вот и рожал бы сам! Девочка плакать прекратила сразу же, ревниво успела отметить Ева до очередной волны боли.

– Поздравляю еще раз. На этот раз мальчик.

Ева, все еще не закрывая рта, смотрела на чудо. Оно было немного поменьше даже, чем первое. Ручки, как у ящерки лапки, слипшийся пушок на влажной голове. Почмокав и неумело зевнув, ребенок успокоился, оказавшись у Евы, и… уснул.

Улыбавшаяся во весь рот Ева только и могла, что смотреть на него, молча проливая слезы.

– Да. Вот это я понимаю, оперативность, – утер лоб врач. – Подъехали тоже вовремя, что не может не радовать.

Глава 13

Траляля и Труляля

– Ева, – сквозь шумы различила она голос Макса.

– Что, опять кормить? – Продирая глаза, Ева хотела только одного – выспаться.

– Привезти родных? Еще никто не знает. Мать? – заботливо предложил Макс.

– Нет, – моментально проснулась Ева и начала перечислять: – Я еще не готова. Я не хочу, боюсь.

– Спите.

Она опять провалилась в сон. Почти не приходя в себя, кормила детей, приносимых нянями откуда-то. Почему их нельзя держать рядом с ней? Они же все-таки ее дети. После очередного кормления (которого по счету?), к вящему ужасу уже почти засыпавшей Евы, в палату, осторожно ступая, вошла Виола. С трудом поборов детское желание спрятаться под одеяло, Ева молча наблюдала за матерью. Что-то с той было не так.

– Дорогая, дорогая моя, – только и смогла произнести с придыханием Виола, не решившись даже поцеловать дочь. – Поздравляю, я так счастлива! Я привела доктора Вайса.

Ева протестующе приподнялась на подушках.

– Нет-нет, не для осмотра, – испуганно остановила ее Виола. – Он хочет тебя поздравить.

Появился старый доктор.

– Поздравляю. – Он поцеловал Еву в лоб и с доброй улыбкой снова уступил место Виоле.

«Понятно, что именно с ней не так. Слишком уж она спокойна. Вот не ожидала, что рождение внуков так подействует на Виолу». Расслабившись, Ева вздохнула и даже улыбнулась матери. Через минуту та вдруг засобиралась и провела процедуру прощания по укороченному протоколу.

Удивленно улыбаясь, Ева, засыпая уже, увидела в проеме закрывавшейся за Виолой двери высокую фигуру: «Макс. Вот кто запугал Виолу. Недюжинные способности, надо признать, у человека, сумевшего ее укротить. Подлый предатель – ведь сказала же, что никого не хочу видеть!»

Через неделю ее отпустили восвояси. Их отпустили. Теперь их было уже трое. Два маленьких свертка лежали на кровати Евы. Дом стал другим – маленьким, необустроенным. Надо будет все менять. Но времени на обустройство, оказалось, не было. Времени не было ни на что. Когда был спокоен один, начинала кукситься другая. Затихали они только тогда, когда приходило время кормления.

Ева особенно любила это время. Необыкновенное умиротворение и счастье охватывали все ее существо в такие моменты. Как будто дети не покидали пределов ее тела, снова сливались с ней в одно, целое и нерасторжимое, с одними чувствами и ощущениями. И мыслями. Ей казалось, что она слышит их, и она никак не могла потушить глупую улыбку, расцветающую на ее уставшем, бледном от недосыпания и не прекращавшихся тревог лице.

Она привыкала варить макароны, управляясь правой рукой, левой прижимая к себе одного из них (чаще всего девочку, почти все время горько рыдавшую, если ее оставляли одну). Привыкла вставать по часам и обходиться жалкими урывками тревожного сна. Иногда поднимаясь даже к тихо спящим детям, она подкрадывалась на цыпочках к их кроватям и проверяла еле слышное дыхание.

Единственное, к чему она не привыкла, – это к постоянной тревоге за них.

В очередной раз встряхнув градусник, Ева в нетерпении стала ходить по комнате: «Ну да. Точно, не падает, держится. Все, надо идти в больницу. Срочно собираемся, и пока не поздно – к врачам. – Срочные сборы заняли почти три часа. – И почему мне вздумалось рожать их зимой? Родила бы себе летом, куда как лучше – одежки и одеял в три раза меньше, времени в три раза больше».

Звонок в дверь застал Еву, когда она, уже одетая, пристраивалась взять второй уа-уа-уакавший сверток в руки. Раздраженно вздохнув, она положила их обратно и пошла к дверям.

– Добрый день, Ева.

– Здравствуйте, – нетерпеливо ответила Ева, оглядываясь на крики недовольных детей.

– Как дети? – «Как будто он не оставил их всего лишь за несколько часов до этого!» – вздохнула Ева.

– Замечательно. Спят все время, только по очереди, – и поспешила завершить разговор: – Я их уже одела, им нельзя долго в помещении одетым… Нам надо срочно ехать.

– Я могу подвезти. – Макс прошел перед Евой и, взяв один из свертков, уже подгоняя Еву, остановился у порога.

– Тогда в больницу– Покорно вздохнув, Ева тоже взяла ребенка и ногой захлопнула за собой двери. Дети успокоились. Удивленно взглянув на свой сверток, Ева поняла, что держит сына. Выходит, девочка у Макса. У Макса – и абсолютно спокойна. Чудеса.

– Может, это просто ложная тревога, может, я просто сумасшедшая мамаша, но температура не проходит, – мямлила Ева, пока усаживалась в машину и принимала детей у Макса.

В больнице ее быстро успокоили.

– Ничего страшного, – сказал благодушный врач, утомленный частыми простудами, нормальными для этого времени года. – Обычная инфекция, все остальное в норме, – и, взглянув на встревоженную Еву, добавил: – Чтобы исключить минимальную возможность патологии, можно сделать общий анализ крови.

И, устало улыбнувшись облегченно вздохнувшей Еве, ушел к следующим пациентам.

Шумным табором, уже в другом настроении, но дико уставшие, они вернулись домой. Спустя еще пару часов, донельзя утомленная и довольная Ева, уложив, наконец, детей, вернулась в кухню. Макс приготовил кофе. Не став пенять ему за произвол, она с наслаждением принялась за напиток, не забыв заправить его солидной дозой сливок.

– Выглядите уставшей, – нарушил молчание Макс, а все было так хорошо. Вот бы сидеть так и сидеть, молча.

– Спасибо, с чего бы? – саркастично отозвалась она.

– Считаю, нам надо жить вместе. В моем доме, я уже все обустроил, – не меняя голоса и лица, буднично продолжил Макс.

– Гм, значит, считаете… – Ева не подавилась и не расплескала чашку только из-за усталости.

Она с крайней осторожностью поставила чашку на стол, отодвинув истрепанный томик «Гордости и предубеждения» в сторону.

– Я вот слышала, что принято… ну не знаю, на колено вставать? Вы ведь руки моей просить изволите, если не ошибаюсь?

К ее удивлению, Макс, подхватив игру, с легкой усмешкой опустился на колено перед Евой.

– Гм, гм, – сделав вид, что раздумывает, возведя глаза к потолку, но тут же вернувшись, Ева ответила: – Нет.

– Ну хорошо. – Все еще оставаясь коленопреклоненным, он с тяжким вздохом сдался: – Чего вы хотите?

– Всего, – с готовностью ответила она.

– Прекраснейшая, пленительнейшая моя Ева, я вас люблю и не могу жить без вас, без вас троих. Прошу вас сделать меня счастливейшим из людей и стать моей женой, – не отводя глаз, твердо сказал он. Потом, не выдержав, встал, прошелся по кухне. – Могу устроить музыку Пуччини и порхание бабочек. Позже.

В дверь позвонили. Оба, вздрогнув, переглянулись. Ева открыла двери. В квартиру ураганом влетела Виола. Обвешанная свертками, она на всех парах вкатилась в кухню.

– И что за привычка включать автоответчик! Вот уж задушила бы его изобретателя! К тебе никогда не дозвониться, а все записи ты стираешь не читая – зачем, спрашивается, тебе вообще телефон? Я сама однажды прослушала его, у тебя были записи автоответчика полугодовой давности!.. – Остановившись как вкопанная перед Максом, Виола замолчала.

– Мама, у меня гости, – воспользовавшись паузой, Ева сообщила запоздалую новость матери. – И у меня все в порядке, поэтому не звоню. Чего тут непонятного? Что ты опять принесла?

– А… это Фани передала кое-что. – Виола нервно поправила прическу и, увидев недопитую Евой чашку кофе, вскричала: – Ты что, кофе пьешь? Это же вредно!

– Это первая чашка за месяц, и без него я бы сейчас не могла беседовать с тобой. – Ева, слегка, позабавленная такой реакцией матери на Макса, наблюдала за этой парочкой. – Может, и тебе?

– Э-э-э, нет, спасибо. Я, собственно, пришла тебе лично сообщить, что нас ждут на Рождество к бабушкам. И внуков пора представить семье. – Виола нерешительно потопталась на месте. – Я заеду за тобой, помогу собрать детей.

– Благодарим вас, я сам отвезу их, – благожелательно ответил за Еву Макс, отпивая кофе из Евиной чашки.

– Ах! – Виола со значением повернула голову к дочери: – Да, возможно, это будет лучше. Ну что же… Мне, пожалуй, пора. Если ты позволишь, я посмотрю на крошек.

И оттеснив Еву в сторону спальни, Виола зашептала, страшно выпучив глаза:

– Ты сошла с ума! Вы совершенно разные люди. Это страшный тип, слишком суровый, а ты у меня такая…

– Несамостоятельная? Безответственная? – подсказала Ева.

– Несобранная, легкомысленная, – с достоинством поправила дочь Виола. – Вам будет тяжело. Хотя, конечно, разлучать детей с отцом никогда не будет хорошим делом… Но в первую очередь тебе следует подумать о себе. А если уж вы дотянули до рождения детей, не определившись в отношениях, то это тревожный симптом. И потом, разве мы без него не справимся? Смотри, какие они у нас холесенькие, – продолжала Виола, отвлекшись от дочери и полностью переключившись на внуков. – А уж мальчик и подавно фурор произвел, ты не представляешь, какой шум-гам поднялся! Думаю, на это Рождество соберется аншлаг.

Нескромные предвкушения Виолы прервал громкий плач малышки. Отскочив от зашедшего в комнату Макса, Виола с ужасом наблюдала, как он взял ребенка на руки и, укачивая мгновенно успокоившуюся девочку («Жалкая маленькая ренегатка!» – посмеялась Ева про себя), прошелся по комнате. Если бы Макс прямо сейчас проглотил маленький сверток, Виола удивилась бы значительно меньше. Все еще не приходя в себя, она, не оглядываясь на дочь, выскочила из комнаты. Ева, сокрушенно вздыхая, поплелась успокаивать мать.

Немного оправившись от шока, Виола заспешила на выход.

– А впрочем, делайте как знаете. Вам виднее. – И чмокнув Еву, она упорхнула.

– Они опять спят. – Макс вернулся в кухню. – Так и положено?

– Удивительное дело, – задумчиво произнесла Ева. – Она даже не заглянула в шкафы.

– Вы скучаете по личному досмотру?

– Она даже не заглянула в холодильник. – Ева продолжала испытующе взирать на Макса.

– Я просто предупредил ее, тогда в палате, чтобы она вас не расстраивала дольше одной минуты. Что-то в этом роде, – наконец слегка смутился он.

– Кстати, спасибо, что так точно выполнили мою просьбу никого не извещать. – Ева насмешливо посматривала на упрямца, помешивая ложкой безвозвратно остывший кофе.

Глава 14

Рождество

Следующим утром, усевшись, в конце концов, в машину, Ева облегченно вздохнула. Макс проверил, как устроились его пассажиры на заднем сиденье, и очень осторожно тронул машину с места. Ева все больше и больше удивлялась – откуда у него столько «тревожливости»? Можно подумать, Виола его заразила вирусом чрезмерной заботливости. Вообще, как он изменился за последнее время! И когда все это началось? И что, собственно, «это»?

Но, честно признав, что изменения претерпела скорее она сама, Ева вынуждена была приняться за обдумывание этой мысли, благо дети спокойно уснули. «Итак, что произошло? Я привыкла к нему? Или… Не то ли это самое, которого не существует? Настоящая любовь… Что еще? Можно ли ему доверять? Он спас меня и моих детей. Но, с другой стороны, если бы его не было в моей жизни, то не было бы и его брата. И детей тоже не было…» Прижав детей к себе, она едва их не разбудила. Недовольно поморщившись, девочка так и не открыла глаз. А мальчик внимательно посмотрел на Еву, улыбнулся чему-то своему и снова заснул. Ответно улыбнувшись отражению Макса в зеркальце заднего обзора, она попыталась представить его мальчиком до аварии, в которой он потерял семью.

Когда он рассказывал о той аварии, Еву впервые резанула по сердцу острая жалость к нему, обычно такому сильному, сдержанному и закрытому.

Теперь как будто защитный слой, стальное забрало упало с его лица, открыв ей все движения его мысли, почти все его чувства. Это было уже совсем другое лицо, с морщинками вокруг глаз, с выразительно подвижной челюстью и упрямым подбородком, с живыми бровями и блеском глаз. Совершенно другого человека видела она теперь, глядя на Макса.

Но, может, дело не в предмете разглядывания, а в ее глазах? Может, она стала иначе смотреть на него? Открылся третий глаз, позволяющий ей с большей снисходительностью смотреть на Виолу, Марфу, бабушек? Они ведь явно стали меньше раздражать ее, стали более понятными и интересными, менее страшными.

Дом же, напротив, перестал быть ее убежищем, а внутреннее пространство – реальностью, порой более первичной, чем окружающее. Как улитка, лишенная своего хитинового панциря, Ева была теперь менее защищенной, но и более… свободной?

Что именно имело эти глобальные для нее последствия – страшные ли события (о многих из которых она узнала от Макса, несмотря на то, что являлась их главной участницей)? Рождение детей и связанные с этим изменения и, собственно, осознание своей телесности? Сближение планет или что другое? Перестав уже быть категоричной, она допускала все причины в отдельности и вместе взятые.

Одно она знала точно: факт – вещь одновременно сколь неизменная, столь же и многозначная. Все относительно. Относительно смотрящего, относительно действующего, относительно времени и пространства. В любом случае, Сеньору она теперь понимала более чем хорошо и уж ни в коем случае не осуждала. Еще бы! Иметь на руках двух близнецов, двух маленьких человечков, вышедших непосредственно из нее. Любопытно, как ее дети будут жить рядом друг с другом? Будут ли так же, как Макс и его брат, слышать мысли, придумают ли свой собственный язык? Как сильно будут похожи и насколько будут отличаться?

Разговаривать с Максом не было никакой возможности. Перекрикивать шум мотора Ева опасалась, не хотела разбудить мирно заснувших детей, и поэтому ей ничего не оставалось, как беззастенчиво глазеть в окно. Город они уже проехали, и начались бескрайние белоснежные поля и леса по колено в снегу. Что подкупало в загородных пейзажах, так это то, что снег здесь был, как ему и полагалось, белым и главным. Это в городе он сдавался и таял на тротуарах и дорогах, где его засыпали реагентами, солью; где его соскребали и собирали в огромные кучи, – грязный, униженный, скомканный и свалявшийся в камень, утративший свою пушистость, легковесность и непогрешимость.

– Вы здесь все спите или есть кто бодрствующий? – Макс, открыв дверцу машины, начал процесс выгрузки пассажирского состава, когда они подъехали к дому.

Ева, вздрогнув от неожиданности, непонимающе воззрилась на него. Залитая ослепительным светом фигура. На фоне заснеженных елей с тяжело груженными богато искрившимся снегом кружевами. Но дочь, уже в нетерпении зашевелившись и накуксившись в последнем, честном предупреждении перед криком, заставила ее поторопиться и протянуть теплый сверток Максу.

Как будто только этого и добивавшаяся девочка тут же забыла о решении поплакать. Поглядывая на Макса украдкой, Ева поражалась, как это некоторым удается так естественно держать детей. Сама она чувствовала себя до ужаса неуклюжей и жутко боялась причинить боль или неудобство этим необыкновенно хрупким существам, с кожицей тоньше цветочных лепестков, пушковой нежности волосками на мягких головах и по-птичьи тонкими косточками.

Со вторым конвертом на руках Ева выкарабкалась из машины прямо в радушные объятия Фани.

– Ева, девочка моя! – только и могла повторять как заведенная ее рыдающая тетка. С опаской следя за ней, Ева раздумывала, не следует ли забрать обратно сына у расчувствовавшейся старушки.

Макс же попал в плен Виолы, но мужественно не сдал на руки законной бабушке свою ношу. Так они и подошли к дверям дома, выстроившись паровозиком на узкой тропинке, вырытой в глубоком снегу.

В доме их уже ожидали почти все родственники, съехавшиеся на это Рождество к бабушкам. Неловкая заминка, и вот волна возгласов, поцелуев и восторгов захлестнула только что прибывших. Срывая с них верхнюю одежду, требуя ответов на море невпопад заданных и уже устаревших вопросов.

Виола в полной мере наслаждалась фурором, который произвели ее внуки. Никто так не сиял и не был так счастлив в этот радостный день, как она, орлицей склонившаяся над внуками, полоща крыльями и гордо озираясь по сторонам.

Ну, разумеется, в первую очередь их повели на кухню – пить чай с дороги. Ева, давно соскучившаяся по деликатесным кондитерским изделиям, с наслаждением принялась за угощение, значительно меньше отдавая должное общей беседе за столом, предоставив Максу самому выплывать из бурного, полного рифов и мелей дружески-семейного допроса. Очнулась она, только услышав знакомое имя, упомянутое в разговоре Фани:

– Получила очередное письмо от девочки, – с гордостью повествовала тетушка о своей любимейшей племяннице. – Пишет, что открыла свой ресторанчик, просила прислать несколько рецептов. Сама сообщила кое-что интересное из того, что готовит ее шеф-повар (она так занятно его описывает, ну просто умора, я вам непременно почитаю). Надо признать, у этого типа есть кое-какие способности, – с некоторой ревностью вынуждена была согласиться Фани. – Вот это овсяное печенье, кстати ешьте-ешьте, по его рецепту!

Все, кому досталось лакомство, торжественно согласились и столь же единодушно признали за Фани первенство в кулинарном искусстве. Только Макс уж слишком пристально посмотрел не на Фани, а на Еву, выискивая на ее лице хоть что-то, кроме неземного наслаждения бисквитами, с увлечением поедаемыми ею в этот момент. Тщетно.

– Нет, решительно я должна навестить ее. Кто знает, может, и мой опыт пригодится Ларочке, – продолжала вдохновенно вещать счастливая Фани.

«Ага, вот и поперхнулась», – отметил Макс. А Ева лихорадочно соображала: «Что бы такое должно случиться с Жаном и как бы отправить Лару куда-нибудь не ближе Австралии. Да, это может отбить аппетит у кого угодно, но только не у счастливчика, получившего безграничный доступ к произведениям Фани: вон, кстати, скучает миндальное пирожное, совершенно восхитительное на вид, надо бы поторопиться, а то Марфа уже плотоядно поглядывает в его сторону».

Выпив последнюю чашку чая, Ева забеспокоилась о детях, которых пора было кормить. Те мирно посапывали в спальне. Еще бы! Под суровым взглядом Виолы, готовой испепелить любого нарушителя тишины и спокойствия в этой комнате, все желавшие узреть наследников вели себя тише воды ниже травы, благоговейно выражая свое восхищение жестами и слабым шепотом.

Покормив детей и снова передав их в безраздельное пользование Виоле, Ева вдруг ощутила неприятное отсутствие очевидно важного компонента ее окружения: уж очень неуютно и грустно стало ей. Ева пошла на поиски Макса, оставленного в последний раз на кухне. Благодаря нескольким подсказкам и странным намекам встреченных сестер, кузин, теток и двоюродных бабушек, она, наконец, вышла на его след и, предварительно набросив чью-то куртку, выглянула на улицу.

– А вы уже неплохо здесь ориентируетесь, если сумели раздобыть лопату для снега, – подозрительно проворчала Ева, наблюдая за Максом, расширявшим тропинку к дому.

– А вы пользуетесь служебным положением и своими способностями как-то уж слишком нетрадиционно, – парировал он, не прекращая увлеченно махать лопатой.

– Тише вы, нас могут услышать! – подлетела она к нему– Вовсе я не пользовалась. А что мне прикажете делать? Сказать милой старушке, что ее обожаемой племяннице отрезали голову, а тело захоронили в могиле для неизвестных бродяг? И еще, кстати, я все хочу уточнить, что вы имели в виду, когда говорили, что Лара была для вашего брата недостаточно сумасшедшей? А я, значит, была?!

– Ну, скажем так, обычно вы ведете себя довольно странно, – задумчиво признал Макс.

– Хм! – Ева иронично ухмыльнулась, еще и глаза закатила, чтобы показать полную меру презрения, которую вызывали в ней подобные утверждения.

С вызывающим видом попинав снег, боковым зрением наблюдая за, казалось, получавшим огромное удовольствие от работы Максом, она ощутила, как ее охватил внезапный и необъяснимый порыв счастья. Упав с индейским кличем в сугроб, она с увлечением стала делать снежного ангела.

Дети, наконец, увидевшие первого нормального взрослого в этом доме, с визгом высыпали на улицу, на ходу одеваясь и радуясь так, будто только что заметили тонны снега, попавшие в их полное распоряжение.

Взрослые, поначалу оказывавшиеся снаружи лишь с одной, но праведной целью – теплее одеть вырвавшихся на волю детей, тут же включались в перестрелку снежками, лепку снеговиков и во все остальные подходящие для зимнего праздника занятия.

Ева через какое-то время под конвоем Макса вернулась в дом, дабы переодеться и отдать материнский долг узурпированным Виолой детям. Затем, снова оказавшаяся не удел, опять потерявшая из виду Макса, она бесцельно бродила по внезапно опустевшему дому. Она шла длинными коридорами, вспоминая детство: проказы Марфы; первые химические опыты Лары; себя, такую незнакомую теперь, далекую и малопонятную.

Вот комната Лары. Чем объяснить – фатумом, случаем – то, что именно она стала звеном, соединившим судьбы двух таких разных и таких похожих семей? Чем хуже или чем лучше она была? Да вообще, чем отличалась она от Евы, такой живой сейчас, такой счастливой этим Рождеством?

В эту минуту на пороге комнаты Лары, в которой, казалось, ничего не изменилось, ей не верилось, что все произошло. Лара знала этого непонятного человека и сейчас мертвой невестой лежит с ним под слоем черной земли, отделяющей их от света, от Рождества, от жизни, навеки обрученная инквизиторским кольцом…

Тяжело вздохнув, но все же быстро войдя в комнату, Ева прошла прямо к столу, стараясь не смотреть по сторонам и чувствуя присутствие Лары. Присев перед столом, она выдвинула ящики, затем открыла потайное дно. Тайник был пуст. Не было даже старых записей на уже пожелтевших от времени листах. Не веря глазам, Ева еще раз поводила рукой по пустому дну.

– Бойко орудуете для дилетанта. – Макс, верный себе, едва не довел Еву до сердечного приступа. Прислонившись к дверному косяку, он наблюдал за ней. – Ничего интересного?

– Вас не затруднило бы впредь предупреждать меня о своем появлении? – поинтересовалась Ева. – Хотя бы покашлять или споткнуться?

– Я подумаю над этим предложением, – пообещал он. – Итак?

– Нет ничего. Даже детских тетрадей.

– Вам повезло, что она собрала вещи, как будто и впрямь собиралась в дорогу. Я имею в виду, повезло вашей версии исчезновения, предъявленной всем остальным.

– Да, – теперь уже смело оглядываясь вокруг, сказала Ева. – Вероятно, она и в самом деле собиралась сама. Следов похищения нет.

Вдруг в коридоре раздался дробный топот маленьких башмачков, а затем увещевания Катрины:

– Кокоша, Кокоша! Не беги так быстро, смотри упадешь!

Ой, ну я же говорила! – Катрина, видимо, следила за Коко, единственным человеком, ради которого оставляла свой трон в стране снов. – Маленькая хулиганка, сейчас я тебе покажу, как надо бегать!

Переглянувшись, Макс и Ева дождались, пока стихнут шаги, и вышли из комнаты. Разумеется, они столкнулись с Фани.

– Э-э-э… – Тетя с подозрением смотрела на них, пока стыдливая краска удушающей волной не покрыла ее веснушчатое лицо. Как все блондинки, она чрезвычайно легко краснела. – А-а-а, там елку, наконец, несут! – И притопнув с досадой, резко развернулась в сторону кухни.

Они как раз вовремя подоспели к торжественному появлению в доме рождественской ели. Еще утром Алекс ушел в лес. Как всегда в военной форме, не успев даже снять тяжеленную с виду куртку, он уже принимал бежавшую к нему на всех парах Коко. Несколько раз подбросив визжавшую от восторга дочь, он, наконец, передал ее Марфе.

Потом устанавливали и украшали душистую, разлапистую ель, наполнившую весь дом горьковатым, смолистым ароматом. Праздник официально вступил в свои права. Дети под предводительством Марфы и Катрины помогали в украшении елки. Наиболее способные женщины под руководством Фани уже трудились на кухне, готовя праздничный ужин.

Ева, в качестве кормящей матери и как безнадежно не пригодный на кухне человек, была отбракована Фани и постыдно уснула рядом со своими детьми. Поэтому, к своему великому сожалению, проспала выход генералов этого похода за Рождеством. Зато успела как раз вовремя к моменту знакомства Макса и бабушек.

– Ну что же, порода хорошая, – одобрила Александра, осмотрев его с ног до головы, – и дети получились на славу.

Кто ваши родители, молодой человек?

Ева с трудом протолкалась между почтительно притихшими родственниками к месту действия.

– Их уже нет, – с должным уважением произнес как обычно спокойный Макс.

– Людей не становится не тогда, когда они уходят, а тогда, когда их отпускают, – степенно изрекла прабабушка. – Да, спасибо за цветы.

«Даже если бы она принялась декламировать алфавит, наверное, ни один из присутствовавших не осмелился бы заподозрить ее в маразме», – подумала с раздражением Ева.

– А ты, Ева, – указующий перст сурово протянулся в сторону Евы, – напрасно улыбаешься. Нам еще предстоит серьезный разговор по поводу твоего вызывающего поведения.

Эпилог

Шел крупный снег. В свете, льющемся из окон, пропуская его сквозь себя, стояла хрустальная Лени. Заглядывая в дом, она с легкой улыбкой наблюдала за семьей, собравшейся за праздничным столом в главной гостиной.

– Тишина! – призвала всех за столом Александра негромким, но властным голосом. – Тише, девочки… и мальчики.

Видно было, с каким трудом далось ей второе обращение, но, к ее чести, она удивительно быстро для человека столь почтенного возраста приспосабливалась к переменам. «Глядишь, у нас и дедушка заведется», – едва не прыснула Ева. Однако через минуту она уже готова была вывернуть все колеса у кресел старых мегер.

– Думаю, что первому мальчику за последние шесть поколений нашей семьи, – Александра с видом патриарха простерла длань в сторону Виолы с внуком на руках, – не зазорно будет называться… Александром. А девочке… – Ева, застонав, уронила голову на стол, громко стукнувшись в наступившей тишине лбом о столешницу: «Нет! Пожалуйста, только не это!» Но бабушка, презрев ее страдания, закончила: – Александрой.

Примечания

1

Парка – одна из трех богинь судьбы в древнеримской мифологии. Парки (Nona, Decima и Morta) пряли, распределяли и перерезали нить человеческой судьбы. (Здесь и далее примеч. автора.)

2

В Средние века в Испании, Португалии и их колониях – торжественное объявление приговора инквизиционного суда, сопровождавшееся, в большинстве случаев, возвращением покаявшихся еретиков в лоно церкви или их наказанием, в том числе «казнью без пролития крови», – часто это было сожжение осужденных.

3

Роберт Луис Стивенсон. Вересковый мед.

4

Ad libitum (лат.) – свободно. В данном контексте – «Как хочешь».

5

Voi, che sapete – ария Керубино из оперы «Свадьба Фигаро» В.-А. Моцарта.

6

Soave sia il vento – трио (Фьордилиджи, Дорабелла, дон Альфонсо) из оперы «Так поступают все» (Cosi Fan Tutte) В. А. Моцарта.

7

Лакуна – пропуск, пробел, недостающее место в тексте; вообще пропуск, пробел в чем-либо.

8

Quod licet Jovi, non licet bovi (лат.) – Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.

9

Палимпсест – рукопись на пергаменте поверх смытого или соскобленного текста.

Content

Эля Хакимова
Комната Страха

Пролог

Часть I Ворона

Глава 1 Чужое письмо

Глава 2 Знакомство. Дом, Сеньора и не только

Глава 3 Приглашение Кассандры

Глава 4 Марфа и ворона

Глава 5 Старый дом и его обитатели

Глава 6 Гроза

Глава 7 Голландец и селедка

Глава 8 Отпуск по семейным обстоятельствам

Глава 9 Марфа просит

Глава 10 Обыск

Глава 12 <Пропущенная глава>

Глава 13 Улов Голландца

Глава 14 Как Ева узнала, что с ней произошло

Глава 15 Лучшее средство от беременности

Глава 16 Макс и еще одна смерть

Глава 17 Ева убегает

Глава 17 Вестник смерти навещает царство Фани

Глава 18 Месть Лары

Глава 19 Орхидеи еще не зацвели, или Не пей вина, Гертруда

Глава 20 Ева бежит еще дальше

Часть II Сеньора

Глава 1 Сквозь зеркало

Глава 2 Ева открывает дело

Глава 3 Континентальный завтрак

Глава 4 Графология

Глава 5 Заброшенная усадьба

Глава 6 Дело немного проясняется

Глава 7 Еще раз о способностях Лары

Глава 8 Противоядие

Глава 9 Кухня

Глава 10 Перемены

Глава 11 Побег

Глава 12 Сеньора готовит ужин

Глава 13 Месть Сеньоры

Глава 14 Спасение

Глава 15 Кулинарная книга Сеньоры

Глава 16 Несколько надгробий на разных континентах

Глава 17 Святой Колумбан, или Снова овсяное печенье

Глава 18 Палимпсест

Глава 19 Рецепт Сеньоры

Глава 20 Большой праздник

Глава 21 Пояснения и заблуждения Бертрана

Глава 22 Истина – ключ от всех сокровищ

Глава 23 Прощальный вечер

Часть III Рождество

Глава 1 Дневник Лары

Глава 2 Жизнь обыкновенная

Глава 3 Чудесное выздоровление Коко

Глава 4 Безумное чаепитие

Глава 5 Повесть черепахи Квази, или Море слез

Глава 6 Королевский крокет

Глава 7 Снег, и куда он может занести

Глава 8 Засыпуха, или Королевская рокировка

Глава 9 Проводник и Передатчик

Глава 10 Черный рыцарь, Белый рыцарь

Глава 11 Возвращение, или Вверх по кроличьей норе

Глава 12 Подарок Мели

Глава 13 Траляля и Труляля

Глава 14 Рождество

Эпилог

Примечания