Черкасова Екатерина

Магия возмездия

Екатерина ЧЕРКАСОВА

Магия возмездия

ГЛАВА 1

Москва, 1998 год

Эвелина вяло переставляла на столе многочисленные вещички,

привезенные из различных уголков мира. За окном смеркалось, шел затяжной

осенний дождь, и, как всегда в это время года, Эвелина тосковала.

Она брала в руки тяжелые прохладные скарабеи, поглаживала их изрезанные иероглифами спины, поднимала к свету изящные фигурки венецианского стекла, как будто надеясь увидеть в них отблеск средиземноморского солнца.

Венеция... Эвелина откинулась в кресле и прикрыла глаза.

* * *

Искусствовед по образованию, она, как и сотни ее коллег, в начале девяностых оказалась без работы. Эвелина была всегда несколько пассивной в отношении поиска работы, а торговать на рынках турецким шмотьем считала просто ниже своего достоинства. Тогда же она познакомилась с немолодым, образованным, галантным и богатым Рудольфом.

Воспитанная в семье, где проявление чувств и эмоций считалось почти неприличным, Эвелина казалась себе сдержанной, рациональной и мало способной на безумную страсть. Ее мать, Маргарита Ильинична, конечно, любила и дочь, и мужа, но всеми силами старалась этого не показывать. Отношения были уважительными, ровными, но какими-то стерильными.

Маргарита Ильинична, моложавая подтянутая женщина, больше всего боялась уйти на пенсию. Ей казалось, что она мгновенно превратится в подобие неопрятных скучающих старух, которые сидели на лавочке у подъезда и мыли кости проходившим мимо соседям. Впрочем, вряд ли ей это грозило. Маргарита Ильинична работала в когда-то крупном проектном институте, который с годами постепенно разваливался и хирел. Сначала из него стали уходить перспективные молодые сотрудники, а затем все остальные, потому что существовать на нищенскую и нерегулярно выплачиваемую зарплату было невозможно. Маргарита Ильинична, или, как ее называли за глаза, Маргоша, знала о своем институте все, прикипела к нему сердцем и не представляла жизни без своей работы. Она исправно писала научные статьи, планировала и сдавала проекты, регулярно посещала заседания ученого совета, и ей и в голову не приходило, что это может быть никому не нужным. Она ничего не хотела менять в своей жизни. Ей оставался год до пенсии, но она была уверена в своей востребованности и необходимости. Даже смерть мужа Игоря Борисовича мало что изменила в ее жизни. Она все так же вставала в шесть утра, делала гимнастику, съедала пару ложек обезжиренного творога, запивая его слабозаваренным несладким чаем. Это было невкусно, но полезно, без холестерина, кофеина и других вредных для организма веществ. Маргарита Ильинична смолоду следила за своим здоровьем и никогда не позволяла себе расслабиться. Она прожила со своим мужем Игорем, известным в научных кругах физиком, более тридцати лет, но и теперь не смогла бы ответить, любила ли она его. Это слово было не из ее лексикона. Для нее были характерны другие слова: надо, правильно, полезно, обязательно. Не испытывая особой любви к мужу, она никогда не позволяла себе ничего на стороне, да, собственно, и не нуждалась в этом.

Ее единственная дочь Эвелина росла здоровой, красивой и умной девочкой. Маргарита Ильинична считала, что детей баловать нельзя, и Эля как ее называли дома - с детства усвоила множество "нельзя": нельзя плакать, клянчить, выпрашивать, пререкаться, капризничать, лезть к взрослым, перебивать, жаловаться, ябедничать. Существовали также и многочисленные "надо": надо слушаться, выполнять обещания, приходить вовремя, говорить правду, учиться на "отлично", решать свои проблемы самостоятельно. В результате Эля выросла воспитанной, обязательной, образованной, самостоятельной, но чрезмерно скрытной. Маргарита Ильинична почувствовала, что Эля перестала в ней нуждаться еще с того возраста, когда та научилась зажигать плиту и стала без сопровождения взрослых выходить из дома на прогулки. Ей тогда было лет шесть, и у нее на шее на веревочке болтался ключ от квартиры. Когда Эля подросла, мать и дочь отдалились друг от друга еще больше. Эля прекрасно закончила школу, у нее были явные способности к рисованию, но родители мечтали, чтобы она получила техническое образование и овладела одной из "нужных", с их точки зрения, профессий. Однако, к их удивлению, Эвелина легко поступила на факультет искусствоведения, и это не обсуждалось. В школе, а затем в институте Эвелина выделялась своей сдержанностью, спокойствием и невозмутимостью. Она не участвовала в шумных студенческих вечеринках, не влюблялась в однокурсников, не шепталась со сверстницами, поэтому ее не любили и считали задавалой.

Нельзя сказать, чтобы Маргарита Ильинична оказалась довольна замужеством дочери: Рудольф казался ей слишком старым. Но, как всегда, Эвелина поставила родителей перед фактом - ей не нужны были их советы. Иногда она сама удивлялась, как на самом деле ей мало было нужно: она не испытывала настоящей потребности ни в поддержке, ни в эмоциональных связях, ни в дружбе, ни, как ей казалось, в любви. Рудольф дал ей спокойную, насыщенную интеллектуальными впечатлениями, безбедную жизнь, и Эвелина по-своему была к нему привязана. Она заботилась о нем, следила за его не слишком крепким здоровьем, составляла компанию в различных поездках и принимала участие в долгих неторопливых разговорах. Наконец, она была незаменима как эксперт-искусствовед французской живописи конца ХIХ - начала ХХ веков. Как люди, объединенные общим знанием и глубоко понимающие друг друга, они, глядя через забрызганное дождем окно на парижскую улицу, могли в унисон воскликнуть: "Да это же совершенный Писсарро!" и почувствовать себя счастливыми от этого взаимопонимания. Тогда Эвелине казалось, что большего от брака не стоит и желать.

Однажды Маргарита Ильинична высказала дочери претензии: ее свободный образ жизни, длительные поездки за границу, нежелание устраиваться на "нормальную" работу, с ее точки зрения, не свойственны честным людям. Честные люди обязаны каждый день ходить на работу и приносить пользу своей стране. Эвелина не стала с ней ссориться, но с тех пор появлялась в ее доме только по праздникам, как бы выполняя дочерний долг, и о себе почти ничего не рассказывала. После смерти Игоря Борисовича они еще больше отдалились друг от друга.

ВЕНЕЦИЯ, 1995 ГОД

Три года назад, когда муж Эвелины Рудольф Гросс, пожилой преуспевающий антиквар, хорошо известный в мире торговцев предметами искусства, был еще жив, они провели незабываемую неделю в Венеции.

Эвелина с восторгом впитывала окружающую ее атмосферу старой изысканной Европы, с упоением часами бродила по гулким и полупустым в это время года музейным залам.

У Рудольфа в Венеции была назначена встреча с саудовским миллионером, членом огромной королевской семьи, страстным коллекционером живописи Мохаммедом бин Салехом. Впрочем, сорокалетний нефтяной магнат из Саудовской Аравии с той же страстью коллекционировал лошадей, бриллианты и любовные приключения по всему миру.

Поездка в Венецию была отнюдь не первой. Рудольф всегда стремился показать Эвелине самые прекрасные места на земле. Как правило, она не вмешивалась в его дела, не интересовалась клиентами, всецело посвящая себя музеям и архитектуре, но в этот раз Рудольф предложил ей отметить эту удачную сделку в шикарном ресторане.

На столе горели свечи, матово поблескивало серебро, в ведерке охлаждалось дорогое французское шампанское, вкуса которого Эвелина никогда не понимала. Трое официантов бесшумно скользили за спинами клиентов, предваряя их желания. Эвелина не предвкушала особенно интересного вечера: ресторан был слишком дорог, а их гость слишком богат и, как многие богатые арабы, слишком самодоволен, чтобы получить от ужина удовольствие.

К ее изумлению, Мохаммед оказался стройным привлекательным мужчиной с обаятельной белозубой улыбкой, прекрасными манерами и оксфордским образованием. Он был одет в изысканный безукоризненный темно-синий костюм, стоивший не менее трех тысяч долларов. Эвелина, до этого представлявшая арабов нахальными, шумными, увешанными золотом представителями "третьего мира", была очарована. Вечер оказался просто восхитительным; собеседники были умны, ироничны. Мохаммед засыпал ее комплиментами. При этом его черные глаза сияли. Эвелина чувствовала, что поддается его обаянию, что его взгляд лишает ее воли. Прощаясь, Мохаммед преподнес Эвелине корзину роз.

- Я готов любить вас, - прошептал Мохаммед,

сжав ее руку и пристально глядя в глаза.

Возвращаясь в отель, Рудольф отмалчивался.

- Корзина роз - это слишком по-арабски. У них

ни в чем нет чувства меры, - наконец заговорил он, выходя из машины и протягивая Эвелине руку.

- Ты просто ревнуешь, - засмеялась Эвелина,

но сердце билось сильно и часто, щеки горели. Она знала, что не уснет этой ночью.

Не уснула она и в последующие несколько ночей. Рудольфу

нужно было срочно уехать в Рим, чтобы принять участие в аукционе,

и Эвелина попросила оставить ее в Венеции:

- Милый, мне хотелось бы провести несколько дней

в Лидо ди Езоло, поваляться на пляже, никого не видеть. Ведь в Москве уже дожди. Ты же знаешь, как я люблю море!

Рудольф согласился, но ей показалось, что он все понял.

Три дня превратились в одну длинную полную страсти ночь. Эвелина поняла, что впервые влюбилась.

Разлука с Мохаммедом переживалась ею, как ломка у наркомана,

хотя они довольно часто говорили по телефону. Мохаммед был весел,

остроумен и обаятелен, Эвелина - печальна, раздражена, недоверчива.

Она понимала, что так не могло продолжаться, но ничего не могла с собой поделать. Ее личный психотерапевт давал ей самые разные советы, но все было бесполезно.

Тогда-то Эвелина и увлеклась парапсихологией. Мистические знания придавали ей уверенности в себе. Она верила, что все ее желания исполнимы, люди с их проблемами понятны. Следовательно, людьми возможно манипулировать. Эвелина много путешествовала, изучала древнееврейскую кабалу, тайны магрибских колдунов, страшную, порой смертельную магию Вуду. Во всех поездках она имела при себе хрустальный шар, колоду карт Таро, набор магических порошков, которые следовало бросать в огонь, чтобы подчинить своей воле человека. Правда, в реальной жизни Эвелина использовала свои знания крайне редко. Для этого ей было достаточно простого понимания человеческой психологии.

Мохаммед никогда не забывал ее и часто звонил из разных уголков мира. Когда Эвелина пришла в себя после бурного романа и приобрела прежнюю легкость и ироничность, она как будто поменялась с ним местами. Он звонил ей рано утром и поздно вечером, непостижимым образом находил ее в самых дальних поездках, в самых крошечных гостиницах, был недоверчив и, не скрывая ревности, подробно расспрашивал ее обо всем, чем она занималась в его отсутствие. Она понимала, что теперь он боится потерять ее, и ей это было приятно.

ШАРМ-ЭЛЬ-ШЕЙХ, 1996 ГОД

Рудольф часто болел, и постепенно заботы по поддержанию его бизнеса Эвелине пришлось взять на себя. Прекрасный знаток импрессионизма, она могла часами рассматривать картины, говорить о них, но превращать художественные произведения в деньги ей казалось слишком скучным. Поэтому почти всеми делами занимался управляющий, а она лишь изредка просматривала отчеты, навещала магазин и галерею и подробно сообщала обо всем Рудольфу. Кроме того, она открыла салон магии, который приносил ей немалый доход. Однако, несмотря на заботы, конец осени она всегда посвящала путешествиям. Египет был страстью Эвелины. Несколько лет назад она впервые посетила эту страну, была очарована ею и впоследствии, неоднократно бывая там, старалась не посещать слишком много мест сразу, чтобы экономить впечатления и избежать пресыщения. В этот раз она выбрала Шарм-эль-Шейх, удивительной красоты место на Синайском полуострове.

Эвелина терпеть не могла физических упражнений, но этим ранним утром, собственно еще ночью, она мужественно карабкалась наверх по бесконечным высоким скользким ступеням. На горе Моисея, Джебель Муса, находился один из первых христианских монастырей - монастырь Святой Екатерины. Вместе с Эвелиной тяжелый путь преодолевали люди разного

цвета кожи и разных национальностей. Для мусульман это место тоже

было священным: Муса был почитаем и в исламской религии. После изнурительного подъема под пронизывающим ледяным ветром - в горах было холодно - она наконец-то оказалась наверху. Поднимавшееся солнце окрашивало лежащие внизу скальные массивы в неестественно яркие розовые цвета. Казалось, с этой точки можно было увидеть Египет, Израиль, Иорданию и Саудовскую Аравию одновременно. Эвелина восхищенно замерла, наблюдая, как алый шар солнца становился сначала золотым, затем ослепительно желтым, а в конце почти белым и таким ярким, что на восход больше невозможно было смотреть. В этот момент, согласно преданию, отпускались все грехи, и действительно Эвелина внезапно почувствовала себя такой легкой, свободной, беззаботной, что казалось, если она раскинет руки и прыгнет с вершины, то будет парить как птица.

Эвелина в раздумьях стояла у куста неопалимой купины.

Ей захотелось отломить побег и попробовать вырастить такой дома. Ее

размышления прервал приятный баритон, произнесший на неплохом английском:

- Даже и не думайте об этом, у вас все равно ничего

не выйдет. Этот кустарник растет только здесь.

Эвелина обернулась. За ней стоял лысоватый мужчина лет

сорока с небольшим. Его внешность можно было бы назвать непримечательной,

если бы не обаятельная и открытая, как у ребенка, улыбка.

- Вы что, читаете мысли? - рассмеялась она.

- Просто все стоящие здесь думают об одном и том

же.

Эвелине было неприятно причислять себя ко всем, но она была вынуждена признать его правоту.

- Кстати, меня зовут Джон Гершович, - представился мужчина. - Живу в Тель-Авиве. Но египетское побережье Красного моря люблю больше, чем израильское.

- Эвелина Гросс. Я русская.

- Странно, готов был поклясться, что вы немка.

- Мой муж из обрусевших немцев. А мое имя

плод материнской фантазии. Оно никогда мне не нравилось, особенно

его сокращенный вариант - Эля. В детстве я запретила родителям

так себя называть.

- Мы можем говорить и по-русски, - сказал Джон.

Моя жена русская - волей-неволей пришлось научиться.

- Отлично. А где же ваша жена?

- Дома. На каникулы приехала ее дочь, мы должны встретиться

через три дня в Эйлате. В каком отеле вы остановились?

- В "Марриотте". А вы?

- Я всегда останавливаюсь в "Мовенпике".

- Заходите, можем поужинать в японском ресторане.

- С удовольствием. А чем вы занимаетесь?

- Магией, - улыбнулась Эвелина, желая превратить

свои слова в шутку.

Джонни помолчал, а затем серьезно посмотрел на нее:

- Тогда нам есть о чем поговорить.

Оставшиеся до отъезда дни они провели вместе. Им казалось,

что они знакомы целую вечность. Джон был историком и политологом,

но его самым большим увлечением оказалась древнееврейская кабала.

Эвелина впитывала его рассказы как губка. Чтобы не расставаться с

ним, она переехала в "Мовенпик", и ночи напролет они проводили

в беседах.

Джонни рассказывал ей о Сефироте.

- Кабалистическая метафизика рассматривает мир как

совокупность десяти Божественных эманаций, каждая из которых содержит

в себе одно из качеств этого мира, - объяснял он Эвелине.

Это четыре элемента: Божий дух, воздух, вода и огонь, и шесть пространственных направлений: вверх, вниз, вправо, влево, вперед, назад. Считается, что десять Сефирот - это Венец, Мудрость, Распознавание, Милость, Сила или Строгость, Великолепие, Победа или Вечность, Величие или Признание, Основание или Фундамент и Царство.

Эвелина слушала, затаив дыхание. Джон нарисовал сложный

чертеж Дерева Сефирот и стал объяснять отождествление всех символов

с Арканами Таро.

Глубокой ночью Джон и Эвелина сели на пол, взялись за

руки и приготовились к медитации на Дерево Сефирот, которая представляла собой восхождение из сферы материального мира в сферу Чистого Духа. Они одновременно увидели то, что заставило Эвелину отшатнуться и выдернуть руку.

- Нет-нет, это невозможно. - В ее глазах стояли

слезы.

- Нужно смириться, Эвелина. Это случится, но твоей

вины здесь нет. Изменить что-либо нельзя, мы уже встретились, колесо Судьбы набирает обороты...

ИЕРУСАЛИМ, 1997 ГОД

Однажды в Иерусалиме во время ужина со своим старым другом,

любовником и учителем Джоном Гершовичем Эвелина почувствовала тревогу. Несмотря на жаркую погоду, ее знобило, она задыхалась.

- Пожалуйста, Джонни, давай уйдем. Что-то случилось,

я знаю. - Эвелина ледяными пальцами впилась в руку Джона.

В отеле Эвелина зажгла свечи, бросила в пламя щепотку

черного кристаллического порошка, вдохнула сладковатый дым и прикрыла глаза в ожидании эффекта. Затем взяла в руки холодный тяжелый хрустальный шар. В блеске его граней можно было разглядеть разливающееся черное облако, постепенно превращающееся в образ седого пожилого человека.

- Рудольф... - выдохнула Эвелина и, сняв телефонную

трубку, немедленно набрала номер. - Пожалуйста, мисс, могу

ли я вылететь сегодня в Москву?

ШАРМ-ЭЛЬ-ШЕЙХ - АБУ-ДАБИ,<R>

1998 ГОД

Спустя год Эвелина вернулась в Шарм-эль-Шейх, который любила за необыкновенно теплое и ласковое в любое время года море, красоту коралловых садов, спокойную атмосферу респектабельного курорта. Синайский полуостров, защищенный горами от ветра, а полицейскими - от исламских фундаменталистов, представлялся ей идеальным местом отдыха. В это время года в Москве стояла промозглая сырая погода с затяжными дождями и пронзительными ветрами. Эвелина знала и любила Ближний Восток, путешествовала по Израилю, Иордании и Египту, но в конце пути всегда возвращалась

на Синай.

Ноябрь в этом году оказался особенно дождливым и темным. Мокрый снег таял, образуя под ногами грязные лужи. Шарм-эль-Шейх встретил Эвелину теплым вечерним воздухом и темными силуэтами пальм на фоне заходящего солнца. В небольшом аэропорту Эвелину встречал ее старый друг Джон Гершович. Высокий загорелый Джон крепко обнял ее и прижался слегка колючей щекой. Она ощутила знакомый запах дорогой туалетной воды от Сен-Лорана и голландских сигар, которые он предпочитал.

- Боже мой, Эви, как же я рад, что ты приехала! - воскликнул Джон, всматриваясь в ее лицо и проводя ладонью по щеке. - Я уже отчаялся встретиться с тобой, ведь ты всегда занята.

- О, Джонни, ты, как всегда, все преувеличиваешь, - засмеялась она. Я слышала, что тебя пригласили работать в Америку. Надеюсь, ты не оставил занятий магией?

- Эви, моя новая работа требует времени, я получил американское гражданство, консультирую президента по вопросам политологии, связанным с Ближним Востоком. Я день и ночь в делах.

Эвелина саркастически посмотрела на него:

- Неужели у тебя не остается времени для твоей русской жены?

Джон несколько преувеличенно удивился, широко распахнул глаза, обнял Эвелину за плечи:

- О, Эви, неужели ты ревнуешь?

Эвелина засмеялась, затем взглянула на него, грустно произнесла:

- Джонни, Джонни, разве ты не знаешь, кто я? Разве не ты учил

меня? Разве есть в тебе что-то новое для меня?

Джон забронировал люкс в роскошном, хотя на вкус Эвелины несколько помпезном отеле "Мовенпик". Но Джон всегда был консервативен в выборе отелей, предпочитая первоклассные.

Эвелина вошла в украшенную живыми цветами ванную и с облегчением сбросила одежду: для нее всегда было мучительным носить одно и то же в течение всего дня. Плотные, упругие струи прохладного душа освежили ее.

Когда она вышла из ванной, одетая в белоснежный махровый халат с вышитой эмблемой отеля, отжимая полотенцем мокрые волосы, Джон сидел в кресле и смешивал коктейли. Он успел заказать ведерко со льдом в номер; перед ним стояла бутылка "Чивас Регала" и широкие стаканы. Он обернулся к Эвелине:

- Тебе покрепче?

- Пожалуй, мне надо расслабиться после дороги, - сказала Эвелина, устраиваясь с ногами в кресле. - Милый, сколько у нас времени?

Джон с видимым огорчением произнес:

- Только три дня, в понедельник у меня встреча с советниками президента. Мне так жаль, Эви, что мы не можем провести здесь хотя бы неделю.

Эвелина промолчала и пожала плечами. Больше всего она хотела заснуть и проснуться ранним утром, чтобы пойти купаться, когда морская гладь напоминала зеркало и незамутненная вода позволяла увидеть всю красоту радужных рыб, которые подплывали к берегу, совершенно не боясь людей, а по пляжу бродили длинноногие ибисы.

Но Джон был настроен весьма решительно, намекая, что у них очень мало времени. Спустя пару часов вошел официант и вкатил столик с сервированным на двоих ужином. Джон был олицетворением заботы и любезности:

- Дорогая, я знаю, что ты предпочитаешь морепродукты. Поэтому

я заказал легкий ужин: икра, королевские креветки и морские гребешки.

Официант зажег свечи, откупорил бутылку и налил вино в бокалы. Джон удовлетворенно кивнул официанту, и тот удалился.

Поздно ночью Эвелина осторожно вылезла из-под одеяла. Стараясь не потревожить спящего Джона, она, накинув халат, тихо прошла в соседнюю комнату и сняла телефонную трубку.

- Любовь моя, я буду в Шарм-эль-Шейхе в понедельник. Встретимся в "Интерконтинентале". Буду ждать, скучаю. - Эвелина тихо вошла обратно в спальню и так же бесшумно скользнула под одеяло.

Маленький и уютный аэропорт Шарм-эль-Шейха встретил Эвелину

и Джона толпой шумных и оживленных итальянцев. Эвелина выглядела грустной и притихшей. Она нежно обняла Джона и прошептала:

- Джонни, скажи мне, увидимся ли мы еще? У меня предчувствие,

как будто мы расстаемся навсегда.

Джон отстранил ее:

- Эви, дорогая, только не говори так. Мы еще будем вместе, обещаю. Как только я закончу работу в Штатах, мы обязательно встретимся. Я даже готов приехать в Москву. А если хочешь, встретимся в Иерусалиме. Ты помнишь наш любимый ресторанчик?

Эвелина вздохнула. Джон исчез за стойкой паспортного контроля, а она, выйдя из здания аэропорта, вынула из сумочки сотовый телефон. Когда абонент ответил, она, назвав номер своей комнаты, попросила упаковать ее багаж и перевезти его в забронированный номер в "Интерконтинентале".

В "Интерконтинентале" Эвелина прошла через отделанный в золотистых тонах холл и улыбнулась знакомому менеджеру. Она и раньше останавливалась в этом отеле, и ее здесь помнили.

- Какой мой номер? - спросила она молодого портье.

- Как всегда, мадам, - ответил египтянин, протягивая Эвелине карточку электронного ключа.

Эвелина направилась к лифту, бегло окинув взглядом сияющие витрины ювелирных лавок. В отличие от многих женщин, она была практически равнодушна к драгоценностям.

В просторном и прохладном двухкомнатном номере Эвелина, оглядев себя в зеркале, поправила волосы. Она не хотела признаваться себе в этом, однако волновалась, ожидая приезда Мохаммеда. Со времени их знакомства прошло несколько лет, и хотя она уверяла себя, что вся острота чувств осталась в прошлом, мысли о нем тревожили ее душу.

Эвелина подошла к окну, из которого открывался чудесный вид на залив, где причаливали частные яхты со всего мира. По ее расчетам, через несколько часов здесь должна была появиться белоснежная красавица "Gulf Star", принадлежащая Мохаммеду.

- Нет, так нельзя, - сказала себе Эвелина и, решительно задернув шторы, позвонила портье и заказала сеанс массажа.

Переодевшись, она пошла в фитнесс-центр, где ее уже ожидала массажистка-китаянка. Эвелина с удовольствием доверилась ее маленьким, но сильным рукам, втиравшим в ее кожу специальные масла, и с наслаждением вдыхала расслабляющие и одновременно бодрящие ароматы грейпфрута и иланг-иланга.

Проведя около получаса в джакузи, она вышла свежей и обновленной.

Эвелина надела светлые шелковые брюки и свободную блузку, решив не натягивать на влажное тело белье. Мокрые волосы оставляли на спине и плечах водяные пятна.

Электронная карточка-ключ исчезла в дверной щели, и загорелся зеленый огонек. Эвелина толкнула дверь и вошла в полутемную прихожую номера. Почувствовав слабый запах сигарет, она остановилась и прислонилась к стене. Ей хотелось продлить момент сладкого ожидания, прежде чем она увидит Мохаммеда.

Сидя в кресле с сигаретой в руке, Мохаммед улыбался. Он не вскочил,

не подбежал к ней, а, как всегда, неторопливо, с какой-то неповторимой грацией, свойственной жителям Востока, поднялся и протянул к ней руки:

- Здравствуй, дорогая, я так скучал по тебе. - Мохаммед

редко называл ее по имени, предпочитая использовать милое английское

словечко "sweetheart" - сладкое сердечко.

Эвелина закрыла глаза и прижалась к нему всем телом, вдыхая его аромат.

Ей не хотелось говорить, не хотелось ни о чем думать. Она вдруг почувствовала прикосновение чего-то холодного и тяжелого на своей коже.

- Это для тебя, моя дорогая, - сказал араб, застегивая

что-то на ее шее. - Я очень старался, чтобы тебе понравилось.

Ведь я знаю, что у тебя прекрасный вкус, и не хотел, чтобы это было "слишком по-арабски".

Эвелина открыла глаза и замерла у зеркала. Это было тончайшей работы бриллиантовое колье из белого золота. Оно было совершенным.

Эвелина нежно поцеловала Мохаммеда в знак благодарности:

- Ты, как всегда, очень щедр, милый. Оно просто прекрасно.

- Ничего особенного. Мы давно не виделись, и я хотел доставить

тебе удовольствие. - Мохаммед явно преуменьшал ценность

подарка.

Меньше всего Эвелину интересовала стоимость подарков, которые дарил ей Мохаммед. Ей всегда хотелось всецело владеть им, чтобы приручить этого независимого и свободного от всех обязательств мужчину. Иногда она была готова использовать для этого магические знания, но понимала, что в этом случае они не помогут.

Он положил руки ей на плечи, и Эвелина увидела в зеркале их отражения: себя в светлом облаке шелка и его смуглое лицо с белозубой улыбкой. Эвелина вспомнила Венецию, их знакомство. Все так изменилось за эти годы... Он никогда не говорил о своей семье, да она никогда и не интересовалась этим, зная, что у мусульман спрашивать о женах неприлично.

Мохаммед представлял собой причудливое сочетание европейских безукоризненных манер и почти средневекового отношения к женщинам, особенно к членам своей семьи. Его можно было с одинаковой легкостью представить и на светском рауте где-нибудь в Лондоне, и в традиционном арабском бедуинском шатре.

- Нам нужно кое-что обсудить. - Мохаммед достал из серебряного ведерка бутылку "Дом Периньон". Эвелина вопросительно посмотрела на него. Чтобы встретиться с тобой, я нарушил кое-какие планы. Если ты не против, вернемся в Абу-Даби вместе, у меня там будут очень важные переговоры. В то же время мы можем прекрасно провести там несколько дней, наслаждаясь друг другом.

Эвелина согласно кивнула, потому что совместное путешествие обещало быть превосходным.

На следующее утро яхта "Gulf Star", принадлежащая саудовскому миллионеру, покинула бухту Шарм-эль-Шейха и направилась на юг, огибая Аравийский полуостров.

Эвелина знала, какой роскошью окружают себя члены королевской семьи Саудовской Аравии, но убранство яхты превзошло все ее ожидания. Она наслаждалась тонкой работой резных деревянных панелей, мягкостью персидских ковров, благородством старинных венецианских зеркал, заключенных в бронзовые рамы, и улыбнулась, увидев среди картин несколько полотен импрессионистов, которые были куплены в Венеции во время их первой встречи.

Персонал был незаметен и предупредителен, оставляя у хозяина яхты и его гостьи ощущение уединенности.

В Абу-Даби стояла страшная жара, не свойственная этому времени года. Город встретил их чудесным великолепием разноцветных сияющих башен, возвышающихся среди пальмовых садов. От Мохаммеда она узнала, что он торопился на открытие авиационного и оружейного салонов, где крупнейшие мировые производители представляли потенциальным покупателям - арабским шейхам - новейшие разработки. Сюда съезжались богатейшие люди со всего мира, и в этот период цены в отелях повышались в несколько раз.

Они поселились на уединенной вилле, утопающей в шикарном саду. Бело-голубое

здание было построено в типичном арабском стиле с открытыми

галереями, арками, мозаиками, плиточными полами и внутренним двориком

с фонтаном. Мебели почти не было: полы устилали ковры, на которых

были разбросаны подушки, заменявшие диваны. Мохаммед не любил кондиционеры,

но под сводчатыми высокими потолками было всегда прохладно. Эвелина

чувствовала себя героиней из сказки "Тысяча и одна ночь".

Она бродила по саду, плескалась в мраморном бассейне, в котором плавали свежесрезанные бутоны цветов. Когда же она покидала виллу, город встречал ее разноязыкой толпой, современными офисами, банками и магазинами.

Ей казалось, что люди живут здесь одновременно и в прошлом, и в будущем.

Неделя, заполненная долгими беседами и нежными ласками Мохаммеда прекрасного рассказчика и утонченного любовника, - пролетела незаметно. Было даже страшно представить свое возвращение в Москву - темную, грязную и холодную.

В Дубайском аэропорту, заполненном, судя по русской речи, ее соотечественниками, Эвелина в последний раз прижалась к Мохаммеду и, проведя рукой по

его жестким черным волосам, прошептала по-арабски:

- Я люблю тебя.

Эту фразу она выучила еще в Венеции.

ГЛАВА 2

Москва, 1998 год

Академик Голубев бродил по квартире, ожидая звонка от дочери. Он ненавидел ее перелеты через океан и, как всегда, волновался за нее. Несколько раз в году Алена летала к матери, которая жила в Штатах со своей новой семьей.

Резкий пронзительный звонок прервал его монотонное хождение из угла

в угол, и Виктор Сергеевич проворно схватил трубку стоящего на столике

телефона.

- Аленушка, ну почему же так долго? - нетерпеливо спросил он.

- Здравствуй, Вися, - ответил ему высокий, тонкий голос. - Как же это ты меня со своей красавицей перепутал? - В трубке отчетливо захихикали.

- Ли Сяо! - обрадовался академик, узнав голос своего старинного приятеля, китайского профессора-геоминеролога. - Что же это ты старых друзей забываешь? Почти год с тобой не виделись.

- Я всех друзей помню и звоню всегда первый, - пропел Ли Сяо.

- Где ты сейчас?

- В Пекине, но, думаю, на следующей неделе буду в Москве. Если никуда не сбежишь, можем увидеться. Нам есть о чем поговорить и что вспомнить.

- Хорошо, буду ждать.

- Как ты себя чувствуешь, Вися? - неожиданно спросил Ли Сяо. - У тебя усталый голос.

- Спасибо, неплохо, немного нервничаю из-за Аленки, она улетела к матери и до сих пор не позвонила.

- Ах, дети, дети! - посочувствовал профессор.

Виктор Сергеевич, казалось, увидел, как профессор печально

кивает головой, и ему стало немного веселее. Он ждал коронного вопроса Ли, без которого не обходился ни один их разговор, с тех пор как от него ушла жена.

- Ну, не буду занимать линию. - Ли собирался прощаться. - Значит, до встречи в Москве. Ты, надеюсь, еще не женился, а то у меня есть замечательная китайская девушка-художница. Так фарфор расписывает, загляденье просто!

- А как же та, которая плетет из соломки, в последний

раз ты обещал познакомить меня с ней, утверждал, что она настоящая красавица? - решил похулиганить Виктор Сергеевич.

- Хочешь ту, что из соломки плетет? -забеспокоился Ли. - Так я могу тебе сразу...

- Да нет, спасибо, - засмеялся Виктор Сергеевич,

не надо мне ни той, ни другой, я с соотечественницами все никак разобраться не могу. И потом возраст, знаешь ли. Как говорит один наш с тобой общий знакомый, мы - в таком возрасте, когда девушки уже нас не замечают, а до пенсии еще далеко.

- Я себя стариком не считаю. - Ли, как обычно,

решил сделать вид, что он обиделся. - Да и ты, Вися, еще

можешь себе позволить взять в жены честную китайскую девушку, но если ты категорически против, мы можем поговорить на более приятную тему. Чем ты сейчас занимаешься?

- Работаю над очередным проектом.

- А после работы?

- А после работы я еще немножко работаю дома.

- Это невозможно! Ты совершенно не изменился, но я тоже изменился очень мало, поэтому, как только я приеду в Москву, надеюсь, ты составишь мне компанию для похода в какой-нибудь приличный ресторан? - нетерпеливо заговорил Ли Сяо, предвкушая радость встречи. - Вспомним юность, Вися!

- Вспомним, но надеюсь, ты не будешь ни с кем знакомиться и не станешь потом никого просить станцевать на нашем столике, - испугался Виктор Сергеевич.

Они посмеялись, и обоим показалось, что к ним вернулась частичка их бесшабашной молодости, когда вся жизнь казалась чем-то вроде прыжка с трамплина - страшно, но очень захватывающе...

Неожиданно в трубке стали прорываться настойчивые гудки еще одного междугородного звонка. Виктор Сергеевич мгновенно встревожился и торопливо вскричал:

- Извини, кажется, Аленка не может дозвониться. Я слышу, как

ко мне кто-то прорывается.

- Передавай ей от меня привет. Счастливо, Вися, я позвоню тебе

теперь уже из Москвы! - И он отключился.

Виктор Сергеевич едва успел положить трубку, как раздалась новая трель.

- Привет, пап! - услышал он родной Аленин голос.

- Как у тебя дела, котенок, как ты долетела? - спросил

он, зная, что дочь плохо переносит длительные перелеты.

- Все о'кей, па, долетела отлично. Джонни встретил меня, и сейчас

мы едем к матери. Я решила позвонить прямо сейчас, чтобы ты не волновался.

- Алена, почему ты называешь его Джонни, это не совсем прилично.

Виктора Сергеевича коробило то, что дочь обращается с отчимом, как

с ровесником.

- Да будет тебе, папа, лучше догадайся, что я сейчас делаю?

Не дожидаясь ответа, она радостно сообщила: - Па, я веду машину,

Джонни дал мне свой "Мустанг". Это так классно! Жалко, что ты меня не видишь сейчас! Здорово!

- Верю, - стараясь, чтобы его голос не звучал встревоженно, сказал Виктор Сергеевич, - только ты или веди машину, или разговаривай по телефону, ладно?

- Ладно, хоть это и разрушает мой романтический образ,

охотно согласилась Алена. - Ой, сейчас будет мост, я тебе

потом перезвоню, хорошо, па? Не скучай, я уже скоро приеду.

- Постараюсь не скучать.

- Пап, клади ты первый трубку, - попросила она.

Слушая пронзительные гудки, Виктор Сергеевич посмотрел на большую фотографию дочери, висящую над столом, и тихо произнес:

- Девочка моя, я очень люблю тебя!

* * *

Алене было 12 лет, когда Лиза оставила его. Виктор Сергеевич не позволил ей забрать с собой дочку, и все заботы о ее воспитании легли на него. Сначала он пытался брать Алену с собой в экспедиции, но жизнь геолога, несмотря на внешний романтизм, мало подходила для девочки-подростка, которой нужно было ходить в школу.

Он старался правильно воспитывать дочь и не баловать ее, но под взглядом светлых ореховых глаз, точно такого же оттенка, как и его собственные, он не мог устоять и таял, как шоколадная конфета в детской ладошке.

Теща Виктора Сергеевича всегда говорила ему: "Она, Витенька, поздний ребенок, поэтому ты так ее и любишь, так и мой покойный муж Лизоньку любил, потому и избаловал". А его собственная мать придерживалась другой точки зрения: "Аленка - девочка из приличной семьи, поэтому у нее должно быть все самое лучшее". Под таким неусыпным патронажем Алена находилась с самого детства: элитный детский сад, собственная няня, уроки музыки, рисования, английский и французский язык с четырех лет.

Столько любви, тепла, внимания, и вдруг все исчезло. Сначала умерли любимые бабушки, потом их бросила мать, и, кроме отца, у Алены никого не осталось. Виктор Сергеевич хорошо понимал это и старался ни в чем ей не отказывать. Неудивительно, что Алена выросла взбалмошная и своенравная. Но он видел, как сильно дочь его любит, как боится оставлять его надолго одного, как следит за его здоровьем, которое в последнее время пошатнулось. Они были очень близки и привязаны друг к другу. Тем не менее он замечал, что иногда Алена бывает мрачна без причины. Временами она часами лежала на диване, уставившись в одну точку, и не произносила ни слова. Или, напротив, становилась излишне оживленной, даже экзальтированной, хохотала, без умолку болтала, перескакивая с одной темы на другую. Близких друзей у нее не было: она отпугивала сверстников своей непредсказуемостью, эгоистичностью и непонятной сменой настроений. Голубев был обеспокоен этим, но списывал это на переходный возраст и отсутствие материнской ласки.

Первое время Алена была довольно холодна с матерью, но затем отношения как-то наладились, время стерло острые углы, приглушило ревность и обиду. Муж Лизы, перспективный израильский ученый, был не против приездов Алены и даже привязался к ней. Несколько раз в году девушка ездила в Израиль или в Америку. Нельзя сказать, чтобы эти поездки радовали Голубева, но он им и не препятствовал.

* * *

Академик Голубев работал. Уже несколько часов подряд он сидел за компьютером и, не реагируя на окружающее, увлеченно следил за непонятным постороннему наблюдателю переплетением линий на мониторе.

Сегодня у него все получалось слишком хорошо. Загрузив программу шифровки рабочего файла, Виктор Сергеевич, потирая руки, стал негромко разговаривать сам с собой:

- Ай да я! Обязательно надо отметить окончание столь плодотворной

работы. Если бы со мной сейчас была Аленка, мы обязательно

сходили бы в ресторан, и я, возможно, разрешил бы ей выпить немного

хорошего вина.

Основная и самая трудная часть работы по разработке уранового шельфа, идущего через Среднюю Азию в Китай, была сделана. Выход месторождений был тщательно исследован и помечен специальным образом. Это был его давний, крайне интересный проект, и теперь, когда он приблизился к финалу, Виктор Сергеевич пребывал в состоянии радости и грусти одновременно. Необыкновенное чувство, похожее на то, которое он сам много раз испытывал, видя, как быстро взрослеет и делает успехи его маленькая дочурка. Радость от этого всегда омрачала мысль о том, что девочка уже никогда не будет маленькой и когда-нибудь совсем перестанет нуждаться

в отцовской любви и поддержке. Сейчас он думал и об Алене,

и о своей почти завершенной работе, к которой относился как к своему ребенку.

Он выключил компьютер и откинулся в кресле. Неожиданно раздался звонок в дверь, и Виктор Сергеевич пошел открывать. С порога к нему в объятия бросился маленький человечек в слишком легком для поздней московской осени пальто.

- Вися, как славно, что я застал тебя дома! Принимай старого друга! прощебетал он тонким голосом.

- Ли, когда ты успел? Я думал, ты приедешь не раньше

чем через месяц. Мы ведь с тобой всего два дня назад разговаривали

по телефону, и вот ты уже в моем доме, - немного торжественно

произнес Виктор Сергеевич.

Китаец удивленно приподнял тонкие брови:

- Зачем так помпезно, Виктор Сергеевич? Двое старых друзей могут

обойтись и без приветственных речей.

- Извини, Ли, - рассмеялся Виктор Сергеевич. - Я

ужасно рад тебя видеть.

- Значит, теперь я снова могу называть тебя Висей, как в старые

добрые времена, - голос Ли прозвучал ехидно.

- Ты можешь называть меня как угодно, но только в моем доме, предусмотрительно предостерег Виктор Сергеевич. - Проходи в гостиную.

Не умолкая ни на минуту, Ли Сяо, живой, веселый и очень довольный встречей, суетился в коридоре, заливаясь звонким смехом на реплики приятеля. Затем он прошел в гостиную и, достав из портфеля блестящий сверток, спросил:

- А где моя любимая принцесса?

- Она еще в Штатах.

- Ах, да! Я почему-то был совершенно уверен, что она вернется

к моему приезду. Но если ее еще нет, то давай просто повесим это в

шкаф на видное место. - Сморщенное личико Ли просто лучилось

от удовольствия.

- А цензуру это будет проходить? - тоном строгого родителя спросил Голубев.

- Конечно, смотри. - Ли развернул сверток, и в руках у

Виктора Сергеевича оказался женский костюм из тончайшего нежно-песочного шелка, расписанный вручную восхитительным узором. От этой красоты нельзя было оторвать взгляд, и изумленный Виктор Сергеевич только выдохнул:

- Ли, ты ее совсем избалуешь! Куда же она сможет это надеть?

- Наденет куда захочет, а избаловал ты ее сам и уже очень давно.

- Ты, Ли, давно ее не видел. Девочка все меньше становится

похожа на принцессу. В последний раз она приехала из Штатов,

покрасив волосы цветными прядями белого, каштанового, рыжего, сиреневого и еще черт знает какого цвета, а потом радостно рассказывала мне, как долго над ней работал стилист, чтобы достичь эффекта блеска драгоценных камней. Я чуть дара речи не лишился! Думал, может, она парик себе купила или хочет меня разыграть? Ан нет, они с мамой, оказывается, "меняли имидж", - говорил Виктор Сергеевич, все больше распаляясь. - Она хочет сделать из Аленки свое подобие, невнятную мамочкину тень.

- Успокойся, Виктор, - резко сказал Ли,

сегодня мы будем говорить и вспоминать только приятные вещи.

Расскажи мне о своей работе, - перевел он разговор на другую тему.

Виктор Сергеевич понимал, что нужно прекратить этот разговор, иначе

неизвестно куда это может его завести. Ли был одним из его близких

друзей, но даже перед ним академик Голубев не хотел выглядеть несчастным

одиноким пожилым мужчиной, по-прежнему любящим свою бывшую жену и

страдающим даже от короткой разлуки с дочерью и от страха ее потерять.

Виктор Сергеевич вытер вспотевший лоб, отметив, что руки слегка дрожат.

- Да, что-то нервы пошаливают, - тихо сказал он.

- У тебя, наверное, стресс, - утвердительно сказал Ли Сяо.

- С чего ты взял, ну понервничал немножко, с кем не бывает,

попытался оправдаться Виктор Сергеевич. - Я сегодня закончил

разработку шельфа.

- Нет, определенно у тебя стресс, - продолжал настаивать

китаец.

Виктор Сергеевич даже немного разозлился на него, но Ли, не заметив этого, продолжал рассуждать о стрессе, возможных провоцирующих его факторах и о подверженности стрессам большей половины человечества. Виктор Сергеевич в какой-то момент не выдержал этих излияний и недоуменно уставился на приятеля, а тот, в свою очередь, перехватив его удивленный взгляд, рассмеялся своим заразительным звонким смехом.

- Что с тобой? - спросил Голубев.

- Вися, ты все забыл, и я просто хотел напомнить тебе, как мы

в молодые годы боролись со всякими вредными факторами. - Ли

вскочил и бодро произнес: - Хватит обливать слезами стены этого жалкого склепа! Мы отправляемся туда, где звучит веселый смех, льется вино и длится вечный праздник жизни!

- О чем ты говоришь? - все еще сопротивлялся Виктор Сергеевич, однако в его интонации звучали удовлетворенные нотки.

- Мой друг, я хочу пригласить тебя отметить нашу встречу, а заодно

и окончание твоей работы в один маленький, но очень уютный ресторанчик.

И, возможно, он будет не единственным на нашем сегодняшнем пути.

Его задорное настроение передалось Виктору Сергеевичу, и он, почувствовав

себя помолодевшим и лихим, предложил:

- Ли, я думаю, что автомобиль с персональным водителем

это для стариков, а мы сегодня с тобой катаемся на такси, как в молодости.

- Ну наконец-то ты ожил! Эх, разгуляемся! - издал радостный боевой клич выдающийся китайский ученый-геоминеролог, отмеченный множеством международных премий и наград, примерный муж, отец и уже дважды дедушка, имеющий, правда, любовницу в свои 65 лет, верный друг голубевской молодости, профессор Ли Сяо.

Поход по ресторанам продолжался до глубокой ночи. Два симпатичных пожилых джентльмена, слегка приволакивая ноги, плавно переходили из одного уютного местечка в другое. Китайская кухня сменилась японской, японская французской, которая, в свою очередь, уступила место грузинской. Приятели пришли к выводу, что, учитывая интересы и вкусы профессора Ли Сяо, он, возможно, является подпольным грузинским агентом, засланным в Китай еще в раннем детстве.

Виктор Сергеевич уже прочитал несколько стихов на японском языке,

чем вызвал бурный восторг Ли Сяо, который, решив не отставать от друга, исполнил на китайском языке грузинскую народную песню "Сулико".

В самый разгар веселья Ли заявил, что наконец-то увидел оживший образ

со своей старинной гравюры, отчего Виктор Сергеевич, несколько протрезвев,

даже немного забеспокоился о здоровье старого друга. Но, когда этот

образ материализовался за их столиком в миловидную крохотную китаянку,

он подумал, что беспокоиться ему не о чем.

Неожиданно китаянок стало две. Виктор Сергеевич встал и направился

в туалет, провожаемый настойчивыми просьбами Ли Сяо не оставлять надолго

милых дам в его обществе.

Когда Виктор Сергеевич, умытый и несколько посвежевший, вернулся,

он увидел, что Ли восседает за столиком в одиночестве. Девушки пропали

так же неожиданно, как и появились. Попытавшись продолжить разговор

с другом, он долго рассуждал о прелестях холостяцкой жизни, пока не

обратил внимание, что Ли его не слушает, а завороженно смотрит

за его спину.

- Ты только взгляни, - выдавил он наконец.

Виктор Сергеевич обернулся и увидел, что за соседним столиком сидит одинокая девушка в точно таком же платье, как то, которое сегодня привез его дочери Ли Сяо.

Приторная голубоглазая блондинка с довольно ярким макияжем, она и в подметки не годилась его дочери. У нее была неестественно прямая осанка, длинными пальцами она неторопливо вращала ножку стоящего на столе бокала с вином, и все ее движения были слишком явны, слишком вызывающи и слишком нескромны. Тонкий шелк легко струился по ее телу, обрисовывая очертания высокой груди. На взгляд Голубева, в ней не было ничего привлекательного. Она выглядела слишком дерзко в этом платье для принцесс.

- Ничего особенного, - пробормотал Виктор

Сергеевич, отворачиваясь и слушая, как Ли Сяо шумно вздыхает. - Так о чем мы говорили?

- Именно об этом, - мечтательно протянул китаец

и поднялся с места.

Тотчас же Виктор Сергеевич услышал его звенящий смех вперемешку

с вычурными фразами с грузино-китайским акцентом. Китаец взял девушку

под руку и подвел к их столику:

- Позвольте познакомить вас с моим другом, талантливым

ученым Виктором.

Голубев облегченно вздохнул оттого, что Ли Сяо благоразумно

не стал перечислять все его регалии, то-то бы девушка обрадовалась!

Он поднялся и увидел перед собой блондинку, которая очаровательно (действительно очаровательно!) ему улыбалась.

- Очень приятно познакомиться! Инна, - проворковала

она, усаживаясь за их столик.

- Праздник продолжается! - провозгласил Ли,

разливая шампанское.

Виктор Сергеевич поднял бокал, и в этот момент ему показалось,

что его, словно неумелого пловца, затягивает головокружительный омут,

из которого невозможно выбраться.

Больше он ничего не помнил из этого вечера - только

эти огромные небесно-голубые глаза, которые смотрели одновременно насмешливо и нежно.

Утром его самочувствие было отвратительным. Подскочило давление, перед глазами расплывались какие-то цветные круги, дыхание было прерывистым.

Отметив, что он еще не утратил способности самостоятельно передвигаться,

Виктор Сергеевич побрел в кухню, откуда доносились сдавленные стоны его китайского друга.

Маленькими глотками Ли Сяо пил рассол из пиалы, поминутно прикладывая руку к голове.

- Доброе утро, - просипел Виктор Сергеевич. - Завтракать будем?

- Я уже завтракаю.

- Ты помнишь, чем кончился наш вчерашний вечер? - поинтересовался Голубев.

- Смутно и только частями.

- Что именно, если не секрет?

- Ну, например, что ты увел у меня блондиночку прямо из-под носа.

- Я?!

- Именно ты, хотя она, по-моему, положила на тебя глаз с самого

начала. Как она с тобой танцевала, можно было с ума сойти!

мечтательно и одновременно завистливо протянул Ли.

- А разве мы танцевали?

- Конечно, пару танцев в ресторане. Да и здесь, по-моему, я точно

не помню. - Ли хитро прищурился.

- Как это здесь?

- Элементарно, мы же вернулись сюда все вместе.

- И где же она сейчас? - заволновался Виктор Сергеевич.

- Не знаю, ты в спальне посмотри! - предложил

Ли.

Виктор Сергеевич с некоторым сомнением повернулся и уже собрался отправиться на поиски блондинки в свою спальню, как был предусмотрительно остановлен возгласом Ли Сяо:

- Я пошутил, никого там нет! - Он вздохнул и добавил: - Но осталось просто неизгладимое впечатление! Прости, но я даже посетил твою спальню в надежде найти ее.

Нельзя сказать, что Виктор Сергеевич был сильно расстроен этим известием.

А Ли Сяо, чередуя прикладывание рук ко лбу с питьем рассола, периодически вздыхал: "Какие у нее были глаза!" Дальше следовало перечисление всех достоинств девушки с использованием поэтических эпитетов. Затем, закончив это приятное занятие, он сказал, обращаясь непосредственно к Виктору Сергеевичу:

- Ты знаешь, что, когда мы с тобой кутили в ресторане, у нас украли оба бумажника?

- Как же мы расплачивались?

- Неужели ты вообще ничего не помнишь? - изумился китаец.

- Нет, я помню, что бумажник украли. Кажется, - стараясь не выглядеть глупым в глазах друга, пробормотал страдающий похмельем академик, - но вот как оплачивали счет, не помню.

- Инночка выручила нас. Какой позор! Прекрасная девушка заплатила за двух старых ловеласов! - театрально воскликнул Ли.

В памяти Виктора Сергеевича возникла картина, как Инна, усмехаясь, протягивает официанту кредитную карту. Он потряс головой, и картинка исчезла.

- Кошмар, - тихо сказал Голубев, опустившись на стул.

- Не переживай, мы же ей все вернули, - Ли Сяо оторвался

от пиалы, - поэтому и приехали сюда. Ты так рвался возместить убытки! Это ты здорово придумал, старый хитрец. - Ли Сяо довольно улыбался.

- Кошмар, - повторил Виктор Сергеевич, делая большой глоток

из пиалы, которую ему заботливо протянул приятель.

Голубев лихорадочно рылся в ящиках рабочего стола, но все

было бесполезно. Он уже несколько раз перевернул все содержимое вверх дном - никакого результата. Его новая кожаная папка с результатами работы исчезла. Это было невероятно! Он хорошо помнил, как несколько недель назад собственноручно убирал ее в стол.

"Успокойся! - мысленно приказывал себе Виктор Сергеевич. - Ничего страшного не случилось. Просто засунул куда-нибудь. Найдется". По телу побежал неприятный холодок. В сущности там не было никакой секретной информации, но почему-то пропажа этих материалов взволновала его. Он почувствовал: что-то должно случиться.

ГЛАВА 3

Москва, 1998 год

Медленно поднимаясь по лестнице, Инна мечтала только об одном - как можно скорее добраться до квартиры, бросить эти пудовые сумки и упасть в теплую ванну, наполненную ароматной пеной, которая, как написано на этикетке, "придаст бодрости, освежит и тонизирует уставшее тело". На седьмом этаже она остановилась, чтобы немного отдохнуть. С отвращением глядя на тяжелые сумки, брошенные посреди облицованного кафелем светлого квадрата лестничного пролета, она достала сигарету и закурила, вспоминая сегодняшний визит к Фатиме.

- Из-за тебя ведь мучаюсь, Плюшкин ты наш, - вслух сказала Инна, глядя на высокий, в грязных потеках потолок, как бы призывая его в свидетели своих мук, которым подвергла ее Фатима.

Однако мысль о том, что мучиться приходится не ей одной, на какое-то время немного успокоила ее. В памяти сразу возникла яркая картинка происшедших всего несколько часов назад событий. Вот Фатима - маленькая, полноватая женщина суетится в уютной белоснежной кухоньке, ловко загружая в большие хозяйственные сумки банки, пакеты, коробочки. При этом уговаривает ее, как уговаривают маленького непослушного ребенка, который не хочет есть:

- Это, Инночка, очень хороший мед. Ты пробовала настоящий мед?

Нет, не пробовала, а этот мне с Алтая привезли. Вот тут в маленьких баночках фейхоа, протертая с сахаром, очень полезно, тут шиповник, тут облепиха, здесь настой лимонника, он без сахара, будешь разводить и пить. Это очень хорошо тонизирует. Выпьешь полстакана и хоть всю ночь не спи.

- Фатима, я и так могу ночь не спать! Ну зачем мне все эти банки! Сумки же от пола не оторвешь.

- От пола мы их вместе оторвем. Ну, деточка моя, тебе их только

до машины донести, а потом до лифта. Меня же потом благодарить будешь!

- Я тебя и так благодарю. А это что?

Лицо Фатимы расплылось в счастливой улыбке.

- Это перегородки!

- Что? - изумилась Инна.

- Перегородки от грецких орехов. Их надо заваривать и пить. На

один стакан кипятка положишь одну чайную ложку... А орехи в отдельном мешочке.

- Фатима, милая, я же безоговорочно беру и варенье, и мед, и облепиху - на случай простуды, беру овсяное печенье твоего собственного производства, орехи, пахлаву, чтобы было чем перекусить на случай тотального голода и безденежья, даже лимонник беру, чтобы не спать по ночам, и еще кучу всякой всячины. Но заваривать перегородки

от орехов - это уже слишком. За каким чертом мне это надо,

когда мне лень кофе себе с утра сварить? Может, объяснишь?

- Это очень хорошее средство для профилактики гинекологических

заболеваний, - продолжая радостно улыбаться, сообщила Фатима.

После некоторой паузы Инна, а вместе с ней и Наталья, до этого момента безмолвно сидевшая на табурете, с тупой обреченностью уставившись на два огромных пакета, в которых, помимо продуктов, лежала еще теплая душегреечка на козьем пуху, чтобы не замерзнуть и не простудиться, затряслись в приступе смеха. При этом Наталья постоянно повторяла:

- Ой, не могу, мама ты наша дорогая! - Она продолжала заразительно смеяться, временами вздрагивая всем телом.

Инна вспомнила этот случай и сама невольно улыбнулась. Любому незнакомому человеку, наблюдавшему эту сцену со стороны, могло показаться, что добрая мамочка наставляет своих неразумных дочек, заботится о них и учит уму-разуму. Ему бы и в голову не могло прийти, что эта благообразная женщина с маленькими черными глазками, добродушной улыбкой, не сходящей с ее круглого, морщинистого лица, еще хранящего следы былой красоты, на самом деле является хозяйкой небольшого публичного дома, который в официальных бумагах носил название "F-Club". А

Наташечка и Инночка действительно были ее любимыми "девочками", только в другом смысле. Хотя, положа руку на сердце, Фатима на самом деле была очень привязана к ним. Несмотря на кипучую молодость, бурные зрелые годы, прошедшие в стенах НИИ, и имея степень доктора философских наук, она под конец жизни осталась одна, похоронив трех любимых мужей. А поскольку собственных детей у нее не было, всю свою нерастраченную нежность она обратила на этих двух девочек, очень похожих друг на друга. Для всех остальных людей на свете она была совершенно другой: кому-то она казалась скрягой, кому-то добродушной и забывчивой мадам, но те, кто видел разгневанную Фатиму, понимал, что она очень жесткая и властная женщина. Даже со своими девочками она не всегда была доброй наседкой, иногда поступая с ними так, как требовали ее собственные интересы.

Вспоминать об этом было неприятно, и Инна подумала, что нужно перестать изводить себя всякими глупостями и попытаться как-нибудь себя развлечь. Волноваться было практически не о чем, потому что она выполнила свою часть работы и теперь ей нужно было только немного подождать.

Инна докурила сигарету и, старательно прицелившись, метко швырнула окурок в вялого таракана, который выполз из мусоропровода. Наблюдая, как он упал, перевернувшись на спину, и начал крутиться в предсмертной агонии в умопомрачительном танце, она воскликнула:

- Ишь ты, чего откаблучивает!

Фразочки подобного рода были ее хобби. К месту и не к месту, в разговоре с Фатимой, с клиентами, подругами, приятными незнакомцами и инспекторами ГАИ она всегда умудрялась ввернуть пришедшую ей в голову одну из крылатых фраз из отечественного кинематографа или мультипликации, что всегда доставляло ей немалое удовольствие. При этом она не забывала скорчить рожу посмешнее, вызывая веселое изумление у работников милиции, с которыми она была близко знакома в силу специфики своей профессии. Иногда это невинное увлечение, если хотя бы что-то имеющее к ней отношение можно было назвать невинным, служило ей хорошую службу. Способность ментов посмеяться порой спасала ее от очередного "субботника", что было не лишним в те времена, когда она только начинала работать на Фатиму.

Легко подняв себе настроение таким несложным образом, она, согнувшись, половчее схватила сумки и в этот момент услышала за спиной громкое сопение, доносившееся из соседней квартиры. В этой квартире проживал отличавшийся вздорным характером дедушка божий одуванчик, терроризирующий местных тинейджеров тем, что стучал их родителям об их маленьких детских шалостях. За это ему неоднократно писали краской на дверях всевозможные пожелания и клички, самой приличной из которых была "настоящий Пердолан".

Инна медленно расплылась в улыбке, представив себе, как старый

хрыч пыхтит от удовольствия, наблюдая через глазок пикантную картинку

в виде стройных ножек и едва прикрытой короткой юбкой крепкой

круглой попки. Она даже немного подвигала ею из стороны

в стороны, чтобы доставить ему удовольствие. Чувствуя, что это

ей удалось, и пробормотав про себя: "Есть еще порох в пороховницах

и ягоды в ягодицах", она стала медленно подниматься, продолжая

плавно покачивать бедрами. Сопение за дверью грозило перейти в астматический приступ. Приготовившись повернуться лицом к старому извращенцу, чтобы скорчить самую отвратительную из всех имеющихся в ее арсенале рож, она почувствовала, что в этот момент у одной из сумок предательски оторвалась ручка. Пытаясь спасти труды Фатимы, она перехватила сумку другой рукой, при этом автоматически отпустив вторую сумку. В разгар этих немыслимых манипуляций она услышала за дверью старческий булькающий смех и от неожиданности остолбенела.

Она смотрела, как из сумок медленно вытекает тягучая розово-красная смесь, заполняя лестничный пролет смесью невообразимых запахов: меда с лимонником и облепихи с желе из красной смородины. Однако смотреть на все это было противно. Немного придя в себя и продолжая слышать за дверью ненавистное бульканье, Инна начала ругать себя последними словами:

- Дура чертова, задницей помахать решила. Перед кем?! Ну что

я теперь Фатиме скажу, она мне три часа эти сумки собирала! Прекрати смеяться, старый пень! - Последние слова были обращены к деду, который, выставив свой лысый череп в дверную щель, прятал свое тщедушное тело за дверью, возможно, опасаясь нападения со стороны рассвирепевшей Инки.

- Вот ведь неприятность-то какая... Ах ты, мать честная! - наконец выдавил он из себя.

- Знамо дело! - в тон ему ответила Инна.

"Может, еще предложит колготочки от брызг варенья отстирать,

а то вдруг я чего доброго в шоке от такой потери не смогу до своего

этажа добраться", - подумала она.

- Ты... это... продукты-то теперь выбросишь, поди! - сказал

он с сальной улыбкой на маленьком сморщенном личике.

А то я это... с собой заберу, все процежу через тряпочку и буду

потом чай пить. У тебя, поди, много там варенья было! - говорил

он, продолжая подобострастно улыбаться...

Подавившись приступом смеха, Инна не смогла ему ответить и только кивнула головой в знак согласия. Продолжая смеяться, она, прислонившись к дверям лифта, стала смотреть, как Пердолан втаскивает в свою квартиру сумки, оставляющие за собой липкий бурый след, старательно пыхтя и время от времени поглядывая на нее.

Все еще хохоча, она стала спускаться вниз по лестнице. Идти домой

ей совершенно расхотелось, и она в более чем приподнятом настроении,

с раскрасневшимся от смеха лицом, села в свой маленький "Ниссан" с явным намерением прошвырнуться по привычному маршруту: магазин - сауна кабачок. В машине она привела себя в порядок. Посмотревшись в зеркало и придав своему лицу выражение гордого, королевского равнодушия, для чего требовалось поднять вверх брови, зафиксировав их в таком положении, и немного надуть губы, она аккуратно выехала со двора.

Он действовал быстро, бесшумно - никакой суеты, только мягкая, почти кошачья грация движений. Как ему хотелось, чтобы <MI>она<D> увидела его сейчас! Хищного и опасного, как лезвие его ножа. Перебирая вещи ловкими быстрыми пальцами, он внезапно замер. Руки сами остановились на прохладном нежном материале, и во рту сразу же появился соленый привкус крови, сердце забилось быстрее, в голове пульсировало горячее облако, а по телу пробежала сладкая дрожь. Он чувствовал, как желание растет, и снова закусил до крови губы, чтобы не потерять это божественное ощущение тысяч ласковых иголочек, щекочущих его вспотевшие ладони, которые гладили шелковую прохладу дорогих трусиков этой проститутки.

Но нет! Это было уже не белье, а <MI>ее<D> кожа, нежная, гладкая и упругая. Его воспаленное воображение рисовало ему сладостные картины.

Он гладил ее тело, и <MI>она<D> позволяла ему это. Его тело охватила приятная, сладкая истома. Вот он перевернул ее на спину. А вот и оно!

Это небольшое родимое пятно коричневого цвета под левой грудью, напоминающее маленькую рыбку. Теперь уже скоро. Только не отрывать глаз от этой сводящей с ума белизны. Надо только коснуться этого пятнышка и тогда можно будет задохнуться в теплой волне, которая затопит все тело, пронзит мозг, расплавит сердце, задержится в паху и потом покинет его, отдаваясь легкой приятной дрожью в ногах. Надо только удержать эту драгоценную минуту. Облако в его голове вдруг взорвалось, он услышал ее смех, почувствовал, как сердце стало биться еще быстрее. Ему стало трудно дышать. Все пропало так же внезапно, как и началось. В побелевших онемевших руках он по-прежнему продолжал мять белые шелковые трусики. Его губы дрожали, и лицо исказила злобная гримаса. На глаза навернулись слезы, он скомкал трусики и швырнул их в противоположный конец комнаты. Потом стал яростно выворачивать ящики, бросать на пол книги

и белье. Одним движением стряхнул с трюмо все флаконы и баночки. Он громил все с таким злобным наслаждением, что чуть было не пропустил то, что искал, - кошелек из крокодиловой кожи и дорогую кожаную папку. Он быстро открыл ее, но папка была пуста.

Медленно опустившись в глубокое мягкое кресло, стоящее напротив двери, мужчина улыбнулся. Глядя в потолок, он чуть прикрыл глаза и приготовился к долгому ожиданию.

- Наталья, ты все поняла?!

- Да, Фатима, я все поняла, только к чему такая спешка?

- Это очень важно! Поезжай сейчас же к ней, она должна сейчас

быть дома. Если ее нет, то обязательно дождись ее прихода, и немедленно приезжайте ко мне. У меня для Инны есть очень важное дело! Я буду периодически звонить ей на тот случай, если она все-таки додумается включить сотовый, но на это надежды мало. Как только найдешь ее, обе пулей ко мне!

Фатима старалась говорить шутливым тоном, но Наташа чувствовала,

что та сильно взволнована. Она уже в который раз начинала повторять,

что нужно сделать Наталье. При этом Фатима все еще не дала ей

ключи от квартиры Инны, и Наталья терпеливо ждала, не рискуя перебивать Фатиму, но в конце концов не выдержала:

- Да все ясно, Фатима! Дай мне, пожалуйста, ключи от Инкиной квартиры, и я поеду! - Наталья старалась, чтобы ее голос не звучал слишком резко, все же не хотелось обижать "маму".

Взяв связку с ключами, она чмокнула Фатиму в щеку и быстро выскочила в коридор, не дослушав дальнейших напутствий.

Лихо маневрируя в плотном потоке машин, Наталья никак не могла представить, какого рода неприятности вынудили Фатиму к такой спешке. У Инны, кажется, все было чисто: клиенты в основном были старые и проверенные. Сумасшедший бандит по кличке Фрол, который долгое время грозился порезать "суке Инке ее милую мордашку" за какую-то мнимую измену, давно и надолго осел на зоне...

Отчаянно сигналя какому-то кавказцу, сломавшемуся посреди

дороги и бегавшему вокруг своей машины, всплескивая руками, хватаясь за голову и нервируя своим поведением водителей, она продолжала думать о том, что могло случиться у Фатимы и Инки.

Достав ключи, она вначале несколько раз подергала дверь. Это был самый верный способ узнать, дома ли Инка, поскольку, находясь дома, она никогда не считала нужным запирать дверь. Даже угрозы Фрола не могли отучить ее от этой пагубной привычки. Наталья не спеша открыла дверь и прошла на кухню, предварительно сбросив с ног сапоги и надев мягкие голубые тапочки, которые Инка держала специально для гостей. Там она по-хозяйски налила себе в стакан немного тоника. Отпив немного, она отправилась в ванную, где сняла с себя платье и колготки и, кинув все в корзину для грязного белья, облачилась в Инкин любимый голубой халат. О вещах она не беспокоилась. Дома у Инны Наталья всегда держала про запас что-то из своего гардероба. На всякий случай. Только после этого она прошла в гостиную, чтобы уютно устроиться у телевизора и скрасить томительное ожидание своей неизвестно где шляющейся подруги.

Войдя в темную гостиную, Наталья потянулась к выключателю. В этот момент светлый квадрат окна вдруг качнулся у нее перед глазами. Ей казалось, что она очень медленно, как в кино, падает на пол. Брызги острого стекла от выпавшего из ее рук стакана впиваются ей в горло, пытаясь перерезать вены на шее. Мгновенно разучившись дышать, Наталья втянула в себя воздух, которого было вокруг так много! Эта сумасшедшая жажда вздоха была последним ощущением в ее жизни.

- Ах ты маленькая гадкая тварь, зачем ты это сделал! Какая была хорошая куколка, а ты разрисовал ей лицо. Как теперь ты будешь в нее играть? Ну, отвечай! - кричал визгливый женский голос откуда-то сверху.

Удивительно, как хорошо было слышно через тонкие перегородки

нового панельного дома. Посмотрев вверх, мужчина блаженно улыбнулся. Затем он включил свет и, нагнувшись, рывком перевернул на спину лежавшую перед ним женщину в голубом халате, залитом кровью. Пощупав пульс на шее, он прорычал:

- Ах ты маленькая гадкая тварь, подохла раньше времени!

Да, нехорошо. Теперь я ничего не узнаю, и мама будет меня ругать!

Сверху послышались невнятное бормотание и

еле сдерживаемые детские всхлипывания, которые постепенно

перешли в оглушительный рев, но мать, по-видимому, не обращала внимание, окончив на этом воспитательный процесс.

- Не плачь, маленький! - с нежностью в голосе

произнес мужчина.

Он поднял с пола длинный нож с тонким испачканным кровью

лезвием. Взяв женщину за волосы, он с искаженным лицом смотрел в ее холодные мертвые глаза. Оторвавшись от этого страшного гипнотического зрелища, он опустил ее на пол и, склонившись к лицу покойницы, прошептал:

- Не плачь, маленький, мы нарисуем кукле новое личико, еще

лучше прежнего...

* * *

- Благодарю вас, юноша! - бодро отрапортовала

Инна, пытаясь сфокусировать взгляд на мужчине, сидевшем за рулем огромного джипа. - Вы были так любезны, что согласились меня подвезти! Это делает вам честь!

Она сделала попытку потрепать его по щеке. Но, придвинувшись поближе и увидев перед собой голову, напоминающую перезрелую тыкву, она внезапно передумала. Заливаясь пьяным смехом, попыталась выйти из затруднительного положения, изящно, как ей показалось, помахав рукой перед лицом мужчины:

- Ну, будем прощаться, голубчик!

- Господи, без слез не взглянешь! Ты до двери-то дойдешь? - участливо поинтересовалась "тыква" довольно приятным голосом.

- Не извольте сумлеваться, чай, оно не в первый раз! - радостно прокричала Инна, вываливаясь с высокого сиденья на тротуар и пытаясь при этом сохранить на лице выражение "гордого равнодушия", но ощущая при этом, что это ей плохо удается.

День действительно удался на славу. Поездка по привычному маршруту оказала на нее положительное психотерапевтическое воздействие. В магазине Инна не стала долго задерживаться, ограничив свои запросы лишь приобретением новых колготок вместо тех, которые пострадали от разбитых банок варенья на лестничной площадке. После этого она направилась в фитнесс-центр к своей старой приятельнице Тамаре, узнала от нее все последние

новости о бывших однокашниках, выслушала жалобы на мужа-идиота и стервеца-любовника, а заодно ознакомилась с новыми достижениями косметической промышленности. Затем, посетив сауну, массажный кабинет, солярий, парикмахера

и маникюршу, она удалилась.

Обновленная телом и душой, с модной прической и макияжем в светло-бежевых тонах, который делал ее еще более привлекательной, приложившись напоследок напудренной щечкой к щеке Тамары, что должно было означать дружеский поцелуй, Инна отправилась покорять своим новым имиджем кабачок "Какаду". Быстро справившись с этим несложным заданием, она решила, что будет сегодня расслабляться до победного конца. Поэтому, взяв себе в компанию неразлучную "голубую" пару Голика и Жорика, Инна расслабилась до такого состояния, что на все вопросы отвечала только открыванием и закрыванием глаз, как это делала в ее светлом пионерском детстве кукла Маша, подаренная ей за активную работу в совете дружины. Решив, что ей пора возвращаться домой, она не без помощи своих верных "подружек" выбралась на свежий воздух. После небольшой прогулки она подумала, что ей не стоит ехать домой на своей машине. Та же мысль пришла ей в голову и в тот момент, когда она изящно висела на дверце своего многострадального "Ниссана", не выпуская, однако, ключей от машины из своей изящной ручки.

В самый кульминационный момент на горизонте нарисовался принц-спаситель на джипе, который вежливо предложил свои услуги по транспортировке Инниного тела или к ее, или к его дому - на выбор. После недолгих раздумий было решено пока остановиться на первом варианте.

Поэтому сейчас Инна, старательно подбирая слова благодарности, ощущала, что прощание затягивается.

- Надеюсь, мы еще встретимся, - сказала Инна, но незнакомец явно не торопился закрыть за ней дверь машины.

- Вот номер моего телефона, - сказал он, протянув Инне визитную карточку, которую достал из дорогого кожаного бумажника. - Я буду с нетерпением ждать нашей встречи.

Кошелек Инна видела только одно мгновение, но этого ей вполне хватило, чтобы в ее голове заиграла бодрая маршевая мелодия. Она буквально просочилась обратно в джип и, касаясь мягкими губами мочки его уха, жарко зашептала:

- Я тоже надеюсь, что нашу первую встречу вы запомните надолго

и с нетерпением будете ждать новой. Так же, как и я. - Старательно выговаривая весь этот бред, Инна обняла мужчину и постаралась слиться с ним в жарком поцелуе настолько, насколько позволяло ее состояние.

Мозг попытался отдать пьяному телу несколько тормозящих команд, а внутренний голос даже дважды обозвал ее дурой, но все это было уже практически бесполезно. Ее маленькие ловкие ручки быстро и качественно обыскали внутренности мужской куртки, а через несколько мгновений пальцы уже крепко ухватились за край вожделенного предмета, который так взбудоражил ее воображение.

- О, дорогой! - простонала она, стискивая изо всех сил могучую шею мужчины, когда кошелек из дорогой кожи приятно оттянул потайной карман ее полушубка.

В тот же момент она оторвалась от новоявленного возлюбленного и мечтательно закатила глаза. Стараясь дышать через нос, чтобы не портить произведенного впечатления, она, выскользнув из машины, проворковала:

- Я пошла переодеваться!

Она провокационно провела рукой по обтянутому шелковистыми колготками бедру, еще выше приподнимая и без того короткую юбку. Стараясь сохранять равновесие, Инна побрела на подламывающихся каблуках в сторону своего дома.

Холодный воздух и радость от нового приобретения несколько отрезвили ее, а когда она увидела в родном дворе Наташкину "девятку", то ощущение счастья просто переполнило ее через край. Дома ее наверняка ждет чашка ароматного кофе, а может быть, и кое-что покрепче. Эта мысль так оживила ее, что она поспешно влетела в родной подъезд и с ходу взяла два этажа. Поскольку дальше бежать она была уже не в состоянии, то решила поискушать судьбу еще раз,

если уж выдался такой удачный со всех точек зрения день.

Отдышавшись после забега, она состроила просительную и несчастную физиономию и стала с умилением разглядывать потрескавшуюся кнопку лифта, мысленно надеясь на чудо.

- Я просто попробовать, - обращаясь неизвестно к кому, сказала она и резко надавила на кнопку.

Неожиданно зажегся красный огонек, и двери распахнулись. Согнувшись

перед кабиной в глубоком почтительном поклоне, она несколько не рассчитала и, увлекаемая вперед тяжестью верхней части туловища, просто ввалилась в кабину лифта.

У дверей квартиры она стала копошиться в сумочке, пытаясь найти ключи. Нашла их, но выронила. Попыталась взять их с пола, не сгибая ног в коленях, но не смогла. Чтобы подобрать ключи, ей все же пришлось согнуть колени, при этом она чуть не упала на пол. Затем она долго пыталась попасть ключом в замочную скважину. Инна постаралась выполнить эту операцию одним резким движением, но снова ключи оказались на полу. Будучи не в силах терпеть над собой эти издевательства, она нашла крайне простой выход из положения. Она стала бить ногой по двери, надеясь, что подруга проявит сообразительность и откроет ей. Однако Наташка почему-то не торопилась это сделать. С большим трудом наконец попав в квартиру, Инна порядком разозлилась.

В квартире было подозрительно тихо. Инна прошла на кухню, зная

привычку подруги валяться на маленьком угловом диванчике со стаканчиком чего-нибудь алкогольного, однако Натальи там не было.

- Чудеса! - протянула Инна. - Может, у нее машина сломалась и она уехала на такси? Хоть бы записку оставила в таком случае.

Сполоснув лоб и щеки холодной водой, Инна заметила в бельевой корзине вещи Натальи.

- Опять полная неясность, - пробормотала Инна, бросая Наташкины вещи обратно в корзину. - Ерунда какая-то.

Подкравшись к двери в гостиную, Инна несколько мгновений пыталась подслушивать, что там происходит. Потом рывком распахнула дверь и с громким возгласом: "Подъем!" включила свет.

В первый момент она заметила чудовищный беспорядок в комнате и только потом увидела лежащую на полу Наталью. Она была похожа на сломанную куклу: голые белые ноги, голубой халат, весь промокший от крови.

- Господи, Наташка! Я сейчас помогу, надо же что-то делать... успела пробормотать Инна, прежде чем упасть в обморок.

Придя в себя, она долго не могла понять, где находится, пока наконец

не сообразила, что она у себя в квартире, а в метре от нее лежит мертвая

подруга. От осознания этого она завыла и поползла на четвереньках

к туалету, где ее долго и мучительно тошнило. Внезапно ее осенило:

"Меня хотели убить, именно меня!" Собравшись с силами, Инна

возвратилась в комнату. Увидев Наташкино лицо, даже зажмурилась от

ужаса: "Фрол! Это мог сделать только он". На секунду она представила

себе, что это она лежит на полу с истерзанным лицом, а Наташка стоит

перед ней на коленях и плачет.

Она вдруг ясно поняла, что ей нужно делать. Это было очень просто:

мозг дал ей команду бежать отсюда и как можно быстрее. Бежать к Фатиме,

чтобы та спрятала ее где-нибудь на время. Поспешно натягивая на себя

вещи, она увидела в прихожей дубленку Натальи. Ощупав ее, она нашла

во внутреннем кармане портмоне со всеми документами и побежала на

кухню. В поисках бумаги и ручки она перерыла кухонные ящики, вываливая

на пол все их содержимое: катушки ниток, таблетки от головной боли,

презервативы, старые квитанции. Наконец обнаружив шариковую ручку

с логотипом фирмы, принадлежавшей одному из клиентов, Инна выписала

себе доверенность на право управления автомобилем, подделала

Наташкину подпись. Сунув документы в сумочку, она надела на себя старую шубу из щипаной нутрии и, чтобы выглядеть поскромнее, укуталась в пуховый платок. На цыпочках, как будто боясь потревожить Наталью, она зашла в комнату и, посмотрев на подругу полными слез глазами, пробормотала:

- Прости меня, пожалуйста.

За всю свою жизнь Инна еще ни разу не испытывала такого страха. Она выбежала из квартиры и, пока не выехала на Наташкиной машине за пределы района, ей казалось, что за ней кто-то гонится по пятам. Она мчалась, не разбирая дороги, плача и размазывая по лицу остатки косметики, пока наконец не очутилась у дома Фатимы. Фатима сумеет ее успокоить, даст ей горсть снотворных таблеток и уложит в постель. А завтра утром увезет в надежное место, где Инна будет в безопасности. Так она уговаривала себя, взбираясь на пятый этаж, где жила Фатима. Она несколько раз подряд позвонила в дверь, но ей никто не открыл. Тогда Инна в ярости толкнула дверь, и та открылась. Это было так странно жутко, что, не заходя в квартиру, Инна уже догадалась, что она здесь увидит.

Фатима лежала на полу в гостиной. Инна села на пол и заплакала. Убийца не стал издеваться над телом бедной пожилой женщины, он просто удушил ее проволочной петлей. Было видно, что она отчаянно сопротивлялась. Инна пригладила растрепавшиеся волосы, прикрыла глаза Фатимы, стараясь не смотреть на тонкий багровый след от удавки, врезавшейся глубоко в шею. Проведя рукой по уже начинающим холодеть пальцам, она вдруг заметила в руке у Фатимы зажатый клочок черной материи. Но раздумывать над этим ей было некогда. Быстро вскочив на ноги, она принялась лихорадочно соображать, что ей теперь делать.

Голова заработала более-менее ясно, недаром мудрая Фатима давала им с Наташкой долгую и подробную инструкцию на случай своей внезапной смерти. Тогда они не хотели ее слушать и даже пытались протестовать против этих глупых, как им казалось, разговоров. Но сейчас, когда Фатима и Наталья были убиты, это уже не казалось смешным предрассудком. Инна достала из потайного шкафчика объемистую кожаную папку и несколько компьютерных дискет, сложила все это в свою сумку. Туда же бросила ежедневник со стола Фатимы. Поменяла кассету в автоответчике, послушала, как Фатима говорит своим скрипучим голосом: "Я ненадолго уезжаю, звоните позже". Для всех "девочек", работавших на Фатиму, это означало только одно - бандерша мертва, и им придется самим о себе позаботиться.

Мысленно попрощавшись с Фатимой, она вышла из квартиры и медленно побрела к машине. Жизненные силы словно покинули ее, оставшись рядом с двумя мертвыми женщинами. Она не знала, что делать и куда ехать. Инна поняла, что осталась совсем одна и что все придется делать самостоятельно, не надеясь на чью-то помощь и поддержку.

Она остановила машину возле телефона-автомата и после некоторого раздумья набрала номер телефона. Она делала это так медленно, словно от этого разговора зависела вся ее дальнейшая судьба. После третьего гудка она неторопливо зашептала:

- Ну возьми же трубку, пожалуйста! Черт тебя дери!

Услышав после пятого гудка знакомый голос, она обрадовалась: - Алло, Симка! Это я. Симка, мне... - В этот момент она вдруг

поняла, что это не Симка, а всего лишь ее голос, записанный на автоответчике.

- Если хотите, можете оставить свое сообщение!

последняя фраза была произнесена весьма официальным тоном.

Немного помолчав, Инна обессиленно повесила трубку. Оставлять сообщение она не хотела, ей нужно было поговорить с самой Симкой и как можно скорее. Решив дожидаться подругу непосредственно возле ее дома, Инна поспешила к машине. В этот момент она перехватила взгляд, направленный на нее из иномарки, стоявшей недалеко от Наташкиной "девятки", на которой она теперь ездила. Этого случайного взгляда хватило,

чтобы сердце ухнуло и забилось с такой силой, что ей стало

трудно дышать. Стараясь все делать спокойно, она подошла к машине, долго поправляла зеркало, а потом осторожно тронулась с места. Иномарка ехала за ней следом, но Инна сделала вид, что не заметила этого. Она несколько раз останавливалась, еще раз попыталась дозвониться до Симки, но безуспешно. Машина продолжала следовать за ней, держась на некотором расстоянии. Когда Инна поняла, что за ней просто следят и сейчас ее убивать никто не будет, она немного успокоилась. И, проехав знакомыми ей с детства маленькими улочками в центре Москвы, она легко оторвалась от преследования. Купив в супермаркете несколько больших пакетов с едой и большое количество спиртного, она поспешно выехала из города по Киевскому шоссе. Теперь она точно знала, куда едет, и это было для нее сейчас безопаснее всего.

В Боровск Инна приехала уже поздно ночью и, к своему удивлению, быстро нашла дом, в котором не была уже три года. Она подошла со стороны леса и через овраг, чужие огороды и все те же раздвигающиеся доски в заборе незаметно приблизилась к дому. Ключи висели

на обычном месте - на маленьком гвоздике под крыльцом. Проделав

все необходимые манипуляции, при этом сильно нервничая, она тем же

путем вернулась обратно к машине и быстро подъехала к дому. Стараясь

не шуметь, она загнала машину в гараж и, прихватив из нее

объемистую сумку с продуктами, зашла в дом. Внутри было холодно,

и она подумала, что не мешало бы затопить печку. С

этой мыслью Инна присела на маленький диванчик и мгновенно уснула...

ГЛАВА 4

Москва, 1998 год

В конце осени и начале зимы магический салон Эвелины всегда отличался большим наплывом клиентов. В основном к ней обращались люди, у которых были проблемы, связанные с женами, мужьями, любовниками и детьми.

Иногда забредали бизнесмены с деловыми неурядицами. Почти все эти

люди искренне считали, что на них навели порчу или сглазили недоброжелатели. Эвелина бралась им помочь, хотя знала, что виной этому была не порча, сглаз или плохое биополе, а элементарная неспособность человека справиться со своими проблемами. Она придавала клиентам уверенность в своих силах и помогала разобраться в причинах постигших их неприятностей. Клиенты же были свято уверены, что очистились от всех негативных воздействий при помощи магии.

Как правило, она справлялась со всем сама, но к концу

дня смертельно уставала. Магический салон располагался на первом этаже старинного двухэтажного особняка в центре Москвы. Он достался ей от Рудольфа, и когда-то здесь была принадлежавшая ему картинная галерея. Эвелина знала толк в оформлении помещений и понимала, как можно привлечь потенциальных клиентов. Стены приемной были обтянуты темно-синим бархатом, который вызывал у посетителей чувство покоя и умиротворения. Низкие кресла и диваны расслабляли. В любое время суток здесь горели свечи, освещая неярким мерцающим светом комнату в которой постоянно присутствовал запах пряных трав и экзотических цветов. Эвелина намеренно избегала мистической атрибутики, вроде черепов, крестов и пугающих символов африканской магии. Она считала, что вошедшие нынче в моду различные магические услуги оказывают зачастую обыкновенные шарлатаны, любители окружать себя эклектичным смешением предметов различных религий мира. У нее все было по-другому.

Посетителей встречал Станислав, высокий, астенического телосложения молодой человек, одетый во все черное. Пару лет назад Станислав пришел сюда в качестве клиента. Он с детства наблюдался у психиатров по поводу патологической застенчивости, замкнутости и неуверенности в себе. Он был болезненно раним, и ему всегда казалось, что окружающие смеются над ним. Период полового созревания принес новые проблемы: робкий, молчаливый, рефлексирующий и неспособный познакомиться с девушкой, он мог часами лежать на диване, истязая себя эротическими фантазиями до изнеможения.

Однажды вечером в его подъезде нашли изуродованный и окровавленный труп тринадцатилетней девочки, проживавшей в этом же доме. Одежда на ней была разорвана в клочья, а половые органы вырезаны. Экспертиза установила, что смерть наступила в результате травматического болевого шока, однако следов спермы обнаружено не было. По приметам было установлено, что в этот вечер около ближайшего магазина соседи видели только что отсидевшего срок за групповое изнасилование молодого мужчину. Он был сразу же задержан и после допроса, длившегося всю ночь, признался в убийстве девочки.

После случившегося у Станислава произошел нервный срыв. Он плакал,

кричал и даже пытался порезать себе вены кухонным ножом. После длительных мытарств по психиатрическим клиникам и частнопрактикующим дорогим психиатрам отчаявшиеся родители обратились к Эвелине.

После пяти сеансов состояние его значительно улучшилось, и родители не знали, как ее благодарить. Станислав сказал, что только у Эвелины почувствовал себя спокойным, защищенным и уравновешенным. Он умолял позволить ему остаться, и Эвелина взяла его на работу.

Эвелина зажгла ароматические свечи и бросила в

огонь несколько крупинок белого порошка. По затемненной комнате плыл легкий дым, от которого слегка кружилась голова, наступало расслабление, а мысли становились чистыми, ясными и свободными от негативных эмоций. Эвелина протянула руку к шелковому золоченому шнуру и позвонила.

В комнату бесшумно вошел Станислав и замер у двери.

- Мальчик мой, - попросила Эвелина, - будь добр,

принеси мне кофе.

- С какими специями?

- С кардамоном и капелькой розовой воды.

Станислав исчез, и Эвелина откинулась в кресле.

Она научила этого мальчика тонкостям приготовления настоящего восточного кофе и доверяла его приготовление только ему. Через несколько минут Станислав вернулся, поставив на низкий столик круглый поднос с высоким металлическим кофейником, высоким стаканом с ледяной водой и крошечной чашечкой из тончайшего фарфора.

Эвелина рассматривала старые черно-белые фотографии, поднося их

к свету. Ей предстоял очень важный разговор, который, возможно, многое изменил бы в ее жизни. Она протянула руку к телефону, но, решив, что такие проблемы нужно обсуждать с глазу на глаз, передумала.

Через час она стояла перед железной дверью квартиры в старом доме на Тверской и нажимала на кнопку звонка.

- Я ваша сестра, - сказала Эвелина академику Голубеву, немолодому, тучному мужчине, у которого, судя по одышке, были явные проблемы со здоровьем.

Глядя, как вытянулось его лицо, она быстро прошла в гостиную и, не дав ему опомниться, сказала, что только недавно узнала имя своего настоящего отца, в прошлом выдающегося ученого-физика Сергея Александровича Голубева, долгие годы разрабатывавшего проблемы, связанные с космосом, и потому глубоко засекреченного.

- События, о которых я хочу вам рассказать, произошли в 1965 году в научном городке Челябинской области...

В юности Маргарита Ильинична работала лаборанткой. С благоговением и восхищением она смотрела на седого, уверенного в себе пятидесятилетнего профессора, который окружал себя ореолом секретов государственного значения. Конечно, у него была жена и почти взрослый сын, который, как говорили, несмотря на юный возраст, подавал большие надежды в математике и физике. Юная Рита иногда видела его жену - надменную немолодую даму с неумеренным макияжем на холеном лице и бриллиантами на увядающих руках, никогда не знавших домашней работы. Она явно тосковала в маленьком закрытом городке и при любой возможности уезжала в Москву, где на первом курсе университета учился их сын

Виктор.

Рита была самой молодой и симпатичной сотрудницей в подразделении профессора. Аспиранты и научные сотрудники, в особенности Игорь, наперебой старались ей понравиться, оказывали ей знаки внимания, приглашали в кино и на танцы. Она отказывалась, краснея и смущаясь, и за мытьем пробирок мечтала только о Нем - сильном, обаятельном, зрелом, умном мужчине.

Но профессор почти не замечал Риту. В его присутствии она

тушевалась, и щеки и шею заливал стыдливый румянец. Порой она не могла произнести ни слова, мучительно теребя поясок рабочего халата. Однажды профессор обратился к ней с просьбой:

- Рита, я хотел бы поговорить с тобой. Моя домработница

уволилась, жена сейчас в Москве, и некому заняться домашним хозяйством.

Кроме тебя я не знаю никого, кто бы мог мне помочь. Я готов тебе заплатить...

Голубев даже не успел закончить фразу.

- Нет, нет, - перебила его Рита, - конечно, я буду

приходить к вам убираться, но бесплатно. Я была бы рада вам помочь.

- Спасибо, милая. Это ненадолго, пока я не найду постоянную домработницу.

Жду тебя в субботу. Возьми деньги: купишь продукты, приготовишь обед и приберешься. Постарайся не трогать бумаги на моем письменном столе. Я утром работаю, вернусь к обеду. Вот ключи.

В субботу утром Рита проснулась раньше обычного. Она много времени провела в туалете около зеркала, пытаясь воспользоваться косметикой, принадлежавшей соседке по общежитию. Однако сказалось полное отсутствие опыта. Выглядела она вульгарно: ярко-голубые тени, грубая черная подводка, неумело наложенные румяна и помада. Она умылась и посмотрела в зеркало на свое свежее лицо.

- Да, так лучше, - сказала она себе. Надев узкие черные брючки, свитер грубой вязки и модный плащ из болоньи, она вышла из дома.

В магазине Рита растерялась: профессор не сказал, что именно надо купить. Зайдя на местный рынок, девушка купила мяса, свежей зелени, белых грибов и деревенской сметаны, решив приготовить не слишком изысканный, но сытный обед: грибной суп и отбивные с запеченным картофелем.

Когда Рита открывала ключом входную дверь, из соседней квартиры выползла древняя старушка и, с подозрением следя за Ритиными действиями, прошамкала беззубым ртом:

- Ты кто будешь?

Рита смутилась:

- Я буду убирать квартиру Голубевых.

- Ну-ну. - Старушенция недовольно посмотрела на нее и захлопнула дверь.

Рита вошла в большую темную прихожую. В квартире стоял запах мастики, старинных книг и пыли, скопившейся в тяжелых складках бархатных штор. Квартира поразила ее высокими лепными потолками, потемневшими старыми картинами на стенах и огромными хрустальными люстрами. В кабинете профессора всю стену занимал стеллаж с книгами, напротив письменного стола стоял огромный слегка потертый кожаный диван и два кресла. Она запомнила, что на его столе нельзя нарушать порядок. В спальне

Рита с интересом стала рассматривать баночки с кремами и флаконы духов, затем она осторожно приоткрыла крышку тяжелой шкатулки.

В ней горкой лежали драгоценности профессорши, но Рита не стала их рассматривать, сразу захлопнув ее. Открыв шкаф, она провела пальцами по рукаву серебристой шубы. Это был другой мир, но он был какой-то нежилой.

Рита принялась за уборку. Она делала все ловко и быстро и вскоре почти

со всем справилась. Оставался только кабинет, но она решила оставить

его на потом, а пока заняться приготовлением обеда. Рита выросла в

деревне, поэтому в изысканной кухне ничего не понимала. Она быстро

приготовила тесто и тонко нарезала домашнюю лапшу, помыла грибы и

почистила картофель, который намеревалась запечь в сметане. Мясо было

свежайшее: нежно-розовое, с белоснежными прожилками жира.

Рита была довольна собой, и ей очень хотелось, чтобы профессор похвалил ее.

В полдень квартира преобразилась: сверкал свеженатертый пол, радужно поблескивал хрусталь, шторы были раздвинуты, и комнаты, залитые светом, приобрели более веселый и жилой вид. Из кухни доносились чудесные запахи.

Рита занялась уборкой кабинета. Она осторожно смахнула пыль с корешков книг. Остановившись у письменного стола, с благоговением взяла в руки листки, испещренные формулами. Она не слышала, как вошел Голубев, поэтому, когда раздался сзади его голос, вздрогнула:

- Тебе интересно, Рита?

Ей показалось, что она чувствует его дыхание на своей шее. Она отшатнулась, сделала шаг назад и попала прямо в его объятия, поскольку он действительно стоял совсем близко. Под грубым свитером она вдруг почувствовала его прохладные ладони.

- Ты такая теплая, нежная, - прошептал Голубев, теснее

прижимаясь к девушке.

Позднее Маргарита много раз пыталась воссоздать в памяти тот день, но помнила только его прохладные ладони, кожаный диван, который был скользким и неудобным, и всепоглощающее чувство счастья.

Обедали они поздно, наверное, скорее ужинали. Голубев гладил Ритину

руку и говорил ей что-то такое, чего она почти не понимала. Ей казалось,

что он очень одинок и нуждается в ее участии. В профессорской квартире

Рита прожила почти неделю. Они порознь уходили на работу и порознь возвращались. В лаборатории старались не разговаривать и не смотреть друг на друга. Однажды утром, выходя из квартиры Голубевых, Рита заметила, как приоткрылась и тут же захлопнулась соседняя дверь. "Мерзкая старушонка", подумала Рита. Почему-то на душе стало нехорошо.

Все кончилось на следующий день после возвращения профессорши из Москвы. Голубев вызвал Риту в кабинет. Пряча глаза, он сказал, что его жена все узнала, была безобразная сцена, и она потребовала увольнения Риты. Он говорил девушке, что любит ее, но не видит другого выхода, кроме увольнения. Что он вынужден сохранить семью из-за сына. Рита ничего не сказала, просто взяла и написала заявление об уходе.

Она разрыдалась только в своей лаборантской каморке, куда редко кто заходил. Но в тот злополучный день за лабораторным журналом неожиданно зашел Игорь. Он стал вытирать ей слезы и участливо расспрашивать.

Она сказала, что увольняется и уезжает.

- Тогда я тоже не останусь, - внезапно заявил Игорь. - Давай уедем вместе. Ты выйдешь за меня замуж?

Через неделю они уехали вместе.

Вскоре родилась Эвелина.

- Моя мать всегда была очень скрытным, замкнутым человеком. Естественно, до смерти своего мужа, которого я считала своим отцом, она не могла мне этого рассказать. Но недавно он умер... - Эвелина сделала паузу и замолчала. - Я сочла необходимым познакомиться с вами.

Глядя на Голубева, Эвелина испытывала странное чувство, которое нельзя было назвать родственным. Они сидели в его огромной, но неухоженной квартире в центре Москвы, пили кофе, который им подала молодая хорошенькая дочь академика - Алена. Она явно была без меры избалована, ни в чем не знала отказа и, без сомнения, была слепо любима своим отцом. Алена отличалась экстравагантностью: от природы густые волосы были коротко острижены и выкрашены по меньшей мере в десяток различных цветов, а сосчитать количество серег в ее ушах, цепочек и кулонов на ее шее, колец и браслетов на ее руках Эвелина так и не смогла. Ладная фигурка была упакована в кожаные шорты и кожаный топ, скорее напоминающий бюстгальтер. Эвелина подумала, что девочке явно не хватает матери или хотя бы советов женщины с хорошим вкусом. При этом она непроизвольно провела рукой по мягкой ткани своего серебристо-серого брючного костюма от Ферре, дополненного ниткой сероватого жемчуга. Она знала, что мать Алены давно бросила их, и решила опекать девочку, раз уж та оказалась ее племянницей.

Эвелина ловила на себе заинтересованные взгляды девушки, которая явно не понимала, что происходит, но отец не торопился посвящать ее в суть беседы.

Когда Алена вышла, Виктор Сергеевич вынул из конверта несколько черно-белых фотографий, на которых увидел изображение одной и той же группы людей. На всех этих кадрах: на пикнике, в лаборатории, на симпозиуме везде доминировал красивый высокий седовласый мужчина. Отец Виктора и Эвелины.

- Это моя мать, ей здесь двадцать один год. - Эвелина указала на миловидную круглолицую девушку, которая счастливо и беззаботно улыбалась на снимках. - А это Игорь, аспирант Сергея Александровича, человек, которого я всегда считала своим отцом.

Виктор Сергеевич поправил очки и повнимательнее вгляделся в молодые лица.

Его жизнь круто изменилась, когда в дверь позвонила женщина и с места в карьер заявила, что она его сестра. Родители давно умерли, жена бросила его ради возможности жить за границей, а общение с дочерью было, мягко говоря, сложным. Он часто укорял себя за то, что мало внимания уделял ей в подростковом возрасте, проводя больше времени в экспедициях, научных командировках и симпозиумах. Внезапно оказалось, что дочь уже взрослая, вернее, считает себя таковой и к его мнению не прислушивается. Она стала капризной, грубой, дерзкой. Академик не был затворником и иногда встречался с умными, интеллигентными, образованными женщинами. Он надеялся, что кто-то из них сможет найти с Аленой общий язык, понравиться ей и стать ее другом, но Алена всех принимала в штыки, устраивая безобразные сцены и оскорбляя их. Из-за нее все романы Голубева заканчивались плачевно. Со временем он стал чувствовать себя все более одиноким и очень тяготился своим одиночеством. Внезапное появление этой милой, обаятельной женщины, которая назвала себя его сестрой, изумило и обрадовало его. Он поймал себя на мысли, что такой сестрой он мог бы гордиться. Голубев с интересом рассматривал принесенные ею фотографии, слушал ее рассказ о коротком романе ее матери и его отца. Он вспоминал истеричную, скандальную мать и совершенно не осуждал отца за связь с молодой влюбленной в него лаборанткой.

В конце двухчасовой беседы брат и сестра перешли на "ты", наперебой рассказывая о своей жизни. У обоих возникло чувство, как будто они знакомы с детства. Периодически к ним заглядывала Алена, удивленная оживлением и счастливым видом собеседников. Наконец ее позвали.

- Познакомься, Аленушка, со своей теткой Эвелиной, - торжественно сказал Голубев. - Хоть и поздно, но мы нашли друг друга.

Как всегда в такие минуты, академик не мог избежать высокопарности.

Алена от изумления не могла произнести ни слова, она лишь вопросительно смотрела на отца, который принялся рассказывать ей историю Эвелины.

Наконец Алена сказала:

- Ну дедуля, ну молодец! Трахнул свою лаборантку да еще под носом у бабушки!

В другое время Голубев обязательно сделал бы ей замечание, но сейчас он только расхохотался.

Они прощались, как близкие родственники: с искренними объятиями, поцелуями, требованиями звонить и навещать друг друга. Аленка почти влюбилась в Эвелину, которая казалась ей необыкновенно стильной и умной женщиной. Когда Эвелина сказала, что у нее есть собственный магический салон, девочка пришла в неописуемый восторг, и Эвелина пригласила завтра посетить ее. Видя Аленкин восторг, Голубев был счастлив. Он подумал, что вот теперь они - семья.

Вскоре Алена стала постоянной гостьей Эвелины. Эвелина запретила называть ее тетей, ссылаясь на то, что сразу чувствует себя старой. Она рассказывала девочке о своих путешествиях, встречах, впечатлениях, познакомила ее с основами магии и гаданий. Они вместе ходили по магазинам, подбирая племяннице новый гардероб. Отец не мог нарадоваться переменам в дочери. Она стала мягче, терпимее, женственнее и все реже говорила о матери и Джонни.

Однажды Эвелина, гадая ей на картах Таро, сказала Алене:

- Ты, моя девочка, должна быть осторожна с мужчинами. Около тебя все время будут появляться люди, которых тебе надо избегать. - Эвелина перевернула карту Императора. - Этот человек намного старше тебя, он связан с тобой какими-то узами, похоже, кровными.

Он использует тебя, всегда знай это. А этот человек, - она щелкнула ногтем по карте Дьявола, лежащей рядом с валетом кубков, - молод и влюблен в тебя безумно, но любовь его черная, страшная и опасная. Они оба, Эвелина подвинула одновременно обе карты - перевернутый аркан Смерти и Карту Богадельни, - несут тебе горе, а возможно, даже безумие и смерть. Но ты не бойся, я буду защищать тебя, потому что знаю, как оградить тебя от них. Но только ты должна меня во всем слушаться и делать все так, как я скажу.

Бледная Алена глотала слезы и преданно смотрела на Эвелину. Потом она взяла ее руку и прижала к своей щеке, царапаясь о кольца:

- Эва, я так верю тебе! Я так люблю тебя! Только ты не оставляй меня...

- Никогда, верь мне, - мягко улыбнулась Эвелина и свободной

рукой погладила девушку по волосам.

В двери Алена столкнулась со Станиславом. Как всегда, он был одет

во все черное и, как всегда, не проронил ни слова. Алена постаралась

поскорее проскользнуть мимо него, поскольку он производил на нее отталкивающее впечатление, даже пугал. Она не видела, что он обернулся и посмотрел ей вслед, застыв и лихорадочно перебирая пальцами четки.

Алена знала, что он всего лишь помощник Эвелины, и пыталась смириться с его безмолвным присутствием, однако своим внезапным и бесшумным появлением он всегда пугал ее. Иногда она ловила на себе его взгляд тяжелый, пристальный. Эвелина только смеялась над ее страхами. Она называла Станислава чудаковатым, но милым и безобидным мальчиком.

- Он и шага не сделает без моего позволения, - уверенно улыбалась она.

* * *

Академик Голубев чувствовал себя почти счастливым. Если бы не проблемы со здоровьем, он мог бы сказать, что у него есть все, чего мог бы желать мужчина в его возрасте: красавица-дочь, заботливая сестра, любимая работа. Но всего этого было бы недостаточно, если бы недавно он не встретил женщину, с которой ощущал себя молодым, сильным и влюбленным. Знакомство выглядело абсолютно банальным. В троллейбус почти одновременно с контролерами вошла стройная привлекательная средних лет женщина. Возможно, Виктор Сергеевич и не обратил бы на нее внимания, но, когда контролеры стали грубо спрашивать у нее билет, а в ответ на робкие объяснения, что она только что вошла, потребовали штраф, Голубев прокомпостировал еще один талон и, подойдя к контролерам, протянул им оба билета, решительно взяв женщину под руку.

Женщина с благодарностью взглянула на него. Наверное, это была любовь

с первого взгляда. Она покраснела, отвела глаза и едва слышно поблагодарила его. Они вышли на одной и той же остановке, и обоими это воспринималось как нечто совершенно естественное.

Анна Федоровна, стройная и привлекательная сорокалетняя женщина, была психиатром и работала в одной известной московской клинике. В молодости она подавала большие надежды, защитила кандидатскую диссертацию, однако вскоре потеряла интерес к традиционной науке, увлеклась психоанализом и нейролингвистическим программированием, собирала образцы творчества душевнобольных. Несколько пережитых неудачных романов сделали ее недоверчивой, колючей, и она перестала думать о замужестве. Встреча с Голубевым возродила в ней подсознательное желание любить и быть любимой, создать семью.

Голубев и Анна встречались почти ежедневно. Они не могли оторваться

друг от друга, с радостью обнаруживая, что у них очень много общего.

Голубев познакомил Анну с Аленой. Он опасался их встречи, помня Аленину

реакцию на женщин, которых он приводил в дом раньше. Но, к его приятному

удивлению, Алена предстала перед ней в образе милой, воспитанной и

скромной девочки. Особой близости между ними не возникло; Анна держалась

предельно корректно, но несколько отстраненно и холодновато, Алена

отвечала ей тем же, однако не позволяла себе никаких выходок. Голубев

подозревал, что к этим изменениям в Алене приложила руку Эвелина,

и был ей благодарен за это.

Его жизнь напоминала бы идиллию, если бы не события последних

недель, о которых он боялся рассказать даже самым близким. Голубев

вдруг стал замечать на улицах, в магазинах, около своего дома одних

и тех же людей. В его подъезде между этажами почти ежедневно собиралась

компания из двух-трех человек. Молодые люди курили, пили пиво, и было

похоже, что они кого-то ожидают. Первое время академик не относил

к себе их появление, но вскоре стал замечать, что его телефонные разговоры

прерываются, а из трубки раздаются странные шумы. Он обратил внимание,

что около его дома часами стоит микроавтобус с затемненными стеклами.

Однажды, когда дверца его была приоткрыта, Голубев увидел стеллаж с аппаратурой.

Академик подумал было, что у него расшатались нервы и ему следует обратиться за советом к Анне как к психиатру. Но спустя неделю поздно вечером вернулась Алена и, смеясь, рассказала, что "какой-то сумасшедший" целый день ездил за ней на шикарной "Вольво", но так и

побоялся познакомиться. Голубев сразу же вспомнил, что темно-зеленая "Вольво" постоянно попадалась ему на глаза, где бы он ни был.

Он понял, что психиатр ему не нужен. Голубев бессильно опустился

в кресло, чувствуя боль в левой половине груди; лоб покрыла испарина,

а дыхание стало затрудненным. Он быстро достал из кармана ингалятор

и вдохнул лекарство. Приступ отступил, но панический страх мешал сосредоточиться,

принять решение. Больше всего его беспокоила безопасность Аленки,

Анны и Эвелины. Но прежде всего нужно было понять, что же происходит вокруг него, чего хотят эти люди и кто они.

Немного успокоившись, академик прошел на кухню и поставил на плиту чайник. Открыв дверцу кухонного шкафа, выбрал из ряда пестрых баночек с разнообразными сортами чая свой любимый, с бергамотом, и не спеша заварил в тонком фарфоровом чайнике. Для Голубева чаепитие было целым ритуалом. Он пристрастился к нему в своих многочисленных длительных поездках по Дальнему и Среднему Востоку, Юго-Восточной Азии. Церемония заваривания чая успокаивала, помогала сосредоточиться. Академик пытался проанализировать, что в его жизни или работе могло заинтересовать либо спецслужбы, либо криминальный мир. Возможность интереса из-за бывшей жены и ее израильского мужа Голубев отмел сразу: не то время, родственники за границей уже никого не удивляют. Академик так же не входил в число бизнесменов или просто богатых людей, на которых, если верить средствам массовой информации, была объявлена настоящая охота. Их взрывали вместе с дорогими автомобилями. Поджидавшие в подъездах домов киллеры расстреливали их из автоматов вместе с охраной. Выпив чая, академик вошел в кабинет и включил компьютер. Внезапно картинка на экране монитора замигала, и высветилась надпись, сообщавшая, что пароль доступа взломан, а информация с некоторых файлов исчезла. Информация, касающаяся месторождения урана на Среднем Востоке. Теперь все стало на свои места. Голубев понял, что именно интересовало похитителей. Однако, кто они, разобраться было невозможно. Логично было бы предположить, что наиболее заинтересованными заказчиками окажутся Китай, Индия и Пакистан. Нельзя было сбрасывать со счетов сующие во все нос США и их союзника Израиля, а также, в противовес им, арабские страны. Ну и, что могло быть наиболее вероятным, - родная ФСБ. Голубев знал, что полной информации из его персоналки получить было невозможно, так как основные сведения и карты были зашифрованы, а ключ к ним в компьютере отсутствовал. Поэтому нужно было быть готовым ко всему. Кроме того, на днях пропала его папка с набросками разработок.

Голубев вошел в гостиную, открыл дверцу старинных напольных часов

с маятником и нажал на скрытую в задней стенке корпуса кнопку. Резная

панель сдвинулась, обнажив узкую нишу. Академик достал свернутые

в трубку бумаги и вновь закрыл тайник. Поколебавшись, он набрал

номер Анны.

ГЛАВА 5

Москва, 1998 год

Алена сидела в низком мягком кресле в кабинете Эвелины. Как всегда бесшумно, появился Станислав, поставив на резной столик вазу с фруктами, кофейник с крошечными чашечками и тарелку с ореховым печеньем. Он избегал смотреть Алене в глаза, зафиксировав взгляд на ее подбородке.

В его присутствии Алена всегда чувствовала себя неуютно.

- Мне кажется, с папой что-то происходит. Он стал нервным, дерганым, требует, чтобы я нигде не задерживалась, вечера проводила дома. Может, ты поговоришь с ним?

Эвелина вздохнула, достала колоду Таро, разложила карты веером "рубашками" вверх. Сосредоточившись, вынула три карты и перевернула их. Не дав заинтересованно следившей за ее руками Алене увидеть карты, она быстро смешала их.

- Сегодня плохой день для гадания, черт знает что выпадает.

- Эва, ну скажи, там что-то плохое?

- Я же сказала, сегодня ничего нельзя узнать, - раздраженно ответила Эвелина.

За чашкой кофе они немного поболтали о новых поклонниках Алены, а

затем тепло попрощались. После ее ухода Эвелина вынула из стола смешанные арканы и нашла перевернутые три карты. Затем зажгла ароматические свечи и, бросив в огонь щепотку порошка, взяла в руки хрустальный шар и вгляделась в него. То, что она в нем увидела, совершенно не обрадовало ее. "Нужно предупредить Виктора", - подумала она и сняла трубку.

- Как ты себя чувствуешь, Виктор? Как Анна? - Выслушав ответ, она предложила: - У меня завтра маленький праздник, я приглашаю вас к себе. Нет-нет, не день рождения, подарков не нужно. Всего лишь два года моему магическому салону. Хочу встретиться с самыми близкими, посидеть, поговорить. Нет, никого кроме вас с Аленой. Можешь пригласить от моего имени и Анну, ведь она почти твоя жена.

Удовлетворенно кивнув, она назначила время и положила трубку.

Эвелина любила принимать гостей, но ненавидела готовить. Поэтому она позвонила в китайский ресторан и заказала там обед на четыре персоны: китайское вино с добавлением змеиной желчи и разнообразные варианты закусок: креветки, жаренные в тесте в чесночном соусе, суп из морепродуктов, свинину с грибами и молодыми побегами бамбука по-гонконгски, а на десерт экзотические фрукты и крошечные китайские пирожные с запеченными внутри предсказаниями судьбы. Она подумала, что это будет для гостей приятным сюрпризом, так как знала, что ее брат обожает китайскую кухню. Эвелина попросила приехать дизайнера, который украсил ее столовую красными фонарями, расписными шелковыми ширмами и сделал сервировку стола. Она распорядилась, чтобы обед подавали китаянки, одетые в красные национальные костюмы. Было так приятно предвкушать восторг и удивление гостей, а она не сомневалась, что они будут в восторге. Эвелина была мастерицей устраивать приятные неожиданности.

Хозяйка салона дернула шелковый шнур, и через минуту появился Станислав.

- Станислав, завтра у меня гости. Так как я заказала обед и обслуживание

в ресторане, можешь взять на завтра свободный день. Только

предварительно обзвони клиентов и перенеси встречи.

Молодой человек кивнул и бесшумно выскользнул из комнаты.

День прошел в приятных хлопотах. Утром приехал дизайнер,

маленького роста пожилой китаец, подчеркнуто любезный и услужливый.

Рабочие внесли в столовую круглый вертящийся стол, шелковые ширмы и огромные красные фонари. Эвелина наблюдала за работой, ни во что не вмешиваясь: она предпочитала не лезть с советами, когда работал профессионал. Ее столовая, решенная в классическом стиле, преобразилась: исчезла тяжелая дубовая мебель, громоздкие резные стулья, картины, оставшиеся от Рудольфа. Спустя два часа просторную комнату невозможно было узнать, она стала похожей на обеденный зал во дворце китайского императора: шелковые ковры, яркие фонари, висящие на разной высоте, на стенах развернутые свитки с иероглифами, расписные веера и ширмы. Эвелину немного раздражало изобилие красного и золотого, но стиль есть стиль, и ничего менять она не стала.

Эвелина надела шелковое черное платье, вышитое золотыми драконами, привезенное ею из Китая. Оно было страшно неудобным, с многочисленными драпировками, с длинными широкими рукавами, но, чтобы не разрушать образ, Эва решила потерпеть. Она убрала свои густые черные волосы в высокую прическу, украсив ее живыми цветами. Затем нанесла на лицо светлый тон и, замаскировав брови, положила на щеки розовые румяна. Черной подводкой провела линии от век к вискам, полностью изменив контур глаз, высоко и тонко нарисовала брови. В зеркало на нее смотрела настоящая китаянка. Чем-чем, а искусством макияжа Эвелина владела в совершенстве.

Она еще раз оглядела столовую и осталась довольна. Ровно в семь вечера раздался мелодичный звонок, и Эвелина, немного путаясь в своем длинном широком платье, бросилась открывать дверь.

У стоявшего на пороге с огромным букетом Голубева от изумления вытянулось лицо. Единственное, что он смог сказать:

- Извините, а где Эвелина?

Сдерживая смех, Эвелина изобразила поклон в китайском стиле и пригласила компанию в дом. Немного растерянные гости вошли, и уже через минуту Алена бросилась "китаянке" на шею с воплем:

- Да это же ты! Тебе меня не обмануть!

Пока гости восхищенно разглядывали убранство столовой, две китаянки зажгли алые фонари и красные с золотом ароматические свечи. Эвелина тихо сказала брату:

- После обеда мне нужно будет с тобой поговорить.

Все сели за стол. Звучала тихая китайская музыка, официантки были предупредительны, двигаясь бесшумно и легко. Гости наслаждались экзотической едой и атмосферой, непринужденно болтали и шутили. Даже обычно сдержанная и молчаливая Анна оживилась и с удовольствием принимала участие в общей беседе. Она была необычайно хороша в строгом цвета топленого молока костюме, подчеркивавшем ее великолепную фигуру. Все чувствовали, что вечер удался на славу. Когда девушка-китаянка внесла десерт, Эвелина объявила, что, согласно традиции, в пирожные запечены записки с предсказаниями и предложила всем взять по одному. Гости разобрали предложенное лакомство. Первой не выдержала, естественно, Алена. Она разломила пирожное и вытащила узкий листочек.

- Читай скорее, - сказала Эвелина. - Я ведь

тоже не знаю, что там, я к этому руку не прикладывала.

Алена торжественно прочитала:

- "Скоро вы встретитесь с двумя мужчинами, которые безумно влюблены в вас".

- Конечно, ей только о любви, - ехидно прокомментировала

Эвелина. - Может быть, теперь ты, Аня?

Анна нерешительно разломила пирожное и после паузы прочитала:

- "Потеря покажется невосполнимой, но тяжесть ее вы будете переживать недолго". Да, мне, как всегда, не везет. Что же такого особенного я могу потерять? - Она вздохнула и отложила пирожное в сторону.

- Твоя очередь, Виктор, - предложила Эвелина.

Голубев, прочитав предсказание, побледнел и скомкал записку.

- Папа, что там? - спросила Алена.

- Так, ерунда всякая, не стоит придавать этому значение.

Эвелина встала из-за стола и развернула скомканный листок. Там было только одно слово: "Смерть".

Чтобы разрядить обстановку, Эвелина пригласила всех в гостиную пить кофе с ликером, а Виктора попросила зайти к ней в кабинет. Она не стала включать электрический свет и вместо этого зажгла свечи.

- Посиди здесь, я распоряжусь, чтобы кофе нам подали

сюда. Я хочу с тобой поговорить.

Выходя, Эвелина по обыкновению бросила в огонь свечей щепотку ароматического порошка.

Отдав распоряжение официантке насчет кофе, она зашла в гостиную.

- Девочки, поболтайте пока здесь. Анна, пожалуйста, не расстраивайся

из-за этих глупых предсказаний. Я не думала, что все так получится.

Но ты же понимаешь, что эти китайские пирожные на самом деле ерунда. Кстати, зайди к Виктору, он в моем кабинете, и спроси, какой ликер ему подать?

Анна поднялась с кресла:

- Конечно, Эва, хотя, по-моему, он любит "Боллз", но я обязательно спрошу.

Через минуту женщины услышали громкий отчаянный крик Анны. Они побежали в кабинет, и Эвелина рывком распахнула дверь. В полумраке, прижавшись к стене, стояла Анна и хватала ртом воздух. Глаза ее были широко раскрыты. На полу у кресла в неестественной позе скорчился Голубев. Было видно, что он мертв. Около него валялся ингалятор, которым он, видимо, не успел воспользоваться.

* * *

Похороны пришлись на рождественскую неделю. Всеобщее оживление, сверкание витрин и наряженных елок только усугубляло тяжесть потери и горе близких профессора. Алена была в растерянности. Она то бросалась звонить матери в Америку, то часами просиживала у Эвелины, бесцельно перебирая магические атрибуты на ее столе. Анна не появлялась

ни дома, ни на работе, не отвечала на телефонные звонки. Эвелина позвонила ее подруге и коллеге по работе Марине Алексеевне.

- Здравствуйте, Марина Алексеевна. Я сестра Голубева, с которым

была близка Анна. Я знаю, что вы ее ближайшая подруга, поэтому

и звоню. Дело в том, что мы не можем найти ее, и, что самое странное,

она не пришла на похороны Виктора.

- Я не хотела беспокоить ее в эти дни, была уверена, что ей

не до нас. Но это действительно очень странно. У Анны почти нет ни родственников, ни друзей, и я не представляю, где она может быть.

- Марина! Я могу вас так называть? Давайте я сейчас к вам

приеду, и мы все обсудим.

- Да, конечно, войдете в старый двухэтажный корпус. Второй этаж налево - кабинет заведующего. Я вас жду.

Спустя сорок минут Эвелина вошла в старое здание психиатрической клиники.

В нос ей ударил застоявшийся запах лекарств и больничной

пищи, запах страдания. Эвелина поморщилась: такой разительный контраст составляла эта обитель душевнобольных с миром, в котором жила она сама. Она с трудом представляла себе в этих стенах утонченную, изысканную Анну.

Марина Алексеевна сидела за письменным столом, на котором стоял компьютер. Перед ней дымилась чашка кофе, а в пепельнице тлела недокуренная сигарета. Она приветливо улыбнулась и указала рукой на свободное кресло.

- Здравствуйте, Эвелина, я много слышала о вас от Анны и примерно так вас себе и представляла. Я очень волнуюсь! Что же могло случиться с Анной? Она обязательный, организованный человек и не могла бы не прийти на работу, никого не предупредив. Особенно меня смущает, что ее не было на похоронах Голубева. - Марина затушила сигарету и тут же взяла другую.

- Знаете что, Марина, давайте вместе к ней съездим, - предложила

Эвелина. - Возможно, ей плохо и нужна наша помощь.

Марина быстро собрала со стола бумаги и заперла их в большом старом

сейфе. Сняла белый халат и набрала телефонный номер:

- Любочка, это Марина Алексеевна. Принеси мне, пожалуйста, что-нибудь,

что сейчас есть из антидепрессантов и седативов. Мне нужно срочно

уехать. Спасибо, жду.

Через десять минут темно-синяя "Рено-Лагуна" Эвелины выехала из ворот больницы.

Анна жила в старом доме на Садовом кольце. Женщины поднялись в дребезжащем лифте на пятый этаж. Поскольку звонок не работал, Марина постучала, а затем толкнула дверь, которая внезапно открылась. В коридоре было темно и тихо.

- Анна, ты дома? - позвала Эвелина.

Никто не ответил. Войдя в квартиру, они увидели страшный беспорядок. Все было перевернуто вверх дном, вещи вытряхнуты из шкафов и разбросаны по комнатам, посуда разбита, диванные подушки вспороты. Книги из стеллажей грудами валялись на полу, из некоторых были вырваны страницы. Поверх книг беспорядочной смятой кучей валялись какие-то рисунки, принадлежавшие явно сумасшедшим. Посредине комнаты стоял стул, к которому липкой лентой было приклеено тело Анны. Легкий халат был изодран в клочья, под ним были видны страшные следы пыток - ожоги, порезы и кровоподтеки. На голову Анны был надет полиэтиленовый мешок, сквозь который можно было разглядеть искаженные страданием и страхом черты ее лица. Марина и Эвелина не сказали друг другу ни слова. Мертвые глаза привязанной к стулу женщины наводили на них ужас и оцепенение.

Первой очнулась Марина и безжизненно произнесла:

- У меня дочь следователь, я знаю, что ничего нельзя трогать. Я звоню в милицию.

Она размотала шарф, достала из кармана пальто смятую пачку сигарет.

Долго не могла прикурить - дрожали руки. Затем внезапно разрыдалась, повторяя:

- Господи! Ну кому это было нужно? Что же у нее можно взять?..

Эвелина молчала, прислонившись к дверному косяку. Она была уверена, что обе смерти - и Анны, и ее брата - связаны между собой. И еще она подумала, что смерть Анны не последняя. Вспомнилось дурацкое китайское предсказание: "Потеря покажется невосполнимой, но переживать ее будешь недолго".

ГЛАВА 6

Москва, 1998 год

Серафима, выпускница юридического института, а нынче следователь прокуратуры, лихорадочно рылась в сумке, которая больше напоминала баул, в поисках хоть какой-нибудь завалящей сигаретки. Затем, обреченно вздохнув,

в сердцах сказала:

- Ну, мамочка, опять мои сигареты увела!

С тех пор как мать и дочь перестали скрывать взаимное пристрастие

к курению, они периодически "стреляли" друг у друга сигареты

без спроса. Совместная жизнь Марины Алексеевны и Симы иногда напоминала

боевые действия. Мать, сильная, властная женщина, не терпящая необязательности, занудства, жалоб и неискренности, еще лет двадцать назад в одночасье выгнала из дома хлюпика мужа, обнаружив вдруг, что он безумно надоел ей со своими вечными недомоганиями, жалобами, нытьем, брюзжанием и недовольством. Она воспитала дочь под стать себе, и поэтому ничего удивительного, что вначале легкие разногласия между ними порой перерастали в грандиозные, шумные скандалы с битьем посуды, хлопаньем дверей и уходами к любовникам. Однако ни та, ни другая с любовниками жить

не могли, они изводили тех своими стальными характерами и жесткими требованиями. Они возвращались домой, за чем следовала трогательная сцена примирения. Скандалы вносили в их жизнь разнообразие. Мать и дочь нежно любили друг друга, и в стенах своего дома реализовывали эмоции, которые были вынуждены скрывать на службе.

Одним из основных камней преткновения в их отношениях был профессиональный выбор Серафимы. Марина Алексеевна была фанатично предана психиатрии

и иного выбора для дочери не могла и представить. Это даже не обсуждалось - после окончания школы девушка должна поступить в медицинский институт.

Однако свободолюбивая Симка питала стойкое отвращение к медицине вообще

и к психиатрии в частности. В пылу семейных сцен она часто

ехидно замечала матери, что работа в клинике явно наложила на нее

отпечаток, за что регулярно получала вдогонку всем, что попадалось

той под руку. Марина Алексеевна сокрушалась, что дочь выросла хоть

и здоровая, но непутевая да еще с ужасным характером, на что получала

незамедлительный ответ о необыкновенном семейном сходстве. Уже став

следователем, Сима как-то заявила, что из-за врачей-психиатров многие

преступники и убийцы вместо того, чтобы отбывать наказание, прохлаждаются

в больницах. Этим она вызвала бурную дискуссию, где аргументами служило

все, что угодно: от воззвания к гуманности и человеколюбию до попыток

рукоприкладства.

Пока Симка искала сигареты, зазвонил телефон, и шеф сообщил радостную новость - наконец-то ей доверяют вести дело об убийстве. Если бы не старания казаться солидной, Симка подпрыгнула бы до потолка от счастья. Но после того, как она узнала, что потерпевшая - подруга и коллега ее матери, Симкин пыл несколько поубавился. К ее ужасу, мать оказалась свидетелем по делу. Наверное, с этической точки зрения это было не очень корректно, но все же ей пришлось допрашивать собственную мать.

К ее удивлению, на допросе Марина Алексеевна была тиха и немногословна. Она очень коротко и сухо сообщила, что Анна не приходила на работу в течение трех дней, но разыскивать ее не стали, зная о постигшем ее горе. И только потом приехала родственница ее жениха и предложила навестить Анну. Когда они приехали, дверь была открыта. Войдя, они обнаружили тело Анны Рогозиной. Вот, собственно, и все. Марина вытащила из сумки сигареты. Посмотрев на Симу, которой определенно тоже хотелось курить, она без слов протянула ей пачку. Обе закурили.

- Мама, как ты думаешь, что могли искать у нее? - спросила Сима.

- Даже не представляю. Ты же помнишь Анну: тишайшее создание.

Ни врагов, ни завистников, ни денег - вообще ничего!

- И все-таки у нее что-то искали. Ведь ее даже пытали!

- Да уж, я видела, - поморщилась Марина, вспомнив жуткую картину.

- Послушай, ведь незадолго до этого случая умер ее друг Виктор Голубев. Очень странно, что почти сразу за одной смертью последовала другая.

- Наверное, простое совпадение. Голубев умер от приступа астмы.

Скорее всего здесь нет никакой связи.

- А как тебе вообще их семейка и ближайшее окружение?

- Я видела только Эвелину. По-моему, милейшая женщина, беспокоилась

об Анне. Правда, меня смущает ее род занятий, но, в конце концов,

это не преступление.

- А чем она занимается? - поинтересовалась Сима.

- Магией, - с некоторой долей сарказма ответила Марина. - Она хозяйка магического салона.

В ее голосе звучало извечное презрение врачей и ученых к магам и целителям, которых они считали шарлатанами.

Сима присвистнула, выразив свое удивление. Как бы там ни было, Эвелину надо было вызывать на допрос.

* * *

Сима с деловым видом разложила на столе бумагу и поправила стоящие в стаканчике остро заточенные карандаши. Прокашлялась, чтобы голос звучал посолиднее, выкрикнула в коридор:

- Войдите!

Эвелина вошла, осторожно прикрыв за собой дверь, и

присела на жесткий неудобный стул. Обстановка в кабинете, где Сима проводила свой первый самостоятельный допрос, была удручающе убога. Облупленные стены, выкрашенные казенной грязно-зеленой краской, обшарпанная перекосившаяся мебель, допотопный облезлый железный огромных размеров сейф в углу - все это производило впечатление запущенности и явно требовало ремонта. Эвелина существовала как бы в другой жизни, где не говорили об уголовных делах, преступлениях, трупах и результатах судебно-медицинских вскрытий. Не ругали экспертов, криминалистов и медиков, от которых никогда не дождешься вовремя заключений. Не беспокоились о продлении срока содержания под стражей. Поэтому все происходящее вокруг: странного вида люди, сидящие вдоль стен в коридорах, помещения с невыветриваемым запахом сигаретного дыма и общественного туалета, общая атмосфера неуверенности и тревоги, - угнетало ее.

Следователь прокуратуры, Серафима Григорьевна, молодая

спортивного вида девица, и была дочерью Марины Алексеевны. Она заметно нервничала и, чтобы казаться более серьезной, беспрерывно курила, прищуривая правый глаз от сигаретного дыма.

Сима еще не решила, как вести себя с Эвелиной. Теория

допроса как-то плохо подходила к этой спокойной, уверенной в себе женщине. Сима знала, чем занимается Эвелина, и, хотя сама она не верила ни в Бога, ни в черта, ни в черную магию, чувствовала некоторую неуверенность при виде этой дамы, и это мешало ей сосредоточиться.

Чувствуя ее напряжение, Эвелина дружелюбно улыбнулась Симе, и вскоре разговор потек непринужденно и плавно. Эвелина подробно рассказала о своем знакомстве с Анной, подчеркнув, что считала ее почти членом семьи, рассказала о своем приезде в психиатрическую клинику, а затем об их с Мариной визите к Анне. Сима была несколько удивлена тем, как эта женщина держала себя в руках: она не упустила ни одной подробности, в деталях рассказала, как они нашли тело Анны, на что она обратила внимание, находясь в той квартире. При этом была сдержанна и даже бесстрастна.

Как будто что-то почувствовав, Эвелина пояснила:

- Я понимаю, как важно вам знать все мельчайшие подробности.

В общем, Эвелина оказалась прекрасным свидетелем, хотя ничего нового Симе узнать не удалось. Но ей понравилось, что Эвелина держалась с достоинством, без высокомерия и ироничного снисхождения к возрасту следователя, а с уважением. Но по-прежнему было совершенно непонятно, что же искали преступники в небогатой квартирке Анны.

Как ее учили на семинарах в институте, Сима нарисовала несколько таблиц и план расследования. Сначала нужно было очертить круг знакомых Анны. С этим было все просто: Голубев, ныне покойный, Эвелина, Алена и коллеги Анны по работе.

"Так, - подумала Сима, - Голубева уже не допросить, разве что с помощью медиумов". При этом она вспомнила Эвелину. Эвелина и мать Симы говорили примерно одно и то же. Со дня смерти Голубева Анну никто не видел, она не появлялась на работе. По заключению экспертов, смерть наступила днем позже, чем от приступа астмы скончался Голубев. В графе "причина смерти" эксперты указали - "механическое удушье". Они также отметили, что перед смертью потерпевшую пытали.

Сима задумалась, ей пришла в голову одна идея, и она зашелестела страницами протокола осмотра места происшествия. По тому, как были разбросаны вещи, стало очевидно, что среди книг и записей преступник искал какие-то бумаги.

Вдруг дверь открылась, и в кабинет вломился - именно вломился,

а не вошел - ее сосед по комнате Володька Снегирев, здоровенный, румяный, простоватого вида парень. Увидев расчерченные Симой таблицы, он ехидно заржал:

- Что, Симуха, воплощаешь в жизнь полученные в Краснознаменной школе знания? - При этом он нахально попытался залезть в ее записи.

Застигнутая врасплох, Симка покраснела и попыталась прикрыть рукой аккуратно расчерченные таблички. Она очень злилась, но старалась не показать виду. Вообще, Володька на правах старослужащего - а он пришел в прокуратуру на год раньше - относился к ней по-хамски: обожал дурацкие розыгрыши, выставляя ее перед начальством полной идиоткой, издевался над ее стремлением делать все, как положено. Симка, надо отдать ей должное, платила ему тем же.

Однажды она ответила по телефону очередной Володькиной пассии, что

он уже третьи сутки находится на задании у валютной проститутки. Когда взбешенная пассия срочно потребовала номер телефона, Симка сладеньким голосом продиктовала ей номер своей школьной подруги Инки, на самом деле валютной проститутки, заранее договорившись с ней о розыгрыше. Когда пассия позвонила и нервно потребовала к телефону Владимира Снегирева, Инка отрапортовала, что господин следователь только что проснулись и принимают душ, поэтому сию секунду подойти не могут.

Но если девушка подождет, то она принесет ему трубку прямо в

ванную вместе с махровым халатом. Пассия швырнула трубку, а Володька дулся целых три дня.

Сима подозревала, что Снегирев тайно влюблен в нее, но его ухаживания напоминали школьные дерганья за косички. Может быть, она и занялась бы им, но он был слишком уж простоват, а мятущейся Симиной душе хотелось чего-то изысканного. Здесь-то и был камень преткновения: рафинированные интеллигенты, как правило, едва доставали до плеча Симке, мастеру спорта по прыжкам в высоту, и к тому же как огня боялись ее напористости и темперамента, но самое ужасное, они вызывали в ней какое-то материнское чувство. Здоровенные же медведи типа Снегирева идеально подходили ей физически, но были удручающе неромантичны и малоинтеллектуальны и вместо того, чтобы пригласить ее в театр, норовили затащить

в койку.

Итак, Сима сделала глубокий вздох, расправила плечи и откинулась на спинку стула. Здесь главное было не дать Володьке почувствовать, что это ее задевает. Поэтому она мило улыбнулась и льстиво сказала:

- Ну, Володечка, не у всех же такой опыт, как у тебя. Мне надо упорядочить сведения, а заодно и мысли. Но допрос, как мне кажется, прошел удачно.

Снегирев размяк от ее льстивого тона и покровительственно улыбнулся:

- Да уж, Симуха, если нужен совет, ты ко мне обращайся, чем могу помогу.

- Спасибо, Володечка, я знаю, что ты настоящий товарищ,

потупила глаза Сима, хотя внутри у нее все кипело.

"Вот засранец, деревенщина! Учить меня будет, а сам, поди, едва

на тройки институт закончил, а туда же: "Помогу - посоветую..." - всю эту тираду Симка проговорила про себя, при этом мило улыбаясь

Снегиреву. От такого непривычного обращения он и вовсе ошалел и предложил ей растворимого кофе, банку которого достал из своего сейфа. Симка подозревала, что, кроме кофе, в сейфе при желании можно было бы найти и бутылочку чего-нибудь горячительного.

- Кстати, Симка, - вдруг вспомнил Снегирев,

может быть, тебе это пригодится. Я веду дело об убийстве путаны. Похоже, поработал какой-то маньяк, возможно, кто-то из ее клиентов.

В квартире был найден пустой бумажник, принадлежащий Голубеву В.С.

Это на вкладыше под пластиком было написано. Словом, он и есть твой Голубев. Только собрался его допросить, а дочурка его мне и говорит: мол, схоронили мы его намедни, умер от приступа астмы. Случайности, они, конечно, бывают, но все ж таки узнай, может, Голубев-то твой ходок был по путанам?

- Да ты что! - У Симки от такого поворота событий аж дыхание перехватило. - Володечка, миленький, а как фамилия путаны?

- Соколовская Инна Константиновна, - спустя минуту объявил

Володя, порывшись в потрепанном блокноте. - Убита 15 декабря

в собственной квартире. Поработал маньяк: от тела мало что осталось,

без слез не взглянешь.

Он хотел еще что-то добавить, но замолчал, видя, как бледность разливается по Симкиному лицу, как глухо звякнула выпавшая из ее рук чашка. Инка Соколовская и была той самой путаной, ее школьной подружкой, с которой когда-то разговаривала Володькина пассия.

* * *

Состояние Алены внушало Эвелине серьезные опасения. Сначала смерть отца, которую она так до конца и не осознала, затем убийство Анны, хотя Алена и не была особенно привязана к ней. В воздухе как будто витало ощущение смерти. Смерть могла выбрать любого. Алена плакала, запиралась в своей комнате и не хотела ни с кем разговаривать.

При этом вздрагивала от телефонных звонков, прислушивалась к шорохам, включая свет во всей квартире.

Эвелина решила взять ее к себе. Она приехала в квартиру Голубевых

и, не говоря ни слова, бросила свернувшейся калачиком на постели Алене,

одетой в махровый халат, из которого она не вылезала по меньшей мере

неделю, джинсы, свитер и чистое белье.

Алена медленно, движениями напоминая робота, натягивала на себя одежду.

Эвелина, не тратя зря слов, вытащила из шкафа большую спортивную сумку и затолкала туда вещи и косметику Алены.

- Идем, - лаконично велела она.

Алена непослушными пальцами безуспешно пыталась завязать шнурки на ботинках. Эвелина нетерпеливо нагнулась и быстро справилась со шнуровкой. Затем сдернула с вешалки короткую дубленку, накинула ее на плечи Алены и обмотала ее шею теплым шарфом.

- Где твои ключи? - спросила она Алену, оглядывая прихожую.

Алена вяло пожала плечами. Спустя мгновение Эвелина схватила с телефонного столика связку ключей, открыла дверь и вышла с племянницей на лестничную клетку. На улице она достала из кармана брелок и нажала кнопку. Машина мигнула фарами. Эвелина открыла дверцу и почти втолкнула Алену в салон автомобиля.

- Сейчас, милая, сейчас поедем домой. Не понимаю, как я могла оставить тебя одну, - проговорила Эвелина, скорее обращаясь к себе.

После холодной темной улицы ее дом показался особенно уютным. Она

провела Алену на второй этаж, открыла дверь одной из комнат и успокаивающе сказала Алене:

- Вот, девочка, твоя комната. Устраивайся, а я велю Станиславу

приготовить тебе ванну. Похоже, ты не мылась всю неделю.

Алена стала молча раздеваться, не заботясь о том, куда кладет свои вещи. В роскошной ванной комнате уже хозяйничал Станислав. Он включил наполнение огромной шестигранной джакузи, занимавшей почти все пространство, тщательно выставил на терморегуляторе необходимую температуру воды. На мраморной ступеньке около джакузи он поставил поднос со свежими фруктами, ананасовым и апельсиновым соками. Он знал вкусы своей хозяйки, но понятия не имел, что предпочитает ее племянница. Станислав аккуратно разложил пушистые бирюзовые полотенца, одно из которых расстелил на полу у джакузи, включил тихую классическую музыку, приглушил свет. Было видно, что эти хлопоты доставляют ему удовольствие. Удовлетворенно оглядевшись, он позвал хозяйку.

Эвелина раскрыла дверцы шкафчика. На полочках стояли ряды стеклянных пузырьков. Поколебавшись, Эвелина выбрала несколько из них.

- Перуанское масло будет кстати, - приговаривая, Эвелина

влила несколько ароматных капель в бурлящую воду, - роза избавит

от тоски, а сандал повысит тонус. - Затем она взяла баночку с

бесцветными кристаллами, насыпала немного в ладонь и бросила туда

же. На мгновение в воздухе появился пряный свежий запах, который так

же внезапно растаял.

- Сегодня она будет спать спокойно. - Эвелина была абсолютно уверена в результате своих манипуляций.

Спустя несколько минут Алена погрузилась в бурлящую воду. Она чувствовала, как сильные струи массируют ее тело, снимая не только физическое напряжение, но и тяжесть на сердце, смывая тревогу, страхи и возрождая к жизни.

Алена с наслаждением вдыхала исходивший от воды необычный аромат.

Она повернулась, положила руки на кромку джакузи и потянулась, подставляя горячим струям разные участки тела. Подвинув к себе блюдо с фруктами и ощутив во рту бесподобную нежность манго, поняла, как долго не ела. Она вылезла из джакузи, почувствовав себя разгоряченной и обновленной, и накинула бирюзовый, в тон полотенцам, махровый халат.

Она не видела, что дверь в соседнюю комнату, оборудованную под массажный кабинет, приоткрыта. Там в полной темноте стоял Станислав и, чтобы его не было слышно, старался почти не дышать. От этого ломило грудь и стучало в висках. Он чувствовал страшное напряжение в паху, ему казалось, что его черные джинсы вот-вот лопнут. Он одним движением расстегнул "молнию" и сжал горячую плоть. Вожделенно смотря на раскрасневшееся лицо Алены, на то, как она неторопливо ест манго, на ее полураскрытые губы, испачканные в сладком соке, он представлял, как целует этот рот, кусая до крови губы. В этот момент он и на самом деле почувствовал привкус крови. Видя ее небольшую грудь с темной родинкой слева среди как будто кипящей воды, он представлял, как сжимает ее, заставляя Алену кричать от боли. Алена закинула голову, положив ее на край джакузи. Он видел ее тонкую белую шею, вызывавшую у него непреодолимое желание стиснуть ее двумя руками, все сильнее и сильнее, пока она не подарит ему последний вздох. Станислав захлебнулся собственным стоном, который заглушила игравшая музыка. Уже равнодушно он следил за тем, как Алена выходит из ванны, надевает халат, приближается к зеркалу. Когда Алена вышла, он, приведя в порядок свою одежду, подобрал брошенные полотенца и прижался к ним лицом. Ему казалось, что полотенца хранят ее запах. Он посмотрел в зеркало и увидел, что из нижней губы идет кровь. Видимо, в момент оргазма он прокусил ее. Такое возбуждение он чувствовал лишь однажды, когда был влюблен в свою одноклассницу.

ГЛАВА 7

Москва, 1999 год

Несмотря на все ухищрения Эвелины, Алена оставалась вялой, безучастной ко всему и в то же время тревожной и беспокойной. Эвелина позвонила Марине Алексеевне, с которой успела подружиться после смерти Анны. Ей импонировали прямота Марины, умение конструктивно подойти к проблеме, а также ее общительность. Она понимала, что именно этими качествами и должен обладать психиатр. Эвелина считала, что сама неплохо разбирается в психологии, но мир психически больных людей, который приоткрывала перед ней Марина, потрясал ее. Она с удовольствием слушала рассказы Марины, но ее как специалиста по магии несколько коробил утилитарный подход психиатров к проблемам души. Они часами спорили друг с другом, отстаивая свои точки зрения. Марина стояла на позициях классической психиатрии в рамках "симптом - синдром - болезнь". Она была, без сомнения, прекрасным специалистом, однако материалистический подход мешал ей взглянуть на проблему шире.

Эвелина же пыталась выдвигать иные гипотезы. Многим феноменам, которые расценивались психиатрами однозначно как болезненные, она давала другое объяснение.

- Онейроидный синдром, - преподавательским тоном вещала

Марина, - это вариант расстройства сознания. При этом больной дезориентирован в окружающей действительности, он как бы существует в другом мире, чаще всего является участником фантастических событий, путешествует во времени, отождествляет себя с героями прошлого, посещает другие миры и планеты. Это острое состояние, характерное в основном для шизофрении.

- А почему бы не предположить, что у некоторых людей

связь физического и астрального тел слишком слаба и то, что ты расцениваешь как однозначную болезнь, есть путешествие астрального тела во времени и пространстве? - возражала Марина.

Они спорили до хрипоты, и доказательства каждой из них представлялись одинаково вескими и в то же время одинаково умозрительными. Марина нервно курила и повышала голос. Она вообще не терпела, когда ей возражали. Эвелина задавала все новые и новые вопросы, с легкостью находя слабые места в аргументации Марины. В конце концов, уставшие от дискуссий, они садились на маленькой Марининой кухоньке и пили кофе с ликером или коньяком, дружно согласившись, что их спор так же неразрешим, как основной вопрос философии.

За этим занятием их застала вымотанная следовательской работой Сима, которая, приходя домой, имела привычку держать палец на кнопке звонка до тех пор, пока ей не откроют. Нарочито ругаясь, с сигаретой в руках Марина пошла открывать. Сима стащила с себя зимнюю одежду, вылезла из сапог, умудрившись не расстегивать их, и плюхнулась на табурет с требованием немедленно накормить ее. Марина нахмурилась, но тайком любовно поглядывала на свое дитя:

- Да ты руки хоть вымыла, непутевая?

Симка, запихивая в рот кусок колбасы, по-детски повертела перед носом у матери своими ладошками.

- Что ты, мамуля, да чтобы я села есть, не вымыв рук?! - громко изумилась "непутевая". - Да я, если хочешь знать, после еды - если зубная щетка недоступна - всегда жую "Орбит без сахара"!

Эвелина не выдержалась и расхохоталась. Марина тоже не сдержалась, и воспитательный процесс на этом закончился.

- Ну ладно, будем ужинать. - Марина поставила на стол тарелки и захлопотала у плиты.

Эвелина хотела было отказаться, но атмосфера этого дома так ей нравилась, что она решила остаться.

- Вы знаете, что случилось? - Симка сделала круглые глаза.

Мама, ты помнишь Инку Соколовскую? Ну, мы с ней учились в

одном классе, она потом путанить пошла. Ну, мама, такая высокая

блондинка, она еще в восьмом классе отбила у меня Сашку Смирнова.

Марина кивнула. Конечно, она помнила Инку, потому что всегда была

недовольна, что ее дочь общается с девицами подобного сорта.

- Так вот... - Симка сделала паузу и выразительно посмотрела

на мать. - Ее убили.

- Да я и так знала, что она этим кончит. Девицы ее профессии

нередко попадают в подобные истории. - Марина явно собиралась

прочитать лекцию о морали и нравственности. - А что случилось?

- А то, что поработал маньяк - от личика почти ничего не

осталось. А кровищи по всей квартире! Для опознания вызвали ее тетку,

если помнишь, ее родители погибли в автокатастрофе лет семь назад,

так опознание пришлось проводить только по волосам и телу,

с ужасом, смешанным с восторгом, рассказывала Сима.

Марина сочувственно кивнула:

- Бедная девочка, такая смерть... - от назидательного тона

не осталось и следа.

- Но самое странное, - продолжила Сима, - что

в квартире у нее нашли бумажник профессора Голубева. Там лежали

его визитки.

Она посмотрела на Эвелину, испытывая некоторую неловкость.

- А когда ее убили? - спросила Эвелина охрипшим голосом.

- Пятнадцатого декабря, за десять дней до смерти профессора.

- Я не думаю, что мой брат общался с проститутками, - холодно

заметила Эвелина.

- Да что вы, об этом и речи нет, - стала оправдываться

Сима. - Скорее всего просто совпадение. Однако произошло еще одно преступление, возможно, связанное с убийством Инны.

Повисла пауза. Эвелина внимательно смотрела, как Сима в нерешительности вертит в руках вилку, явно собираясь что-то добавить.

- Не знаю, стоит ли говорить, но никто не запрещает делиться информацией. Дело в том, что примерно в то же самое время была убита

Инкина сутенерша Фатима. Кстати, презабавнейшая личность: в прошлом профессор, ведущий научный сотрудник одного из НИИ. А учитывая то, что ей было за шестьдесят, версию с маньяком, пожалуй, можно отбросить.

Сима наслаждалась произведенным впечатлением и не смогла удержаться от некоторого позерства. Размахивая руками, в которых были зажаты нож и вилка, она патетически воскликнула:

- И вот здесь-то и встает извечный вопрос: "Кому выгодно?"

- Сима, а это дело тоже вы ведете? - поинтересовалась Эвелина.

- Нет, его ведет мой молодой коллега Снегирев, а я ему помогаю:

консультирую в плане разработок версий, назначения экспертиз и тому

подобное, - приврала Сима. - Кстати, мне необходимо допросить

Елену Викторовну Голубеву, вашу племянницу, так что я завтра позвоню ей.

- Я как раз хотела вас попросить повременить с этим. Меня очень беспокоит ее состояние. - А затем Эвелина обратилась к Марине Алексеевне: Мариночка, не могла бы ты с ней побеседовать, по-моему, у нее депрессия.

- Конечно, никаких проблем! Буду у тебя завтра после работы,

примерно в семь.

Эвелина поднялась. Набросив легкую шубку из золотистой норки, тепло попрощалась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Не спеша сев в машину, в задумчивости достала из перчаточного ящичка сигареты и закурила, что случалось с ней крайне редко. Потом, включив двигатель, тронулась с места. Ее "Лагуна" мягко двигалась по плохо освещенным московским улицам, мерно шуршали "дворники", смахивая снег с лобового стекла.

В квартире было очень тихо. Станислав ушел

домой, а Алена, наверное, спала. Эвелина тихо поднялась наверх, боясь ее разбудить. Внезапно она услышала Аленины всхлипывания, та что-то быстро говорила по телефону и, похоже, плакала. Эвелина незаметно прошла в кабинет и сняла трубку. Она услышала знакомый мужской голос и от неожиданности едва не опрокинула телефонный аппарат.

- Джонни, я так тебя люблю! Я так по тебе скучаю!

Почему ты не приедешь, мне так плохо. Мне кажется, меня могут убить.

- Глупенькая моя девочка, я тоже скучаю. Я так хочу

снова обнять тебя, чувствовать, как ты вся горишь, целовать тебя.

Ну подожди еще немного. Ничего не бойся! - ворковал Джонни. - Я сейчас страшно занят в президентской кампании, но скоро у меня будет деловая поездка в Тель-Авив, я заеду в Москву и заберу тебя в Эйлат. Ты помнишь, как нам было там хорошо?

- Да, Джонни, но что ты скажешь маме?

забеспокоилась Алена.

- Ничего, это же будет деловая поездка, так что проблем

не будет.

Эвелина ошеломленно положила трубку,

"Педофил чертов, - подумала она. - Ну

подожди же, увидишь ты свою Аленушку!"

На следующий вечер приехала Марина. Она выглядела уставшей

и замерзшей. После ужина и чашечки кофе она уединилась с Аленой в гостиной, где они беседовали около трех часов. После этого Марина зашла в кабинет, где Эвелина готовилась к завтрашнему приему клиентов.

- Честно говоря, мне все это не нравится. Ты была права, у нее настоящая клиническая депрессия. - Марина вытащила из сумки очередную сигарету и с удовольствием затянулась. - Причем, я бы сказала, психотического уровня, с бредовыми идеями самообвинения и самоуничижения, а также с вкраплениями параноидной симптоматики.

- Подожди, подожди, - поморщилась Эвелина, - ты все-таки не на ученом совете. Объясни человеческим языком.

- Короче, кроме резко сниженного фона настроения, она обвиняет

себя в смерти отца. Говорит о каких-то предсказаниях, считает, что

и за отцом, и за ней следили, что гибель Анны тоже с этим связана.

Она испытывает тревогу и страх быть убитой, подозрительна к окружающим, включая самых близких. Иногда ей кажется, что ее могут отравить, как отравили ее отца. Кстати, почему он умер?

- Да, это была дурацкая идея с китайским ужином и предсказаниями. Эвелина вкратце рассказала, что случилось в тот день.

А умер Виктор от приступа удушья, ведь он был астматик. Анна тебе разве не говорила?

- Ну ясно, все происходящие события болезненно интерпретируются, резюмировала Марина. - Кроме этого, у нее навязчивые идеи

о собственной вине. Она заявляет, что спала со своим отчимом, кажется,

Джонни.

- Чушь какая, - бурно возмутилась Эвелина, - девочка

и впрямь совсем плоха. Что же делать?

- Ее нужно немедленно лечить - это не вызывает сомнения.

Эвелина, я консультирую в небольшой частной психиатрической больнице за городом. Она больше напоминает санаторий, там прекрасные условия, кроме того, я могла бы лично ее наблюдать. Правда, это недешево, но думаю, что для тебя реально.

- Спасибо, Марина, это действительно лучший вариант. Я поговорю с Аленой и позвоню тебе.

Эвелина уже спала, когда раздался длинный междугородный телефонный звонок. Она на ощупь нашла трубку.

- Да, - недовольно отозвалась Эвелина.

- Здравствуй, Эви, здравствуй, милая, неужели я тебя разбудил? Никогда не могу подсчитать разницу во времени.

- Ну теперь уж разбудил, но я все равно тебе рада.

- Эви, буду краток. У меня планируется командировка в Израиль.

Я хочу приехать на несколько дней в Москву, если ты, конечно, будешь рада меня видеть.

- Конечно, я всегда рада, приезжай.

- Я остановлюсь в "Палас-отеле", но, впрочем,

это неважно. Я сразу же позвоню. Спокойной ночи, Эви, целую тебя.

- Пока, Джонни, до встречи. - Эвелина положила трубку. - Педофил чертов, - добавила она про себя.

ГЛАВА 8

Москва, 1999 год

Серафима бежала по улице, преследуя огромное волосатое чудовище. Сзади что-то истошно кричал Снегирев. Обернувшись, она увидела, что он обеими руками удерживает рвущуюся к ней Инку. "Как хорошо, что она жива!" подумала Симка. Продолжая преследование, она видела, что чудовище отрывается от нее все дальше и дальше. Уже был виден железнодорожный мост, из последних сил она рванулась вперед, заметила приближающийся поезд и поняла, что через минуту потеряет убийцу из виду. "Ну обернись, хоть посмотри на меня", - мысленно звала Симка. Дыхания не хватало, сил практически не осталось. Перед тем как проскочить перед идущим поездом, убийца оглянулся. "Да это же мертвый Голубев!" - от неожиданности Симка села на землю. Поезд мчался, оповещая всех о своем приближении истошным гудком. Он становился все сильнее и пронзительнее, и Симка проснулась...

Сообразив, что кто-то уже давно и настойчиво звонит в дверь, она сунула ноги в тапочки, накинула материн халат и, несколько раз крикнув для проверки: "Мам, ты дома?" - пошла открывать дверь.

По дороге она с трудом вспомнила, что сегодня мать дежурит в клинике. Мимоходом посмотрела на часы, которые показывали половину второго ночи.

- Кто это может быть? - пробормотала она, подходя к двери.

Кто-то продолжал терзать кнопку звонка с такой настойчивостью, как

будто за ним по пятам гналось стадо диких слонов. При этом на лестничной площадке было подозрительно тихо.

- Иду, иду! Да что за безобразие! - заворчала Симка, отпирая

дверь.

Звонок не прекратился. Тогда она рывком открыла дверь и с недоумением посмотрела на ночного визитера.

Алена, опухшая от слез, в стареньком пуховичке, спортивных штанах и тапочках на босу ногу стояла в коридоре и, несмотря на открытую дверь, продолжала звонить.

- Эй, я уже тут, - сказала ей Сима.

- Спасите меня, Серафима Григорьевна! Только вы можете мне помочь, мне больше не к кому идти, - простонала Алена, оседая на пол в прихожей.

- Как ты здесь оказалась? - спросила Сима, втаскивая ее в полуобморочном состоянии в квартиру.

- Я сбежала из больницы. Только, пожалуйста, не вызывайте милицию, я не хочу обратно, я лучше сяду в тюрьму!

- А почему ты хочешь в тюрьму? Ты разве в чем-то виновата? вкрадчивым голосом поинтересовалась Сима, раздевая Алену и заворачивая ее в теплый плед, который сняла с дивана.

- Да-да, я виновата! Кругом виновата! Но я не хочу в тюрьму,

я хочу в Штаты, там Джонни, он не даст меня в обиду! Я боюсь,

здесь меня все равно убьют, как и отца.

Алена была готова разрыдаться. Сима чувствовала, что у нее вот-вот начнется истерика.

- Подожди, я сейчас принесу тебе воды, - сказала она,

уходя на кухню.

Там Сима достала из колонки большой пузырек с успокаивающей микстурой, принесенной Мариной Алексеевной с работы на всякий пожарный случай, наполнила отвратительно пахнущей коричневой жидкостью доверху мерный стаканчик и, набрав полную кружку холодной воды, вернулась в комнату.

Алена сидела на диване. Ее била крупная дрожь, при этом она тихонько поскуливала.

- Вот выпей воды и это! - строгим голосом предложила Сима.

- А что это такое? - сквозь зубы процедила Алена, кутаясь

в плед.

- Валерьянка.

- Нет, я не буду пить лекарство. Я буду давать показания.

- Прямо сейчас? - изумилась Сима.

- Да, только у меня от холода все мысли разбегаются, я немножко

согреюсь и сразу все расскажу, а вы будете все записывать, как будто

это настоящий допрос, - тряся головой, затараторила Алена.

"Да, без судебно-психиатрической экспертизы Голубевой, похоже,

мне не обойтись", - подумала Сима.

- Ты, наверное, очень устала, может, сначала поспишь немного? ласковым голосом предложила Сима. - Хочешь, я дам тебе снотворное?

- Нет, я не хочу таблеток! - завизжала Алена. - Я

не хочу спать! Не хочу, не хочу!

- Что же мне с тобой делать, девушка? - сказала Сима вслух,

наблюдая, как девушка, сидя в кресле, изо всех сил зажмуривая глаза,

визжит во все горло.

Набрав в рот воды из принесенного для Алены стакана, Сима набрала

в грудь побольше воздуха и, сказав себе: "Прости меня, мама,

грешную!", прыснула в лицо Алены холодной водой. Визг сразу же

оборвался. Для закрепления достигнутого результата Сима слегка

похлопала девушку по щекам и строго сказала:

- Больше никаких истерик, поняла? Если ты снова начнешь орать,

я сразу же звоню в больницу, - она выразительно показала глазами

на телефон. - Повтори!

- Истерик не будет, я молчу, - хлопая длинными ресницами,

медленно повторила Алена.

У нее был такой растерянный вид, что Симе стало жаль ее. Чтобы скрыть это, она наклонилась к ногам Алены и потрогала их - ноги были совершенно ледяные.

- Раздевайся, - приказала Сима.

- Догола? - удивленно спросила Алена.

"Она точно не в себе", - подумала Сима.

- Нет, только до трусов.

Сима надела на Алену свой школьный спортивный костюм, напялив на него для верности летный комбинезон деда, в котором можно было смело лететь на Северный полюс. Поставив ее замерзшие ступни в тазик с горячей водой, она принесла ей большую кружку чая с малиной и несколько огромных бутербродов с ветчиной и сыром. Положила на стол открытую пачку сигарет и села напротив, молча наблюдая за гостьей.

Девушка медленно пила горячий чай, сначала не притрагиваясь к еде, но потом осторожно взяла с тарелки первый бутерброд... Когда она доедала четвертый, Сима решила, что пора налаживать отношения.

- У меня есть борщ со свининой, может, разогреть?

- Если только немножко, - охотно согласилась Алена.

"Господи, ее там что, не кормили, что ли?" - подумала Сима, подливая из чайника в тазик горячую воду.

- Ой, горячо же, осторожно! - испуганно вскрикнула Алена.

- Извини, не рассчитала, - пробормотала Сима, подумав:

"Смотри-ка, оживает потихоньку".

Когда были съедены бутерброды, борщ, остатки картошки и половина курицы,

Сима, с улыбкой глядя на оттаявшую Алену, подумала, что, наверное, сказки писали неплохие психологи: там всегда сначала за стол посадят, а уж потом...

"Неспроста девчонка прибежала ночью к следователю, чтобы давать показания. Может быть, она, конечно, и душевнобольная, но послушать мне бы ее очень хотелось", - думала Сима, поглядывая на Алену.

- Спасибо большое, я в больнице почти ничего не ела, а тут все так вкусно! - извиняющимся голосом сказала Алена. - А вы это все сами готовили?

- Конечно, - мгновенно соврала Сима, не зная, стоит ли сейчас - даже случайно - упоминать о своей матери, из больницы которой Алена только что сбежала. - Кофе будешь?

- Да, конечно, спасибо. Можно я закурю? - робко

спросила она.

Сима только кивнула головой, видя, что "клиент созрел", и боялась спугнуть момент, когда человек начинает рассказывать о себе, не останавливаясь. Если удается поймать это состояние, можно, не задав ни одного вопроса, узнать о человеке все.

Алена с удовольствием сделала первую затяжку и, задумчиво выпустив струю дыма, сказала:

- Знаете, Серафима Григорьевна, а я совсем не умею готовить.

"Я тоже", - чуть было не брякнула Симка.

- И мама у меня никогда не готовила, только няня, а потом, когда

я стала старше, - отец. Мне было двенадцать лет, когда мои родители развелись. Мама не захотела забрать меня к себе, сказала, что я большая девочка и должна все понимать, что потом я буду благодарить ее за это. Алена задумчиво смотрела своими прозрачными ореховыми глазами прямо сквозь Симу и чуть улыбалась. - Я никогда ее не любила.

- А она тебе родная мать?

- Да, конечно. Хотя я в детстве часто думала, что меня взяли

из детдома, а иногда я думала, что у меня есть только отец, а она моя мачеха. Мне казалось, что моя настоящая мама такая же, как моя няня, старенькая и добрая. Но ведь это нормально, у многих такое бывает, правда? - неожиданно заволновалась Алена.

- Конечно, у многих, - заверила ее Сима, думая при этом,

что врать все-таки очень нехорошо.

- Мать потом еще три года жила в Москве, но навещала меня только

в день рождения. Даже не звонила мне. А потом заявила, что выходит

замуж и уезжает, и еще сказала, что скоро у меня будет братик или сестричка, но мне это было все равно. - Алена равнодушно пожала плечами. В тот день она позвала меня с собой прогуляться, сказала, что я должна буду постараться произвести хорошее впечатление на Джона, за которого она собиралась выйти замуж. Я согласилась, а потом случайно услышала, как она разговаривала с отцом! Она требовала у него развода, говорила ему ужасные вещи, кричала, скандалила. Они думали, что я ушла и ничего не узнаю, меня все оберегали в доме. Знаете, когда мне было три годика, я...

- Подожди, Алена. - Сима попыталась направить

ее мысли в нужном русле. - Ты же сказала, что твои родители развелись, когда тебе было двенадцать лет, зачем же твоей матери нужно было требовать развода у твоего отца?

- Разве я сказала - развелись? Нет, они просто

разошлись, не жили вместе, но официально разведены не были. Отец не хотел развода, он очень любил маму. А она в тот день сказала ему столько гадостей! Он пытался ее успокоить, звал обратно к нам, говорил, как он любит и ее, и меня. - Алена взяла новую сигарету. - Можно мне еще кофе?

- Сейчас принесу, - сказала Сима и вкрадчиво

спросила: - Что же было дальше?

- Дальше мать засмеялась и сказала, что я-то уж точно

не люблю отца, потому что это невозможно. Она сказала ему: "Неужели ты думаешь, что она твоя дочь?" Да, именно так она и сказала, отец что-то отвечал, но я уже не разбирала слов и выбежала на улицу. Как полоумная я бежала куда-то и только все время повторяла: "Папочка, не бросай меня, папочка, не бросай". Знаете, Серафима Григорьевна, мне тогда казалось, что он умер. А потом и я как будто умерла, а Джонни меня оживил, в прямом смысле слова. - На лице Алены появилось нежное, мечтательное выражение.

"Обалдеть! - изумилась Сима. - Хорошо все-таки, что

я не стала психиатром".

- Я тогда выбежала на дорогу, и меня сбила машина. Когда я очнулась, Джонни держал меня на руках и был такой испуганный, у него было такое доброе лицо, я сразу в него влюбилась и подумала, может быть, он - мой настоящий отец, а потом я подумала, что не хочу, чтобы он был моим отцом, потому что люблю его. Когда он увидел, что я пришла в себя, сказал мне: "Нельзя выбегать на дорогу, это очень опасно". Потом он спросил, как меня зовут. У него был такой милый акцент, и я ответила ему по-английски, что меня зовут Елена, а дома называют Аленой. А он сказал, что если я хочу, то он может отвести меня домой, но я ответила, что хочу побыть с ним, если можно. Мы целый день гуляли по Москве, он говорил, что меня ему послали звезды, что наша встреча не случайность. У меня кружилась голова, но не от того, что я получила удар машиной, а от его слов. Знаете, как красиво звучали те слова по-английски! - Алена прикрыла глаза и замурлыкала что-то на английском.

"Ее еще и машиной стукнуло, - подумала Сима, - ну

и дела!"

Алена, похоже, всерьез решила продолжить беседу на английском, но поскольку Симины знания английского были очень скудны, она героически вышла из этой ситуации, решительно вставив во время паузы:

- Может быть, еще кофе?

- Да, спасибо. - Алена опять перешла на русский.

- Так что же было потом? - спросила Сима, наливая кофе.

- Потом я попросила, чтобы он называл меня Элен, как взрослую,

а он сказал, что будет называть меня Аленушкой. Но это было уже после

того, как мы с ним стали любовниками.

Сима поперхнулась кофе, но даже не отважилась что-либо переспросить.

Она постаралась придать своему лицу выражение полного понимания, тщательно скрыв свое изумление. "Страшно даже представить, что еще я от нее услышу", - думала она при этом.

- Мы договорились встретиться с Джонни через день, потому что на следующий день он был занят. Я летела домой как на крыльях.

- Ты отцу про это не рассказывала? - поинтересовалась Сима.

- Про Джонни? - испугалась Алена.

- Нет, про то, что ты слышала их разговор с матерью,

терпеливо объяснила Сима.

- Нет, а зачем? Я просто посмотрела на отца и поняла, что

это ложь, что она лгунья. Я часами стояла у зеркала и находила

множество сходств между отцом и мной, так что это не могло быть правдой,

уверенно сказала Алена. - А ее я возненавидела и отомстила ей.

- Как? - затаив дыхание, спросила Сима.

- Отняла у нее любовь Джонни! - гордо ответила Алена.

"О, Господи, ты все о том же!" - мысленно простонала

Сима.

- Алена, при чем тут твой Джонни?

Алена склонила голову набок и с сожалением посмотрела на нее:

- Потому что моя мать собиралась выйти за Джонни замуж, что она

и сделала. И теперь Джонни не только мой любовник, но и отчим!

Сима уставилась на Алену. Та радостно щебетала, и на щеках у нее проступил румянец. Не верилось, что час назад она билась в истерике, умоляя не отправлять ее в больницу.

- А как было смешно, когда мать повела меня знакомиться со своим будущим мужем и я увидела Джонни! А как я приезжала к ним в Америку!

- И ты не ревновала?

- Что вы, зачем же мне было его ревновать? Наши ночи с ним были

просто сумасшедшими, ведь каждый раз я крала у нее Джонни! И каждую

ночь, проведенную с ним, я мстила ей за унижения и боль отца...

"Мама, где ты? Мама!" - мысленно позвала Сима.

- Скажи, Алена, неужели твоя мать не догадывалась о том, что

происходит?

- Нет, она слишком доверяла Джонни. Вы знаете, Cерафима Григорьевна,

у них в Штатах отчим всегда старается найти общий язык с ребенком,

и никого это не удивляет. А моя мать всегда хотела выглядеть в глазах

Джонни эдакой передовой, но в то же время любящей и заботливой мамочкой. Неужели вы думаете, что если бы она хоть что-то заподозрила, то она продолжала бы регулярно брать меня на каникулы в Вашингтон? Да она бы разорвала меня на мелкие кусочки и разбросала их по миру так, что меня никто бы не нашел!

- Как было сказочно заниматься любовью с Джонни, когда мы втроем отдыхали в Эйлате! - продолжила она без паузы. - Я прокусила себе руку до крови, чтобы не разбудить мать, которая спала в соседнем номере и ничего не подозревала. - Глаза Алены стали мутными, она говорила все быстрее и быстрее. - Все же я люблю ее, ведь если бы не она, я бы никогда не узнала, что такое настоящая страсть. Она была настолько наивна, что согласилась с предложением Джонни оплатить мое обучение в Гарварде после того, как мне исполнится восемнадцать лет.

- Прости, Алена, но тебе уже не восемнадцать, почему же ты не уехала в Штаты насовсем? - решилась наконец Сима перебить этот неиссякаемый словесный поток.

- А как же отец? - изумилась Алена. - Не могла же я оставить его здесь совсем одного. После Джонни я любила его больше всех на свете!

"Надеюсь, что с отцом у нее были нормальные отношения, иначе я просто больше не выдержу!" - подумала Сима, но спрашивать об этом не решилась.

Внезапно состояние Алены изменилось, она начала дрожать всем телом,

а на глазах появились слезы - надвигалась вторая волна истерики. Мысленно прикинув, что холодной воды в этом случае будет маловато, Симка отважилась пойти ва-банк. Она сделала строгое лицо и сказала:

- Насколько я понимаю, именно из-за отца ты и прибежала сюда.

Если ты хочешь давать показания, то ты должна собраться и говорить четко и ясно, а я буду записывать тебя на диктофон, чтобы потом все официально задокументировать. - Она старалась использовать в своей речи побольше юридических терминов, чтобы Алена побыстрее пришла в себя и начала рассказывать самую суть проблемы. При этом Сима, чтобы избежать очередной истерики, говорила очень строго и с серьезным выражением лица, надеясь, что на Алену в ее теперешнем состоянии это должно подействовать. Сима видела, что через некоторое время от нее уже будет невозможно ничего добиться, она будет только рыдать и каяться, а кроме неприятных подробностей о личной жизни девушки Симка пока не узнала ничего, что могло бы помочь ей в расследовании.

- Да-да, я готова, - заторопилась Алена и тут же растерянно спросила: - А что надо рассказывать?

- Начни с главного, - посоветовала Сима, уже не надеясь

на такое чудо.

- Моего отца убили, - медленно, но очень внятно

произнесла Алена после небольшой паузы.

- Почему ты так думаешь?

- Потому что потом убили Анну, а ее точно убили, я знаю!

- Ты считаешь, что эти две смерти связаны?

- Да, потому что если бы отец по-прежнему доверял мне, на месте Анны была бы я.

Алена сидела в кресле, неестественно выпрямившись, и смотрела Симке прямо в глаза. Ее взгляд было очень трудно выдержать, но Симке это удалось. Не отводя глаз от Алены, Сима достала из ящика стола диктофон, бумагу и ручку и внятно произнесла:

- Медленно и по порядку, поехали!

- Джонни всегда говорил, что главное - это доверие и любовь человека, который тебя воспитал. Особенно доверие, потому что это сила. Когда я сказала ему, что не могу бросить отца даже из-за него, он сказал, что это прекрасно, что мы с отцом так доверяем друг другу, что у нас нет никаких тайн, кроме нашей с Джонни тайны, разумеется, - плавно начала Алена.

Симка была в бешенстве, усилием воли она сдерживала себя и даже делала вид, что стенографирует всю эту галиматью. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что больше никому не откроет ночью дверь и что имя Джонни она больше не захочет слышать никогда. Краем глаза взглянув на Алену, она поняла, что чуда не произойдет.

- Джонни говорил мне, что отец очень одинок и что я не должна

оставлять отца без присмотра, потому что многие женщины захотят воспользоваться его одиночеством, чтобы отнять его у меня, поэтому я должна быть очень внимательна. Тогда я не слушала Джонни, мне казалось, что с моим отцом ничего не может случиться. Этим мерзким "жабам", которые хотели его завоевать, я устраивала такой прием, что они больше не смели показаться у нас в доме. Все мои мысли были только о Джонни. Боже, он такой заботливый! Он всегда находил время, чтобы справиться о моем отце и о наших с

ним отношениях. Только теперь я поняла, что духовная связь между родными чувствуется на расстоянии. Я должна была почувствовать опасность, ведь я же обращала внимание на странные вещи, которые происходили с отцом. Но наш канал астрального общения был заблокирован. Из-за этого я не слушала Джонни и уделяла отцу слишком мало внимания. Я была слишком поглощена собой, своей любовью и своими играми во взрослую жизнь, чтобы понять, что что-то не так. - Увидев, что Симка перестала записывать, Алена заволновалась: - Нет-нет, все это не то, мысли убегают, сейчас, сейчас...

- Что такого странного ты замечала в последнее время? - несколько резче, чем хотела, спросила Симка.

- Звонки по телефону. Кроме того, отец очень разнервничался по поводу кражи у него папки и портмоне и несколько раз сказал, что это не случайность. Да, машины! За мной несколько раз ездил неизвестный молодой человек на зеленой "Вольво". Я думала, что он хочет со мной познакомиться. Когда я рассказала об этом отцу, он побледнел и даже отобрал у меня ключи от машины на какое-то время. - Алена говорила четко и ясно, но было видно, что это дается ей с трудом и она старается изо всех сил. - Да, и самое главное. Однажды я ходила с друзьями в ночной клуб, у меня в тот день было очень плохое настроение, и я, в общем... - Алена замялась.

- Продолжай! - подбодрила ее Симка.

- ...Выпила сильно. Когда я пришла домой, отец не кричал,

не ругался, а просто долго-долго смотрел на меня, потом крепко

прижал к себе и сказал: "Я не могу доверить тебе это, хоть ты

моя единственная дочь". Я тогда ответила ему, что мне не нужны

его тайны, что у меня самой есть такие тайны, которые он никогда не узнает, потому что я берегу его нервную систему.

- Ты имеешь в виду Джонни? - с ужасом от того, что, возможно, придется узнать еще одну тайну, спросила Симка, но Алена ее не слушала.

- Господи, я еще рассмеялась! Дрянь, гадина, как я могла! А потом

сняла трубку, чтобы позвонить Джонни, и услышала, как отец разговаривал

с Анной, с этой "хрустальной вазой", как я ее называла про

себя. Мамочки, он доверил ей свою тайну, свою жизнь и умер. Нет,

его убили, а потом убили и ее! Ну, простите меня! Я не хотела,

простите меня! - Алена затряслась в приступе беззвучного плача.

Симка попыталась успокоить ее, но безуспешно - Алена зарыдала в голос:

- Папа, папочка, я ничего не знаю, но меня тоже убьют,

как и тебя. Они кругом, они следят за мной, я чувствую, как на

меня смотрят, как наблюдают за мной и ждут, что я буду делать. Это

такая мука - жить под микроскопом. Но я никому не могу ничего

объяснить, почему все думают, что я больная?

Не слушая Аленины вопли, Сима придвинула ей стакан с микстурой, вложила в искривленный плачем рот пару таблеток снотворного. Алена, продолжая причитать, неожиданно послушно выпила и таблетки, и микстуру, голос ее становился все тише, и вскоре она перешла на еле слышное бормотание:

- Джонни, я буду ждать тебя, я сделаю все, как ты хочешь. Папочка,

больше я никогда тебе ничего не расскажу. Прости меня, папа.

Симка легко подхватила на руки практически невесомую девушку и перенесла

ее в комнату на диван.

- Не уходите, - попросила Алена; глаза ее слипались. Вдруг

она схватила Симку за руку и, притянув к себе, прошептала ей в

ухо: - А ведь тьма все знала!

- Какая еще тьма, не выдумывай, - успокаивающим тоном тихо

сказала ей Симка. - Спи.

Последнюю фразу можно было и не говорить, потому что Алена, свернувшись

маленьким калачиком на большой Симкиной постели, мгновенно заснула.

Выйдя из комнаты, Симка сначала открыла новую пачку сигарет и жадно

затянулась, потом пододвинула телефон и быстро набрала загородный

номер. Трубку взяли только после семнадцатого гудка, когда Симка,

уже отчаявшись, хотела дать отбой. Услышав недовольный и встревоженный

голос матери, постаралась быть предельно краткой:

- Мам, не волнуйся.

- Да ты хоть знаешь, что у нас сейчас творится? - разгневанно

спросила Марина Алексеевна.

- Мам, дай договорить. Она у меня, слышишь, Алена у нас в квартире,

перебила ее Сима.

- Ты ей что-нибудь давала?

- Я дала ей успокаивающей микстуры и таблетку снотворного, сейчас

она спит, но лучше пусть кто-нибудь подъедет за ней, а то через час

я сама усну, поскольку кофе больше у нас нет.

- Потерпи часок, сейчас за ней приедут, - уже

намного спокойнее сказала Марина Алексеевна, - она при тебе

приняла лекарства?

- Да, при мне. - Симка несколько помялась и вдруг совершенно

неожиданно для себя спросила: - Ма, а нельзя ей как-нибудь

без больницы обойтись? Жалко девчонку.

- Давай не будем это сейчас обсуждать, жди ребят, - отрезала

Марина Алексеевна, - поговорим дома.

Передавая спящую Алену на руки двум огромным санитарам, Симка посмотрела на спящую девушку и почувствовала неприятный осадок в душе.

"Неужели гуманность - это заразно? Все! Никогда больше не буду общаться с психически больными людьми", - уговаривала она себя, пытаясь успокоить свою совесть, взбудораженную чужим бредом. Но одна мысль все-таки не давала Симке покоя: "Ведь она прибежала к тебе босиком, из загорода, умоляла не сдавать ее в больницу, но ты все равно ее туда сплавила".

- Да не переживайте так, Сима, - неожиданно сказал Виктор - один из санитаров; он собирал Аленины вещи. - Она без больницы не проживет, это я точно знаю. Такие, как она, на воле быстро разваливаются, а то еще и натворит чего, у них это часто бывает. В больнице ей самое место. Подлечат, а там, может, и отпустят! Больница у нас хорошая, вы же знаете.

- Да я и не переживаю за нее, я за мать больше волнуюсь. Это какие же нервы надо иметь, чтобы с ними общаться? Я после одного вечера чуть с ума не сошла. Как вы только справляетесь?

- Мы привыкшие, - весело подмигнул Виктор. - Ну, спокойной ночи, отдыхайте!

- Спокойной ночи, - вяло попрощалась Симка.

Проводив санитаров, она вновь позвонила матери и, услышав ее спокойный голос, спросила:

- Мам, ну ты как там? Сильно устала?

- Да ничего. Ребята уехали?

- Только что.

- Ну и хорошо.

- Мам, не задерживайся на работе. Я чего-нибудь вкусненькое приготовлю, хочешь?

- Спать ложись, заботница. Время - шестой час утра, а тебе вставать рано, - нарочито строгим голосом проговорила Марина.

- До завтра, - попрощалась с матерью Симка.

Потушив недокуренную сигарету, Серафима легла в постель, но долго

не могла заснуть. Она решила, что утром обязательно прослушает все,

что записала на диктофон. "Да, было все же в этом нечто очень

интересное, - думала она, - даже важное". Но что конкретно,

вспомнить не удавалось. Вскоре мысли закружились хороводом, мелькнула

какая-то идея, но обдумать ее Симка уже не смогла, с головой провалившись

в большой сонный сугроб.

* * *

На следующее утро, наспех проглотив завтрак, Сима перетряхнула пухлую записную книжку и, найдя заветный адрес, вылетела из дома. Через час она уже подходила к красивому старинному особняку. Не посоветовавшись с матерью, она решила побеседовать с Эвелиной о ее племяннице с глазу на глаз. Сима подозревала, что все Аленины откровения не могли быть правдивыми хотя бы потому, что были слишком фантастичны. Но пообщаться с Эвелиной все же стоило. В основном Симу интересовало, как добрая тетушка отреагирует на заявления племянницы и что вообще она может сказать по этому поводу.

В течение пяти минут Сима не отрывала палец от кнопки звонка, решив, что если она уже разбудила хозяйку своим ранним визитом, то уходить в таком случае глупо. Правда, если дома никого нет, продолжать звонить еще более глупо. Но отступать Серафима не собиралась. Продолжая со злобным наслаждением терзать кнопку, она прислушивалась, не раздаются ли в коридоре шаги, которые, судя по размерам этого особняка, должны сопровождаться гулким эхом.

Неожиданно дверь приоткрылась, и на пороге показался необыкновенно бледный и худой юноша, напоминающий балетного танцора. Сима отметила, что он был одет во все черное (как первый герой-любовник советского голубого экрана Михаил Боярский): черная водолазка и черные обтягивающие джинсы.

- Добрый день, я хотела бы видеть Эвелину Гросс,

очень вежливо поздоровалась Сима.

Юноша томно сложил ручки, и Серафиме показалось, что он сейчас поприветствует ее каким-нибудь изящным батманом.

- Я очень сожалею, но мадам Эвелина сейчас отсутствует,

но если вы представитесь и назовете цель вашего визита, я выберу удобное

для вас время, - прямо-таки медовым голосом сообщил юноша.

- Можно узнать, кем вы ей приходитесь? - полюбопытствовала

Сима, готовясь в случае дальнейшего отпора предъявить служебное удостоверение.

- Мое имя - Станислав. Я работаю у мадам привратником.

Он вежливо поклонился и, сделав выразительный жест в сторону зала,

предложил: - Не хотите ли пройти? Правда, я не уверен, что хозяйка

в ближайшее время появится, но я могу предложить вам хороший кофе,

с утра он бодрит.

- О нет, благодарю вас. Я зайду позже, - проворковала

Серафима с милой улыбкой.

Не сказав больше ни слова, Станислав закрыл дверь перед

самым носом обескураженной Симы. Девушка тут же стряхнула с лица заиндевевшую

улыбку.

- Зря я сюда приехала, - сказала она самой

себе, - видимо, не судьба мне было побеседовать с Эвелиной,

но привратничек у мадам совершенно незабываемый...

ГЛАВА 9

Москва, 1999 год

Алена спала, хотя было уже далеко за полдень. Теплое весеннее солнце освещало ее тонкое осунувшееся лицо и волосы, которые приобрели какой-то болезненный тусклый оттенок, отчего ее кожа казалась серой. Неожиданно она нахмурилась и стала что-то невнятно бормотать, несколько раз вздрогнув всем телом. Длинные волосы разметались по подушке, одна прядь упала ей на лицо. Алена застонала и проснулась.

Открыв глаза, она заслонилась рукой от солнечных лучей и потянулась. Щурясь от яркого света, который бил прямо в глаза, она робко улыбнулась и тихонько позвала:

- Сима, где вы? - не услышав ответа, попробовала встать

с постели. Вдруг резко замерла, словно испугавшись чего-то. Господи! - выдохнула она.

Запах! Тот самый, который невозможно забыть. Запах больницы, страдания и безумия. Алена не могла вымолвить ни слова, в горле пересохло, а ноги противно дрожали. Она попыталась рассмотреть место, где находилась, но ничего не увидела, кроме плотного, отвратительно тягучего облака, которое окутало ее, мгновенно пропитало все тело и тонкой струйкой скользнуло в мозг. Она почувствовала, как ее тело словно губка впитывает чужое безумие.

"Значит, я никуда не убегала, это был только сон, - подумала она, мне отсюда никогда не выбраться, и теперь я точно сойду с ума".

Неожиданно силы вернулась к ней, ноги стали как стальные пружины, она легко запрыгнула на высокий подоконник и с безысходностью дикой птицы, пытающейся выбраться из клетки, изо всех сил ударилась телом о стекло. Она не чувствовала боли и не замечала крови, льющейся из разбитого лба. Поняв, что сбежать ей не удастся, она страшно закричала.

Прибежавшие на шум санитары и медсестры попытались успокоить ее и

стащить с подоконника, но Алена вырывалась, царапалась и шипела. Членораздельных звуков она почти не издавала.

Она испытывала только отчаянное чувство одиночества и страха, пропитанное ненавистью к миру, который отнял у нее и отца, и любимого мужчину, и разум. Ей казалось, что вокруг нее чудовища, которые хотят лишить ее единственного, что у нее осталось, - жизни.

Неожиданно в ее голове зазвучал голос, который она узнала бы среди тысячи других. Он смеялся над ней перезвоном колокольчиков, впивающихся в мозг маленькими иголочками. В этот момент Алена перестала сопротивляться и практически сползла на руки санитаров. Ее глаза были полны ужаса. Очень тихо, но внятно она прошептала побелевшими губами:

- Это ведьма, она пришла за мной. Спасите меня! Спасите...

Укола Алена почти не почувствовала, все закружилось перед глазами, и она провалилась в тошнотворную духоту...

Когда она пришла в себя, то почувствовала, что ее немного знобит, в голове шумело, а губы слиплись. Нянечка, которая сидела рядом с ее кроватью, нажала на белую кнопку у изголовья. Через несколько минут в комнату вошла Марина Алексеевна вместе с неизвестным мужчиной. Она наклонилась над Аленой и спросила:

- Как ты себя чувствуешь?

- Нич-ч-чего, - ответила Алена, стуча зубами.

- Ну, я надеюсь, больше никаких глупостей ты делать не будешь? строго спросила Марина Алексеевна.

- Не буду, - бесцветным голосом сказала Алена и посмотрела

в окно.

- Ну-ка, что еще за мысли! - перехватила ее взгляд Марина

Алексеевна и сделала едва заметное движение головой в сторону стоящей у двери медсестры, обращаясь к ней вполголоса: - Аллочка, как я и просила.

Через минуту перед Аленой возник маленький подносик со стаканом воды и таблетками.

- Выпей, девочка, - наставительно сказала Марина Алексеевна.

Алена беспрекословно подчинилась. Проглотив таблетки, она хотела отвернуться к стене, но неожиданно подняла глаза и отрывисто спросила:

- Кто это с вами? Я не знаю этого человека.

- Это доктор. Его зовут Василий Васильевич, познакомься с ним, произнесла Марина Алексеевна.

- Здравствуй, Алена, - сказал мужчина приятным мягким голосом.

- У меня уже есть доктор, больше мне не надо, - не глядя

на Марину Алексеевну, пробормотала Алена.

Не то чтобы ей очень нравилась Симкина мать, просто она ее знала,

а этого человека мог подослать кто угодно и для чего угодно. Например,

для того, чтобы ее убить.

- Нет, Алена, твоим лечащим врачом останусь я, а Василий Васильевич просто побеседует с тобой, но только в том случае, если ты будешь хорошо себя вести. Он не просто психиатр, он - судебный эксперт и должен дать заключение о том, можешь ли ты давать показания в суде. Ты ведь, кажется, очень этого хотела?

- Да. А если он докажет, что я на самом деле здорова, меня выпустят отсюда? - как будто без всякого интереса спросила Алена.

- Алена, домой тебя отпустят, когда тебе станет лучше. Но если

ты будешь вести себя по-прежнему, то, вероятно, это произойдет не

скоро. Для начала ты должна побеседовать с Василием Васильевичем.

- Я готова.

- Ну, не надо так спешить, - миролюбиво сказала Марина

Алексеевна. - Отдохнешь пару дней, а потом Василий Васильевич к тебе придет.

- Вы меня обманываете, - вяло проговорила Алена, глаза ее слипались.

- Нет, мы тебя не обманываем, спи, - с мягкими интонациями в голосе сказала Марина Алексеевна.

И на какое-то мгновение Алене показалось, что над ней склонилась

Симка. "Она все-таки пришла ко мне", - подумала

Алена, уже засыпая.

В последующие дни она вела себя, как послушный ребенок, безропотно принимала лекарства, старалась ни с кем не разговаривать, чтобы не сорваться, с усилием выдавливала из себя улыбку на ежедневных обходах врачей. Она молча бродила по палате в ожидании Василия Васильевича. Прошло уже семь дней, но Алена терпеливо ждала, не давая ни малейшего повода медперсоналу заподозрить что-либо неладное. Ей было нелегко: от приступов внезапно возникающего панического страха ей хотелось кричать, бежать куда глаза глядят, но она держала себя в руках, насколько это было возможно. Алена искренне считала, что ее единственной надеждой на освобождение был Василий Васильевич.

Как она хотела ему объяснить, чтобы он понял, что все, что с ней произошло, не было плодом ее фантазии, что все было реально.

Алена пыталась подготовиться к беседе и повторяла про себя важные моменты, но от записей своих мыслей она решила пока воздержаться.

Так прошло еще две недели. Неожиданно, когда она уже почти потеряла надежду, к ней пришла Марина Алексеевна. Улыбаясь, она задала традиционый вопрос:

- Как ты себя сегодня чувствуешь?

- Хорошо, - уверенно ответила Алена.

- Давай немного прогуляемся, - предложила Марина Алексеевна.

Алена накинула халат, и они вышли в широкий светлый коридор клиники.

Молча прошли по лабиринтам больничных переходов и неожиданно оказались в большом светлом холле перед полупрозрачной дверью кабинета. Войдя внутрь, Марина Алексеевна жестом пригласила Алену следовать за собой.

Алена глубоко вздохнула и переступила порог, стараясь успокоить учащенно забившееся сердце. У окна сидел Василий Васильевич и приветливо улыбался.

- Здравствуй, тебе уже лучше? - спросил он.

- Да, гораздо, - поспешно ответила Алена, косясь на

Марину Алексеевну.

- Я оставлю вас, - вежливо сказала Марина Алексеевна. - Постарайся не волноваться, Алена, у вас достаточно времени, и ты все успеешь рассказать, - добавила она, выходя из кабинета.

- Ну что же, Алена, давай начнем? - спросил Василий

Васильевич.

Неожиданно Алена встала, быстрыми тихими шагами подошла к двери и прислушалась. Затем подбежала к врачу и зашептала ему на ухо:

- Спрашивайте у меня о какой-нибудь ерунде, а я пока буду писать

о том, что со мной произошло. - Потом громко произнесла:

Я готова!

Врач недоуменно посмотрел на нее и задал вопрос:

- Кто-нибудь в вашей семье страдал психическими заболеваниями?

- Нет, никто, - четко ответила Алена, строча что-то на

листке бумаги мелким округлым почерком.

- Были ли в вашей семье у кого-нибудь странности в поведении?

- Да, у меня бабушка была очень вредная и сварливая, мне даже

кажется, что дед из-за нее раньше времени умер.

Казалось, Алену нисколько не затрудняли ответы, несмотря на то, что она целиком была поглощена написанием текста.

- Почему вы так решили? - спросил доктор, внимательно наблюдая за девушкой.

- Потому что она запилила совсем его. Все время требовала чего-то

и от деда, и от отца. Она плакала, кричала, падала в обморок, говорила,

что все хотят от нее избавиться, плела что-то про загубленную молодость,

в общем, привлекала к себе внимание всеми возможными способами.

Алена закончила писать, протянула ему исписанный листочек и выразительно посмотрела на него.

- Расскажите мне, что вы помните из своего детства? - спросил доктор, делая попытку сложить листок и спрятать его в карман.

- Нет! - выкрикнула Алена, выхватывая из его рук клочок

бумаги и расправляя перед его глазами. - Я очень плохо помню

свое детство, только какие-то обрывки, но, если хотите, я вам расскажу.

Она начала подробно, тихим голосом рассказывать о своих детских годах, но всем своим видом, интонацией, распахнутым взглядом светлых глаз, в которых плескался ужас, она просила прочитать свое послание, умоляя о помощи. Слезы катились по ее щекам, но она продолжала, не моргая, не отрывая взгляда, смотреть на него, при этом рассказывая, как, будучи в детском саду, она упала и сильно расшибла голову.

Василий Васильевич сдался и погрузился в чтение. Голос Алены заметно повеселел, она защебетала что-то, но Василий Васильевич, начав читать, сразу потерял всякий интерес к рассказу Алены, полностью переключившись на ее письмо. Вот что она написала:

"Мой отец был одним из ведущих мировых специалистов по разработке урановых месторождений на Среднем Востоке. За ним следили спецслужбы иностранных разведок. Из нашей квартиры похитили папку с материалами его новых разработок.

Но так как я предала отца и его интересы, он не доверил мне хранение карт, а передал их своей любовнице, которая погибла через день после смерти моего отца. Моего отца отравили. Это я знаю потому, что он в последнее время пользовался новым препаратом, который постоянно принимал, и ингалятор был ему практически не нужен, он просто носил его с собой на всякий случай. Я думаю, что в комнате, где он находился, заранее был распылен сильный аллерген, на который у обычного человека не будет никакой реакции, а больной астмой может мгновенно умереть.

После этого <MI>она<D> могла включить вытяжку, и весь аллерген улетучился, и никто ничего не смог доказать. Я знаю это потому, что видела вытяжку в той самой комнате. Сначала я не думала, что это <MI>она<D>. Но потом, когда увидела, как <MI>она<D> насылает на меня порчу и хочет свести меня с ума, я поняла, что все это правда. Пожалуйста, отдайте потом это письмо в прокуратуру, потому что, когда меня убьют, против <MI>нее<D> не будет никаких улик. Помогите мне - ведь <MI>она<D> ведьма, и с ней все темные силы. Я постоянно слышу в голове <MI>ее<D> голос, <MI>она<D> смеется надо мной, сводит меня с ума, а я и молиться как следует не умею. Если можно, вызовите ко мне священника".

Прочитав это послание, Василий Васильевич прервал рассказ Алены:

- Скажи, пожалуйста, что произошло в тот вечер, когда погиб твой отец?

- У него случился астматический приступ, с ним часто такое бывало,

но в этот раз все закончилось трагически. - Алена вздохнула.

Написав на чистом листе бумаги: "Почему ты не говоришь мне правду?" и пододвинув его Алене, он спросил:

- С кем ты сейчас живешь?

- Я живу с моей тетей, сводной сестрой моего отца, - ответила она, быстро написав ответ: "Сейчас нас прослушивают иностранные разведки, чтобы выяснить, что я знаю, и если не ведьма, то они все равно рано или поздно доберутся до меня".

- Какие у тебя отношения с тетей? - спросил Василий Васильевич, читая послание.

- Очень хорошие, она заботится обо мне. У меня, кроме нее, больше

никого не осталось, только любимый, но он далеко. Хотите я расскажу

вам о нем? - с надеждой посмотрела на него Алена.

- Нет, Алена, лучше в следующий раз, мы с тобой сегодня и так

слишком много разговаривали, ты, наверное, устала. Сейчас тебя проводят

в палату. - Он нажал на кнопку вызова и быстро написал: "Кто

такая ведьма?"

"ОНА" - крупно, во весь лист вывела Алена и приписала

внизу: "Голоса запрещают мне называть ее имя. Вы поможете мне?"

Девушка преданно смотрела на врача. Тот кивнул ей в ответ с доброй улыбкой.

Вошла медсестра, и Алена вместе с ней вернулась в свою палату. На душе у нее было хорошо и спокойно. Теперь ей было не так страшно: Василий Васильевич поможет ей. Она скоро выйдет отсюда и уедет к Джонни навсегда. "Скорее бы все кончилось!" - думала она.

Алена легла на кровать и попыталась уснуть, но сон не шел к ней - она была слишком возбуждена. Алена встала, вышла в маленький коридорчик и стала ходить из угла в угол. Через некоторое время появилась хмурая Марина Алексеевна.

- Гуляешь? - спросила она Алену.

- Да, хочется чем-нибудь заняться, - протянула

Алена и вдруг замерла.

Через прозрачную ткань халата в кармане Марины Алексеевны просвечивали листки, исписанные ее собственной рукой! Те самые листочки, которые она несколько часов назад отдала в собственные руки Василия Васильевича!

Стараясь не показать вида, она уловила последний обрывок фразы Марины Алексеевны:

- ...можешь телевизор посмотреть.

Алена торопливо закивала и пошла в холл, где стоял телевизор, обдумывая увиденное. Она поняла, что все в заговоре против нее и, чтобы перехитрить их, ей нужно что-то срочно придумать, что-нибудь, что помогло бы ей оправдаться за эти маленькие мятые листочки с самыми важными и сокровенными мыслями, которые сейчас лежали в кармане халата Марины Алексеевны.

"Интересно, она их уже успела прочитать? - думала Алена,

глядя на экран, но не улавливая происходящих там событий.

Наверное, не успела, иначе бы она меня уже напичкала таблетками. Что же мне делать?"

Собравшись с силами, она закрыла глаза и направила свою мысль в космос. Так, как ее учил Джонни. Она мысленно позвала его и неожиданно увидела перед собой его лицо. Оно было очень печально. Откуда-то издалека раздался незнакомый женский голос:

- Как мы уже сообщали, самой скандальной историей на прошлой

неделе было убийство в Тель-Авиве советника президента США Джона Гершовича, который приехал в Израиль с целью...

Женский голос стал тише, а потом совсем пропал. Не отрываясь,

Алена смотрела на Джона, а он протянул к ней руку и сказал:

- Прости меня, маленькая, все произошло из-за меня. Девочка моя,

я правда любил тебя! Теперь ты осталась совсем одна. Но не печалься,

мы все равно будем вместе, ведь у нас с тобой впереди другая жизнь.

До свидания, Аленушка!..

Алена открыла глаза: какая-то девочка смотрела по телевизору

мультфильм, герои которого говорили отвратительными писклявыми голосами.

Алена протянула руку, как будто хотела удержать ускользнувшее

видение, но поняла, что ничего не видит сквозь пелену слез, застилающую

глаза.

Решение пришло само собой. Подойдя к стоящей на низком

столике вазе с цветами, она схватила ее и со всей силой ударила

об пол. Взяв из груды осколков наиболее острый, попыталась с размаху

воткнуть его себе в живот, но в этот момент кто-то крепко перехватил

руку. Алену как будто спеленали и поволокли в палату. Отчаянно

сопротивляясь, она кричала:

- Они повсюду, они снова повсюду! Боже, дайте же

мне умереть, я хочу быть с Джонни! Я не могу ждать! Ну пожалуйста,

помогите же мне умереть! - причитала Алена, но, почувствовав

холодное прикосновение иглы к коже, истошно завизжала: - Не-е-е-т!!! Это опять они! Они снова нашли меня. Теперь они будут ставить на мне опыты.

Прогоните их, пожалуйста!

- Сейчас прогоним, - вкалывая внушительную

дозу транквилизатора Алене в вену, пробормотала медицинская сестра.

ГЛАВА 10

Москва, 1999 год

Апрель в Москве не всегда напоминает о том, что пришла весна. Эвелина торчала в пробке на Ленинградском шоссе, направляясь в сторону Шереметьева. "Дворники" не успевали счищать с лобового стекла липкий мокрый снег и грязные брызги, летевшие из-под колес соседних машин.

Эвелина включила приемник, пощелкала клавишами станций, но отовсюду неслись звуки русской попсы. Нервным движением толкнула кассету, и из динамиков полились мягкие, успокаивающие звуки. Эвелина была раздражена всем: и погодой, и московской грязью, и пробками на дорогах, и хамством водителей, и плохим освещением улиц. Она подумала о том, как было бы замечательно провести начало весны где-нибудь в Северной Африке, где в это время года еще не так жарко и много цветов. Можно было бы съездить в Марракеш, побродить по узким улочкам и полюбоваться древним городом. Купить какие-нибудь необыкновенные специи, зайти на экзотический огромный рынок, едва ли не самый большой в Северной Африке. А затем посидеть в уличном кафе на площади с крошечной чашечкой крепчайшего кофе и посмотреть представление восточных факиров. Представив все это, Эвелина расслабилась, откинулась на сиденье и почувствовала, что напряжение спало. Машина плавно двигалась в плотном потоке машин, и Эвелина еще раз мысленно поблагодарила того менеджера в автосалоне, который порекомендовал ей машину с автоматической коробкой передач.

Эвелина немного опаздывала, но, зная порядки, царившие в Шереметьеве, была уверена, что успеет. Она, не переставая, думала о Джонни и об их многолетней дружбе. У них было столько общего, они так понимали друг друга, но любовью их отношения назвать было нельзя. Интимная сторона никогда не доминировала в их отношениях. Эвелина знала, что Джон женат на русской женщине, бывший муж и дочь которой живут в Москве. Но то, что именно эта семья и есть Голубевы, она не могла себе представить. Эвелина еще раз убедилась в том, как тесно бывают переплетены судьбы людей. Недаром во всех, даже малозначительных событиях она искала мистические признаки и взаимосвязи. Мысли о Джоне раздражали ее. Хотя Эвелина и не любила его, ее больно резануло по самолюбию, что он был любовником своей падчерицы Алены. Эвелина не было ханжой

и привыкла доверять Джону, но такие отношения казались ей чем-то вроде

инцеста. Теперь, после всего этого, она еще не знала, как себя вести

с ним. Она опустила боковое стекло, достала из "бардачка"

пачку сигарет "Собрание" и, выбрав нежно-сиреневую, закурила.

Эвелина частенько предлагала клиентам эти сигареты, наблюдая, какой цвет они выберут. Спокойные и уравновешенные люди предпочитали голубые, недоверчивые - зеленые, наивные - розовые. Некоторые женщины выбирали сигареты просто под цвет своей одежды.

Спустя сорок минут Эвелина подъезжала к Шереметьеву. В зале прилета, как всегда, суетилась толпа встречающих. У многих в руках были таблички с написанными от руки именами. Они пристально всматривались в лица протискивавшихся сквозь человеческий коридор пассажиров, в конце которого их буквально хватали за руки нахальные водители. Эвелина встала чуть поодаль и через несколько минут увидела Джона, вышедшего из VIP-зала. Как член президентской команды он имел дипломатический паспорт, поэтому не проходил таможенного досмотра. Джон растерянно поглядывал по сторонам, пытаясь в этом столпотворении найти Эвелину. Она подошла к нему сзади и взяла за руку. Джон повернулся, радостно улыбнулся и обнял ее. Эвелина прижалась шекой к его щеке, таким образом уклонившись от поцелуя. Затем, критически оглядев его светлый плащ, сказала:

- Ты что, забыл, что Москва - это северный город? Может быть, у вас в Вашингтоне уже травка зеленеет и солнышко блестит, а у нас пока еще сырая зима.

- Но, может, ты меня согреешь? - банально сострил Джонни, пытаясь ее обнять.

- Времени нет, у меня куча неприятных проблем, так что извини,

милый, я не смогу уделить тебе много времени, - серьезно сказала Эвелина и, взглянув на него, подумала, что не больно он и расстроился.

Пока дошли до стоянки, Джонни изрядно замерз. Он кутался в легкий плащик, пытаясь спастись от порывистого ветра и снега вперемешку с дождем. В машине Эвелина сразу же включила печку, протянула руку, достала маленькую плоскую бутылку виски, которую всегда держала в "бардачке" на всякий случай, и протянула ее Джонни:

- Сделай глоточек, согреешься. Если хочешь, там где-то есть плитка шоколада.

До Тверской они добрались довольно быстро. В холле отеля Джон заполнил гостевую карточку и получил электронный ключ. Багаж он оставил внизу, взяв с собой только кейс. Они с Эвелиной поднялись в номер, оставив дверь открытой в ожидании носильщика. За это время он позвонил и заказал лед, который принесли одновременно с багажом. Джон, все еще в плаще, порывшись в карманах, нашел однодолларовую купюру и, отдав ее носильщику, с облегчением захлопнул дверь.

- Останешься со мной сегодня? - спросил он Эвелину, помогая ей снять пальто.

- Не могу, к сожалению, у меня полно дел. - Эвелина открыла свой кейс и достала оттуда папку. - Джонни, что касается твоей просьбы - здесь коммерческие предложения от фирм, которые тебя заинтересовали. Оставляю тебе все это вместе с кейсом. Посмотришь на досуге.

Джон встал и протянул Эвелине другой кейс:

- Можешь передать им встречные предложения.

- Встретимся завтра - поужинаем вместе, - сказала Эвелина, пытаясь смягчить свой скорый уход, и поцеловала Джона в щеку.

Выйдя из отеля, она села в машину и, отъехав на двести метров, потушила фары. Через полчаса она увидела, как Джон, очень заметный в своем светлом плаще, вышел из отеля и сел в сразу же подъехавшее такси.

Эвелина не спеша двинулась за ним. Как она и ожидала, таксист затормозил у дома Голубева. Джон расплатился и, выйдя из машины, исчез в подъезде. Эвелина медленно подъехала и аккуратно припарковалась на место такси. Джон появился через несколько минут. Она открыла переднюю дверь, и растерянный Гершович сел в машину.

- Ее там нет, - сказала Эвелина.

- А где она? - спросил обескураженный Джон.

- В психиатрической больнице. Увидеться с ней нельзя, - отрезала она, предвосхищая дальнейшие вопросы.

Джон промолчал. Он слишком хорошо знал Эвелину и не стал расспрашивать, откуда ей все известно о нем и об Алене. К тому же очень остро чувствовал ее разочарование. Он только поинтересовался:

- Что с ней?

- В лучшем случае - нервный срыв, в худшем - шизофрения. Ладно, я отвезу тебя в гостиницу.

Эвелина завела мотор и направила машину в сторону центра. Когда подъехали к отелю, она сухо произнесла:

- Мне очень жаль, но завтрашний ужин отменяется.

Когда на следующий день Эвелина позвонила в отель и ей ответили, что господин Гершович вылетел утренним рейсом в Тель-Авив, она подумала, что это даже к лучшему.

Уже несколько дней Эвелина чувствовала себя беспокойно.

Она отменила все визиты клиентов и бродила по огромному пустому дому,

не находя себе места. Попыталась разложить карты Таро, пробовала использовать другие способы гадания, но была слишком взвинчена и нервозна, чтобы сосредоточиться. Эвелина была уверена - случится что-то непоправимое.

Ближе к вечеру она позвонила на работу Марине Алексеевне.

- Мариночка, ты очень занята сегодня вечером?

спросила она подругу.

- Да вроде свободна. А ты хотела встретиться?

- Собираюсь где-нибудь поужинать. Может, составишь

мне компанию? - с надеждой спросила Эвелина, которой до смерти

не хотелось в этот вечер оставаться одной. Получив согласие, она с

облегчением положила трубку.

Без двух минут семь Эвелина въехала на территорию психиатрической больницы. Ровно через две минуты из старого здания вышла Марина Алексеевна. Эта женщина была страшно пунктуальна и требовала этого от окружающих. Сев в машину, она вдруг засуетилась, стала что-то искать в сумке и карманах пальто.

- Черт, забыла сигареты на работе, - раздосадованно сказала она. Остановишь где-нибудь у ларька? Курить хочется ужасно.

- Тебе всегда хочется курить, - рассмеялась Эвелина. - Если бы ты могла, то, наверное, и во сне курила бы.

Она протянула Марине пачку своего любимого "Собрания".

Марина выбрала лиловую. Затянувшись, она недовольно фыркнула:

- И как ты куришь такую траву?

- Это, конечно, не "Ява". - Эвелина

иногда посмеивалась над пристрастием подруги к крепким пролетарским сигаретам. - Предлагаю тебе маленький корейский ресторанчик.

А кофе с ликером поедем пить ко мне. Все равно нигде в

Москве не варят такой кофе, какой я люблю.

С точки зрения обеих дам, ужин удался на славу. Болтая

о пустяках, они старались не касаться болезненных тем. Уже подъезжая к дому, Эвелина включила радио. Ведущий новостей бесстрастным голосом сообщил, что в столице Израиля совершен очередной террористический акт.

- Опять, поди, арабы с евреями что-то не поделили, прокомментировала Марина.

Эвелина безразлично пожала плечами. Новости все чаще напоминали сводки боевых действий.

Дома Эвелина отпустила молчаливого Станислава и пошла

на кухню варить кофе. Марина с сигаретой в руке уселась на стул и

следила за манипуляциями Эвелины. Создалось впечатление, что кофе это единственное, что Эвелина могла и любила готовить самостоятельно. Поставив на поднос крохотные чашечки и кофейник с узким высоким горлом, хозяйка предложила Марине перейти в гостиную. К кофе они обе выбрали ликер "Бейлис".

Расположившись на мягком диване, Эвелина нажала на кнопку телевизионного пульта.

- Ну вот, везде новости, - досадливо сказала

она, собираясь переключить программу. Вдруг что-то привлекло ее внимание.

На экране появилась картинка с изображенной на ней искореженной машиной

на фоне улицы какого-то восточного города. Затем она сменилась фотографией

улыбающегося лысоватого мужчины лет сорока пяти. Эвелина побледнела

и осторожно, почти беззвучно, поставила рюмку с ликером на журнальный

столик. Она почти не слушала комментариев за кадром - все

было ясно и так. Тем временем голос диктора бодро произнес,

что сегодня в результате взрыва машины погиб советник президента США

Джон Гершович. По версии правоохранительных органов, он прибыл в Тель-Авив с некой миссией, касающейся арабо-израильских переговоров, и этот террористический акт, видимо, был направлен на их срыв.

- Что с тобой? - забеспокоилась Марина.

Тебе плохо? Может, давление низкое?

- Этот погибший американец - отчим Алены,

слишком отчетливо, чтобы казаться спокойной, произнесла Эвелина очень

тихо и почти про себя добавила: - Эту семью преследует рок.

ГЛАВА 11

Москва, 1999 год

Симка, нагруженная тяжеленным рюкзаком, тряслась в промерзшей электричке. Вид у нее был весьма нерадостный. Отсутствующим взглядом она провожала пробегающие за окнами зимние пейзажи, а мысли ее в этот момент были заняты совсем другим.

Так же, как меняющиеся за окном картинки, казалось, что-то важное проплывает мимо нее. Симка несколько раз медленно прокручивала все имеющиеся в голове данные, пытаясь посмотреть на материалы уголовного дела с разных сторон, но ничего не получалось: в голове не возникало ни одной новой ценной мысли, за которую можно было бы уцепиться, и это ее жутко раздражало.

Она подумала, что совершенно напрасно потащилась сегодня на дачу да еще на электричке. Но соблазнить кого-нибудь с машиной поехать зимой за 100 километров от Москвы она не смогла, даже используя все свое обаяние. Виной всему была мать, непреклонная в своем решении отправить непокорную дочь проверить сохранность загородного дома и водопровода и снабдившая любимое дитя огромным рюкзаком со съестными припасами.

- Ты у меня спортивная девочка, так что довезешь! - сказала она на дорожку и добавила: - Лучше возвращайся сегодня, а то я буду волноваться.

"Нет, мамулик, - думала Симка, через пару часов сменив электричку на автобус и уже в крайне испорченном настроении наблюдая, как за окном начинается настоящая метель, - сегодня тебе точно придется поволноваться, потому что домой я вряд ли успею вернуться".

Решив, однако, быть до конца примерной дочерью, Симка вышла из автобуса около здания почты и все же позвонила Марине Алексеевне, кратко обрисовав погодную ситуацию. Слышимость, как всегда, была отвратительной, поэтому Симка привычно прокричала всю информацию в трубку и отключилась.

Выйдя из почтового отделения, она пригнулась к земле для очередного броска к автобусной остановке. Ветер был такой сильный, что Симке начало казаться, что сейчас она потеряет опору под ногами и неминуемо упадет в снег. Стараясь не сгибаться под ударами стихии, Симка выпрямилась во весь свой рост. Она лишь немного опустила вниз голову, чтобы спрятаться от колючей снежной крупы, которая нещадно хлестала ее по лицу.

Симка было подумала, что автобус или попутку придется ждать очень долго, но неожиданно ей улыбнулась удача. По дороге тарахтел старый дребезжащий "Запорожец", за рулем которого сидел дед Колька, проживавший с ней на одной улице. Симка резво замахала руками и выбежала на дорогу, чтобы остановить машину. На ее счастье, дед вовремя заметил ее, лихо затормозив в нескольких метрах от Симки. Выпустив радугу снежных брызг из-под колес, он открыл дверцу и, увидев уже смерзшуюся с рюкзаком девушку, приветственно проскрипел:

- Здорово, Фимка! Залезай!

Иначе он не называл Симу с самого детства. Тогда ей это очень не нравилось; она плакала, ругалась и ссорилась с ним, но отучить его от этой привычки так и не смогла. С возрастом дед Колька все больше "впадал в маразм", и Симка постепенно смирилась с мыслью, что научить его правильно произносить ее имя - задача непосильная, поэтому больше не спорила с ним и послушно откликалась на его зов.

- Привет, дед Коль! - радостно поздоровалась она.

- Чо, проведать приехала?

- Да, - кивнула Симка и поспешила задать волнующий вопрос: - Домик наш цел, надеюсь?

- А что ему будет под приглядом-то? - усмехнулся дед.

Но поболтать как следует они не успели, потому что дребезжащий "Запорожец" через пять минут уже остановился напротив Симкиного дома.

- Спасибо, дед Коль, что подвез, - поблагодарила Симка,

вылезая из машины. - Если чего нужно, я забегу вечером.

- Забегай, забегай, Фимка! У меня хреновка, знаешь,

какая ядреная! Дам для вас с матерью бутылочку, - махнул рукой

дед Колька и, на прощание обдав ее снегом из-под колес, затарахтел

к своему домику.

"Дед еще бодрячок", - подумала Симка, глядя ему вслед.

Открывая ворота небольшого садового участка, она почувствовала, что настроение немного улучшилось. Начиналась самая настоящая пурга, и девушка заспешила к дверям маленького кирпичного домика.

Ключ, вставленный Симкой в замочную скважину, не поворачивался. Немного повозившись с замком, Симка надавила плечом на дверь и с ужасом поняла, что дверь не заперта.

Вооружившись железным ломиком, который нашла в сарае, Симка вновь подошла к дому и резким движением распахнула дверь настежь. Металл был настолько холодным, что обжигал руку даже через перчатку. Симка, ворвавшись внутрь дома, заглянула за дверь и быстрыми шагами направилась в большую комнату. Но ни там, ни на кухне, ни в двух других маленьких комнатушках она никого не обнаружила. Везде был идеальный порядок и никаких следов взлома. Оставалось проверить только комнату на чердаке. Стараясь тихо ступать на старые, местами рассохшиеся ступени, Симка медленно поднималась на второй этаж, прекрасно понимая, что в этот момент у нее крайне невыгодная позиция. Но отступать она не собиралась. Сверху до нее донеслось какое-то шуршание. В один прыжок заскочив наверх, Симка, прижавшись спиной к стене, замахнулась было ломиком и... по той же самой стене стала медленно оседать на пол.

На кровати, закутавшаяся в старое одеяло, сидела Симкина бывшая одноклассница, валютная проститутка Инка Соколовская собственной персоной, убитая больше месяца назад, и спросонья испуганно таращила размером с блюдца голубые глаза.

- Симочка, родненькая, это ты? - еле слышно спросила Инка.

- Нет, это мой фоторобот, - пробурчала Симка, уже приходя

в себя и выпуская наконец из рук железный лом. - И давно ты

тут тусуешься?

- С момента убийства, - всхлипнула Инка. - Я так

рада, что ты приехала! Ты не представляешь!

- Нет, это ты не представляешь, что я сейчас чувствую! Я думала,

что тебя убили! Уже похоронила тебя! На кладбище над фотографиями

твоими обрыдалась. Считала себя виноватой, что не смогла ничем

помочь тебе. А ты сидишь на моей даче и даже не соизволила позвонить,

чтобы рассказать, что произошло на самом деле и кого убили вместо

тебя в твоей квартире! - Распаляясь, Симка говорила все громче

и громче. - Отвечай немедленно, почему ты не позвонила мне из

Москвы, когда все случилось, и почему молчала все полтора месяца, что просидела здесь, в Боровске?

- Я не могла. Хотя у тебя автоответчик, я побоялась оставлять сообщение. Хотела прямо домой к тебе приехать, но заметила, что за мной следят. - Инка тараторила очень быстро, захлебываясь словами. - Я не знала, что мне делать. Я так испугалась! Оторвалась от них на машине и решила, что пока спрячусь на твоей даче, а потом как-нибудь свяжусь с тобой. Но мне было так страшно, что я даже в сортир ходила только глубокой ночью, а за ворота вообще боялась выйти. Я не хочу, чтобы меня убили, Симочка, не хочу-у-у! - Инка стала

тихонько подвывать.

- Господи, Соколовская, какая же ты дура все-таки. За ворота

выйти боишься, а сама дрыхнешь, как сурок, да еще при раскрытых дверях! - тяжело вздохнула Симка.

Инка стала медленно меняться в лице.

- Не может быть! Я что, правда не закрыла дверь? - прошептала

она. - И калитку?

- Нет, калитка была заперта, - ответила Симка в том же

тоне, - но ее можно любым гвоздем открыть. Ты что, про это не

знала?

- Нет, - протянула Инка и добавила: - Но теперь ведь

все в порядке, раз ты приехала. Теперь все будет нормально?

- Надеюсь, что так, - вздохнула Сима и, решив сменить

тему для разговора, спросила: - Инка, чем же ты тут питалась

целый месяц, если даже за продуктами не выходила?

Серафима не хотела пугать подружку раньше времени, к тому же Сима не знала, известно ли Инке об убийстве ее сутенерши.

Соколовская виновато посмотрела куда-то, и Симка, перехватив ее взгляд, остолбенела. Около стены стояли аккуратные ряды пустых бутылок: благородные - из-под виски, джина, пара литровых из-под водки "Финляндия"

и несколько скромных бутылок из-под настоек, собственноручно

приготовленных Мариной Алексеевной, которые, кстати, по качеству

были ничуть не хуже.

- Инка, я вообще-то имела в виду продукты питания. Еду, а не

алкоголь, - четко произнесла Сима.

- То, что я прихватила с собой из супермаркета, быстро закончилось,

ну я и открывала банки с соленьями. Те, которые в маленькой комнате

стоят.

- Закусывала, одним словом, - усмехнулась Симка.

- Ага, - легко согласилась подруга.

- Что же ты в погреб не спустилась? Там же куча припасов

войну переждать можно.

- Я мышей боюсь, - стыдливо потупилась Инка.

- Просто не знаю, что тебе сказать на это.

Девушки аккуратно спустились по крутым рассохшимся ступеням и устроились на диване в гостиной, собираясь продолжить разговор. Инка уже немного очухалась после сна и продолжительного пьянства, и Симке хотелось побыстрее расспросить подругу о том, что же с ней случилось, и узнать подробности. У Инки же в душе играла музыка, она ничего не хотела вспоминать и просто была жутко рада неожиданному приезду подруги.

- Вообще-то я с удовольствием поела бы чего-нибудь горяченького, заявила Инка, - супа, например, или жареной картошечки.

Внезапно воскресшая для своей героической подруги-следователя, она только было начала разглагольствовать, как перехватила восхитительно приторный Симкин взгляд, который явно не обещал никаких благотворительных жестов. С ходу оценив ситуацию, Инка продолжила миролюбивым тоном:

- Давай устроим домашний обед. Я сама займусь столом, ты только

мне продукты из погреба достань.

- Считай, что ты меня уговорила, - откидывая половичок, закрывающий крышку погреба, сказала Симка.

Спустившись вниз, она стала доставать гладкую крупную картошку, крутобокую свеклу, крепкую ядреную морковь, банки со всяческими соленьями. Выкладывая все эти яства перед Инкой, готовой исполнить танец голодных дикарей, Симка недовольно ворчала:

- Предупреждаю, ничего чистить и резать я не буду. Я тут и так

вся в грязи вывозилась.

Поднявшись из погреба, Симка уселась на диван и стала наблюдать, как

Соколовская, еще в школе известная своими кулинарными талантами, быстро

почти яростно - чистит, моет, режет и трет, не переставая, соперничая

в скорости с кухонным комбайном. Немного подумав и решив, что не совсем

честно с ее стороны пользоваться ситуацией, Симка обратилась к подруге

с предложением:

- Могу потом посуду помыть, чтобы ты не перетрудилась.

С Инкиной стороны предложение было встречено с необыкновенным энтузиазмом. Это очень обрадовало Симку. Накинув свой старый полушубок и перехватив удивленный Инкин взгляд, она заявила не терпящим возражений тоном:

- Я сейчас уйду ненадолго. Вернусь через полчаса, только ты, пожалуйста, не сбеги из дома за это время. Надеюсь, запирать тебя не придется?

Инка послушно кивнула и, когда Симка была уже в дверях, жалостливо попросила:

- Сим, не задерживайся, пожалуйста, ладно, а то я здесь от страха чокнусь.

- Не переживай, - подбодрила ее Симка, - вернусь быстро и с подарком.

Выйдя на улицу, Симка поплотнее запахнула шубейку и, увязая в снегу по колено, побрела по направлению к дому, где жил дед Колька.

Натюрморт получился необыкновенно живописным.

На старой, засиженной мухами клеенке, в центре стола - в качестве обещанного подарка - стояла запотевшая бутылка водки "Столичная", в которой плавали корни хрена. Рядом тускло отсвечивал внушительный ломоть холодца, который дед Колька присовокупил к бутылке самогонки. Натюрморт дополняла кастрюля с супом, сваренным из сухих подберезовиков. Он удался Инке на славу, казалось, что за это короткое время его ароматом успели пропитаться даже стены. В художественном беспорядке по столу были расставлены тарелки с яркими соленьями и всякими нарядными салатами, а на табуретке в чугунке дымилась обжигающая картошка.

Чередуя горячее с холодным, девушки маленькими порциями пили дедову "хреновку". Причем процесс происходил в глубоком молчании и сопровождался только стуком вилок и смачным жеванием.

Наевшись, что называется, до отвала и ополовинив бутылку, Симка поднялась из-за стола, чтобы поставить чайник, а Инка, откинувшись на спинку дивана, закурила. Они еще некоторое время помолчали, потом Симка негромко произнесла:

- Я плохо представляю, что ты сейчас чувствуешь, но тебе нужно рассказать мне все. Думаю, это не очень приятно, но лучше не тяни.

- Я не тяну, Сим, я просто не знаю, с чего начать. Раньше целый

рой мыслей был, а сейчас какое-то отупение нашло.

- Расскажи, как все случилось.

- Я пришла домой и увидела на полу в комнате убитую Наташку.

- Почему ты думаешь, что это была именно она?

- Во дворе машина ее стояла... И вещи в ванной ее были. Она переоделась в мой халат... Да нет, я точно знаю, что это была Наташка.

Инка сделала глубокую затяжку.

- И что было дальше?

- Дальше я поехала к Фатиме, спрятаться у нее хотела, что ли,

не помню сейчас точно, а ее уже убили... Задушили... Проволокой, наверное, тонкий такой след был на шее, как нитка багровая. - Инка говорила медленно, чуть растягивая слова. - Ты же знаешь, она нам с Наташкой как мать была. Налей мне водки, - попросила она без паузы.

- Нет, - пресекла ее просьбу Симка. - Ты свою норму

уже выпила. Если хочешь, я тебе крепкого чаю налью.

- Валяй, - вяло согласилась подруга.

- Ты кого-нибудь подозреваешь?

- Я не подозреваю, я точно знаю, кто это сделал. Ты думаешь,

почему я из города бежала сломя голову?

- И кто это?

- Фрол.

- А фамилии его ты, конечно, не знаешь, - язвительно заметила Сима.

- Не знаю я фамилии, - взбеленилась Инка,

я вообще ни у кого фамилию не спрашиваю. Не положено мне при моей

работе свой нос совать куда не надо.

- Не ори, - спокойно сказала Симка. - Кто такой этот

Фрол?

- Бандит. Он уже убил двоих человек, а теперь наверняка попытается убить меня. - На глазах у Инки выступили слезы.

- За что он хотел тебя убить? - продолжала спрашивать Симка,

не обращая внимания на слезы подруги.

- Не знаю. Думаю, он за мной следил, потому что однажды вломился

в сауну, где я была с клиентом, и стал орать, что я изменила ему.

Как будто не знал, что я проститутка. Кричал, что мужик этот взлетит на воздух, а меня он без лица оставит и без глазок.

- И все?

- Нет, мне потом Полинка - она встречалась с ним какое-то время показала свою спину и задницу, всю в старых шрамах от ремня и ножа. Сказала, что это его, Фрола, работа. Прямо садист настоящий!

- Скажи, почему ты все-таки думаешь, что это он?

- Бандит - это раз, - Инка начала загибать пальцы, - угрожал мне это два, Полинку изуродовал - это

три, хотя это к делу, может, и не относится. Он знал и Фатиму, и Наташку

это четыре. И ходил он всегда в черном, у него даже трусы были черного

цвета, я сама видела - это пять.

- Подожди! При чем здесь черные трусы?

- Трусы ни при чем, при чем рубашка. Потому что в руке мертвой

Фатимы был зажат кусочек черного шелка. Я только не смогла его достать, - с сожалением проговорила она. - Думаю, он сам это сделал, а следили за мной его люди.

- Тогда почему он убил Наташку, а не тебя? Как он мог вас перепутать?

- Не знаю... перепутал как-то... Она ведь в моем халате была,

лицо изуродовал, для удовольствия, наверное. - Инка тяжело вздохнула и сказала: - Я как сумасшедшая из города бежала. Мне все время казалось, что за мной кто-то гонится. Но теперь-то все в порядке, все думают, что я умерла, поэтому можно спокойно вернуться в город и попытаться найти Фрола.

"Если он не найдет тебя первый", - подумала Симка, глядя на подругу.

ГЛАВА 12

Москва, 1999 год

В воскресенье утром подруги решили вернуться в Москву на Инкиной машине, решив, что на автомобиле ехать будет несколько удобнее, чем трястись в электричке битых два часа.

На дороге Инка вела себя безобразно: она то рвалась вперед, не следя за спидометром, то маскировалась за трактором, максимальная скорость которого не превышала тридцати километров в час, строила рожи, делала неприличные жесты обгоняющим их автомобилистам. Пару раз она так резко тормозила, что их чуть не снесло с дороги. Однако все обошлось без происшествий.

Подъезжая к Москве, Инка занервничала. Это было видно по тому, как она обеими руками вцепилась в руль и сосредоточенно уставилась на дорогу. Симка попыталась ее разговорить, чтобы снять напряжение, но Инка упорно не хотела вступать ни в какие беседы до самого кольца. Лишь после того как они миновали пост ГАИ при въезде в город, соизволила спросить:

- А куда мы едем?

- Предполагаю, что к твоему спасителю, - ухмыльнулась Симка и, глядя на удивленное лицо подруги, попросила: - Останови у метро. Мне нужно позвонить.

- Только недолго.

- Ладно, попрошу не командовать. Тебе вообще положено молчать, поскольку ты, Инна Константиновна Соколовская, официально - труп. Очаровательно улыбнувшись, Симка оставила ерзающую от нетерпения подругу мучиться от любопытства.

Разговор по телефону состоялся необыкновенно короткий. Трубку взяли почти с первого гудка.

- Привет, это я. Узнал?

- Симка, ты, что ли? - спросил хриплый мужской голос.

- Да. Я еду сейчас к тебе. У меня крайне важное дело. - Симка с ходу ринулась в атаку, не дав мужчине опомниться.

Я приеду не одна, поэтому, будь добр, останься в квартире без посторонних хотя бы на время нашего визита. Для тебя это, кстати, будет очень полезная встреча, - сказала она настойчивым голосом, с ужасом думая, что будет, если он сейчас пошлет ее к черту, а этот вариант был у нее совершенно не предусмотрен.

- Дело серьезное?

- Очень!

- До завтра подождать нельзя?

- Нет.

В затянувшейся паузе было слышно, как на другом конце провода что-то щебечет писклявый женский голос, который неожиданно прервали резкой фразой. Слов, правда, Симка не расслышала.

- Адрес ты знаешь? - раздалось наконец в трубке.

- Да.

- Через сколько тебя ждать?

- Через час.

Повисла несколько напряженная пауза.

- Слишком быстро, - сказал мужчина, а затем добавил: - Ключи я оставлю под ковриком, приезжайте и ждите меня в квартире. Сейчас около часа, здесь ты будешь около двух. Я приеду через час, максимум через полтора. Нормально?

- Вполне, - поспешила ответить Симка, не веря своему счастью. В то же время она немного трусила, не слишком ли она сгустила краски. Может, все менее серьезно, чем она предполагает? Повесив трубку, она поспешила к машине, где ее ожидала измученная неизвестностью подруга.

- Все даже лучше, чем я думала. - Симка рухнула на сиденье рядом с Инкой. - Едем в Алтуфьево.

- К кому?

- Увидишь. Может, потом еще благодарить меня будешь.

Симка закурила и, назвав адрес, скомандовала: - Вперед!

Через сорок минут они уже подъехали к тому самому дому, где Симка была только один раз, но адрес помнила прекрасно.

Войдя в квартиру, она сняла куртку и отправилась на кухню. За ней плелась унылая Соколовская. Всю дорогу она лезла к Симке с вопросами, к кому они едут, что они там будут делать и как ей помогут. Чтобы не пугать ее раньше времени и оградить себя от Инкиной брани, - а в том, что она последует, Симка ни на минуту не сомневалась - она решила благоразумно прикинуться временно оглохшей и онемевшей.

- Теперь разговаривать будем? - поинтересовалась Инка, входя вслед за Симкой на кухню.

- Хочешь, можем поговорить.

- Где хозяин?

- Хозяин будет через два часа.

- И что я здесь делать буду два часа?

- Ну, не знаю, можешь телевизор посмотреть. Куда тебе торопиться, Соколовская? Ты у меня на даче целый месяц по ночам в сортир выползала, а теперь два часа подождать не можешь? - Симка явно подшучивала над подругой.

- Немедленно скажи, к кому мы приехали, - требовала грозная Инка. Меня это, между прочим, тоже касается. Должна же я знать, в чьи руки отдаю свою судьбу. - И, решив сменить тактику, захныкала: - Симка, ну что тебе стоит, скажи, где мы, а? Я уже вся чешусь от нетерпения!

- А ты мыться не пробовала? - ехидно улыбнулась Симка.

Инка злобно сощурила глаза и вышла из кухни, не забыв при этом громко хлопнуть дверью. Через минуту она вернулась и, поджав губы и надменно подняв брови, потребовала:

- Отдай мне ключи, я уезжаю!

- Куда?

- Не важно, я не могу находиться в обстановке, где надо

мной беспрестанно издеваются.

- Инка, ну прекрати, пожалуйста! Я просто не хотела тебе говорить раньше времени, но если тебя так распирает...

- Да, меня распирает!

- Это квартира следователя, который ведет твое дело. Его зовут Владимир Снегирев. Это тебя устраивает?

- Нет, - пробормотала Инка, - не представляю, чем

он мне поможет?

- Инна, как ты не понимаешь, я должна предъявить

тебя следствию. Ведь не могу же я скрывать тот факт, что ты на самом деле жива! А Володька - толковый парень, - убедительно сказала Симка. Вместе мы обязательно придумаем, как защитить тебя и поймать убийцу.

- Ты привезла меня к менту! Как он мне поможет? На

фиг я ему сдалась! Ведь я же проститутка, ничего он не станет для

меня делать! - Инка вся побагровела от крика. - А я-то

рассчитывала, что ты на самом деле мне поможешь! Дура наивная.

- Хочу напомнить тебе, что он не мент, а следователь

прокуратуры. Так же, как и я, между прочим. Поэтому прекрати

орать и приведи себя в порядок. Не стоит бить себя в грудь, заявляя,

что ты проститутка. Для Снегирева - ты в первую очередь потерпевшая. Так что веди себя соответственно.

Симкины слова как будто привели Инку в чувство, и, немного успокоившись, она спросила:

- Слушай, а не тот ли это Снегирев, с чьей девчонкой я по телефону разговаривала?

- Так точно.

- А он бабник? - неожиданно поинтересовалась Инка.

- Как бы это помягче сказать, - протянула Симка, - любитель женского пола, но специалист отличный, - поспешила добавить она, чтобы слишком не очернять коллегу в глазах подруги.

Инка тяжело вздохнула и удалилась. Через некоторое время Симка услышала шум льющейся воды. Несколько удивившись, она подошла к двери ванной, но войти внутрь не смогла, так как дверь предусмотрительно оказалась запертой изнутри.

- Эй! - крикнула Симка, пытаясь перекричать шум льющейся воды. - Ты что там делаешь?

- Догадайся с трех раз, - ехидно ответила из-за двери Инка.

- Соколовская, это неприлично, мы же в чужой квартире. Ты еще

с хозяином не познакомилась, а уже обживаешься в его ванной.

- Я же должна произвести впечатление невинной жертвы! - возмутилась Инка. - У него же при виде меня слезы с голубиное яйцо величиной должны капать. А как же мне изображать невинность, если я полтора месяца в раковине мылась?

- Инка, не глупи, вылезай оттуда немедленно, - попросила Симка и в этот момент услышала, как Соколовская, радостно взвизгнув, плюхнулась в ванну.

"Вот дрянь этакая!" - подумала про себя Симка.

- Не волнуйся, - довольным голосом сказала из-за

двери Инка, - до приезда хозяина я все успею и встречать его,

уж конечно, буду не в ванной.

- Надеюсь, что так, - пробормотала Симка, возвращаясь обратно на кухню, - только бы ты не ошиблась.

Но Инка ошиблась: спустя тридцать минут после ее погружения в ванну раздалась мелодичная трель дверного звонка, и Симка, прежде чем пойти открывать, не без удовольствия отметила, что пение в ванной мгновенно стихло.

- Дождалась, Белоснежка, - прошипела Симка, проходя мимо ванной комнаты в коридор.

- Открывай, Серафима! - раздалось из-за двери.

Симка открыла дверь. Володька ввалился в квартиру и с порога спросил:

- Что за дела у тебя творятся?

- Сейчас расскажу, - промямлила девушка, видя, что Снегирев подозрительно серьезен.

Володька скинул куртку и, не снимая ботинок, прошел в комнату. Удивленно глядя по сторонам и никого не находя, строго посмотрел на Симку:

- С кем же ты приехала?

- С подругой.

- И где же она?

- Ну, - тянула паузу Симка, но потом решилась:

Она у тебя в ванной. Я хотела сделать тебе небольшой сюрприз.

Лицо у Снегирева вытянулось. Чувства, которые обуревали его, не поддавались описанию. Симка приготовилась к тому, что сейчас сойдет лавина ругательств, которые тот сдерживал из последних сил.

Володька недобро улыбнулся и с нарочитой веселостью спросил:

- Ты хочешь сказать, что этот сюрприз моется в моей ванной?

Симка разозлилась:

- Будь добр, не ерничай, я к тебе приехала по важному делу. Так

что давай мне халат, чистое полотенце, фен и... - Симка замолчала

и, подумав, добавила: - Будь уверен, сюрприз будет такой

закачаешься.

От такой наглости Володька слегка опешил и недоуменно посмотрел на

Симку. Потом лицо его немного просветлело, и он, протягивая полотенце, спросил:

- Это что, шутка?

- Сейчас увидишь.

- Симуха, если это шутка, - а я из-за этого отменил важную встречу, ты об этом горько пожалеешь, - проговорил он с угрозой и направился на кухню.

Открыв дверь в ванную, Симка протянула полотенце Инке, которая, безуспешно пытаясь спрятаться в пышной пене, испуганно хлопала глазами, и пошла за недовольным Володькой на кухню. Сев за стол напротив него, она первым делом попросила разрешения закурить, на что Володька милостиво кивнул головой. Мысленно ругая Инку за бесцеремонность, она изобразила на лице растерянную покорность и начала подлизываться к Снегиреву.

- Володя, прости, что так получилось.

- Ну, и что дальше?

"Вот засранец, не дает войти в образ воспитанной пай-девочки! подумала Симка. - Ну ничего, посмотрим, что ты потом запоешь..."

- Дальше я хочу извиниться и сказать...

- Извиняйся, - перебил ее Снегирев.

- Почему ты перебиваешь меня? Думаешь, я здесь ради

собственного удовольствия?

- Не знаю. - Володька загадочно улыбнулся. - Так

где же твой сюрприз?

- Сейчас, - услышав, что в ванной перестал жужжать фен,

сказала Симка, - потерпи минутку.

"Сейчас ты перестанешь надуваться, как мыльный пузырь, от

собственной важности", - успокаивала себя Симка.

Инка оправдала все ее ожидания. Она появилась, затянутая в огромный

Володькин халат, который, вися на ней мешком, все же давал представление о выдающихся формах ее тела. Общую картинку дополняли распущенные светлые волосы, слегка раскрасневшаяся после горячей ванны нежная кожа, огромные испуганные голубые глаза, полное отсутствие косметики на лице и немая покорность во взгляде. "Просто ангел", - подумала Симка и повернулась, предчувствуя, как отпадет Володькина челюсть при виде такой красоты. Она была недалека от истины: рот у Снегирева действительно открылся, пачка сигарет, которую он держал в руке, со стуком упала на пол.

- Вот это сюрприз, - выдохнул Снегирев, вновь обретя дар речи.

- Нет, Володечка, это только начало, - ласково сказала Симка и, обращаясь к старательно изображающей невинность Соколовской, добавила: Садись, Инна.

- Да, пожалуйста, - засуетился совершенно обалдевший Володька, присаживайтесь, Инночка.

- Вы позволите вас познакомить? - обратилась Симка к коллеге,

пускающему слюни от удовольствия.

- Конечно, - довольно улыбнулся Володька.

Меня зовут Владимир, а вы, как я уже понял, Инна.

- Да, именно так, но лучше будет, если она назовет свое полное

имя. Представьтесь, пожалуйста, по всей форме, девушка, - строго

потребовала Симка.

- Соколовская Инна Константиновна, 1972 года рождения,

бесцветным голосом произнесла Инка, стараясь смотреть преимущественно

в пол.

Улыбка Снегирева словно окаменела. Протянув руку через стол, он приподнял

Инку за подбородок и внимательно посмотрел на нее. Его лицо мгновенно потеряло плотоядное выражение, и он серьезно сказал:

- Вот это номер!

Прошло неколько часов. Инка уже окончила свой жалостливый монолог и теперь преданными глазами смотрела на Володьку. Роль жертвы, видимо, понравилась ей, и Симка с удовольствием наблюдала, как Инка, рассказывая о "своей работе", старательно обходила подробности и в особо трагических местах даже плакала. Говоря о Фроле, жаргонных слов не употребляла и вообще производила впечатление маленькой заблудшей овечки, попавшей в волчью стаю. Она так искренно раскаивалась, что даже Симку проняло, а уж про Снегирева и говорить нечего. Его готовность помочь ей прямо-таки выпирала наружу.

- Вы поможете мне, Владимир? - спросила Инка сквозь слезы.

- Непременно, - с готовностью заверил ее Володька,

но вы, в свою очередь, должны будете помочь нам найти Фрола. Согласны?

- Конечно, я сделаю все, что от меня зависит, - дрожащим

голосом произнесла Инка и, делая вид, что уже не в силах продолжать,

добавила: - Извините, я на минутку.

Было слышно, как хлопнула дверь в ванную. Оставшись

со Снегиревым наедине, Симка не торопилась начинать разговор

и тянула паузу.

- Ладно, завтра мы поедем в прокуратуру и там все

решим на месте. Посмотрим, что это за Фрол, да и моей потерпевшей

пора воскреснуть, - первым не выдержал Снегирев.

Симка с удовлетворением отметила, что первый раунд она выиграла.

- Володечка, но если убийство - его рук дело,

и если он узнает, что она жива, ведь наверняка будет искать ее,

предположила Симка. - Я думаю, что воскрешение нужно отложить

на время, и потом: не ехать же ей обратно в свою квартиру. Если так,

то ей нужно будет организовать охрану, а это лишние хлопоты.

- Это точно. Я думаю, может, она пока у тебя поживет?

с надеждой в голосе спросил Володька.

- А как я матери объясню ее воскрешение, ведь я сказала

ей, что Инку убили. И потом, Снегирев, ведь это служебная

тайна. Официально для всех гражданка Соколовская убита,

пусть так оно и будет. - Симку несло: мысль о том, что ей

придется жить с Инкой под одной крышей, абсолютно не радовала ее,

у нее хватало своих проблем.

- Ну и где мы ее будем прятать? - растерянно спросил Володька.

- Я слышала, как ты хвастался ребятам своей конспиративной квартирой,

начала Симка издалека.

- Нет, - отрезал Снегирев.

- Володечка, девушка нуждается в твоей помощи, и потом ведь ты

непосредственно ведешь это дело, и она - твоя потерпевшая.

- С сегодняшнего дня она для меня никакая не потерпевшая, так

что не заговаривай мне зубы.

- Ну что тебе стоит, Володя. Не на даче же ее снова держать!

А так ты сам за ней присмотреть сможешь в случае чего. Она же напуганная молодая девушка, а ты - сильный мужественный следователь, который способен защитить ее даже ценой отмены своих любовных свиданий на тайной квартире.

- Что происходит на моей квартире - мое личное дело и к

тебе никакого отношения не имеет. - Володька уже начал заводиться, но тут вошла Инночка, и положение быстро исправилось.

За время своего недолгого отсутствия она успела не только горестно всплакнуть, но также слегка припудриться и переодеться в облегающее шерстяное платье. В таком виде анатомические подробности ее фигуры выглядели просто умопомрачительно.

- Извините еще раз и спасибо за гостеприимство.

Инна постаралась скромно улыбнуться и с грустью в глазах спросила: Что же мне теперь делать?

- В вашу квартиру возвращаться вам сейчас не стоит.

- Да, наверное, вы правы, - вздохнула Инна.

Стараясь не смотреть на заманчивое колыхание ее бюста, Снегирев, словно повинуясь внезапному порыву, предложил:

- Если вы не против, то некоторое время вы могли бы пожить в

моей квартире.

- Но... - начала было Инна, однако Володька не дал ей закончить.

- Не волнуйтесь, о существовании второй квартиры почти никто

не знает. - Володька посмотрел на Симку, которая поперхнулась

чаем, и невозмутимо продолжил: - Там я сам смогу присматривать

за вами, чтобы с вами чего-нибудь не случилось.

- Спасибо, Володя, с вами мне будет не так страшно! - Инка

в порыве благодарности уткнулась лицом в плечо следователя.

- Вот и хорошо, - томно проворковал Володька, по-отечески

гладя ее по волосам. - Теперь вы будете в полной безопасности.

Я прямо сейчас отвезу вас туда. - И уже обращаясь к Симке, строго сказал: - Я дам тебе телефон и адрес, чтобы ты знала, где можно будет меня найти.

"Ну прямо крутой Уокер, - подумала Симка, глядя, с какой нежностью тот поддерживает Соколовскую за талию. - Все-таки большой бюст - это вещь!"

Придя на работу на следующее утро, Симка первым делом набрала номер конспиративной квартиры Снегирева, чтобы обсудить с ним план действий. Трубку не брали подозрительно долго.

- Алло, - услышала мурлыкающий Инкин голос.

- Ну ты даешь, подруга! Тебе кто разрешил трубку снимать? недовольно спросила Симка.

- А что, нельзя? - испугалась Инка.

- Да лучше не надо. Снегирев давно уехал?

- Вчера вечером.

- Как так?! - изумилась Симка.

- Так. Привез меня, показал, где что, на улицу выходить запретил, звонить по телефону запретил, трубку снимать запретил, забросил мне продукты и уехал.

- Профессионал... - протянула Симка.

- Но вообще-то мальчик классный, такая фигура... - начала

было Инка.

- Меня его фигура мало интересует, но ты там особенно не зарывайся

и никуда не выходи, - строго сказала Симка.

- Ладно, слышала уже.

- И к телефону не подходи, поняла?

- Поняла. Вы что-нибудь выяснили? - поинтересовалась Инка.

- Пока ничего. Если что-нибудь выяснится, Володька приедет расскажет. Будь здорова. - И, не дожидаясь ответа, Симка повесила трубку.

* * *

Симка уже несколько часов подряд копалась в файлах компьютера, пытаясь

вытащить на белый свет все криминальные личности, имевшие кличку "Фрол". Инка не знала ни его имени, ни фамилии, но учитывая, что недавно он получил срок, задание было не таким уж трудным.

- Помогаешь мне в работе? - раздался за ее спиной довольный голос.

Симка обернулась и увидела улыбающегося Снегирева.

- Это я только из уважения к твоему геройскому поступку, - парировала она.

- Кончай злиться. - Володька был в прекрасном расположении духа. Кофе хочешь?

"Просто чудеса какие-то!" - подумала Симка.

- Давай.

- Бросай компьютер, я сам теперь все сделаю, - сказал он, подходя к сейфу. - Да, случаются еще в уголовном деле всякие странные вещи, - начал он разглагольствовать, но Симка его не слушала.

Серафима поймала себя на том, что пристально осматривает фигуру

Снегирева, видимо, пытаясь сопоставить свое мнение с Инкиным.

Она едва сдержалась, чтобы не рассмеяться, но все же несколько раз довольно громко хмыкнула.

- Ты что? - спросил удивленный Володька.

- Да так, ерунда всякая в голову лезет.

Володька протянул ей чашку и спросил:

- Слушай, Симуха, а что тебе подруга рассказала про Голубева? Я у нее не стал спрашивать, как-то неудобно, он ведь наверняка ее клиентом был. Хотя я бы никогда не подумал, что она этим занимается. Выглядит как ангел. - Володька мечтательно поднял глаза к небу. - Ну что насчет Голубева?

"Дура, какая же я дура! Как я могла про это забыть? - Симку даже передернуло. - А Снегирев все-таки молодец!" На ее лице отразилась такая растерянность, что Володька сразу все понял и начал успокаивать:

- Ладно, не расстраивайся, она же твоя подружка, неудивительно, что ты обо всем забыла, когда ее живой увидела. Не переживай, Симуха, сегодня спросишь. Куда она от тебя денется?

- Володь, дай мне свою машину, - попросила его Симка.

На удивление, Володька кинул ей ключи без слов. Поймав их на лету,

Симка рванулась из кабинета, но в дверях слегка притормозила и, повернувшись

к Снегиреву, сказала:

- У тебя совершенно неотразимая фигура, я с этим полностью согласна...

Медленно передвигаясь в пробках, Симка размышляла: "А что я, собственно, так разволновалась, вполне может оказаться, что Голубев действительно был одним из Инкиных клиентов. Что мне это тогда дает? Ничего".

Но проверить, что именно связывало Инку с Голубевым, ей было необходимо.

Войдя в подъезд, Симка поспешно взлетела на пятый этаж и стала яростно терзать кнопку звонка. Безуспешно. Толкнув дверь, Симка с удивлением обнаружила, что квартира не заперта. Холодея от ужаса, она вошла внутрь и стала медленно обследовать каждую комнату, опасаясь увидеть бездыханный Инкин труп. Но Инки нигде не было, а в квартире был идеальный порядок и никаких следов борьбы не было заметно. Симка обратила внимание, что замок специально зафиксирован изнутри в таком положении, чтобы квартира оставалась открытой.

- Куда делась эта полоумная? - процедила сквозь зубы Симка и уже пошла к телефону, чтобы звонить Снегиреву на работу.

В этот момент она услышала, как на этаже открылись двери лифта, и Соколовская, что-то напевая, стуча каблуками, направилась к двери.

Инка вошла в квартиру, держа в руках огромный пакет, который почти

полностью загораживал ее лицо. "Наверняка в супермаркет бегала",

подумала Симка, а вслух громко произнесла:

- Привет. Где ты шляешься?

- Ты что, смерти моей хочешь?! - заверещала Инка, у которой

от неожиданности пакет выпал из рук.

- Я не хочу, но ты сама так к этому стремишься, что глупо тебя

жалеть. Где ты была? - повторила Симка свой вопрос.

- Я уходила по делам, - вскинулась Инка. - Хотела

приготовить что-нибудь экзотическое. У меня, между прочим, свои потребности!

Ну и Снегиреву хотелось что-нибудь приятное сделать, за заботу,

так сказать. - У Инки был виноватый вид, и для пущей убедительности

она постоянно закусывала нижнюю губу и раскаивающимся взглядом смотрела

на подругу.

Недовольная Симка молча прошла на кухню и плюхнулась на низкий диванчик. Инка понуро побрела за ней.

- Почему ты такая нескладная? - устало спросила Симка.

- Не знаю, - пожала плечами Соколовская. - Сим, ну

прости, я ведь даже не предполагала, что это для меня может быть

опасно.

- Ладно, что уж теперь. - Симка вздохнула. - Ты хоть

можешь для меня что-нибудь полезное сделать?

- Все, что хочешь! - горячо заверила Инка.

- Расскажи, откуда у тебя в квартире оказался кошелек академика

Голубева?

- А он правда академик? - Похоже, она даже не удивилась.

- Да.

- Ну, вообще-то кошелек я у него украла. Надеюсь, за это он не

подаст на меня в суд?

- Вряд ли, он умер накануне Нового года.

- Надо же! А такой был приятный дядечка.

- Значит, ты была с ним знакома? - Симка несколько оживилась.

- Ну, можно и так сказать.

- Выкладывай все и как можно подробнее, - не надеясь на

такую удачу, потребовала Симка.

- Я, Симочка, тяжело больна, - начала Инка трагическим

голосом, - у меня клептомания. Ну, может быть, не совсем клептомания,

короче, мне очень нравится красть у мужиков кошельки.

- Значит, ты у него украла кошелек, - с сожалением протянула

Симка, - и только-то?

- Ну, вообще-то я за ним сначала следила несколько часов.

- Зачем? - снова оживилась Симка.

- Понимаешь, какая странная штука. Фатима мне сказала, что я

должна обязательно снять его. Но главное - попасть в его квартиру

и, если получится, попытаться сделать отпечаток ключей от его квартиры.

А еще она велела мне взять из его квартиры черную кожаную папку с каким-то тиснением. Фотографию этой папки она мне показала.

Симка даже дыхание затаила от такого везения.

- ...Меня одели в какой-то китайский балахон, - продолжала Инка как ни в чем не бывало, - и я три часа таскалась за ними по ресторанам.

- За кем - за ними? - переспросила Симка.

- Да он с другом был, крохотным таким китайчонком, кстати, очень забавным и милым.

- Хватит про китайчонка! Про Голубева рассказывай, - прервала ее Симка.

- Ну вот, набрались они прилично, и китайчонок решил меня подснять. Подвел к столику, где Голубев сидел, а оба к тому времени уже лыка

не вязали. Ну я у них кошелечки и умыкнула. Но сделала все так высокопрофессионально, что они даже ничего не заподозрили, потом, правда, поднялся скандал

по поводу оплаты счета, но я выручила старичков. А твой академик

настоял на том, чтобы я поехала к нему домой, чтобы отдать мне деньги.

Я согласилась, правда, китайчонок всю дорогу меня домогался, но я была как неприступная крепость.

- А потом?

- Потом они отдали мне деньги, и оба быстро отрубились.

- Не без твоей помощи, конечно.

- Конечно. - Инка скромно опустила глазки.

Я сделала слепки с ключей, взяла папочку и быстренько убралась оттуда.

- Все?

- Да, - утвердительно кивнула Инка

- А ключи куда ты дела?

- И ключи, и документы я отдала Фатиме. Саму папку, правда, себе

оставила, очень уж она была классная.

- Тебе заплатили за это?

- Нет, собирались только. Как раз незадолго до убийства Натальи.

А что?

- Теперь уже ничего. Послушай, а ты не знаешь, Фатима вела записи

деловых встреч? Где вообще она хранила все свои документы?

- Документы? - Инна задумалась. - Я ничего

про это не знаю. А все записи она вела в своем ежедневнике. Знаешь,

я ей год назад подарила такой роскошный ежедневник...

- Инка, где она могла хранить его? - утомленная

непонятливостью подруги, спросила Симка. - Насколько мне известно,

Володька ничего не нашел у Фатимы. Значит, она или кому-то отдала

этот ежедневник прямо перед своей смертью, или скорее всего его просто

украли.

Инка внезапно скорчила недовольную, злую физиономию и вышла из кухни.

Из коридора донеслось ее ворчание вперемешку с грохотом падающих сумок.

Наконец раздался радостный вопль. Через секунду Инка появилась в дверях и, поджав губы, протянула Симке небольшую книжечку в изящном кожаном переплете:

- Я, между прочим, не какая-нибудь там воровка, и тебе должно быть стыдно подозревать меня во всех смертных грехах! - Вид у Инки был чрезвычайно обиженный. - Эту книжку я сама подарила Фатиме, поэтому и забрала ее из квартиры на память, но если ты считаешь, что я могла... Инка презрительно замолчала.

- Инка, вообще-то я даже не подозревала, что это могла сделать ты, но сейчас моя благодарность тебе просто безмерна, - сообщила Симка хмурой подруге.

Все еще не веря своим глазам, она схватила ежедневник, исписанный размашистым подчерком. Открыв последнюю страницу, она неожиданно наткнулась на знакомое имя и телефон, который был дважды подчеркнут.

- Откуда же ты здесь взялась, Эвелина, ведьма недоделанная? пробормотала она едва слышно.

- Ну что там? - загорелась подруга. - Что-нибудь интересное?

- Ты что же, его даже не читала? - изумилась Сима.

Это при твоем-то щенячьем любопытстве?

- Ты мне, наверное, не поверишь, - опустила глаза

Инка, - но я про него забыла.

- Хорошо, что сейчас вспомнила, - успокоила ее Симка, переписывая что-то из ежедневника в свой блокнот. - Лучше будет, если ты помимо экзотического ужина обрадуешь Снегирева этой весьма ценной книжечкой...

ГЛАВА 13

Москва, 1999 год

Сима, пользуясь временным отсутствием Снегирева, с которым вела незримую войну, разложила на столе свои таблицы, достала из сумки пачку сигарет и закурила. В течение нескольких минут она сосредоточенно рассматривала их, затем вынула откуда-то из недр старого письменного стола большой лист бумаги, линейку и, потушив сигарету, принялась увлеченно чертить. Вскоре лист стал напоминать карту военных действий, разрисованную широкими разноцветными стрелками, которыми она обозначала разные версии. От усердия она даже высунула язык и своим видом напоминала не следователя прокуратуры, а прилежную школьницу. С удовлетворением поглядев на плод своего творчества, она стала изучать переплетение стрелок

и имен проходящих по делу фигурантов. Сима даже подскочила на стуле почти все стрелки сошлись на имени Эвелины. Сима задумалась. Действительно, хозяйка магического салона была знакома со всеми потерпевшими. Все началось со смерти ее брата, хотя смерть была некриминальной. Ее племянница, попавшая в психушку, была уверена в обратном. Правда, мать говорила, что у нее, возможно, шизофрения. И, наконец, два дела, казалось бы, не имеющие отношения к ее расследованию: убийство валютной проститутки и ее сутенерши. На первый взгляд проститутку убил маньяк, но и в ее квартире, и в квартире сутенерши явно что-то искали. Последней записью сутенерши был телефон магического салона Эвелины.

Вызывать Эвелину на допрос Серафима пока не хотела, решив

узнать об этой женщине поподробнее. Оказалось, что о ней почти ничего не известно. Сима поделилась своими подозрениями с матерью, но та возмутилась, а потом подняла ее на смех, заявив, что Сима во всех видит преступников. Мать уверяла, что Эвелина милейшая женщина, что она была подругой Анны и очень нежно относилась к брату и племяннице. А то, что ее телефон был записан у какой-то сутенерши, вообще ни чем не говорит - мало ли какими услугами хотела воспользоваться суеверная женщина в магическом салоне.

Не найдя понимания дома, Сима стала обзванивать бывших сокурсников, так как какие-либо официальные сведения об Эвелине, кроме паспортных данных, отсутствовали. Те только удивлялись ее внезапному интересу к магии, но ничем помочь не могли. Наконец-то Симкина подруга Светка Чусова скрепя сердце продиктовала ей номер телефона консультанта ФСБ по вопросам мистики и оккультизма Георгия Винарова, но велела никому ни за что не говорить, откуда он. Оказывается, несколько лет назад был создан целый отдел, занимающийся вопросами влияния мистических и оккультных наук на общество в целом и возможностью в связи с этим психологического манипулирования разными социальными группами.

Чусова призналась, что Винаров был в свое время

ее любовником, и таинственно добавила, чтобы Сима была с ним осторожна, правда, не объяснила причину этого.

В тот же день Сима позвонила Винарову.

- Добрый день, - поздоровалась она,

могу я поговорить с Георгием Валентиновичем?

- Я вас слушаю, - ответил приятный мужской

баритон.

- Вы меня не знаете... - затараторила Сима,

пытаясь объяснить, кто она и зачем звонит.

- Понятно, - выслушав ее, сказал собеседник.

Ну и что же нужно от меня следователю прокуратуры?

- Мне не хотелось бы по телефону, - Сима

замялась, - тут такое дело... - Она окончательно стушевалась

и выпалила: - Нам нужно встретиться.

- Ну что же, - голос мужчины звучал одновременно

снисходительно и насмешливо, - жду вас завтра в четыре. Полагаю,

вы знаете адрес?

- Да-да, спасибо большое, до свидания. - Девушка

с облегчением положила трубку.

* * *

Cима сидела на кухне и пила чай с огромным куском своего любимого торта "Вацлавский". Она с аппетитом уплетала его и тщательно и по-детски облизывала ложку. Марина смотрела на нее с нежностью. "Уже взрослая, следователем в прокуратуре работает, замуж выдавать пора, а в сущности ребенок", - думала мать, с умилением глядя на жующую и ничего не замечающую Симку. Марина позволяла себе любоваться дочерью, только когда была уверена, что Сима этого не видит.

- Мам, - Сима оторвалась от торта и подняла на Марину глаза, - как ты считаешь, будет правильно, если я назначу Алене судебно-психиатрическую экспертизу? Я обязана ее допросить как свидетеля, но она несет такое, что нормальному человеку и в страшном сне не привидится. Короче, мне нужно заключение психиатра, чтобы знать, как относиться к ее показаниям.

- Ну что же, мысль весьма здравая. - Марина вытащила сигарету из пачки. - Одно дело - мое мнение, совсем другое - официальное заключение. Хотя у меня нет и тени сомнений в том, что она больна.

- Но там такие очереди, - огорченно сказала Сима, - а амбулаторным обследованием, как я понимаю, не обойтись.

Сима проходила курс судебной психиатрии на базе Института имени Сербского и очень хорошо помнила, в каких случаях назначается экспертиза и какая это волокита.

- Не думаю, что все обстоит именно так. Возможно, экспертам придется только подтвердить установленный нами диагноз, - возразила Марина. - В любом случае стоит попробовать провести экспертизу амбулаторно. Возможно, этого будет достаточно.

* * *

Утром Сима позвонила на работу Володьке Снегиреву и сказала, что целый день будет мотаться по важным делам и в прокуратуру не приедет. На сегодня была запланирована беседа с Винаровым, и она очень волновалась перед встречей с ним - возможно, из-за предупреждения подруги быть с ним настороже. Симка никогда не придавала особого значения одежде и более всего предпочитала джинсы, но сегодня ей почему-то хотелось выглядеть особенно. Она надела узкую короткую юбку, водолазку, подчеркивающую ее формы, и новенькие короткие сапожки на высоких каблуках, делавшие и без того длинные ноги еще длиннее. Вздохнув, она принялась за макияж и прическу. Сима терпеть не могла краситься, но макияж полностью преображал ее лицо. Немного бежевых и коричневых теней, чтобы подчеркнуть глубину глаз, темно-коричневые карандаш и тушь, светлый тон на лицо, чуть-чуть персиковых румян и помада орехового цвета. Напоследок Сима тщательно расчесала свои густые волосы с рыжеватым оттенком и тряхнула головой, чтобы они легли более естественно. Посмотревшись в зеркало, осталась довольна своим отражением: высокая стройная стильная девушка, в меру подкрашенная, одетая смело, но не вызывающе. Сима надела короткий кожаный плащ и потуже затянула на талии пояс.

"Хороша, чертовка", - удовлетворенно подумала она и вылетела из квартиры.

На лестничной клетке она попыталась, как обычно, вихрем скатиться вниз по ступенькам, но за что-то зацепилась каблуком и чуть не упала. Сима совершенно забыла, что она не в привычных кроссовках, а в модных сапожках на каблуках-стилетах, на которых не больно-то разбежишься, и стала осторожно спускаться, слегка покачивая бедрами.

На улице было пасмурно, моросил мелкий дождь. В этом году апрель более всего напоминал ноябрь. Зонтик Сима, естественно, не взяла. Возвращаться домой ей не хотелось, но и рисковать только что наложенным макияжем она не решалась. Пока она в раздумье стояла под козырьком подъезда, около нее остановилась большая серебристая иномарка. Дверца приоткрылась; из машины выглянуло толстощекое усатое лицо кавказской национальности и с ужасающим акцентом произнесло:

- Вах, какая красавыца под дождем одна мокнэт! Садыс, подвэзу, дэнэг нэ вазму!

Сима критически взглянула, но, вспомнив о макияже, вздохнула и залезла

в просторный и теплый салон. Кавказец радостно засучил короткими толстыми ножками, видимо, пытаясь достать до педали, и тронулся с места.

- Тэбэ куда, красавыца? - галантно спросил он, плотоядно

поглядывая на Симины длиннющие ноги.

- На Таганку, пожалуйста, - вежливо сказала Сима,

пытаясь одернуть короткую юбку.

Девушка уже поняла, что доехать до места ей будет достаточно сложно.

Переключая передачи, водитель попытался положить свою волосатую лапу

с пухлыми пальцами ей на бедро. Сима отодвинулась и достаточно спокойно произнесла:

- Ну-ка, без рук! Взялся везти - вези. А нет

я лучше выйду!

- Да ты что, красавыца! Я вэдь нычего плохого, я только за колэночку подэржу! Я чэлавэк пожилой, сэмэйный, а от тэбя нэ убудэт. Я и заплатыт могу.

- Чего-чего?! - взбеленилась Симка, представив, что ее,

подающего надежды следователя прокуратуры, приняли за уличную девицу. - А ну быстро останавливай свою колымагу, а то я ее вместе с тобой разнесу в щепочки!!

В подтверждение своих слов она изо всех сил въехала каблуком по ноге обидчика. Он взвыл и резко затормозил, остановившись на середине проезжей части. Сима распахнула дверь и выбралась из машины. Она была в такой ярости, что не обращала внимания на объезжавшие ее автомобили.

Она думала о том, что день безнадежно испорчен, что, пока она доберется до места, ноги будут изрядно заляпаны грязью, а безупречный макияж окончательно растечется.

Примерно через полчаса Сима нашла в узких таганских переулочках нужный дом. Это было ничем не примечательное двухэтажное здание без номера. Однако у входа охранник спросил у нее документы. Сима поднялась на второй этаж, прошла по пустынному гулкому коридору. Было непривычно тихо; здание имело какой-то нежилой и оттого унылый вид. Не

было слышно стрекотания принтеров, телефонных звонков, голосов, отсутствовали запахи кофе и сигаретного дыма. Сима осторожно постучала в дубовую дверь, на которой не было таблички, и вошла. В небольшом кабинете за столом сидел мужчина лет тридцати - тридцати пяти непримечательной внешности.

- Георгий Валентинович? - нерешительно спросила Сима.

- Проходите. Серафима Григорьевна, если не ошибаюсь? - любезно, но несколько сухо пригласил ее хозяин кабинета.

Я вас слушаю.

Сима устроилась в кресле напротив и приготовилась закурить.

- Нет-нет, пожалуйста, воздержитесь от курения. Я не выношу сигаретного дыма, - непререкаемым тоном произнес он.

Сима вздохнула и спрятала сигареты обратно в сумку. Взяв со стола

ручку, она принялась теребить ее в руках. Она просто не могла сосредоточиться

без сигареты и сейчас чувствовала себя не в своей тарелке. Девушка

даже не подозревала, что Винаров намеренно запретил ей курить. Он

специально использовал ситуацию, чтобы сбить ее с толку. На сигаретный

дым ему было абсолютно наплевать: в верхнем ящике стола у него

лежала пачка "Ротманса". Георгий с интересом наблюдал за ее

движениями, за тем, как она автоматически открывает и закрывает ручку.

Затем он предложил ей рассказать о своей проблеме. Сима попыталась сосредоточиться, однако ей как будто что-то мешало. Она принялась сбивчиво объяснять, что ей нужна информация об Эвелине Гросс.

Георгий, сидя в кресле-вертушке, развернулся к компьютеру и невозмутимо защелкал мышью.

- Сейчас я вам дам краткую распечатку. Но должен вам сказать,

что Эвелина Гросс - не какая-нибудь шарлатанка. Она серьезно

занималась магическими ритуалами Ближнего Востока, Северной и Центральной Африки, Южной Америки. Можно сказать, мы с ней учились магии Вуду у одного и того же сантеро, просто в разное время. Она довольно влиятельна; ее салон посещают бизнесмены и политики и советуются, кстати, не только о любовных делах и бизнесе. Около нее вертятся несколько странных человечков. Например, ее помощник. У него психическое расстройство, которое Эвелина умело использует. А в целом она, по-моему, занята бизнесом, любовниками, путешествиями и вряд ли может быть замешана в чем-то криминальном. Кстати, запишите, как с вами связаться.

Георгий Валентинович протянул Симе плотный кусочек белого

картона, и она, не смея ослушаться, написала оба свои номера: служебный и домашний.

* * *

- Эвелина, телефон, - крикнул из коридора Станислав.

Эвелина подняла трубку и услышала голос Мохаммеда.

- Здравствуй, любовь моя, - поздоровался Мохаммед по-арабски, а затем перешел на французский: - Как твои дела? Ты все так же прекрасна?

В зависимости от настроения они разговаривали по-арабски, по-английски или по-французски. Эвелина убеждала себя, что выучила арабский вовсе не ради него, а для того, чтобы читать книги арабских мудрецов и великих колдунов прошлого в оригинале. Раз Мохаммед перешел на французский, значит, предстоял романтический разговор.

Эвелина тоже поздоровалась по-арабски, но продолжила беседу уже на языке Мопассана:

- Дорогой, у меня столько разных событий, но я не хочу сейчас говорить об этом. А что касается моей красоты, то она ждет того, кто бы мог насладиться ею.

По одобрительному смеху собеседника она поняла, что витиеватый, в восточном стиле ответ полностью удовлетворил его.

- Я так часто думаю о тебе. Все время вспоминаю нашу последнюю встречу, ту восхитительную неделю на Персидском заливе. Надеюсь, ты еще не забыла меня, ведь мы были так счастливы вместе...

"Ну еще бы, разве ты дашь себя забыть", - подумала Эвелина, вспоминая бессонные ночи, несбывшиеся надежды и свою безрассудную любовь к этому человеку. Он всегда появлялся, когда чувствовал, что Эвелина ускользает и связь с ней ослабевает. Она знала, что Мохаммед никогда не будет ей принадлежать, но и никогда не оставит ее. В принципе, она даже привыкла к этой мысли.

- Иногда я забываю о тебе, - ответила Эвелина и, немного помолчав, добавила: - так же, как я забываю, что у меня бьется сердце..

- Спасибо, милая. - Мохаммед был явно растроган. - Я сейчас в Париже. Не хотела бы ты присоединиться ко мне? Я очень скучаю, и мы могли бы чудесно провести время. Правда, здесь многовато и твоих, и моих соотечественников, а это несколько портит впечатление. Ну, я думаю, мы это как-нибудь переживем.

- Да, - поддержала разговор Эвелина. - Наших в Париже уже называют северными шейхами. Все-таки по менталитету мы больше тяготеем к восточным людям, чем к западным.

- Скажи мне, Эвелина, ты иногда носишь мой подарок?

Эвелина сразу поняла, о каком подарке говорил Мохаммед. Речь шла о необыкновенной красоты бриллиантовом колье, которое он преподнес ей когда-то. На самом деле она никогда не надевала его, потому что считала, что такого рода подарки делают женщину психологически зависимой от мужчины. Вслух она сказала:

- Конечно, Мохаммед, я его обожаю и всегда вспоминаю

о тебе. Есть только одна проблема - когда я его надеваю, мне требуются телохранители.

Мохаммед рассмеялся и спросил:

- Ну так как, ты приедешь?

- Да. Я только узнаю насчет билета, а шенгенская виза у меня

есть. Куда я могу тебе перезвонить?

- Ничего не надо узнавать, я обо всем позаботился. Только получи свой билет, который я оплатил, в офисе "Эр Франс". Встретимся в аэропорту.

Эвелина положила трубку, несколько задетая тем, что Мохаммед, судя

по всему, был уверен, что она не откажется. И она поедет! Обязательно поедет, и всего через несколько дней они будет вместе.

ГЛАВА 14

Москва, 1999 год

Сима сидела за единственным на три кабинета компьютером и, пока никто на него не претендовал, самозабвенно "мочила" монстрообразных пришельцев из космоса. При каждом "выстреле" раздавался страшный грохот, но она не знала, как отключить звук, чтобы не привлекать к себе внимания. Сима с такой силой лупила по клавиатуре, что в любую минуту могла разнести ее вдребезги. Из-за шума она не заметила, как на пороге появился ее начальник, крупный мужчина с седыми волосами, который терпеть не мог компьютеры вообще, потому что ничего в них не понимал, и компьютерные игры в частности. Он неоднократно приказывал сотрудникам стереть все игры, но местные хакеры навставляли туда столько паролей и хитростей доступа, что его верный заместитель Ерохин, начальническая подлиза, с задачей не справился.

Когда Сима заметила своего начальника, было уже поздно. Он возвышался над ней и с негодованием смотрел на экран. Сима съежилась под этим взглядом и лихорадочно нажала клавишу "Эскейп", забыв, что выход в "игрушке" через меню, и вместо того, чтобы исчезнуть, монстр безжалостно добивал беззащитного и лишенного Симиной помощи космического рейнджера.

Начальник приготовился было зачитать инструкцию о служебных обязанностях, но, взглянув на виноватую Симу, передумал.

- Ну, что нового по твоему делу? - спросил он подчиненную.

- Ой, все так запущено, - непосредственно ответила Сима, благополучно избежавшая начальнического гнева. - Одна из главных свидетельниц, на чьи показания можно было рассчитывать, скорее всего шизофреничка. Другая свидетельница, кстати, тетка этой шизофренички, преспокойненько умотала за границу.

- Ну, этого запретить невозможно. - По сожалению,

звучавшему в его голосе, было понятно, что, будь его воля, он бы запретил всем все на свете. - Ну ладно, Серафима, займись делом. Нечего в игрушки играть, не маленькая!

Но Серафима и так уже потеряла интерес к игре и выключила компьютер. Вытащив из письменного стола распечатку, которую ей дал Винаров, еще раз внимательно перечитала ее. Ничего особенного: биографические данные, родственники, круг общения, род занятий и доходы. Было очевидно, что Эвелина отнюдь не бедствовала (это пусть интересует налоговую полицию), при этом особенно не перетруждаясь, хотя ее "род занятий" Сима находила весьма своеобразным. Свободное время проводила в поездках и развлечениях. Часто встречалась с друзьями, среди которых немало иностранцев (это пусть интересует ФСБ). Но что-то в прочитанном насторожило ее. Сима еще раз пробежалась по тексту и остановилась на одном имени: Джон Гершович. Она определенно слышала его раньше. Но от кого?..

Вечером, когда они с матерью пили чай на маленькой кухоньке,

Сима, размешивая в чашке сахар, как бы невзначай спросила:

- Мам, тебе имя - Джон Гершович ничего не говорит?

- Конечно, говорит, - уверенно сказала Марина.

Это тот американец, которого взорвали в Тель-Авиве. К тому же, Марина сделала паузу, - он и есть американский муж Алениной матери.

Марина наслаждалась произведенным эффектом, наблюдая, как потрясенная Сима чуть не выплеснула на себя чай. Cима перевела дух и с нескрываемым торжеством произнесла:

- А что бы ты сказала, если б узнала, что его имя я нашла в списке "контактов" Эвелины, который я получила в ФСБ?

- Ты уверена, что это тот самый Джон Гершович?

- Ну, если ты знаешь десяток американцев с именем Джон Гершович, то, может быть, и не он, - не удержавшись, съязвила Сима.

Обе женщины сразу потеряли интерес к вечернему чаепитию и принялись бурно обсуждать новость. Больше всего Марину задевало то, что Эвелина умолчала о знакомстве с Гершовичем. Она подробно пересказала Симе их разговор в тот вечер, когда они увидели по телевизору репортаж о его гибели в Тель-Авиве.

- Ну надо же! - недоумевала Марина. - Мне казалось, она такая открытая, такая одинокая. Я думала, что она нуждается в моей поддержке, думала, ей надо выговориться, поделиться, ведь столько всего ужасного произошло за последние месяцы. И зачем ей нужно было скрывать свое знакомство с этим американцем?

- Ой, мам, ты такая наивная! - не удержалась Сима. - Не просто знакомый, а наверняка любовник!

- Тебе везде любовники мерещатся, - оскорбилась уличенная в наивности Марина Алексеевна и, взяв сигарету, раздраженно щелкнула зажигалкой.

- Ну знаешь, в этом семействе сам черт ногу сломит. Я уже не понимаю, чему верить, чему нет. По словам Алены, она спала с этим самым Джоном чуть ли не с пятнадцати лет! Тут волей-неволей любовники замерещатся! Кстати, как ты думаешь, это правда?

- Понимаешь, - уверенно заговорила Марина, оседлав

своего любимого конька, - здесь очень сложный комплекс: и чувство

вины по отношению к отцу, и стремление отомстить матери, и жажда самоутверждения, и кризис идентичности... Все по Фрейду: жуткая смесь комплексов Электры, Эдипа и еще черт знает кого. - Мать была не сильна в психоанализе. - Короче, думаю, она все врет. То есть не специально, конечно, а

из-за своих болезненных фантазий. - Марина продолжила монолог,

густо перемежая его профессиональной терминологией.

Симка окончательно запуталась и из всего сказанного поняла только, что Джон Гершович, возможно, и не был любовником своей падчерицы. Вздохнув с облегчением, она выхватила у матери сигарету и затянулась.

- Господи, и как ты куришь такую гадость? - Сима даже закашлялась.

- Не нравится - не кури! - вдруг разошлась Марина.

И вообще, всем тебе мать плоха!

- Мамочка, дорогая, - стала подлизываться Сима, обнимая

мать за шею. - Ты у меня самая умная, самая красивая, самая

замечательная. Давай я заварю свежего чайку.

Мир в семье был восстановлен.

* * *

Симка катастрофически опаздывала. Перепрыгивая через несколько ступеней на лестнице, расталкивая хмурых посетителей в обшарпанных коридорах прокуратуры, она влетела в кабинет, чуть не сбив с ног стоявшего у открытого сейфа Володьку Снегирева.

- Ой, прости! Привет! Как дела? - выпалила Сима на

одном дыхании, плюхаясь за свой стол.

- Дела в сейфе, - плоско сострил Володька. - А ты, гляжу, опять проспала!

- Проспала, ой, проспала! - покаялась Сима. - И,

если честно, до сих пор толком не проснулась. Володечка, солнышко

мое, сделай кофейку, будь другом. Едва глаза продрала - и бегом на работу. Даже позавтракать не успела. - Сима жалобно посмотрела на Снегирева.

Уже привыкший к такому обращению, Снегирев вздохнул и покорно

поплелся к своему столу, оттуда извлек жестяную банку "Нескафе" и, наливая воду из пластиковой бутылки в большую жестяную кружку, включил в розетку мощный кипятильник. Вода быстро закипела, и он принялся готовить кофе для Симы. Сима с удовлетворением следила за его хлопотами, изображая жертву бессонницы.

- Пей уж, страдалица! - подвинул к ней чашку Снегирев.

Симка с наслаждением сделала глоток:

- Спасибо, золотце! Век буду благодарна, что спас меня от смерти. Она не пожалела слов благодарности, а потом поинтересовалась: - Кстати, как там твои дела? Что-нибудь вырисовывается?

- На что это вы, дамочка, намекаете? - грозно вскинулся

Володька.

- Что ты! Никогда в жизни! Просто хотела поинтересоваться, как

там подруга? Не скучает? - Симка слащаво улыбнулась.

Помощь, как и полагается честному работнику прокуратуры, надеюсь, оказываете в полном объеме?

Володька нахмурился, и Симка решила, что лучше не пережимать. Она напустила на себя наивный вид и, пристально глядя Снегиреву в глаза, начала подлизываться:

- Ну, не злись, Володь. Расскажи лучше, что-нибудь новое появилось

по Инкиному делу?

- Да черт его знает! - Володька потер свои румяные гладко выбритые щеки. - Налицо два убийства: Инниной подруги и ее сутенерши.

Симка сразу же отметила про себя, что Снегирев не сказал, как обычно, "проститутка", а употребил очень обходительный и мягкий оборот "Иннина подруга". Довольно улыбаясь, она продолжала следить за ходом мыслей старшего товарища.

- В первом случае как будто все ясно: убийца - маньяк,

из бывших клиентов. Девочку ножиком пописали от души и при этом зачем-то перевернули квартиру вверх дном. Ее сутенерша Фатима, весьма немолодая дамочка, вряд ли представляла интерес для сексуального маньяка. От нее определенно что-то хотели, даже пытали. А может, все это видимость, и просто идут разборки крыш.

- Как же это разборки крыш? - возмутилась было Симка. - А Фрол? По-моему, Инка весьма определенно дала понять, что именно он угрожал ей, и, похоже, на маньяка он тянет так, что даже в ушах закладывает. Почему, ты думаешь, девушка решила воспользоваться твоей квартирой, а в свою носа не кажет? Из-за Фрола, конечно же. Мне кажется, что с появлением гражданки Соколовской с ее показаниями дело твое становится яснее ясного.

Прихлебывая крепкий кофе, Симка, уверенная в своей правоте, излагала собственную точку зрения.

- Думаешь, все так просто? - поинтересовался Володька.

- Ну не все, конечно, но общая линия вырисовывается, - произнесла Симка.

- Если бы ты чаще появлялась на работе и перезванивалась со своей подругой, то знала бы, что со вчерашнего дня Инна проживает на собственной квартире и по собственному желанию. - Володькин тон был ехидным и отвратительным.

Таким довольным Снегирев не выглядел давно. Сейчас он занимался своим любимым делом - поучал бестолковую Серафиму Бовину, получая от этого занятия огромное наслаждение. Симка, выглядевшая скорее растерянной, чем изумленной, попробовала защищаться.

- Подожди, а как же Фрол?

- Три дня назад я получил материалы по Фролу. Он вряд ли мог причинить твоей подружке столько беспокойства, поскольку в октябре прошлого года его убили в местах лишения свободы.

Симка только хлопала глазами, а Володька невесело улыбался.

- Так-то вот, Симочка!

- Ну и что же ты собираешься теперь делать? - немного придя

в себя, поинтересовалась Симка. - И как отреагировала на полученное

известие Инка?

- Обрадовалась, конечно. - Володька печально вздохнул.

Сказала, что ей давно пора воскреснуть, собрала вещички и уехала.

- Поблагодарила хоть на прощание?

- Да, сказала: "Спасибо", - на щеках Володьки вспыхнул

румянец, и было заметно, что он волнуется, - я пытался ее отговорить,

но она даже слушать не стала. Когда узнала, что Фрол мертв, заявила,

что больше ей бояться нечего...

- Узнаю Инночкин взбалмошный характер, - задумчиво произнесла

Симка, глядя на разом погрустневшего Снегирева, и, чтобы хоть немного его приободрить, добавила: - Не сомневаюсь, что она не оставит тебя в покое. В знак благодарности Инка наверняка приготовит тебе какой-нибудь грандиозный сюрприз за спасение своей жизни. Я уж это точно знаю.

Но все Симкины ухищрения были бесполезны: Снегирев вошел

в транс и только шумно вздыхал. Решив настроить товарища на рабочий лад и прекратить внезапно начавшийся приступ любовной тоски, попутно думая о том, что она скажет Инке по поводу ее поведения, Симка стала тормошить его вопросами:

- Володя, над какой же версией ты сейчас работаешь?

Просветил бы меня. Хоть какие-нибудь вещдоки по убийству Фатимы у тебя есть?

- Есть. Клочок черной ткани в руке у сутенерши. По

заключению экспертизы, он от шелковой мужской рубашки китайского производства, ими все рынки завалены, - вздохнул Снегирев. - Правда, пальчики есть. Не больно-то он скрывался, хватался за все, что мог. Пальчики по обоим убийствам идентичные. В компьютер их запустил - ничего. Значит, в поле зрения правоохранительных органов раньше не попадал. В общем, есть свои люди, - намекнул он на осведомителей, - надо поговорить.

- Понимаю, - многозначительно кивнула Сима,

и хотя ей не слишком хотелось возвращать коллегу к разговору о женщине, которая смущала его покой, она все-таки решилась: - Володь, скажи, пожалуйста, а что тебе рассказывала по этому делу Инка?

- Ну, я особенно ее не расспрашивал, - сказал Снегирев

с печальным выражением лица. - Она уж очень переживала из-за смерти подруги и той... старушки. По-моему, она ей прямо как мать родная была.

- А моя подружка не рассказала тебе, что именно Фатима подрядила ее следить за Голубевым, затем проникнуть к нему в квартиру и украсть оттуда некую кожаную папочку с документами, содержание которых, увы, никому не известно? - Симка была поражена наивностью своего коллеги. - Насколько я помню, этой информацией она должна была осчастливить тебя во время вашего экзотического ужина.

- Что?! - Володька побагровел.

- Не надо так волноваться. - Сима изо всех сил сдерживалась, чтобы не рассмеяться. - Эта информация, безусловно, очень ценная, но сейчас уже абсолютно бесполезная.

- Я ее убью. - Лицо Снегирева теперь стало

белым.

- За время нашего общения с Соколовской я хотела это сделать

по меньшей мере несколько раз, - с сочувствием в голосе сказала Серафима, - но потом я поняла, что все происходит с ней по причине природной наивности, которая, как учат мудрецы, напрямую связана с красотой, из-за доброго сердца и нежелания кого-нибудь обидеть.

- Мне нужно понять, почему она... - Володька забегал по

кабинету. - Давай рассказывай, что у тебя нового по делу?

- Так все запуталось. Эта Рогозина - пассия Голубева вроде

бы никому не мешала: тихая одинокая женщина, психиатром работала с

моей матерью. Никто о ней ничего толком не знал, очень скрытная была.

Ни близких родственников, ни друзей - никого. Ни денег, ни наследства - убивать не за что, в последнее время встречалась с профессором Голубевым. Ну, ты все это знаешь. У нее тоже дома все перевернули. Незадолго

до ее убийства умер сам Голубев, причем, как написали судебные медики,

смерть наступила от приступа астмы. Вообще мне здесь очень многое

не нравится.

- Что, например? - спросил Снегирев.

- Есть здесь какие-то нестыковки, но не могу сообразить, какие

именно. Алена, племянница Голубева, заявила, что за ней и за отцом

в последнее время следили какие-то люди, что как раз накануне событий объявилась эта ее тетка, Эвелина, а до этого о ней не было ни слуху ни духу. Эвелина, между прочим, являющаяся важным свидетелем, сейчас прогуливается где-то за границей, и найти ее никто не может. И еще одно любопытное совпадение. Случайно выяснилось, что отчим Алены, некий Джон Гершович, советник президента США, недавно убитый в Израиле, как минимум был знакомым Эвелины. К тому же, - Сима сделала паузу, - у убиенной Фатимы в ежедневнике был записан телефон салона Эвелины! Как это все собрать в кучку, ума не приложу! Аленины показания не действительны, поскольку она больна. Мать мне говорила, но я не верила, пока сама с ней не пообщалась. Она сбежала из психиатрической больницы и полуголая прибежала ко мне, умоляя спасти ее. Пришлось вызвать санитаров. Совсем у бедной девочки крыша съехала... Кстати, надо бы ей назначить судебно-психиатрическую экспертизу. Не поможешь?

Снегирев дал Симке ценные указания, а она быстро напечатала на видавшей виды пишущей машинке постановление.

- Слушай, - вдруг встрепенулась Симка, - я ведь

совсем забыла получить результаты по пальчикам из квартиры Рогозиной!

- Ты что, совсем без головы?! - взорвался Володька.

Ты что, не понимаешь, что это первое, что ты должна была сделать!

Не схемочки чертить, не картиночки рисовать, а землю носом рыть, чтобы узнать результаты экспертизы! Какая же ты все-таки дура!

- Но они же должны были сами прислать! - пыталась

оправдываться Симка.

- Не пришлют, пока ты сама не побеспокоишься! Ты что, не знаешь экспертов? Да из них надо каждую бумажку выбивать, и то не факт, что получишь вовремя! - Он подвинул к ней телефонный аппарат. - Ну-ка звони!

Сима послушно набрала номер и строгим голосом спросила о результатах дактилоскопической экспертизы. Повисла пауза. Спустя некоторое время ей ответили. Сима подняла изумленные глаза на Снегирева, тихо поблагодарила и повесила трубку.

- Володь, - тихо произнесла она, - по нашим с тобой делам проходят одни и те же пальчики. Просто твоя экспертиза производилась первой.

* * *

Поскольку Эвелина путешествовала за границей, Сима решила пока побеседовать с ее матерью.

Маргарита Ильинична была удивлена, когда вечером зазвонил телефон

и приятный женский голос спросил, где можно найти Эвелину. Она вежливо,

но с легким раздражением ответила:

- Ну откуда же мне знать, она ведь мне не докладывает. А кто

ее спрашивает?

- Следователь прокуратуры Серафима Бовина, - представилась Симка.

- Что-нибудь случилось? - встревожилась Маргарита Ильинична.

- Не беспокойтесь, я просто хотела поговорить с вашей дочерью.

Может, вы сможете приехать, чтобы ответить на несколько вопросов?

- Конечно, - с готовностью согласилась Маргарита Ильинична.

Она всегда была готова исполнить свой гражданский долг. Она тщательно записала адрес и положила трубку.

По Маргарите Ильиничне можно было сверять часы. Поздоровавшись

с Симой, с некоторым презрением оглядела высовывающиеся из-под стола длинные ноги в кроссовках не первозданной чистоты, отметив про себя, что следователь прокуратуры могла бы выглядеть и посолиднее. С достоинством сев на стул, выпрямила спину.

- Я вас слушаю.

Симе Маргарита Ильинична сразу же не понравилась - слишком чопорна

и высокомерна. Но она решила быть дружелюбной и вежливой.

- Маргарита Ильинична, я веду одно дело, свидетелем по которому

является ваша дочь, - начала Сима. - Дело касается академика

Виктора Голубева. Это имя, смею надеяться, вам хорошо знакомо?

Женщина недоуменно подняла брови:

- Академик Голубев? Я должна его знать? Что-то не припоминаю.

При чем здесь Эвелина?

- Ну как же, Виктор Голубев, сын Сергея Александровича Голубева. Сима замолчала, не зная, как поделикатнее сказать. - Ведь Сергей Александрович Голубев был настоящим отцом Эвелины, а его сын Виктор - ее сводным братом.

- Да бог с вами, милая! - Маргарита Ильинична

надменно вскинула брови. - С чего вы это взяли? Отец Эвелины - Игорь Борисович Горелов - недавно умер. А я никогда и не слышала ни о каких Голубевых.

- Но разве вы не работали в шестидесятые годы в Челябинске лаборанткой? - предприняла последнюю попытку Сима, надеясь, что женщина просто не

склонна распространяться о семейных тайнах.

- Извините, Серафима Григорьевна, но я никогда в жизни не была

в Челябинске.

ГЛАВА 15

Москва, 1999 год

Станислав заперся в своей комнатке в шикарном особняке Эвелины, лег на узкую жесткую кушетку и, опустив руку, поднял с пола журнал. Долго разглядывал глянцевые порнографические картинки, но почему-то почти не испытывал знакомого возбуждения. Тогда он попытался представлять вместо искусственных синтетически-грудастых блондинок хрупкую нежную Алену, почти наяву увидел ее родинку под девичьей грудью и рывком расстегнул "молнию" черных джинсов.

С тех пор, как Алену увезли в больницу, он не находил себе места. Лишенный возможности тайком подсматривать, как девушка вся в каплях воды выходит из душа, как кутается в большое пушистое полотенце, как расчесывает мокрые волосы, как переодевается перед сном, он чувствовал нарастающее напряжение и тревогу. Казалось, он сойдет с ума, если опять не увидит ее. Первое время помогали порножурналы, но вскоре этого стало недостаточно. Мысленно он раздевал Алену, привязывал ее руки и ноги к спинке кровати черными шелковыми лентами, брал в руки плетку... Затем холодным лезвием остро заточенного ножа проводил по ее коже, чувствуя, как она извивается, пытаясь освободиться, и глядя в ее полные ужаса и страдания глаза... Конец отличался только в деталях. Больше всего ему нравилось мысленно душить ее. Станислав снова и снова переживал ощущение хрупкой нежной шейки в своих тонких, но очень сильных руках, когда, по мере того, как сжимаются его пальцы, шея напрягается, а затем обмякает, становясь безжизненно-податливой.

Станислав был страшно зол на Эвелину за то, что та увезла

Алену. Он ненавидел ее за то, что она пыталась командовать им, держала его в доме, как прислугу, давала дурацкие задания, а потом устраивала скандалы и угрожала психушкой, если он делал что-то не так, как ей хотелось. Конечно, он был благодарен ей за то, что она вытащила его из той неприятной истории, но Станислав считал, что вполне отработал ту услугу. Однако до поры до времени он не выказывал ей своего недовольства, демонстрируя послушание, подчинение и обожание. Впрочем, раньше все так и было. Но он не мог простить ей отъезда Алены и того, как по-хозяйски она вела себя с ним в присутствии девушки. Станислав был хитрым и осторожным и никогда не показывал Эвелине того, что чувствовал. Пусть думает, что он по-прежнему во всем от нее зависит. Если бы он мог, ушел бы из этого дома. Но куда? Отношения с родителями были давно разорваны. Впрочем, он и не считал их своими родителями. Друзей у него никогда не было. Был только один друг. Он жил внутри него самого. С этим другом можно было поговорить, этот друг показывал ему чудесные сцены насилия, транслируя их прямо в мозг и комментируя особенно жестокие сцены. Правда, иногда он начинал издеваться над Станиславом, называя его слюнтяем и хлюпиком, приказывал совершать страшные поступки, чтобы показать свою власть над ним. Однажды

он взял рукой Станислава большой охотничий нож и... Станислав пытался остановить свою руку, но не мог. Или не хотел. В одном они были солидарны: в том немыслимом наслаждении, которое получали от убийства...

* * *

Станислав натянул свитер, черную кожаную куртку и отправился

на Белорусский вокзал. Там он нашел нужную электричку и около часа

ехал в жуткой толчее, болезненно морщась, когда мимо него протискивались толстые тетки с баулами и бесчисленные продавцы всевозможной бесполезной ерунды.

От станции вела утоптанная тропинка к клинике. Станислав

быстро нашел тот самый старинный особняк и вскоре вошел в административное крыло здания.

- Ну что же, молодой человек, очень похвальное стремление, прокомментировал пожилой благообразный главный врач желание Станислава поработать санитаром.

- Дело в том, - скромно произнес молодой человек,

что я учусь на втором курсе медицинского института и мечтаю стать психиатром. Я понимаю, что этому нельзя научиться только по книгам.

Нужно увидеть больных, чтобы сравнить описание симптомов с реальной клинической картиной. Поэтому я и решил поработать в больнице.

- Вы совершенно правы, молодой человек. - Главврач

был определенно впечатлен благородным стремлением юноши.

Насколько я понимаю, днем вы учитесь. Значит, поставим вас в ночной график. Идите оформляйтесь в отдел кадров.

О том, что это была психиатрическая больница, напоминало

только отсутствие дверных ручек да кованые решетки на всех окнах.

В коридорах стояли мягкие кресла и диваны, на стенах висели картины с умиротворяющими пейзажами, пушистые ковровые покрытия заглушали шаги. Двери некоторых кабинетов были приоткрыты, и оттуда слышались голоса. Похоже, шли занятия групповой психотерапией. Станислав немного постоял у одной из комнат. Из беседы психиатра и пятерых пациентов он почти ничего не понял. Зато проснулся его дружок и похвалил Станислава за то, что тот так ловко устроился на работу. Теперь они смогут осуществить все свои планы.

* * *

Приходя на какое-то время в сознание, Алена чувствовала только боль

и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Пожилая добродушная нянечка кормила ее с ложечки и все время приговаривала: "Умница ты моя, красавица ты моя". Когда Алена забывала глотать еду, вкуса которой давно уже не чувствовала, нянечка вытирала ее подбородок и шею и все шептала: "Куколка ты моя". Алена плакала, не вытирая слез и не отворачиваясь от этого доброго, морщинистого лица.

От этой заботы Алена хотела умереть, она предпочитала лежать в постели, замерзая в мокрой ночной рубашке, истекая слюной и чувствуя, как в голове снова играет струнный оркестр, терзая каждую клеточку мозга, рвущуюся на свободу. Ее купали, расчесывали тусклые безжизненные волосы, делали массаж, одевали во все чистое, кормили, одним словом - ухаживали за ее телом. К ней были внимательны медсестры, врачи, профессор на еженедельном обходе называл ее Аленушка. Алена иногда плакала, узнавая в нем отца или Джонни, но она не могла ничего сказать.

Язык лежал во рту куском замерзшей глины и мешал ей выразить свои чувства.

Она уже ничего не хотела, только бы избавиться от этой постоянной мучительной боли, от роя мыслей, в котором невозможно было разобраться. Алена пыталась кричать, но изо рта доносилось только невнятное мычание.

Ей стали сниться странные сны. Кто-то приходил к ней по ночам. Что-то страшное, темное касалось, гладило ее тело, грудь, проводило по шее маленькими влажными руками, и она чувствовала, как эти руки дрожат от нетерпения и наслаждения. Она слышала сдавленный стон, но не видела ничего, кроме размытого белого пятна, мерцающего в темноте.

Она чувствовала запах. Чужой, отвратительный запах с сильным цитрусовым оттенком. Всякий раз, почувствовав этот запах, Алена в ужасе просыпалась. Ей казалось, что кто-то положил на кровать апельсин. Каждый новый вздох приносил ей мучительную боль, как будто мозг набил себе оскомину от постоянного присутствия этого запаха.

"Как странно, - думала Алена, постепенно проваливаясь в пучину своих ночных кошмаров, - я точно знаю, что это ко мне приходит моя смерть. Но почему она пахнет апельсинами?"

"Господи, избавь меня от этих кошмаров, пусть мне приснится Джонни,

а когда я проснусь, пусть все будет хорошо и мы с ним будем вместе..." - каждый день перед сном говорила себе Алена.

К ней уже давно никто не приходил, и сама она никого не ждала. Ей не к кому было возвращаться, у нее никого не осталось в этой жизни. Иногда Алена вспоминала о матери, но причудливая спираль мыслей сразу же уносила ее к Джонни, и она уже не могла вспомнить, по какому поводу думала о матери. Теперь она просто лежала на кровати и покорно ожидала своей участи. Добровольно отказавшись от жизни, она понимала, что этот отказ обоюден.

Неожиданно ей приснился хороший сон. Это было так странно, но все равно это было прекрасно!

Она видела себя совсем маленькой девочкой, гуляющей по парку с матерью и отцом. Ярко светило солнце, на асфальте блестели маленькие лужицы, видимо, только что прошел дождь. Алена крепко держала мать и отца за руки и перед каждой лужей громко визжала: "Оп-ля!", родители поднимали ее высоко в воздух, а она, поджимая маленькие ножки, обутые в красивые лакированные туфельки, захлебывалась от веселого смеха.

А потом, во время очередного прыжка, мама не рассчитала,

и Алена изо всех сил топнула по воде ногами. Они громко смеялись:

и мать, и отец, и Алена, все в капельках брызг на одежде и с ощущением полного счастья. Потом родители посадили ее в маленький паровозик, на котором ей очень хотелось покататься, и она стала махать им рукой из окна. Когда поезд тронулся, она увидела, что мать плачет, а отец, нежно поддерживая ее под руку, продолжал махать Алене. Он кричал ей: "Не бойся, зайчик!" Поезд тронулся, и родители пропали из вида. "Ну вот и попрощались", - мысленно сказала себе Алена и проснулась.

В нескольких сантиметрах от своего лица она увидела склонившегося над ней Станислава. Он был одет в белый врачебный халат и улыбался. Дрожащей рукой он пригладил ей волосы и прошептал сдавленным голосом:

- Я принес тебе гостинец. - Станислав положил на грудь

Алены большой оранжевый апельсин. - Если ты хочешь, я могу почистить.

Алена обреченно закрыла глаза.

* * *

Сима возвращалась из гостей. Спускаясь по эскалатору на станцию "Белорусская"-кольцевая, она развернула купленную в метро бульварную газетку "Мегаполис".

Внезапно взгляд ее уперся в смутно знакомую худую фигуру молодого человека, одетого во все черное. Она не сразу вспомнила его, но, когда мужчина обернулся, Сима узнала в нем Станислава. Похоже, тот никого вокруг себя не замечал, целеустремленно продвигаясь в сторону пригородных поездов. Повинуясь какому-то порыву, Сима двинулась следом. Она не упускала его из виду и одновременно старалась не быть обнаруженной. Поток пассажиров внес их в заполненную до отказа можайскую электричку. Оказавшись зажатой в тамбуре между двумя пьяными мужиками, Сима, недовольно морщась от исходившего от них аромата, осторожно выглянула из-за плеча одного из своих конвоиров. Станислав стоял в метрах трех от нее

и был погружен в свои мысли. Периодически он шевелил губами, и на

лице его отражались разные эмоции. Создавалось впечатление, что он

вел с кем-то диалог.

Поезд приближался к станции, где находилась та самая психиатрическая клиника, где работала ее мать. Станислав зашевелился, пытаясь протиснуться к выходу. "Он едет именно туда, это ясно. Но зачем? - недоумевала Сима. Из-за Алены?"

Перрон был пуст, и, хотя уже практически стемнело, Сима опасалась

следить за Станиславом дальше. Все равно кроме больницы здесь

больше ничего не было. Минут через пять она вышла из-за щита с

расписанием и отправилась по знакомой дорожке, стараясь не бояться

полной темноты и бесшумно двигающегося впереди Эвелининого помощника.

Она не видела, куда он вошел, и направилась к приемному отделению. Молоденький дежурный врач - один на всю небольшую клинику - флиртовал с хорошенькой медсестрой. Двое уже знакомых ей амбалов-санитаров курили в коридорчике, обсуждая достоинства какой-то машины.

- О, Сима, - поприветствовали они ее как старую знакомую. - А ты что здесь забыла?

- Привет, - поздоровалась Сима. - Мне нужно срочно

увидеть Алену, мать велела.

- Да ради бога. Только что на нее смотреть - слова не добьешься.

- Ничего, я попробую. Кстати, а что за парень вошел передо мной? как будто невзначай поинтересовалась Сима. - Посетитель? Поздновато, мне кажется.

- Да нет, не посетитель. Это Стас, наш новый санитар. Он студент мединститута. Ничего парень, только с прибабахом малость и хиловат для нашей работенки.

- Показывай Аленину палату, - с нетерпением произнесла Сима, выхватывая из рук одного из санитаров ключ, который тот протянул ей.

Санитар пожал плечами и неторопливо двинулся по коридору.

- Да скорее же, скорее, - подгоняла его Сима.

Услышав голоса, из кабинета выглянули врач и медсестра.

- Что здесь происходит? - строго спросил врач. - Почему посторонние в больнице?

- Я не посторонняя, - крикнула им Сима, продолжая быстро идти. Скорее, надо спешить.

Она резко толкнула дверь и зажгла свет. Алена, зажмурившись и сжавшись в комок, лежала на кровати. Станислав в белом халате стоял перед ней на коленях и прижимал к ее шее большой охотничий нож. От яркого света он прищурился и не сразу понял, что произошло. Первыми сориентировались амбалы-санитары: они отшвырнули Станислава в сторону, одновременно выбив нож из его руки. Он не сопротивлялся и, безвольной куклой лежа на полу, только тихонько шептал:

- Мы не успели, дружок, мы не успели...

ГЛАВА 16

Париж, 1999 год

Эвелина летела в пустом салоне: мало кто покупал билеты первого класса на рейсы "Эр Франс". Она предвкушала встречу с Мохаммедом и мысленно возвращалась в те дни, которые они провели вместе. Услужливые стюарды принесли ей тосты, черную икру и шампанское.

"Только чуть-чуть, - подумала Эвелина, пригубив золотистый напиток, он ведь не пьет и не выносит запаха алкоголя". В размышлениях время прошло довольно быстро. Эвелина миновала паспортный и таможенный контроль и вышла через зал для VIP пассажиров. Она сразу же увидела Мохаммеда, который привлекал всеобщее внимание огромным букетом роз.

- Ты, как всегда, бесподобен! - восхитилась

Эвелина.

Сминая роскошные цветы и царапая колючими стеблями, он крепко обнял ее.

- Цветы для моего прекраснейшего цветка, - прошептал он, вдыхая аромат ее духов, смешанный с запахом роз.

Мохаммед обожал изъясняться в подобном стиле, и, надо признаться, у него это получалось довольно естественно.

Через минуту носильщик перекладывал чемоданы Эвелины в

огромный багажник шикарного белого "Мерседеса". В какой бы

стране он ни находился, Мохаммед ездил только на белом "Мерседесе".

Это была неотъемлемая часть его образа.

"Наверное, этот автомобиль напоминает ему большого

белого верблюда", - язвительно подумала Эвелина.

Они подъехали к небольшому особняку в пригороде Парижа.

К нему вела тенистая аллея, оканчивающаяся великолепной клумбой у входа. Дверь распахнулась, и навстречу вышел пожилой смуглый мужчина. Он тепло поприветствовал приехавших.

Эвелина вошла в просторный прохладный холл и с интересом

огляделась. Особняк принадлежал Мохаммеду, но ничто здесь не напоминало о том, что его хозяин - араб. Мохаммед как будто прочитал ее мысли:

- В этом доме любит жить моя младшая сестра. Она училась в Сорбонне и так прониклась европейским духом, что не выносит арабского стиля.

Дома ее все раздражает. Она слишком своенравна и постоянно ссорится с родителями. И так часто пропадает в Париже, что мы подозреваем, нет ли у нее здесь бойфренда. Это был бы кошмар для семьи. Здесь и живет наш старый слуга, который присматривает за ней, но я знаю, что он ни за что не донесет на нее родителям. Кстати, она и сейчас здесь.

В этот момент послышались шаги, и Эвелина увидела спускающуюся по лестнице стройную черноволосую девушку, внешне очень похожую на Мохаммеда. Она была одета в демократичные джинсы и рубашку мужского покроя.

Мохаммед обнял ее, и было заметно, что эти двое привязаны друг к другу.

- Суад, это Эвелина, я рассказывал тебе о ней. Эвелина, это и

есть моя сестренка Суад, которая доставляет столько хлопот нашим родителям.

- Не слушайте его, Эвелина, - рассмеялась Суад.

Я вообще никому не причиняю хлопот, только хочу, чтобы меня оставили

в покое. Но в нашей немаленькой семье меня понимает только Мохаммед.

Суад нежно прижалась к плечу брата.

Пожилой слуга провел Эвелину наверх и показал приготовленную для нее комнату. Эвелина поняла, что в этом доме ее встречают как гостью и Мохаммед не хочет, чтобы сестра знала об их отношениях. Хотя, по мнению Эвелины, молодую европеизированную арабку шокировать чем-либо было невозможно. Она заметила дверь, ведущую из спальни в комнату Мохаммеда, и это несколько успокоило ее.

Эвелина открыла чемодан, развесила в шкафу одежду и разложила на туалетном столике свою косметику. С момента ее прибытия в Париж она совсем не была наедине с Мохаммедом, и сложившаяся ситуация не давала ей особой надежды на то, что они проведут это время только вдвоем. Эвелина вздохнула, сбросив деловой костюм, и, с облегчением сняв туфли на высоких каблуках, направилась в ванную. Эвелина очень гордилась ванной в своем собственном доме, но эта просто поразила ее. Ванна, вмонтированная в пол, скорее напоминала бассейн; стены были отделаны прекрасным розовым мрамором. Всюду стояли живые цветы. Эвелина открыла дверцу в стене, выбрала нужный ей температурный режим и, когда ванна наполнилась, спустилась по ступенькам и вошла в теплую воду. Лежа с закрытыми глазами, она так расслабилась, что не увидела, как вошел Мохаммед. Услышав шорох, она открыла глаза и увидела его, развязывающего пояс халата.

- К тебе можно присоединиться? - Не дожидаясь

ответа, он сбросил халат и скользнул в воду. - Разреши мне помыть тебя.

Эвелина с наслаждением закрыла глаза и отдала свое тело

в руки Мохаммеда. Все это напоминало игру: он легкими движениями покрыл

ее тело пеной, затем, не прикасаясь, смыл ее, выжимая губку на ее

кожу. Он намеренно избегал ласк, заставляя Эвелину почти терять сознание

от возбуждения. Оба с трудом сдерживали желание. Она видела, что Мохаммед возбужден едва ли не больше ее. Наконец она взмолилась:

- Я не могу больше.

Оттолкнувшись от края бассейна, Эвелина крепко прижалась

к нему и принялась жадно ласкать его сильное смуглое тело, уже не

сдерживая стоны...

Затем они долго лежали в теплой воде, расслабленно и легко касаясь друг друга.

- Любовь моя, я и забыл, что такое возможно. - Мохаммед привлек ее к себе, и Эвелина благодарно поцеловала его мокрое плечо.

Они выбрались из бассейна, и Эвелина огромным полотенцем стала вытирать его кожу.

- Ты так заботлива, - улыбнулся Мохаммед.

- Я твоя рабыня.

- Ты моя госпожа, - серьезно ответил он.

Вечером они собрались в ресторан. Суад еще днем уехала в город, пообещав присоединиться к ним позже. Эвелина знала, как ей нужно сегодня выглядеть, чтобы ему понравиться. Она всегда тонко чувствовала его вкусы и желания. Поэтому она выбрала закрытое темно-синее платье, подол которого был вручную расшит стразами, не забыв надеть колье, подаренное Мохаммедом. Белое золото и бриллианты прекрасно гармонировали с цветом платья. Она была уверена, что ее наряд понравится Мохаммеду. Как истинный мусульманин, он не любил слишком открытые и короткие платья, считая, что его женщина не должна обнажаться для окружающих. К тому же ему будет наверняка приятно увидеть свой подарок.

Эвелина не ошиблась. Когда они вошли в ресторан в сопровождении услужливого метрдотеля, взгляды всех присутствующих были обращены на них. Они выглядели красивой, экзотичной и богатой парой.

Мохаммед часто бывал в этом ресторане, поэтому он даже не заглянул в меню.

- Дорогой, я хочу, чтобы ты сам сделал заказ для меня, - попросила Эвелина. Она знала, что никто лучше него не справился бы с этим.

- С удовольствием. - Перейдя на французский, Мохаммед сделал официанту заказ и попросил принести вино.

Спустя несколько минут появилась Суад. В простом шелковом платье персикового цвета, которое оттеняло ее смуглое лицо, она выглядела превосходно. Суад держала под руку смущающегося долговязого парня, который определенно не привык носить костюм.

- Сюрприз, - громко и наигранно оживленно сказала Суад. - Это Поль, мой друг, мы учились вместе. Поль, это мой брат Мохаммед, а это его подруга Эвелина.

Поль неуклюже поклонился Эвелине и пожал руку Мохаммеду.

Мужчины держались несколько напряженно. Дамы пытались

разрядить обстановку, стараясь выглядеть беззаботными. После ужина

Суад грустно попрощалась с Полем и на глазах у брата поцеловала его. Женщины сели в белый "Мерседес" Мохаммеда. Первое время ехали молча, затем Мохаммед, извинившись перед Эвелиной, перешел на какой-то диалект арабского, которого она почти не понимала, и, обращаясь к

Суад, раздраженно и быстро заговорил. Эвелина различала только отдельные слова: королевская семья, жених, позор. Сначала Суад как будто оправдывалась, но потом замолчала, стараясь сдержать слезы. Эвелина решила не вмешиваться в семейную сцену.

Наконец-то показался особняк. Мохаммед вышел из машины

и, бросив на ходу, что ему нужно сделать некоторые распоряжения на

завтра, удалился. Эвелина и Суад прошли в гостиную.

- Давай выпьем кофе, - предложила Эвелина.

Ей было жаль девушку.

Пока они варили на кухне кофе, Суад расплакалась.

- Понимаешь, я не хочу сидеть дома и каждый год рожать

по ребенку, не хочу закрывать лицо и быть такой, как эти глупые куры,

его жены. Я получила образование. Я хочу быть самостоятельной. Хочу

выйти замуж за того, кого люблю. О, Эвелина, ты не представляешь,

что значит жить в моей стране. Тот мир создан только для мужчин.

Она всхлипывала, по-детски утирая слезы тыльной стороной ладони.

Эвелина не прерывала ее, потому что понимала, что

девушке нужно выговориться. Внезапно дверь распахнулась, и вошел

Мохаммед.

- Что вы тут делаете? - нахмурился он.

Суад выскочила из кухни, а Эвелина спокойно ответила:

- Варим кофе. Хочешь?

Утром Эвелина проснулась в объятиях Мохаммеда. Когда они спустились к завтраку, оказалось, что стол сервирован только на две персоны.

- А где же Суад? - спросила Эвелина.

- Сегодня утром она улетела в Риад, - ответил Мохаммед

тоном, не допускающим дальнейших расспросов. - Я уезжаю сегодня вечером, мне нужно закончить свои дела. Если хочешь, можешь остаться и пожить здесь. Я дам все распоряжения прислуге. К сожалению, бизнес требует моего присутствия дома. Я рассчитывал остаться с тобой подольше, но у меня есть и другие обязательства.

Мохаммед говорил спокойно, и только усиливающийся акцент

выдавал его волнение. Однако его слова ни в коем случае нельзя было воспринять как извинение. Он вообще никогда не извинялся, кроме, конечно, тех случаев, когда это было формальное соблюдение этикета.

Эвелина понимала, что спрашивать о чем-либо бессмысленно. Поэтому она молчала, внимательно глядя на Мохаммеда и стараясь не выдавать своего разочарования. Она никогда не могла привыкнуть к его манере внезапно принимать решения и также внезапно их менять, совершенно не считаясь с желаниями окружающих. Он поступал только так, как считал нужным, не считая необходимым посвящать кого-либо в свои планы. Эвелина допила кофе, приготовленный пожилым слугой-арабом по ее вкусу, и осторожно поставила чашку:

- Как я поняла, это уже не обсуждается. Пожалуй, тогда я перееду в отель поближе к центру, а дня через два, возможно, уеду.

- Нет-нет, - запротестовал Мохаммед, - я бы

предпочел, чтобы ты осталась здесь. Здесь более безопасно, чем

в Париже. У тебя будет водитель, прислуга и все необходимое.

- Нет, все-таки я перееду. - Иногда Эвелина становилась упрямой, особенно когда обижалась. Она ни за что не хотела оставаться в его доме.

Эвелина достала сигареты и демонстративно закурила, хотя знала, что Мохаммед терпеть этого не может.

- Ты опять куришь? - недовольно спросил он.

- Да я, собственно, и не бросала, просто старалась не курить

при тебе.

- А теперь не стараешься?

Эвелина подумала, что, наверное, именно таким тоном он разговаривает со своими женами, когда те делают что-то не так.

- Старалась, пока ты не собрался уезжать, а сейчас мне хочется курить.

Эвелина уже не могла сдержать раздражения. Она бы еще добавила, что она не его жена, чтобы он ею командовал, что она взрослый человек и может делать все, что сочтет нужным, но это было бы уже слишком. Поэтому она погасила сигарету и примирительно сказала:

- Прости, просто огорчилась, что нам надо расставаться.

- Хорошо. - Мохаммед, казалось, был удовлетворен. - Давай сейчас поедем в Париж, походим по магазинам, где-нибудь пообедаем, а потом я оставлю тебя в отеле и поеду в аэропорт.

День они провели в Париже, посещая дорогие магазины. У Эвелины не было особого настроения что-либо выбирать, а Мохаммед явно не хотел покупать подарки семье в ее присутствии, поэтому оба чувствовали себя скованно. Он ощущал ее плохое настроение, понимая его причину, но вел себя как истинный араб, покупая Эвелине прекрасные гарнитуры от Ван Клифа и Арпеля. Ему было легче подарить ей весь ювелирный магазин, чем извиниться и попытаться объяснить свое внезапное решение. При этом ему даже в голову не приходило, что, в отличие от арабских женщин, даже саудовских принцесс, Эвелина равнодушна к украшениям.

Они обедали в маленьком изысканном ресторанчике, стараясь разговаривать на нейтральные темы. Мохаммед стал расспрашивать Эвелину о ее друзьях и знакомых. Она не хотела вспоминать трагические события последних месяцев, поэтому стала рассказывать ему о своей новой подруге, которая работала психиатром, о своих клиентах. Она старалась говорить преимущественно о женщинах, хотя по работе ей часто приходилось общаться с мужчинами. Она знала, что Мохаммед был болезненно ревнив, хотя и пытался это скрывать. Он не понимал, что можно иметь с мужчиной какие-то другие отношения кроме любовных. Его чувство собственника распространялось и на Эвелину, и с этим уже ничего нельзя было поделать. Когда-то в самом начале их романа Мохаммед сказал, что она принадлежит только ему и, если он узнает об измене, то убьет ее. Зная его нрав, Эвелина понимала, что это не просто слова, и старалась быть с ним осторожной. К тому же она очень боялась его потерять. Он был совершенно непохож на тех мужчин, которых она знала раньше. Рядом с ним все остальные мужчины казались пресными и скучными.

Мохаммед уже расплачивался по счету, когда в сумочке у Эвелины зазвонил телефон. Его номер знали только самые близкие. Взяв трубку, она услышала взволнованный голос матери:

- Эвелина, возвращайся скорей! Тут такое случилось!

- Мама, не причитай, скажи, в чем дело, - спокойно ответила

Эвелина.

- Мальчик, который у тебя работал, Станислав - убийца.

Говорят, что он покушался на твою племянницу. Эвелина, какую племянницу, ты же моя единственная дочь. Меня вызывали на допрос, говорили какую-то ерунду про то, что у тебя другой отец. Но кому как не мне знать, кто твой настоящий отец? - негодовала мать.

- Не волнуйся, мама, все будет в порядке, - спокойно сказала Эвелина, хотя ее сердце бешено забилось. - Я перезвоню тебе.

Эвелина отключила телефон. Возвращаться в Москву теперь было никак нельзя.

- Что-то случилось, дорогая? - По ее виду Мохаммед понял, что разговор был неприятным.

- Нет-нет, все в порядке. Мама волнуется, что я долго не звонила. Эвелина мягко улыбнулась и накрыла ладонью смуглую руку Мохаммеда.

Они расстались в холле отеля. Мохаммед был сосредоточен и молчалив.

Глядя на него, Эвелина пыталась понять, что же привлекает ее в этом человеке.

Как только он уехал, Эвелина взяла такси и поехала в парижское отделение одного из швейцарских банков. Она абонировала депозитный сейф и положила в него небольшой кожаный кейс. Это был тот самый кейс, который она получила от Джонни. Только теперь в нем недоставало несколько банковских упаковок. В тот же вечер она вылетела рейсом "Эр Франс" до Папаэте.

ГЛАВА 17

Москва, 1999 год

Жадно вдыхая крепкий табак материных сигарет, Симка задумчиво оглядывала особняк Эвелины. Несколько минут назад она вместе со Снегиревым приехала сюда для того, чтобы произвести обыск на квартире подозреваемого.

Было еще слишком рано, но ждать она не могла, поэтому вытащила коллегу ни свет ни заря. Снегирев никак не мог проснуться, постоянно щурился, становясь похожим на вредного сонного кота. Решив немного взбодрить его, Серафима отправила вялого и, судя по внешнему виду, страдающего похмельем коллегу искать понятых в 6 часов утра, а сама осталась ждать его около особняка, наслаждаясь свежим воздухом.

Наконец старший товарищ нарисовался вместе с молодой парочкой, которая, судя по их помятому, но счастливому виду, целовалась всю ночь напролет, в чем, впрочем, не было ничего противозаконного.

- Ну что, молодые люди, - официальным тоном произнесла Симка, - вы готовы оказать посильную помощь правосудию?

- Конечно, - Симке ответил за обоих юноша.

Симка перевела взгляд на крохотную миниатюрную фигуру девушки, которая под пристальным следовательским взглядом опустила глазки и, кивнув кудрявой головой, еле слышно пискнула:

- Да!

Девушка выглядела настолько юной, что Симка решила подстраховаться и спросила:

- Ребята, я надеюсь, вы совершеннолетние?

- Да, - снова пропищала девушка.

Быстро записав данные понятых в протокол, Симка достала из сумочки

ключи, пошла к двери. Володька, который к этому времени уже пришел

в себя, поплелся вслед за ней.

Комната Станислава скорее была похожа на монашескую келью: кровать, небольшой письменный стол, огромный платяной шкаф, книжные полки, заставленные томами Канта и Ницше вперемешку с Соловьевым, Кропоткиным и справочником по психиатрии Снежневского. Точно такой же был у Симки дома. Все аккуратно и чисто убрано. Из средств коммуникации только домофон на стене позволял предположить, что Станислав имел какую-то связь с внешним миром. Ни телевизора, ни радио, даже обыкновенного телефона здесь не было.

- Да, Серафима Григорьевна, - подчеркнуто вежливо обратился к ней Снегирев, - похоже, работы у нас будет не слишком много.

Сима согласно кивнула и открыла дверцу шкафа.

- Сергей и Ольга, - обратилась она к понятым, - пожалуйста, подойдите сюда.

- Что-нибудь интересненькое? - живо откликнулся Снегирев.

- Да, Владимир Леонидович, относительно длительности нашей работы

вы очень сильно ошиблись, - сказала она, указывая на

внутренности шкафа.

- Вот это да! - восхищенно пропищала Ольга, а Сергей даже

присвистнул.

Действительно, удивиться было чему: внутри шкафа на вешалках висело несколько вещей, сдвинутых в сторону, а большую часть пустого пространства занимал импровизированный кабинет. Тумбочка, по-видимому, служила письменным столом, на ней стояла настольная лампа, а перед тумбочкой маленький мягкий пуфик. Симка включила лампу - вспыхнул приглушенный свет. На тумбочке были разбросаны смятые листы бумаги, огрызки карандашей и какие-то монетки. Вся стена напротив была увешана тибетскими колокольчиками, которые, как принято считать, отгоняют злых духов.

- Хороший мальчик, - пробормотала Симка, одну за другой разворачивая скомканные листы.

"Одержать победу! Он не может меня больше оскорблять. Убить его, чтобы одержать победу" - гласила первая же попавшаяся ей в руки записка. Дальше тексты становились все более странными, иногда в них ничего невозможно было разобрать, но на одном из последних листов четким почерком, с сильным нажимом карандаша были написаны стихи:

@STIH = В океане любви - волны страсти вскипают,<R>

Я забудусь во тьме - где мечты оживают.<R>

Жизнь расколотым сном - твое тело там жарко,<R>

Ни меча, ни огня - для тебя мне не жалко.

@STIH = Отпусти, не гневи - не давай ему силы,<R>

Страшен в плотской любви - дикий зверь из могилы.<R>

Не могу поделить - без тебя я страдаю,<R>

И следы его лап - вместе с кожей срываю.

@STIH = Хороша ты, МОЯ, я - соленое лето,<R>

Не вода, не земля - ты ведь знаешь, кто это?

- Я, конечно, не доктор, - прошептал Симке на ухо Снегирев,

но, судя по стишкам, по мальчику Кащенко плачет.

- Стихи - это еще цветочки, - огрызнулась Симка,

аккуратно откладывая листок в сторону.

- Да ладно, не сердись. - Володька примирительно улыбнулся.

Вылезай отсюда, там за спинкой кровати тоже кое-что интересненькое есть. Пойдем, заодно сразу опишем.

Симка двинулась за Снегиревым.

За спинкой кровати расположился магазин порнографической литературы. Аккуратной стопкой лежали открытки, журналы, большие и маленькие фотографии. Некоторые были совсем новые, а на некоторых, измятых и истрепанных, отчетливо виднелись следы, оставленные мокрыми пальцами. Симку охватило не полагающееся следователю прокуратуры ощущение брезгливости и нежелание трогать что-либо здесь руками.

Быстро все описав, она поспешно ретировалась к своему шкафу, чтобы продолжить работу. Кроме странных записок, она обнаружила в тумбочке две пары перчаток, нож с длинным тонким лезвием и целую коллекцию женского нижнего белья.

Почти пять часов понадобилась следователям, чтобы провести обыск.

Уже собираясь уходить, Симка решила опять заглянуть за тот самый злополучный платяной шкаф, где ее ожидало еще одно маленькое потрясение, так сказать, на закуску. На большом листе фотобумаги, на который она раньше не обратила внимания, тушью был нарисовал Храм Христа Спасителя, над куполами которого в воздухе висели огромные черные миндалевидные глаза. Даже одного беглого взгляда Симке хватило, чтобы узнать

эти глаза. Это были глаза Эвелины. Рисунок был чудовищно обезображен следами от ножа, иголок и даже ножниц, казалось, что единственное, что с ним не делали, так это не метали отравленные дротики, все остальные признаки глумления были налицо.

- Славно он ее отделал, - прокомментировал рисунок Снегирев. Одаренный юноша, Храм очень натурально изображен, только вот глазки слегка подпортились, но в целом неплохо. Смотри, здесь еще что-то есть.

Снегирев перевернул рисунок другой стороной. Грустными прозрачными глазами на Симку печально смотрела Алена. Она была снята обнаженной. Скорее всего снимок был сделан, когда девушка выходила из ванной.

Ее тело, усеянное маленькими капельками воды, блестело на глянцевой фотобумаге. На снимке была нарисована схематичная мишень, центром которой служила маленькая родинка под грудью. Оказалось, что все надрезы, уколы и вмятины предназначались именно этой мишени. Теперь было ясно видно, что совпадение с глазами Эвелины на рисунке с обратной стороны совершенно случайное. Было немного странно и даже жутковато, что на изображении Храма не было ни одного даже самого маленького повреждения.

- Похоже, девочка ему не нравилась, - сказал Снегирев,

глядя, как Сима задумчиво рассматривает рисунок. - Что скажешь?

- Можно отпускать понятых, - произнесла она, - пусть

только распишутся в протоколе.

Сев в приехавший за ними "уазик", Симка привычно поздоровалась

с Семенычем - заслуженным бравым водителем, и, несмотря на протесты Снегирева, сразу же сунула в рот "Яву" и жадно затянулась.

- Володь, ты забрось все на работу, а я попозже подъеду, - как будто очнулась она, когда до прокуратуры оставалось не больше пяти минут.

- Чего это тебе вдруг приспичило? - всерьез разозлился Володька. Куда ты опять намылилась?

Поскольку Семеныч был человеком "своим в доску", Снегирев не стеснялся в выражениях.

- В Бутырку, - скривилась Симка.

- А что у тебя там, свидание? - съехидничал Володька, которому совершенно не хотелось одному возиться с бумагами.

- Ладно, не злись, я потом все сама сделаю, а сейчас не могу.

Чувствую, что мне пора побеседовать с этим доморощенным художником

и поэтом, - натянуто улыбнулась Сима.

- Тогда все о'кей, жду тебя с нетерпением за чашкой горячего

кофе, - сразу подобрел Снегирев и, наклонившись к Симкиному

уху, прошептал: - Если будешь его бить, все время помни, что

у мальчика самое сильное и больное место - голова, а самое слабое гениталии!

Он довольно захохотал.

"О, Снегирев, Снегирев, - подумала Симка, - у тебя,

конечно, все наверняка наоборот!" Но вслух выражать свои мысли

не рискнула...

Семеныч, как и обещал, оказался на высоте. Почти за полчаса они долетели до "Новослободской".

Входя внутрь старой московской тюрьмы, в которой еще сидел Дзержинский, Сима инстинктивно поежилась от промозглой сырости, царившей здесь. Проходя по освещенным коридорам, она замечала, что со времени ее последнего визита сюда ничего не изменилось, впрочем, как и за последние десятилетия. Страшные, обшарпанные стены, выкрашенные грязно-зеленой краской, затхлый запах, крошащиеся потолки, словно сумасшедшим абстракционистом, расписанные причудливым узором плесневого грибка.

Наконец она вошла в маленькую комнату для допросов. Щурясь от сигаретного дыма, она смотрела в большое, многие годы не мытое окно, и свет с улицы казался ей привлекательным и манящим.

Прикинув, сколько у нее осталось сигарет, Сима решила пока больше не курить, однако сидеть в пропитанном потом, мочой и запахом давно не мытых тел помещении без сигареты было невозможно. На ее счастье, ждать пришлось недолго, и она с облегчением услышала звук открывающейся двери.

В первую минуту она не узнала Станислава. Сгорбившийся, с еле передвигающимися ногами, грязными спутанными волосами, разбитой в кровь опухшей губой, он медленно опустился на тяжелый, привинченный к полу стул. Загнанным взглядом посмотрел на лежащую на краю стола пачку сигарет и отвернулся.

- Спасибо, можете идти, - обратилась Сима к конвоиру и, оставшись с подозреваемым наедине, сухо продолжила: - Ну, Станислав Николаевич, вижу, вы не в лучшей форме, так что давайте постараемся покончить с этой неприятной ситуацией как можно скорее.

- Что вам от меня нужно? - произнес Станислав

глухим голосом.

- Мне нужно допросить вас, - сказала Сима, демонстративно закуривая. - Доказательств вашей вины по трем убийствам и одному покушению на убийство у нас предостаточно.

Сима посмотрела на худощавую фигуру, скорчившуюся в какой-то неестественно скорбной позе, на грустные, затравленные глаза за круглыми стеклами очков, и темная волна отвращения захлестнула ее. Она вспомнила истерзанное мертвое тело Анны, кровавое месиво, оставшееся от лица погибшей Инкиной подруги и постаралась поскорее прогнать эти образы из памяти, чтобы не дать волю эмоциям.

- Спрашивайте, что вам нужно.

- Я хочу знать, по какой причине вы совершили все эти убийства.

- Вы любите кого-нибудь? - вдруг поинтересовался Станислав и недобро улыбнулся.

Перемена в его настроении и эта ледяная улыбка, больше похожая на гримасу, были настолько неожиданны и устрашающи, что Сима мгновенно подобралась, внезапно поняв, насколько этот изломанный, тонкий юноша может быть опасен.

Не ожидая ответа на свой вопрос, он стал рассказывать:

- Я слишком силен и слишком слаб для этой жизни. Я не такой,

как все. Меня нельзя превращать в бессмысленную игрушку в чужих

руках, это нелепо. Человек - непонятное скопище грязной крысиной возни и возвышенных мечтаний, я понял это раньше, чем кто-либо другой. Человек не боится умереть, он почти не задумывается над этим. Не так страшит сам процесс умирания, сколько его прелюдия. Слышите? - Он замер на мгновение. - На языке словно перекатывается капелька воды, эти слова - они как музыка. Прелюдия смерти. Это органное произведение Баха, очищающее душу от греха. Громада, которая все смывает на своем пути, и я пью последнее наслаждение из умирающих глаз... - Станислав прикрыл глаза и слегка прикусил губу.

- Вот что, юноша, - оборвала его монолог Сима, перестав записывать за ним, - ваши мистические бредни интересуют меня меньше всего, и, если вы не в состоянии собрать собственные мозги, я помогу вам это сделать. Отвечайте на вопросы, по возможности коротко и ясно.

Он покачал головой, давая понять, что устал.

- Хорошо, - на удивление легко согласилась Сима, - можете полминуты отдохнуть, а потом начнем.

Неожиданно Станислав резко вскочил и бросился на нее, вытянув вперед

руки. Бдительная Сима была готова к такому продолжению событий и встретила его сильным ударом в челюсть снизу. Все получилось настолько технично, что Станислав с перекошенным от испуга и боли лицом рухнул на пол. Сима медленно встала и подошла к нему, выразительно разминая кулак правой руки. Как же ей хотелось ударить его еще раз!

Но она только выразительно посмотрела на подозреваемого:

- Если вы готовы, можем начать работать.

- Позвольте мне закурить? - тихо спросил Станислав.

- Конечно, - разрешила Симка.

Пока он курил, Симка быстро набросала список вопросов для допроса, чтобы не тратить потом время на запись.

- Итак, - начала она, - 15 декабря вы совершили убийство Натальи Сергеевны Пескаревой?

- Я не знаю, кто это, - равнодушно сказал Станислав.

- Это та женщина, которую вы убили в квартире Инны Соколовской... закончить фразу Сима не успела.

- Вы ничего не понимаете, - перебил ее Станислав, - жертва - это я. И я никого не хотел убивать. Я просто следил за этой девкой, Соколовской. Кстати, почему вы сказали, что я убил какую-то Пескареву? Наверное, вы все-таки имеете в виду ту проститутку, хозяйку квартиры? Как оказалось, следил я ненапрасно, хотя она всего лишь жалкая шлюха и к тому же воровка. Я был ее тенью, знал о каждом ее шаге, а она даже не подозревала о моем существовании. Конечно же, она была одна, а вот у меня был друг, который помогал мне во всем.

- Все дело в том, что в квартире, которая принадлежала Инне Соколовской, вы убили ее подругу Наталью Пескареву.

- Почему вы опять говорите о какой-то Наталье? - снова

перебил ее Станислав. - Ту шлюху, которую я зарезал, звали Инна.

- Нет, Станислав, женщину, которую вы убили, звали Наталья, а

квартира, в которой она находилась, действительно принадлежала Инне

Соколовской. И она, слава богу, жива.

- Этого не может быть! - воскликнул Станислав, вскочил

со стула и снова сел. Засунув ладони под бедра, он стал ритмично раскачиваться

из стороны в сторону. - Значит, это была не она. Ну конечно,

это была не она. Я убил другую, и поэтому у меня ничего не получилось.

Что же мне делать? - Он испуганно посмотрел на Симу.

- Почему вы оказались в квартире Инны Соколовской?

- Это была не она, - продолжал Станислав как во сне,

но я же был так уверен, что я...

- Отвечайте на мой вопрос, - потребовала Сима.

- Эта девка взяла кое-что, что ей не принадлежало. Я почти дышал

ей в спину, когда она... Вы можете занести это в протокол. 10

декабря она совершила кражу из квартиры 35 дома 12 по

Тверской улице. - Станислав старательно диктовал адрес, а потом

вдруг неожиданно громко захохотал. - Даже хороших девочек наказывают,

когда они берут чужие вещи.

- Зачем вы пришли к ней в квартиру? - в третий раз повторила

Сима, теряя терпение.

- Я не хотел никого убивать. Мне этого не позволяли делать, я

мог только мечтать, жить в мире своих снов и грезить. Я никогда бы

не стал ужасным монстром. - Он снова рассмеялся, и Симе показалось,

что Станислав издевается над ней.

- Что вы искали у нее в квартире? - решила она по-другому

задать вопрос, чтобы как-то изменить сложившееся положение.

- Это очень ценные вещи. Она их украла, а я должен был их вернуть.

Я должен был выполнить все, что обещал. Я не мог подвести друга.

- Вы нашли у нее эти вещи?

- Нет. Но мой божественный друг сказал мне, что если я убью эту

шлюху и лишу ее лица, то из другого мира, специально для меня,

возродится священная женщина, которую я мог бы полюбить. Все просто.

Я был блуждающим во тьме, а потом прозрел. И когда я совершил священное жертвоприношение, она пришла ко мне. У этой женщины должна была быть отметина. И я ее видел.

Станислав замолчал. Перед глазами Симы всплыло испуганное лицо Алены на фотографии, найденной в комнате Станислава при обыске. Неожиданно Сима почувствовала себя виноватой перед этой девочкой, на которую свалилось столько несчастий. Сима посмотрела на Станислава, который беззвучно шевелил губами, словно продолжая разговор сам с собой, и подумала, что обязательно навестит Алену в больнице.

- Я поняла идею священного жертвоприношения для рождения "женщины вашей мечты", - стараясь сохранять спокойствие, сказала Сима, - но ведь вы совершили еще два убийства. С какой целью? Вы снова искали бумаги и не нашли?

- Вы не понимаете, мне было дано разрешение на смерть в ее честь.

Я убивал только тех, кто был с ней как-то связан, кто мог навредить

ей. Поймите, бумаги были для меня не важны, я просто делал то, чего

от меня ждали.

- От вас ждали убийства?

- Нет, я все делал сам. Ведьма не высшее существо, ее тоже кто-то

направлял в желаниях, но она вела меня по пути наслаждений и сама

не знала об этом. Мне обещали осуществление всех моих желаний, за

это я готов был уничтожить весь мир. - Станислав заплакал.

"Мерзкий слизняк, - подумала Сима. - Какая-то амеба,

питающаяся людьми. Как же мне все это надоело!"

- За что вы убили Фатиму Бабанкаеву? - спросила она, не

обращая внимания на его слезы.

- Эвелина сказала мне, чтобы я поехал к этой сутенерше и нашел

у нее карты.

- Что за карты просила найти Эвелина? - слегка осипшим

голосом спросила Симка.

- На этих картах указан путь в вечный рай, это выход в другие

миры. Без них даже такая сильная ведьма, как Эвелина, не могла стать

владычицей мира. - Станислав перестал плакать, и теперь на его

лице играла холодная улыбка.

- Эвелина посылала вас за картами ко всем трем убитым вами женщинам?

попыталась направить его мысли в нужное русло Симка.

- Да, - кивнул Станислав.

- Но зачем же было убивать? Ведь вам же были нужны только карты?

- Первых двух я принес в жертву моей любимой, а Анну я должен

был убить, - Станислав затряс головой, - хотя Алену уже

достали из другого измерения, но она была по-прежнему холодна со мной.

А когда я нашел у Анны карты, я был совершенно счастлив, потому что теперь Эвелина сделала бы для меня все, что бы я ни попросил. Алена должна была стать моей. Но...

- Продолжайте. Почему после нескольких часов пыток вы все-таки решили убить Анну Рогозину?

- Я не мог оставить ее в живых, со мной был мой друг, и она его

видела, а каждый, кто его видел, должен умереть, иначе он убьет меня, - глухо сказал Станислав.

- Что же такого необычного в вашем друге?

- Он убийца, и он бог, это он убивал их всех, а я жив до тех

пор, пока о нем никто не знает, даже Эвелина.

- Алену тоже хотел убить он, а не вы, и пальчики ваши он везде

вместо вас оставил, - завелась Сима, видя, что юноша пытается,

как обычно, избрать самый примитивный способ защиты: это, мол, не

я, а кто, не скажу, иначе меня убьют.

- Нет, Алену хотел убить я сам, я понял, что она никогда не будет принадлежать мне в этой жизни. Мы должны были с ней умереть вместе, чтобы переместиться в другой, потусторонний мир, где бы мы стали настоящими любовниками. - Станислав немного помолчал.

Но неожиданно появился он. Он хотел все сделать за меня. Мы хотели это сделать вместе, вдвоем, одновременно, чтобы стать одним целым.

- Может быть, вы все же назовете мне его имя? - спросила Сима.

- Нет, но я вам его покажу...

Сима, стараясь получше расслышать то, о чем бормотал Станислав, сидела в крайне неудобной позе - выдвинувшись всем телом вперед и опираясь на стол локтями. Поэтому, когда он бросился на нее во второй раз, мгновенно среагировать она не успела. Он с размаху ударил ее своей головой в переносицу и с силой схватил за шею. Первое мгновение Сима сопротивлялась, пару раз ударила его кулаком в висок, но это не ослабило его железной хватки. Потом пальцы нащупали на столе пепельницу. Сима хотела ударить ею Станислава по голове, но не смогла - пепельница была вмонтирована в поверхность стола. Она чувствовала, что теряет силы. На счастье, рука соскользнула, и под пальцами оказалась спасительная кнопка вызова охраны. Сима из последних сил впилась в нее пальцем...

Сознание она все-таки не потеряла, что тоже являлось

признаком ее высокого профессионализма. Станислав получил несколько

раз дубинкой по голове и в полуотключенном состоянии был отправлен

в камеру. По дороге он что-то бормотал про своего божественного дружка.

Симе оказали первую медицинскую помощь, заметив, что она легко отделалась,

поскольку нос, кажется, не был сломан, а шея практически не пострадала.

После этого она сипло поблагодарила всех за свое спасение и честно пообещала осматривавшему ее врачу, что она непременно посетит специалиста в своей поликлинике, и для пущей убедительности поклялась в этом, положив руку на Уголовный кодекс.

ГЛАВА 18

Таити, 1999 год

Самолет был заполнен самой разной публикой, среди которых выделялись несколько русских. Отличаясь от остальных обилием золотых украшений на татуированных руках и груди, вначале они вели себя чинно и с достоинством, но спустя буквально полчаса они стали шуметь, пить крепкие напитки и курить, хотя это был салон для некурящих. Постоянно требуя от стюардессы то лед, то чистые стаканы, они пытались объясниться с ней на пальцах, помогая себе при этом забористой руганью. Видимо, им казалось, что так будет понятнее. К радости окружающих, компания довольно быстро упилась и уснула.

Полет был утомительным и долгим. Во Франции Эвелина чувствовала себя очень уязвимой, ей казалось, что Париж находится недостаточно далеко от ее дома. Обилие соотечественников раздражало ее, она вздрагивала от русской речи. Хотелось уехать так далеко, чтобы никто и никогда не смог найти ее. Хотелось побыть одной, успокоиться и подумать. Ей казалось, что еще немного такого напряжения и она сойдет с ума. Эвелина подумала, что она очень вовремя - еще два года назад оформила двойное гражданство. А Москва... Неизвестно, когда теперь она сможет вернуться. Эвелина с тоской вспомнила свой с любовью отделанный и обставленный дом, картины, которые собирал еще ее муж. Особенно было жаль бесценные предметы магических ритуалов, которые она привозила из различных уголков мира. Она подумала о матери, которая, наверное, сходит с ума от беспокойства. "Надо будет оформить ей новые документы и купить домик где-нибудь в Чехии, это несложно", - думала Эвелина, прикидывая, во сколько это может ей обойтись.

Она получила достаточно, чтобы обеспечить и себя, и свою мать до конца жизни. "В конце концов, мне только тридцать три, я еще могу начать все сначала", - утешала она себя, слушая размеренный шум двигателей. Пассажиры спали.

Таити! В этом названии было что-то от ее детских мечтаний,

когда длинными зимними вечерами она представляла себе белоснежные

пляжи, пальмы и бирюзовый океан. Может быть, поэтому она подсознательно выбрала именно этот уголок земли. Папаэте поразил ее обилием ярких красок. Местные жители были веселы, дружелюбны, беззаботны и неторопливы. Служащие аэропорта улыбались, но очередь на паспортном контроле от этого не уменьшалась. Эвелина пересела на маленький двенадцатиместный самолет местной авиакомпании, который должен был доставить ее на остров Бора-Бора, где она собиралась провести в одиночестве по меньшей мере месяц. Она отключила мобильный телефон и засунула его подальше в багаж, чтобы никто не мог ее потревожить.

В крошечном аэропорту, который даже аэропортом назвать было сложно,

ее встретил полный улыбчивый шофер из отеля, на котором едва сходилась

униформа. Он с легкостью положил в багажник белого лимузина ее чемоданы

и открыл дверь прохладного салона. Несколько минут по извилистой дороге

и они подъехали к отелю. Небольшие белые бунгало, стилизованные под

местные хижины, были разбросаны по огромной утопающей в буйной зелени

территории. Около каждого из них был собственный бассейн, напоминающий

маленькое живописное озеро. Некоторые бассейны соединялись каналами,

через которые были переброшены легкие мостики. Поражало обилие ярких

неестественно крупных цветов. Отдыхающих не было видно. Эвелина подумала,

что этот отель как нельзя более соответствует своему названию "Pacific

Paradise" - тихоокеанский рай.

Ее встретила служащая, одетая в яркое шелковое одеяние, напоминающее парео. Она надела на шею Эвелины, восхищенной окружающей красотой, гирлянду живых розовых и желтых цветов и пригласила следовать за собой. В прохладном холле отеля Эвелина заполнила карточку гостя.

- Мадам, что вы предпочитаете, - спросил ее портье, - стандартный номер в основном здании, бунгало в парке, бунгало на пляже или бунгало на воде?

Хотя бунгало на воде было значительно дороже, Эвелина, не колеблясь, выбрала именно его.

Уже знакомая ей девушка, пухленькая, как и все островитянки, проводила

ее на пляж. Она критически оглядела кремовый льняной костюм от Сен-Лорана и туфли на высоких каблуках и, улыбаясь, предложила:

- Может быть, мадам лучше снимет обувь, нам придется идти по

песку. Кстати, в отеле есть магазин, где прекрасный выбор шелковых

парео ручной работы. Вы могли бы что-нибудь выбрать.

Эвелина с радостью последовала ее совету и с облегчением скинула туфли.

- Спасибо, я обязательно зайду.

Эвелина подумала, что парео, так же как и купальник, и пляжная обувь, придется как нельзя более кстати, ведь она покидала Париж в спешке и, конечно же, не позаботилась об этом. Было ясно, что в этом отеле ей даже не придется распаковывать часть багажа.

С виду хлипкие мостки вели к внешне непритязательной хижине с крышей из пальмовых листьев. Около бунгало была большая тенистая терраса с лесенкой, ведущей прямо в бассейн. Эвелина босиком прошла по мосткам, и служащая, открыв дверь, пригласила ее войти.

При всем комфорте бунгало нельзя было назвать стандартным. Интерьер был выполнен в колониальном стиле: огромная кровать под прозрачным пологом, стилизованная мебель периода колониального владычества, вытканные вручную ковры на нарочито грубом полу, бронзовые светильники, вазы с яркими, лишенными запаха цветами. Не было даже намека на пластик, ковровые покрытия и галогеновый свет. О том, что это конец двадцатого века, свидетельствовали современного дизайна телевизор, телефон и кондиционер.

Эвелина быстро сбросила одежду и, завернувшись в полотенце,

вышла на террасу. В обозримом пространстве она не увидела ни одного человека, а до ближайшего бунгало было метров двести. Не раздумывая, она сбросила полотенце и нырнула с мостков в прозрачную неестественно голубого цвета воду. Окунувшись в теплую соленую воду, она испытала неземное наслаждение. Эвелина представляла себя большой гладкой рыбой, разрезающей сильным телом плотную воду. Она так увлеклась, что не заметила, как принесли ее чемоданы.

- Я оставлю ваш багаж на террасе, - услышала она голос откуда-то сверху.

Она подняла голову и увидела служащего в униформе, который улыбался

и с интересом разглядывал ее. Прозрачная вода не могла скрыть ее наготы.

- Пожалуйста, занесите в дом и возьмите на столике доллар,

ответила Эвелина, берясь за перильца лестницы. "Ну и черт с тобой,

подумала она, - но все же надо купить купальный костюм".

Через час, посвежевшая и отдохнувшая, надев легкие брюки и топ, Эвелина отправилась в основное здание отеля. В лавочке она купила несколько ярких купальников и в тон им подобрала парео. По дороге ей встретился какой-то весельчак в униформе. Он сразу узнал в ней нового клиента и тут же сунул ей в руки кипу ярких проспектов, в которых рекламировались здешние увеселительные заведения. Посмотрев их, Эвелина решила для начала поужинать в рыбном ресторане "Терраса", в котором должно было состояться вечернее представление.

Эвелина ужинала в одиночестве на открытой веранде ресторана. Она заказала устрицы, лобстера и белое австралийское вино. К ней подошел метрдотель, за которым следовал высокий черноволосый мужчина. Эвелина отметила про себя, что он в ее вкусе. Метрдотель поинтересовался, не возражает ли мадам, если к ней присоединится господин. Эвелина не возражала. Мужчина представился:

- Чарльз Фридман, из Сан-Диего, Калифорния.

- Эвелина Гросс, - она приветливо улыбнулась. - Я русская.

- Неужели? - удивился американец, присаживаясь за ее столик. - Я здесь не в первый раз, но русских до сих пор не встречал. Хотя в Калифорнии много ваших бывших соотечественников. Правда, вы на

них совсем не похожи.

- Почему же? - поинтересовалась Эвелина.

- Вы выглядите по-другому, говорите по-другому, и вообще вы - другая. Вы здесь одна или с мужем? - с чисто американской непосредственностью поинтересовался Чарльз.

- Одна, - коротко ответила Эвелина и, поколебавшись, добавила: - Я не замужем.

- О! На самом деле? - чересчур эмоционально отреагировал

американец.

- На самом деле, - засмеялась Эвелина, ловко управляясь

с щипцами. Чарльз с завистью наблюдал за ее манипуляциями, явно не

обладая такими навыками.

- Вы много путешествуете? - спросил он, безуспешно пытаясь

вскрыть панцирь огромного морского рака.

- Обычно несколько раз в год я уезжаю. Меня привлекают тропические

страны, южные моря. Здесь мне очень нравится.

- Сколько планируете здесь пробыть?

- Пока не знаю, может, недели три. Пока не надоест.

- Вы не работаете, вам не нужно возвращаться? - поинтересовался

Чарльз.

- Я искусствовед. У меня есть небольшой бизнес, но я всегда могу

отменить какие-то дела и встречи. - Его интерес Эвелина сочла

вполне естественным.

- И что же это за бизнес? Галереи, антиквариат?

- У меня небольшой салон. Магия, гадание, предсказания.

Чарльз был восхищен:

- Как чудесно встретить в этом романтическом уголке на берегу

океана настоящую колдунью! А у меня все так прозаично... Банковское

дело.

- Никакая я не колдунья, - рассмеялась Эвелина.

Но кое-что в этом понимаю.

- А вы можете что-нибудь сказать обо мне? - допытывался

Чарльз, в этот момент напоминая любопытного ребенка.

- Ну хорошо, - сдалась Эвелина. - Дайте мне руки.

Чарльз протянул ей руки, она сжала их, закрыла глаза и сосредоточилась.

Перед ее закрытыми глазами проплывали смутные образы, мелькали неопределенные мысли. Вдруг Эвелина четко, но каким-то отрешенным голосом произнесла:

- Вы не тот, за кого себя выдаете. И вы - не американец. - Она открыла глаза.

Чарльз смутился и отнял руки.

- Я американец во втором поколении. Мои родители - эмигранты

из Европы.

- Мы все не те, за кого себя выдаем, - успокоила его Эвелина. - И все хотим выглядеть лучше в чужих глазах.

- Вы очень опасная женщина. Теперь я вижу, что вы - настоящая

колдунья.

- Надеюсь, на самом деле вы так не думаете. - Он нравился

Эвелине, и ей совсем не хотелось его напугать.

"А почему бы и нет?" - подумала она, глядя на его

сильные руки и стройное тело.

После ужина Чарльз пригласил Эвелину к себе немного выпить. Он остановился в уединенно стоящем парковом бунгало. Черноту южной ночи рассеивал только светильник на террасе. Официант принес шампанское.

"Опять шампанское", - вздохнула про себя Эвелина.

Она сидела на краю бассейна, напоминавшего заросшее цветами озеро, и болтала в воде ногами. Чарльз сел рядом и протянул ей бокал.

- Я так рад, что встретил тебя, - тихо сказал

он и обнял ее за плечи.

Эвелина не противилась, хотя ей показалось, что он действует слишком уж стремительно. Чарльз нежно поцеловал ее в губы, затем поставил на поднос бокалы, к которым они едва притронулись, и опустил ее на траву, пытаясь разобраться в складках шелковой ткани.

- Не торопись, - попросила его Эвелина. Она обняла его за шею и привлекла к себе, одним движением распахивая на нем рубашку. Их разделял только тонкий шелк ее одежды.

Было слышно, как в бунгало непрерывно звонит телефон. Но Чарльз, казалось, не слышал его.

- Может, подойдешь? - шепнула Эвелина.

- Ни за что, пусть звонит.

Чарльз наконец-то справился с ее платьем...

...Потом они пили шампанское, плескались в маленьком бассейне и болтали

о какой-то ерунде.

- У меня никогда не было русской женщины. Они все такие горячие?

- подначивал он Эвелину.

- Ты об этом никогда не узнаешь. Не смей больше заводить романы

с русскими! - шутя сердилась Эвелина.

Чарльз вылез из воды и принес Эвелине из бунгало махровый халат. Они с трудом нашли свою одежду в темноте. Эвелина чувствовала себя легкой и счастливой. Они как будто не могли оторваться друг от друга. И все же ее беспокоила одна мысль: "Почему мне вдруг пришло в голову, что он выдает себя за другого?"

Где-то под утро телефон вновь залился длинной трелью.

Чарльз ответил, и Эвелина, чтобы не мешать ему, вышла в ванную. Она оглядела себя в огромном зеркале, а затем зачем-то подняла параллельную трубку. Она услышала мужской голос, который произнес: "Через неделю в Тель-Авиве. Ты должен все успеть". Эвелина очень тихо положила трубку на рычаг.

- Звонили из дома, спрашивают, как я отдыхаю,

сказал Чарльз выходящей из ванной Эвелине. - О, если бы они

знали как! - Он мечтательно прикрыл глаза. - Иди

сюда. Я уже соскучился.

Эвелина скользнула в постель и прижалась к нему. Он доставлял

ей такое наслаждение, что она решила пока не думать об этом странном звонке.

- Я хочу быть с тобой. Всегда. - Чарльз приподнялся

на локте и жадно, с какой-то затаенной тревогой вглядывался в лицо Эвелины. - Я хочу, чтобы ты была только моей.

Она уже привыкла к тому, что в постели мужчины говорят и обещают ей что угодно.

- Я и так твоя, - улыбнулась ему Эвелина.

- Мне кажется, что, когда я проснусь, тебя уже не будет. Это как сон.

- Это не сон. И я никуда не уйду. Я живая и теплая. - В подтверждение своих слов Эвелина взяла его руку и положила себе на грудь. - Попробуй...

Чарльза не надо было уговаривать.

Когда через полчаса он скрылся в ванной, Эвелина быстро

поднялась с постели, нашла его бумажник. В нем она обнаружила американский паспорт на имя Чарльза Фридмана и служебное удостоверение, в котором была вклеена фотография Чарльза. Из удостоверения следовало, что его владелец работает в Центре политических исследований в Тель-Авиве.

"А, черт, моссадовец!" - раздосадованно

подумала Эвелина и быстро нырнула в постель, услышав, что

в ванной перестала течь вода.

Чарльз вышел с полотенцем, обернутым вокруг бедер.

- Может, искупаемся в океане, пока не наступил рассвет? - предложила Эвелина.

- Боже, откуда в тебе столько сил? - изумился

Чарльз. - Я с ног валюсь. Если я не посплю хотя бы пару часов, то просто умру.

- Тогда спи, а я пойду поплаваю, - сказала

Эвелина и обняла Чарльза, еще влажного после душа.

- Нет, не уходи, - попросил Чарльз, крепко прижимая

ее.

- Но ты же хочешь спать, - рассмеялась Эвелина, чувствуя, что он опять возбужден.

- И тебя я тоже хочу, - вздохнул Чарльз, пытаясь увлечь ее обратно в постель.

Эвелина наклонилась над ним и поцеловала.

- Спи, мое сокровище. Ты мне нужен свежий и бодрый. - Она нежно погладила его плечо. - Я буду ждать тебя, когда ты проснешься. Мы вместе позавтракаем, а потом будем купаться и заниматься любовью прямо в океане, как дельфины. - Она говорила все тише и тише, и Чарльз ее последних слов почти не слышал, проваливаясь все глубже в мягкую вату сна.

Убедившись, что Чарльз сладко посапывает, она стала рыться в его вещах и нашла папку с бумагами. Среди прочих документов она обнаружила в ней свою фотографию.

"Ну почему, почему мне так не везет?! - подумала Эвелина. - Ведь я почти влюбилась в него".

Вернувшись к себе в бунгало, Эвелина позвонила в аэропорт.

ГЛАВА 19

Москва, 1999 год

Уже несколько дней Сима безуспешно пыталась дозвониться до Инки, но

трубку никто не брал. Володя отказывался давать какие-либо объяснения

по этому поводу, и, если вначале он только томно закатывал глаза и

вздыхал, то в дальнейшем довольно резко сказал, что ничего не знает

и что Инка должна быть дома, поскольку больше ей быть негде. Однако

вскоре он стал молча топтаться вокруг Симы, чем довел ее до белого

каления.

- Снегирев, у нас один кабинет на двоих - я это понимаю, - поэтому скажи, пожалуйста, что тебе от меня нужно?

- Если что-нибудь узнаешь про Инну, сообщи, - выдавил наконец

из себя Володька и зарделся словно красна девица.

На мгновение Симке стало стыдно, и она, отвернувшись, буркнула:

- Ладно, договорились.

- Тогда я пойду, а то у меня там дел... - Выразительно

проведя пальцем по горлу, Снегирев еще раз шумно вздохнул и вывалился

из кабинета.

Через минуту после его ухода раздался телефонный звонок. Сима поспешно схватила трубку и услышала недовольный голос матери.

- Привет, мамуля! - поспешила на всякий случай подлизаться Симка.

- Привет, привет. Я хочу тебе напомнить, что я не автоответчик

и у меня достаточно своих дел, чтобы еще выполнять функции секретарши, которая, кстати, тебе не полагается по штату, - раздраженным голосом сказала Марина Алексеевна.

- Мам, ты чего? - удивленно спросила Симка.

- Тебе звонила какая-то школьная подруга, не пожелавшая представиться, и просила передать, что она хочет с тобой встретиться сегодня. Она будет ждать тебя вечером в каком-то "Эф-клубе". Сказала, что адрес ты знаешь.

- "Эф-клуб"? - переспросила Сима. - А

почему она сама мне не позвонила?

- Я предложила ей этот вариант, но он ее не устроил по неизвестным

мне причинам. - Марина Алексеевна уже немного успокоилась.

Я сегодня ухожу на дежурство в клинику, так что, будь добра, приготовь

себе поесть самостоятельно, благо ты уже не маленькая. Пока!

- Мам, ну ладно тебе, - примирительно сказала Сима,

но мать уже положила трубку. - Надо ехать к этой полоумной, посмотрев на часы, вслух сказала Сима. - И как она не боится в этом клубе появляться?

- Видимо, она теперь вообще ничего не боится, - раздался за ее спиной Володин голос.

- Как ты догадался, что речь идет об Инке? - поворачиваясь к Снегиреву, спросила Сима.

- Ты говорила про "Эф-клуб", но я ведь тоже знаю, что

это за место. Как-никак обе потерпевшие по моему делу там работали, криво усмехнулся Снегирев.

- Ладно, теперь ты знаешь, где ее искать. Только, если не возражаешь, сначала я с ней поговорю, мало ли чем она захочет со мной поделиться. Сима выразительно подмигнула тоскующему Володьке. - И потом

я все-таки ее подруга.

- Договорились, - вяло произнес Снегирев.

- Володь, а я ведь не знаю точного адреса. Может, подвезешь?

Сима вновь пустила в ход все свое обаяние, но Снегирев устоял.

- Даже не рассчитывай, - мило улыбнулся в ответ Володя.

Когда Сима на метро добралась до клуба, она уже пребывала в меланхолическом настроении. Она заведомо знала, что новая встреча с Инкой не принесет ей ничего хорошего.

Войдя в здание клуба, Сима немного растерялась. К ней мгновенно подскочил мордастый охранник в униформе и спросил, что ей нужно.

- Я ищу Инну Соколовскую, - с достоинством произнесла Сима.

- Минуточку подождите здесь, - попросил "мордастый".

Через минуту он материaлизовался - Сима даже не успела выкурить треть сигареты - и, широко улыбаясь и отсвечивая золотым зубом, радостно сообщил:

- Инна Константиновна ждет вас в своем кабинете. Я провожу.

"Инна Константиновна? - Сима поперхнулась сигаретным дымом. - Хорошее начало".

"Мордастый", который, вероятно, выполнял функции охранника

и швейцара одновременно, ловко распахнул перед ней дверь кабинета

и, сверкнув напоследок золотой коронкой, сказал:

- Прошу, мадам!

В просторном светлом кабинете на мягком вертящемся кресле сидела Инка, увидев Симу, она радостно поднялась к ней навстречу.

- С ума сойти, - только и смогла вымолвить упавшая в кресло

для посетителей Сима.

Инку было трудно узнать. На ней был шикарный темно-синий костюм, купленный явно в каком-то дорогом бутике. Вместо длинных светлых локонов стильная короткая стрижка. Из яркой блондинки она преобразилась в томную шатенку. С соответствующим макияжем лицо Соколовской выглядело совсем непохожим на то, которое Сима привыкла видеть еще со школы.

В довершение всего, на Инке отсутствовали так любимые ею многочисленные золотые украшения. Одним словом, всем своим видом она олицетворяла образ респектабельной деловой женщины.

- Я вам не нужен, Инна Константиновна? - спросил "мордастый".

- Нет, Андрей, спасибо, - c достоинством произнесла Инка.

- Ну, как я тебе? - спросила Инка, довольная произведенным

эффектом.

- Нет слов. Сама придумала или кто-то подсказал?

поинтересовалась Сима.

- Идея моя, но работа Тамарина.

- Нашей, что ли, Томки? Лебедевой?

- Да. Она теперь у меня работает, - довольно кивнула Инка.

- Кем? - затаив дыхание, спросила Сима, представив себе

веселую, добропорядочную семейную хохотушку Томку в этом "гнезде

разврата".

- Визажистом, кем же еще! - удивилась Инка.

- Славно, славно, - Сима встала и прошлась по кабинету,

оглядывая его, - но вообще-то хотелось бы объяснений. Во-первых,

зачем я тебе была нужна? К тому же непонятно, зачем надо было звонить

матери, если у тебя есть мой рабочий телефон? Во-вторых, с чего это

ты вдруг стала Инной Константиновной? Или у вас теперь принято друг

к другу по имени-отчеству обращаться?

- Нет, не принято, но это, в общем, не главное. Я хотела спросить

у тебя, что там нового по моему делу, и вообще поговорить...

Инка тревожно заглядывала Симке в глаза и мялась. - Поговорить именно с тобой, - наконец выдавила она, особенно напирая на слово "именно".

- А о чем нам с тобой говорить? Ты же теперь у нас никого

не боишься, ведешь свободный образ жизни, дома не появляешься, пропадаешь черт знает где, в общем, крутая стала. - Симка снова бухнулась в кресло, которое под ней жалобно пискнуло.

- Я дома была всего полчаса, хотела вещи забрать. - Инка закурила. А потом подумала - ничего не хочу, пусть все там остается. Словно моя прежняя жизнь умерла в той квартире вместе с Натальей, хотя это, конечно, нечестно.

- Что-то я не пойму, что ты хочешь сказать? - Сима тоже взяла сигарету.

- Я ничего не буду брать из старой квартиры и жить там тоже не буду. - Инка стала слишком серьезной. - Я хочу новую жизнь начать, понимаешь?

- Да, но при чем здесь я?

- Тебе... В общем... Я... - Инка замялась, не зная, с чего

начать.

- Начала хорошо, продолжай в том же духе, - ободрила

ее Симка.

- Ты Володьку давно видела? - неожиданно спросила Инка.

- Час назад. - Симка посмотрела на подругу укоризненным взглядом. Слушай, Соколовская, ты чего бедного мужика мучаешь, а?

- Это я его мучаю?! - взбеленилась Инка. - Да

это он из меня всю душу вынул своими нравоучениями и братской заботой. Ну что же это такое? В кои веки попался приличный мужчина, хоть и мент, так он меня и за человека не счи-та-е-е-ет, - в конце фразы Инка уже рыдала.

При виде этой душераздирающей сцены Симка выронила сигарету, которая прожгла на ее безразмерном свитере аккуратную круглую дыру. Быстро сбросив с себя тлеющий окурок и наступив на него, Симка принялась утешать ревущую подругу.

- Инка, неужели ты влюбилась в этого засранца?

Инка зарыдала еще громче.

- Ну ты же у нас красавица, а теперь вообще с ума сойти

можно, ты умница, а он мент - огромный, бестолковый,

рожа наглая, - плач не умолкал, и Симка старалась изо всех сил, - к тому же он ведь бабник страшный, у него что ни день,

то какой-нибудь новый крокодил - вкуса у него никакого! И наследственность у него отягощенная: у его бабушки был маразм. Ну на что он тебе сдался? Представляешь - Володька в старости да еще в маразме!

- Прекрати, пожалуйста, - простонала Инка сквозь слезы,

мне совсем не смешно.

- Это тебе сейчас не смешно, а потом знаешь, как весело станет,

да поздно будет мои советы вспоминать. - Увидев, что Инка роется

в сумочке в поисках носового платка, Сима прикрикнула на нее:

Прекрати, Инка, детский сад какой-то! Скажи еще, что тебе замуж за него хочется.

- Замуж не хочется, но все-таки... - Инка всхлипывала, прижимая платок к носу.

- Это все не дело, Инка. Я с ним каждый день вижусь... - Симка сделала эффектную паузу, - ...и могу со всей авторитетностью заявить, что мужик весь зачах от тоски. Просто жалость берет! Все время о тебе расспрашивает, переживает очень. В общем, плакать тут совершенно не о чем. Надо прийти к нему самой и сказать, как твое сердечко при виде его замирает и страдает. Или что-нибудь в этом духе, в общем, не мне тебя учить.

- Не могу я к нему первая прийти. - Инка в последний

раз промокнула глазки и спрятала платок обратно в сумку. - Я

же теперь приличная женщина.

- К тому же еще и Инна Константиновна, - видя, что подруга пришла в себя, поддела ее Симка. - Кстати, в каком ты здесь теперь качестве?

- В качестве хозяйки. - Инка улыбнулась.

- Кого?!

- Хо-зяйки, - икнув, повторила подруга. - В настоящее время я являюсь владелицей этого клуба, - чтобы побороть приступ начавшейся икоты, она налила себе из пакета сока, - который под моим чутким руководством станет вполне приличным, респектабельным заведением. Я так решила.

- Что-то я не пойму, когда ты все успела? - спросила окончательно ошалевшая Серафима.

- Я тебе не говорила, но, кроме ежедневника, из квартиры Фатимы

я вынесла еще кое-какие вещи, которые она просила нас с Натальей сохранить

у себя в случае своей неожиданной смерти.

- И что это за вещи? - торопливо спросила Сима.

- Ну там дискеты с бухгалтерией, досье на девчонок, ее завещание

и прочие бумаги по клубу. Когда я полезла тебе за ежедневником, вспомнила,

что бумаги все это время валялись у меня в сумке, ну и решила в них разобраться. - Инка перестала икать и закурила, откинувшись в кресле. Жизнь полна сюрпризов! Представляешь, Фатима все оставила нам с Наташкой пополам. Жалко, правда, что Наталья про это уже не узнает. - Инка вздохнула.

- Да уж, - согласилась Сима. - Только почему ты мне в тот же день не сказала о документах?

- Ну-у, - протянула Инка, - я должна была проверить, нет ли в бумагах информации, которая может навредить мне или девчонкам. Родной милиции не всегда следует доверять. - Видя, как Симка злобно сощурилась, она поспешила добавить: - Но к вам с Володькой это, конечно же, не относится.

- Да ну?

- Да, но теперь я со всей уверенностью могу заявить, что ничего полезного для вас или просто криминального там нет. - Инка победно улыбнулась. - Поэтому я уже несколько дней как законно вступила в права наследования имуществом и теперь начинаю новую жизнь.

Некоторое время они обе молчали. Симка переваривала полученную от подруги информацию, а Инка, судя по мечтательному выражению лица, думала об одном бравом старшем лейтенанте, лишившем покоя ее душу.

- Значит, тебя можно поздравить с возвращением в стан приличных женщин? - первой прервала молчание Сима.

- Можно, - согласилась Инка.

- Не переживай, Инка, появится твой Снегирев. Думаю, что уже сегодня, - не в силах наблюдать страдания заново рожденной Соколовской, раскрыла карты Сима, - я ему случайно рассказала, что сегодня ты ждешь меня здесь вечером.

- Правда? - засверкала глазами Инка.

- Правда, так что жди! Ну а я поехала, пока! - Послав подруге воздушный поцелуй, Симка направилась к выходу.

- Ты сама найдешь выход или тебя проводить? - живо поинтересовалась Инна.

- Да я уж как-нибудь обойдусь, - недовольно пробурчала

Сима.

- Ладно уж, пойдем, - решительно встала новая хозяйка клуба

и, заглянув по дороге в зеркало, спросила: - Как я выгляжу?

- Потрясающе! Никаких следов от слез и соплей - как раз

то, что нужно, - заверила ее подруга.

Из коридора вдруг раздался какой-то шум, и Инка изменилась в лице.

- Что это? - встревоженно спросила она.

- Не волнуйся, все в порядке, - поспешила успокоить ее

Сима, не имея ни малейшего представления о происходящем.

В этот момент дверь распахнулась, и навстречу им выплыл Снегирев - в черном костюме и с охапкой белых роз. Не узнав Инну, он обратился к Симке:

- Где она?

- Вот! - испытывая огромное удовольствие и некоторое внутреннее облегчение, Симка указала на подругу.

Снегирев на мгновенье замер, но потом, видимо, опознав

Инку по каким-то только ему известным приметам, сказал:

- Возможно, ты сочтешь меня идиотом, - глядя

Инке прямо в глаза, он продолжал держать перед собой огромный сладко пахнущий букет, - но я хочу, чтобы ты ушла отсюда со мной сию же минуту. Здесь тебе не место, и я знаю, что ты достойна самого лучшего.

Повисла пауза. "Милиционер родился!" - подумала про себя Симка.

Снегирев вцепился в розы с таким выражением лица, что

Симка не выдержала.

- Да отдай же ты ей цветы, ради бога! - толкнула она его в бок.

Следуя совету, Володька протянул Инке цветы. Прижав букет

к груди, она взяла старшего лейтенанта под руку и направилась

с ним к выходу. Сима пронаблюдала, как Инна с таким гордым видом

села в его потрепанную "восьмерку", словно это был по меньшей

мере шестисотый "Мерседес".

- Да, разговорчик предстоит этим двум голубкам еще

тот, - сказала Симка сама себе и полезла в сумку за сигаретами.

ГЛАВА 20

Таити - Фиджи, 1999 год

Солнце только поднималось, окрашивая воду и небо в розоватые тона.

Эвелина пыталась различить, где кончается океан и начинается небо, и не могла. Фантастический тропический рассвет завораживал. Солнце, словно рождающееся из океана, спустя пару минут стало нестерпимо ярким. Ей было очень жаль покидать это место, ведь все так хорошо началось! Она вспомнила о Чарльзе, прикрыла глаза, и воспоминания о сегодняшней ночи вновь нахлынули на нее. Ошибки быть не могло - он следил за ней. Но зачем? Мысленно перебирая возможные варианты, она так и не поняла, в чем здесь дело. Единственным звеном, связывающим ее с израильской разведкой, мог быть Джонни, но тот недавно погиб от рук арабских террористов в Тель-Авиве. К тому же она выполнила все свои обязательства перед ним. Было ясно только одно: нужно срочно уезжать. Вести игры со спецслужбами Эвелина не умела, да и не хотела. Можно было бы, конечно, остаться и попытаться выяснить, в чем дело, но она была наслышана о методах, используемых Моссадом для получения информации, и решила не рисковать. Даже если они и ошибаются на ее счет, то когда они это поймут, ей будет уже все равно.

Эвелина открыла справочник и позвонила в аэропорт.

- Доброе утро, - поздоровалась она с сонным служащим, - могу ли я вылететь в Папаэте в течение ближайшего часа?

- К сожалению, мадам, это невозможно. Ближайший рейс только завтра.

- Ладно, тогда я хочу заказать чартер. Прямо сейчас.

Эвелина начала нервничать.

- Извините, мадам, - с сожалением произнес этот же, но

уже более бодрый голос, - но у нас сейчас нет ни одного

свободного самолета.

- Но мне нужно в Папаэте немедленно! - Эвелина уже плохо

держала себя в руках, представляя, как по песчаной полосе к ней идет

Чарльз, которого она пригласила к себе на завтрак.

- Минутку, мадам, я сейчас уточню, возможно, есть какой-нибудь

другой вариант. - Голос пропал, в трубке раздавалось пощелкивание

и легкое шипение. Затем голос появился вновь: - Хочу вас обрадовать, мадам. Сейчас готов к вылету частный самолет одного из наших клиентов, который любезно согласился оказать вам услугу.

Эвелина бросила трубку, сказав напоследок, что цена ее не волнует.

Она стояла посреди комнаты, завернутая в парео, и оглядывалась, лихорадочно соображая, с чего начать. Вещи были почти неразобраны, и это облегчало задачу. Но бессонная ночь, выпитое накануне шампанское, страх и волнение перед побегом мешали думать. Несколько минут она бесцельно металась между ванной и гостиной, швыряя косметику и разные мелочи в первый попавшийся пластиковый пакет. Затем она бросила его посреди комнаты и принялась звонить портье, чтобы заказать машину и попросить счет. Слушая длинные гудки - портье, похоже, не было на месте, - она торопливо запихивала в сумочку документы, кредитные карты, какие-то бумажки с записями, в которых некогда было сейчас разбираться. Трубку все не снимали. На фоне длинных гудков она услышала поскрипывание мостков - к ней кто-то шел. В окне, выходящем на террасу, она увидела Чарльза, и через несколько секунд он уже входил к ней без стука, как входит мужчина к женщине, с которой только что провел страстную ночь. Эвелина только успела ногой затолкнуть под кровать пластиковый пакет, и в этот момент портье снял трубку. Эвелина взяла себя в руки и спокойно сказала:

- Доброе утро. Я не могу дозвониться в обслуживание номеров. Пожалуйста, я хочу заказать в номер завтрак на двоих.

Она обернулась к Чарльзу и прошептала: - Я же обещала тебе завтрак на террасе. Но я вижу, ты почти не спал.

- Не мог уснуть без тебя. - Сев рядом с Эвелиной, Чарльз

обнял ее, пытаясь распутать хитро завязанное парео. - Кроме

того, ты обещала не только завтрак... - Чарльз прижался губами

к ее плечу, расстегивая пуговицы своей рубашки.

- Подожди, сейчас принесут завтрак. - Эвелина все сильнее сожалела, что нужно уезжать.

В дверь постучали, и Эвелина встала.

- Накройте, пожалуйста, на террасе, - попросила она вошедшего официанта. - Хочешь круассан? - обратилась она к Чарльзу, когда служащий ушел.

- Нет, я хочу тебя, - заявил он, лежа на ее широкой кровати.

- Одно другому не мешает, - заметила Эвелина. - Ну-ка выходи!

Чарльз нехотя поднялся и, выйдя на террасу, уселся в плетеное кресло. Поглядывая на Эвелину, он маленькими глотками пил кофе. К булочкам они не прикоснулись. Внезапно Эвелине пришла в голову одна мысль.

Она скрылась в ванной и вышла к нему в очень открытом, напоминавшем

две узкие полоски купальнике. Вообще-то это был не ее стиль, но сейчас

она предпочла именно его. Чарльз восхищенно присвистнул. Как

все южане, он предпочитал пышные формы - может быть, даже

слишком пышные для такого купальника. Но она видела, что ему понравилось.

- Приглашаю тебя допивать кофе в воде. - Эвелина поставила

на поднос кофейник и чашки и спустилась по лесенке к океану.

Присоединяйся.

Чарльз сбросил уже расстегнутую рубаху, шорты и быстро спустился за ней. Они уселись на нижней ступеньке, оказавшись по пояс в теплой воде. Эвелина подала ему чашку:

- Ведь так гораздо лучше?

- Конечно, - охотно согласился Чарльз.

Ну, ты просто-таки русалка! Определенно ты вышла из моря.

- Да, я обожаю море. Всегда мечтала жить в таком месте, как это,

а жила в холодной северной стране, за тысячи километров отсюда.

Эвелина вздохнула, сделала глоток и отставила чашку. Чарльз, неотрывно

глядя на нее, сделал то же самое.

Они казались себе невесомыми в очень соленой плотной воде. Внизу был отчетливо виден рельеф дна, белый песок с небольшими островками красочных кораллов и пестрыми рыбками, приплывшими позавтракать к ним. По дну скользили две тени, иногда сливающиеся в одну. Чарльз стал нетерпеливо стягивать с нее купальник, но Эвелина остановила его.

- Подожди, у меня есть идея. - Она медленно сняла верхнюю полоску, обнажив очень белую на фоне бирюзовой воды грудь.

Чарльз даже застонал от возбуждения, но она не позволила к ней прикасаться. Вместо этого она разорвала полоску на две половинки и властно приказала Чарльзу подплыть к лестнице. Предчувствуя какую-то эротическую игру, он подчинился. Эвелина привязала обе его руки к лестнице и проверила крепость узлов.

- Ну давай же, давай, - шептал Чарльз, почти теряя разум

от происходящего.

Но Эвелина не торопилась. Она прижалась к нему грудью и поцеловала, чувствуя, как напрягается его тело. Чарльз пытался освободиться, но не смог. Тяжело дыша, он прикрыл глаза в ожидании чего-то необычного. Затем, сняв остальное с себя и Чарльза, Эвелина нырнула и под водой привязала к лестнице его ноги. Вынырнув, она прижалась к его сильному стройному телу, с сожалением оторвалась от него и поднялась по лестнице. Чарльз открыл глаза и недоуменно спросил:

- Куда ты?

Эвелина не ответила. Все время, пока она переодевалась и собирала вещи, она слышала, как он звал ее почти в отчаянии. Она подхватила чемодан, пластиковый пакет и взяла в руки туфли. Стоя на террасе почти над головой Чарльза, она мстительно сказала:

- Ты спутал любовь с работой, милый. Хотя, признаюсь,

мне было хорошо с тобой. Надеюсь, тебя найдут до прилива и ты не утонешь и не успеешь обгореть на солнце. Мне было бы жаль.

Уходя, она слышала громкие ругательства Чарльза.

Эвелина добралась до стойки портье, выслушала ряд недоуменных вопросов по поводу того, что она не вызвала обслуживающий территорию кар и носильщика, а пришла пешком. Эвелина ответила, что очень торопилась, а номер портье был постоянно занят. Тот с изумлением посмотрел на ее измятый костюм и испачканные в песке ноги, но Эвелине было все равно, что он подумал. В лимузине, принадлежащем отелю, она кое-как привела в порядок волосы, подкрасила ресницы и тронула помадой губы. Больше ни на что времени не было. Служащий аэропорта в униформе провел ее к одиноко стоящему белоснежному с зеленой полосой самолету, сказав по дороге, что больше пассажиров нет. Она поднялась по трапу в салон, где ее встретил смуглый худощавый стюард, мало напоминавший упитанных полинезийцев. Салон поразил ее своей роскошью. Наверняка хозяин самолета сдерет с нее три шкуры. Но она слишком торопилась убраться отсюда!

Эвелина с облегчением опустилась в кресло и сняла туфли - песок, оказавшийся внутри, больно натер ей ноги. Нажав кнопку, она вызвала стюарда, чтобы попросить минеральной воды. От всего происшедшего в это безумное утро ей страшно хотелось пить.

Дверь открылась, но вместо стюарда в салон вышел Мохаммед.

От неожиданности Эвелина даже закрыла глаза.

- Здравствуй, Эвелина, - необычно сухо произнес он. - Вижу, ты так торопилась, что даже не успела уложить волосы. Выглядишь ужасно.

- Мохаммед, милый, - обрадовалась Эвелина, предпочитая

не обращать внимание на его тон. - Как ты здесь оказался?!

- Ну не думаешь же ты, что случайно, - язвительно заметил араб. - И вообще, ты стала невнимательной. - Он показал ей на что-то в иллюминатор.

Эвелина повернула голову и увидела на крыле самолета три зеленые буквы KSA - королевство Саудовская Аравия, - которые не заметила раньше.

- Ты что, следил за мной?! - возмутилась она.

- А ты как думала? - Сдержанность и невозмутимость Мохаммеда как ветром сдуло. - После того, что ты натворила?! После того, как ты подставила меня?! И не только меня!

- Ничего не понимаю, - растерялась Эвелина. - Ты имеешь в виду Чарльза?

- Да какого, к черту, Чарльза?! - почти кричал Мохаммед.

Хотя с этим Чарльзом мы еще разберемся, моя верная преданная девочка.

В его голосе звучала такая угроза, что Эвелина съежилась в своем кресле.

- Подожди, давай разберемся, - она попыталась успокоить

его.

- Прекрати делать вид, что ты ничего не понимаешь, жадная дрянь!

Мохаммед был вне себя от ярости. - Мало того, что ты решила сыграть на две стороны, так еще по твоей милости погибли люди. Ты что, не понимаешь, что тебя тоже достанут? Решила спрятаться на Таити? Да хоть на Северном полюсе среди пингвинов! Все равно тебя найдут. Идиотка! Если влезла в эти игры, так играй честно. А перехитрить их твоего бабьего умишка не хватит!

Эвелина в изумлении смотрела на него. Никогда в жизни ее так не оскорбляли,

но больше всего ее бесило то, что она не понимала причину его ярости.

Мохаммед придвинул кресло и сел напротив таким образом, что ее ноги

оказались зажатыми между его коленями, а руки, лежащие на подлокотниках,

он стиснул с такой силой, что побелели кисти. Она почувствовала, какими

грубыми и жестокими могут быть его пальцы. Тоном, не допускающим возражений,

он приказал:

- А теперь рассказывай! Все!

- Ты из-за Джона Гершовича? - теряясь в догадках, предположила

Эвелина.

- Да, черт побери, и из-за него тоже! - перемежая английские

ругательства с арабскими, произнес Мохаммед.

- Да отпусти же меня, я все объясню, - попросила Эвелина,

пытаясь освободиться из его стальных объятий. - Понимаешь, когда

ты попросил меня заняться этим делом - помнишь, в Абу-Даби,

я была уже в курсе. Незадолго до этого я встретилась с Джоном.

Произнося это имя, она с опаской посмотрела на Мохаммеда. И не зря, его лицо потемнело от скрытого гнева. - Но ты не думай, у меня с ним ничего не было, это мой старый друг, он учил меня кабале. Так вот, тот академик, который интересовал тебя, был первым мужем его последней жены. - Эвелина умолкла, запутавшись в родственных связях, а потом продолжила: - Джон дал мне полную информацию об их семье, всевозможные фотографии, рассказал о каких-то мелких деталях, которые, как ты знаешь, бывают самыми убедительными. Послушай, может, мне все-таки принесут воды и таблетку от головной боли? Я не спала всю ночь и страшно устала.

Эвелина закусила губу, но было поздно. Мохаммед отпустил ее руку и

со всего размаха ударил ее по щеке. Голова дернулась и больно ударилась о стекло иллюминатора. Ее никогда никто не бил; Эвелина была готова разрыдаться от обиды, но сдержалась.

Мохаммед все-таки вызвал стюарда и на арабском велел принести воды

и таблетку. Эвелина, ощупывая языком кровоточащую изнутри щеку, строила страшные планы мести.

- Правильно говорят, что для араба верблюд дороже женщины, - тихо пробормотала она, но Мохаммед ее услышал.

- Это правда, - цинично согласился араб и, подождав, пока Эвелина запьет таблетку водой, велел: - Продолжай.

Эвелина, решив больше не провоцировать его, продолжила:

- Гершовича интересовали карты урановых месторождений, которые составлял первый муж его жены, академик Голубев. Но сам добраться до них он не мог. Я не знаю, чье задание он выполнял. Вскоре тем же заинтересовался ты. Поскольку у меня была уже полная информация об этом деле, я согласилась.

- Ты должна была меня предупредить, - уже более спокойно произнес Мохаммед.

- Ну, я не думала, что ты об этом узнаешь. Отказать ему было

уже поздно, а сказать "нет" тебе я не могла. И поверь, жадность здесь ни при чем. Можешь забрать обратно те деньги, что ты перевел мне на счет в цюрихский банк.

- Можешь не сомневаться, этот счет уже блокирован, - заявил Мохаммед.

- Тем более, - вяло согласилась Эвелина. - Прилетев

в Москву, я стала обдумывать план действий. Академик с дочерью жили

очень замкнуто. Приблизиться к нему не было никакой возможности. Через

своего частного детектива я узнала, что за академиком и его дочерью

постоянно велась слежка, телефон в квартире прослушивался. Так что

не только вы интересовались этими картами. К сожалению, выяснить,

кто эти люди, детектив не смог. Но я чувствовала, что нас

могут опередить. Я устроила так, что из квартиры академика украли

папку с его разработками. Но он оказался довольно осторожным человеком,

и того, что мы искали, там не было. Потом мой человек снова обыскал

квартиру, но ничего не нашел. В компьютере были какие-то разрозненные

куски, но без ключа ничего нельзя было сделать. Тогда я сочинила

трогательную историю о том, что мою мать, когда она была еще молоденькой девушкой, соблазнил отец Голубева и от этой короткой связи родилась я. И академик, и его дочь приняли эту историю на "ура". В сущности, они были очень одинокие люди. Мне было даже стыдно, что я их обманула. А потом началось такое... - Эвелина замолчала, глотнув воды. Ситуация вышла из-под контроля. Я устроила обед для своей "вновь обретенной семьи". Вообще-то я хотела всего лишь приручить Голубева, заставить его доверять мне. Но, к несчастью, он умер от астматического приступа, у него оказалась летальная аллергия на один из компонентов ароматической смеси, которой я часто пользуюсь. Но я не хотела этого! Не хотела! - Эвелина подняла на Мохаммеда полные слез глаза. - Ты мне веришь? Ведь я успела привязаться к ним, на самом деле...

- Не отвлекайся, - прервал ее Мохаммед. - Что ты при этом чувствовала, расскажешь потом.

- А потом... Потом все вообще вышло из-под контроля. После его смерти карты не нашлись, и я поняла, что он передал их своей подруге Анне. Я больше не могла использовать частного детектива, потому что это было и вовсе противозаконно. Много лет назад я вытащила из очень плохой истории одного юношу, оставила его работать у себя. Я знала, что он психически болен, но считала, что он находится в моей власти. Он шагу боялся без меня ступить. Но оказалось, что все не так. Сначала он убил проститутку, потом ее сутенершу. Мы думали, у них есть кое-что нужное нам. Я не смогла его больше остановить. Правда, карты

он нашел, но при этом зверски убил Анну, любовницу Голубева. Я чувствовала, что надо что-то предпринять, но не знала что. Отправить его в психбольницу я не могла, он бы все рассказал. А он совершенно обезумел, начал преследовать дочь Голубева, которая лечилась в загородном санатории от нервного срыва. Я даже боюсь думать, что все это из-за меня.

- Не думай об этом, ты же говоришь, он был сумасшедшим, - попытался успокоить ее Мохаммед.

- Потом в Москве я встретилась с Гершовичем и отдала ему карты. Правда, через несколько дней его убили арабские террористы в Тель-Авиве. Затем в Париже копию этих же самых карт получил ты. Дальше ты все знаешь.

- Но ты не все знаешь. Гершовича убили вовсе не террористы, а свои же моссадовцы. Они вообще скоры на расправу. Между прочим, из-за тебя.

- Из-за меня, но почему?! - изумилась Эвелина.

- Потому что карты были фальшивкой. Или ты не знала?! - почти закричал Мохаммед, угрожающе надвигаясь на нее.

Эвелина отшатнулась и закрыла лицо руками. Теперь все стало на свои места: смерть Джонни, появление Чарльза...

- Если ты не достанешь настоящие карты, ты умрешь... - спокойным ледяным голосом проговорил Мохаммед. Но лучше бы он кричал на нее.

- Но я не могу вернуться в Москву. Станислав в тюрьме. Я представляю, какие он дает показания! Меня арестуют!

- Думай сама. Но если в ближайшее время ты не найдешь их,

Мохаммед сделал паузу, - я отдам тебя на растерзание шакалам.

Или, что еще лучше, я подарю тебя своему жирному слабоумному кузену принцу Али. Он обожает таких толстеньких курочек, как ты.

Мохаммед грубо задрал ей юбку и похлопал по бедру. - Он давно уже ничего не может, зато любит мучить женщин, для этого у него даже есть специальная камера пыток. А иногда ему нравится смотреть, как взвод его телохранителей насилует их. Никто не выдерживает у него больше месяца. Ты еще будешь молить о смерти.

Он одернул ей юбку и направился к выходу.

Эвелина кусала губы, чтобы не зарыдать от унижения и ужаса.

- Грязный бедуин! - крикнула она ему вслед, уже не заботясь о последствиях.

Мохаммед медленно повернул голову:

- Ты еще пожалеешь об этом.

Эвелина смотрела в иллюминатор. Самолет летел невысоко, и было видно, как под ним проплывали утопающие в зелени островки. Среди невероятно прозрачной воды были хорошо заметны отмели и темные коричневатые скопления кораллов. В другое время Эвелина бы наслаждалась этим полетом, но сейчас...

Она не знала, куда и зачем они летят и что будет дальше. Она чувствовала себя заложницей. К тому же Эвелина увидела совершенно другого Мохаммеда и была совершенно потрясена этим открытием. Прежде он казался ей образцом хорошего воспитания, он был сама любезность, а теперь...

Но она постаралась не упасть духом и начала разрабатывать план спасения. Эвелина была уверена, что нет такого положения, из которого нельзя было бы найти выход.

Уже знакомый ей стюард принес обед и сервировал его на небольшом столике между стоящими напротив креслами. "Он хотя бы не собирается морить меня голодом", - утешала себя Эвелина. Стюард накрывал на двоих, и это придало ей уверенности. "В конце концов, Мохаммед только мужчина", подумала она, но вспомнила, что выглядит ужасно: волосы были разлохмачены, косметику давно смыло слезами, щека распухла, а костюм измялся. "Ну ладно, я покажу тебе, кто здесь толстенькая курочка! Я покажу тебе, как хлестать меня по щекам!" - мстительно думала Эвелина. Заметив, что стюард бросает на нее заинтересованные взгляды, она улыбнулась ему и спросила по-английски:

- Вы не покажете, где я могу переодеться? А еще лучше,

принять душ?

- Конечно, мадам, я провожу вас, - откликнулся

араб. Они прошли через дверь в другом конце салона и попали в небольшую, но роскошную спальню. Стюард показал на другую дверь:

- Там ванная, мадам. Я сейчас принесу ваши

вещи.

- Спасибо. Как ваше имя?

- Халед, мадам.

- Спасибо, Халед.

Эвелина приняла душ и высушила волосы феном, попытавшись

придать им изящную форму. Опухоль на щеке спала. Она стала накладывать

на лицо макияж, стараясь, чтобы он не был слишком ярким. "Нужно выглядеть жертвой, но достаточно красивой. Чтобы вызывать и сострадание, и влечение одновременно", - подумала Эвелина, накладывая бледный тон, бежевые тени и коричневатую помаду. Напоследок она провела пушистой кистью по скулам, очерчивая их более темной пудрой. И никаких румян.

Войдя в спальню, она ожидала увидеть Мохаммеда, но комната была пуста. Эвелина распахнула чемодан и стала задумчиво перебирать вещи. Она остановилась на черном шелковом брючном костюме, надела его на голое тело, не потрудившись отыскать белье. Она вообще не любила белье.

Эвелина редко носила этот костюм, он делал ее смугловатую с оливковым оттенком кожу бледноватой, но сейчас это было то, что нужно. Глубокий вырез жакета открывал шею и часть груди больше, чем нужно, тонкий шелк, хотя и падал свободными складками, скорее открывал, чем прятал что-либо. И никаких украшений.

Эвелина вышла в салон, когда стюард заканчивал сервировку. По его восхищенно блеснувшим глазам она поняла, что сделала правильный выбор. Мохаммед сидел в кресле, быстро говорил по-арабски по мобильному телефону. На нее он даже не взглянул. Эвелина села напротив, стараясь, чтобы их колени не соприкасались, причем она постаралась сделать это довольно демонстративно. Мохаммед закончил разговор и отключил телефон.

- Не помешаю? - саркастически спросил он.

- Как ты можешь мне мешать или не мешать, если я твоя пленница,

изображая покорность, ответила Эвелина, с интересом оглядывая стол.

Все переживания дня ничуть не отразились на ее аппетите. По выбору

блюд она поняла, что Мохаммед все еще заботится о ней. Он знал,

что Эвелина не любит острую хариссу, которую предпочитал он сам, поэтому

перед ней стоял маленький подносик с несколькими видами китайских

соусов к рыбе. Эвелина сочла это добрым знаком.

- Все как раньше, помнишь?.. - Она внимательно посмотрела

ему в глаза, сев так, чтобы легкий жакет распахнулся и почти обнажил

грудь.

- Застегни пуговицу, я не хочу, чтобы кто-нибудь видел то, что

принадлежит мне, - уже мягче сказал Мохаммед.

Эвелина застегнула верхнюю пуговицу жакета, но вырез все равно мало что скрывал.

- Тебе? А как же твой жирный кузен принц Али, которому

ты собирался меня отдать? - немного театрально воскликнула она.

- Эвелина, не преувеличивай, ты прекрасно знаешь, что я не собирался

тебя никому отдавать. Я только хочу, чтобы ты поняла, что положение

очень серьезное и опасное - и для тебя, и для меня. Я хочу,

чтобы ты подумала, как все это исправить. - Он говорил очень

серьезно, глядя ей прямо в глаза.

- Обещаю тебе, я что-нибудь придумаю. - Эвелина

взяла в руки наполненный вином бокал. - Боже, как ты меня напугал!

- Я бы напугал тебя еще больше, если бы в тот момент, когда мне

принесли это, ты была здесь. - Мохаммед швырнул ей на колени

пачку фотографий. - Я бы просто убил тебя!

Эвелина взяла одну из них и побледнела: на них были запечатлены ее ночные развлечения с Чарльзом.

- Последний раз в Париже мне показалось, что тебя интересуют только дела, но не я... - нерешительно сказала она.

- Не оправдывайся! - резко оборвал ее Мохаммед. - Я говорил тебе, что могу убить за измену!

- Но только не теперь, правда, милый? - с издевкой произнесла Эвелина. - Не теперь, когда я так нужна тебе, чтобы получить эти чертовы карты! Так я найду их тебе! Найду! И можешь убираться к черту вместе со своими деньгами.

- Дело не в картах, Эвелина, - едва сдерживаясь, сказал араб, - мне нужно доверять тебе, быть в тебе уверенным.

- Да с каких это пор тебе нужно доверять женщине? - Эвелина чувствовала, что не может остановиться.

Мохаммед замолчал и принялся за еду, как всегда, ловко вскрывая панцирь огромной креветки. Эвелина уже сожалела, что не сдержалась. Она вытянула ногу и босой ступней коснулась его ноги. Мохаммед поднял голову и мрачно посмотрел на нее. Эвелина взяла его руку, сплела свои пальцы с его. Это был их условный жест примирения. Она тихо сказала:

- Прости меня, дорогой. Просто знай - что бы я ни сделала, я люблю тебя.

- И ты прости меня, я никогда не думал, что смогу ударить тебя.

Но мне было так больно видеть это. - Он брезгливо смахнул со стола фотографии.

- Давай больше не будем об этом. Надо подумать, где добыть карты. Но я сделаю это. Обещаю.

- Я знаю, - улыбнулся Мохаммед, и Эвелина облегченно вздохнула.

Самое страшное было позади.

Самолет летел на юго-запад, к Фиджи. Они должны были приземлиться

в аэропорту Сувы, а оттуда вертолетом добраться до маленького островка

на восток от Вити-Леву. Эвелина почти ничего не знала о Фиджи. Это

название ассоциировалось у нее только с французскими духами. Мохаммед

объяснил, что у него там есть коммерческий интерес, так как на островах

добывают золото. Эти острова носили русские имена: остров Симонова

и остров Михайлова, правда, здесь их так никто не называл.

Спустя несколько утомительных часов они оказались на небольшом, заросшем

кокосовыми пальмами островке. Прямо у воды стояла вилла, скорее большое

бунгало.

- Это тоже принадлежит тебе? - поинтересовалась Эвелина.

- Скорее моей семье, - коротко ответил Мохаммед.

Их встретил араб, который, видимо, сам прибыл недавно, и две служанки-полинезийки.

В доме было прохладно, окна прикрывали плотные жалюзи. Пол был вымощен скромной керамической плиткой. Здесь ничто не напоминало о роскоши, присущей всему, что принадлежало Мохаммеду. Он провел Эвелину по дому, показал компьютер с выходом в Интернет, спутниковый телефон, факс, сказав, что здесь есть все, что ей может понадобиться. Он внимательно посмотрел на Эвелину:

- Но ты должна сделать все, чтобы вернуть карты. Ты останешься здесь с моими людьми. Надеюсь, никто не сможет добраться до тебя.

- А ты уедешь?

- Да, но не очень далеко и не очень надолго. В Сингапуре состоится совещание стран - членов ОПЕК, мне обязательно нужно там быть.

Я заказал вертолет на завтра.

Эвелина чувствовала себя пленницей. Было ясно, что с острова не выбраться. К тому же к ней был приставлен араб, чтобы охранять ее. Оставалось только одно - найти эти карты. Но сегодня она не хотела ни о чем думать...

Быстро надвигались сумерки. Эвелина переоделась и собралась

было пойти искупаться, но Мохаммед не пустил ее, объяснив, что с наступлением темноты купаться в открытом океане очень опасно. Они ужинали в большой, просто обставленной столовой, украшенной живыми цветами. Еда тоже была простой и незамысловатой.

- То, что сегодня поймали местные рыбаки, - прокомментировал Мохаммед.

- А что еще есть на этом острове? - поинтересовалась Эвелина.

- Пара деревушек. Местные жители торгуют копрой, выращивают фрукты

и овощи, ловят рыбу. Они очень дружелюбны, и прислуга с ними прекрасно

ладит. Так что не беспокойся, здесь ты в безопасности. Островок очень

маленький, каждый новый человек на виду, к тому же сюда не так-то

легко добраться.

- Пожалуйста, не оставляй меня здесь одну надолго, - попросила Эвелина.

- Все зависит от тебя. - Мохаммед выразительно посмотрел

на нее.

Его смуглое тело резко контрастировало в полумраке с белыми простынями.

Мохаммед лежал, закинув руки за голову. Эвелина не могла разглядеть, спит он или нет. Поэтому она бесшумно скользнула в постель, стараясь его не разбудить. Но он вдруг резко повернулся к ней и осторожно провел ладонью от ее шеи до бедра. Меньше всего это прикосновение напоминало ласку.

- Если ты не найдешь их, тебя убьют.

Эвелина знала, что это правда.

ГЛАВА 21

Москва, 1999 год

Несмотря на будний день, народу на вокзале было очень много, и

если вначале Сима еще питала какие-то надежды на скромное посадочное место, то к моменту посадки в электричку она, полностью растворившаяся в крепком запахе вокзальных бомжей, мирно спавших во всех свободных уголках, потеряла всякую надежду на это. Постояв немного рядом с ними, Сима решила, что долго ей не вынести подобного соседства. Поэтому, приложив максимум усилий, она протолкнулась в тамбур и, отбросив чувство ложной скромности, достала из своего верного баула две раздавленные яблочные слойки и попыталась создать для себя максимально комфортные условия.

С трудом глотая царапающие горло маленькие кусочки, Симка пыталась отвлечься от царившего в ее голове хаоса. Она думала про Эвелину. Ей ужасно хотелось посмотреть, как благожелательная улыбка спадет с ее красивого, ухоженного лица. С одной стороны, налицо были все улики, исключить причастность Эвелины к преступлениям, совершенным Станиславом, было невозможно. С другой стороны, он говорил про какие-то магические карты в другой мир, и как-то не верилось, чтобы Эвелина, даже будучи хозяйкой магического салона, могла серьезно заниматься подобными вещами. Однако в любом случае нужно было побеспокоиться о том, чтобы был опечатан весь ее особняк, а не только убогая комната Станислава.

Несмотря на беспорядочные мысли, Симка всячески избегала думать

о цели своей настоящей поездки. Она гнала от себя мысли об Алене, но они словно нарочно выплывали на первый план. Против собственного желания Симка вспоминала, как отправила ее в больницу, считая бредом все, что говорила ей тогда девушка, как с самого начала исключила ее из круга важных свидетелей. А она ведь давно могла бы пролить свет на всю эту историю.

В то же время ей казалось, что достаточно глупо ехать в клинику, чтобы справиться о здоровье одной из свидетельниц по делу. Тем более что во второй раз Алена оказалась там не без ее непосредственного участия. Нет, она, конечно, знала, что имеет хороший повод: нужно рассказать об аресте убийцы (хотя Станислав был пока только подозреваемым), успокоить Алену, поскольку ей больше ничего не угрожало, и так далее, и тому подобное. Однако Сима совершенно не представляла, как будет проходить беседа с этой девушкой и чем вообще все это закончится. Поэтому, сколько бы она ни иронизировала над собой, ощущение некоторой вины не покидало ее до конца поездки.

Добравшись до больницы, она не дала себе возможности к дальнейшему отступлению и, предъявив удостоверение охранникам, сразу же направилась к уже знакомой палате на втором этаже.

Рывком открыв дверь, Симка с ужасом обнаружила, что палата пуста.

По спине у Симки пробежал неприятный холодок, и заныло где-то в области сердца. Она выскочила из палаты и рванула в сторону поста дежурной медсестры. Лихо затормозив скользкими подошвами своих кроссовок, Сима обязательно свалилась бы, но на полу лежало мягкое ковровое покрытие, которое предотвратило неминуемый Серафимин позор.

- Где Елена Голубева? Почему ее нет в палате? - с ходу набросилась Сима на пожилую благовидную медсестру. - Кто у вас здесь следит за больными?

- Пожалуйста, успокойтесь, - приятным грудным голосом сказала женщина, продолжая монотонно раскладывать таблетки в маленькие стаканчики.

После этой фразы Симке сразу же захотелось смахнуть эти дурацкие мензурки на пол и встряхнуть даму как следует, чтобы та стала более похожа на живого человека, а не на робота. Откуда-то из-за угла показались два незнакомых здоровяка-санитара и заспешили к ним, поэтому Сима немного сбавила обороты.

- Где Голубева из 15-й палаты? - несколько тише прорычала Сима. - Вы знаете, где она сейчас находится?

- Здесь нельзя кричать, это психиатрическая больница,

мило улыбнувшись, сообщила дама. - Ваша Голубева в комнате отдыха.

- Покажите мне, где это находится, - потребовала Сима.

- Прямо по коридору и направо, - продолжая улыбаться, сообщила

сестра.

Симка почти бегом направилась в указанном направлении. Дверь в комнату отдыха была открыта, и Сима быстро оглядела всех присутствующих. Две женщины в наушниках полудремали в креслах. В противоположном углу комнаты, на полу, две девочки подросткового возраста играли в шашки. Симка уже хотела снова бежать к сестре на пост, но внезапно услышала голос Алены:

- Лариса, ты жульничаешь!

Симка вздрогнула и обернулась. Одна из девочек, та, которая сидела к Симке лицом, скорчила недовольную рожицу и сказала, обращаясь к подружке:

- Ты, Алена, уже пять раз выиграла, а я только четыре. Если я сейчас смухлюю, все будет по-честному.

- По-честному не будет, ты же знаешь, - сказала сидящая

спиной к Серафиме Алена, которую Симка приняла за подростка.

В этой игре главное - соблюдать правила.

- Отдай мне тогда две шашки форы, - закапризничала маленькая Лариса.

- Ну ладно, две шашки возьми. - Алена засмеялась тихим, мелодичным смехом.

Сима не верила своим ушам. Она еще постояла немного, а потом позвала:

- Алена!

Алена обернулась и радостно улыбнулась:

- Ой, Серафима Григорьевна! А что вы здесь делаете? Вы ко мне пришли? - в голосе прозвучала едва уловимая тревога.

- Да. Алена, я хотела с тобой поговорить, - как

можно спокойнее произнесла Сима.

Алена с некоторым трудом поднялась с пола и, отряхивая халатик, взглянула на Симу снизу вверх.

- Я знала, что вы придете, - она серьезно посмотрела на Симу, пойдемте ко мне в палату. Лариса, - обратилась

Алена к обиженно сопящей в углу девочке, - считай, что я сдаюсь.

- Честно? - обрадовалась Лариса.

- Конечно, честно, - утвердительно кивнула Алена.

Сима смотрела на Алену и не могла осознать все происшедшие с

ней перемены. И хотя она по-прежнему выглядела бледной и исхудавшей,

на ее лице уже не было того страдальческого выражения, что прежде.

И что самое удивительное - она улыбалась! Правда, Сима отметила, что Алена двигалась немного медленно и неуверенно, как будто опасаясь потерять равновесие. Алена словно заметила это:

- Меня еще сковывает немножко, но сейчас уже гораздо лучше. Марина Алексеевна говорит, что скоро станет совсем хорошо. Я еще пью таблетки, но уколов мне больше не делают, - сказала девушка и поинтересовалась: - Вы мне что-то хотели рассказать, Серафима Григорьевна?

- Конечно, - заторопилась Сима, - новости все очень хорошие, но сначала расскажи мне, как ты себя чувствуешь?

- Хорошо. Сплю нормально, есть хочу постоянно. - Алена улыбнулась. Мне все так нравится, и еще... Мне очень хочется жить и поскорее выйти из больницы.

- Скажи, Алена, ты помнишь, что с тобой произошло?

- Очень плохо, все как в тумане. Помню страх, когда меня пытались убить. Правда, в тот момент я сама не хотела жить. - Было видно, что говорить об этом Алене неприятно. Она немного помолчала, а затем с надеждой спросила: - Серафима Григорьевна, я не уверена, что это правда, может, это болезнь виновата, но мне почему-то кажется, что Джонни больше нет. Вы не знаете?

Сима не решилась сказать ей правду:

- Откуда же мне знать, Алена?

- Ну ладно, - грустно улыбнулась девушка. - Просто иначе он обязательно навестил бы меня. А что вы хотели мне сказать?

- Я хотела сказать, что тебе больше ничего не угрожает. Мы арестовали Станислава, ну того, который хотел... - Сима замялась.

- Что хотел? - уловив заминку, спросила Алена.

- Хотел... причинить всем много вреда. - Симе показалось,

что она необыкновенно ловко вывернулась из затруднительного положения.

Судя по имеющимся у нас уликам, я думаю, мы легко докажем в суде его виновность в отношении всех трех убийств. Ведь это он убил Анну, - сказала Сима, начисто позабыв о запрете на разглашение оперативно-следственной информации.

- Серафима Григорьевна, это он убил папу? - печально

спросила Алена.

- Нет, Алена, его никто не убивал. Но тебе пока не стоит об этом

думать.

Алена опустила голову, пошатнулась и случайно прижалась лбом к Симиному плечу. Ее плечи тихонько вздрагивали от рыданий, а у Симки, чувствующей противоестественность всей этой ситуации, почему-то не хватало сил, чтобы отстраниться от девушки. Симка стряхнула с ее халата невидимую пылинку и легонько сжала худые руки, немного отодвинув Алену от себя и заглядывая ей в лицо

- Я знаю, что ты очень любила отца. Знаю, что у тебя

никого не было, кроме отца и Джонни, - Сима смотрела в немигающие, полные слез глаза Алены, - но все же попробуй смириться с этим. Твой отец умер, может быть, нелепой, случайной, но, уверяю тебя, естественной смертью.

Они немного помолчали.

Слезы Алены высохли, но в глазах осталась невыразимая боль.

- Теперь я и сама в этом почти уверена, - Алена вздохнула, - просто мне кажется, что это очень несправедливо. Я устала, - добавила она без паузы, - я пойду к себе в палату, хорошо? Вы не будете сердиться? - Девушка вопросительно посмотрела на Симу.

- Нет, конечно, иди, тебе нужно отдохнуть. - Когда Алена отвернулась, чтобы идти в палату, она неожиданно спросила: - Алена, скажи, ты помнишь, как приходила ко мне?

Алена молча покачала головой, а потом сказала:

- Я видела очень странный сон, и вы там были,

Серафима Григорьевна, но это был только сон. Я наконец-то проснулась. - Алена снова улыбнулась. - А сейчас у меня все хорошо, не волнуйтесь.

Уходя в палату, уже у самых дверей Алена вновь обернулась

и помахала на прощание рукой. Сима еще некоторое время постояла в

больничном коридоре и, словно в тумане, пошла к выходу, по дороге

обшаривая карманы в поисках какой-нибудь завалящей сигаретки...

...Сигарет у Симы не оказалось, и она, все еще находясь

под сильным впечатлением от встречи с Аленой Голубевой, направилась

к материному кабинету.

Марина Алексеевна разговаривала по телефону. Она лишь

кивнула вошедшей дочери и, не прерывая разговор, недовольно скривилась,

увидев, как Серафима вначале свистнула из ее пачки последнюю сигарету

и только после этого тяжело плюхнулась в старенькое кресло.

- Да, хорошо, я подожду, - наконец сказала

кому-то Марина Алексеевна и, воспользовавшись паузой, обратилась к

дочери: - Ты валишься в кресло, словно пьяный мужик. Как так

можно - не представляю!

- С кем болтаешь? - Сима отделалась вопросом на вопрос.

- С Америкой.

- Да ну! - искренне удивилась дочь. - И что

же это означает?

Но мать только отмахнулась от нее - на том конце провода вновь взяли трубку.

- Да, я понимаю и полностью поддерживаю. Уверена, что для девочки так будет гораздо лучше, но, думаю, необходимо еще немного подождать. Да, постреактивная астения. Поймите, дело тут не в билете первого класса, а в том, что она просто с трудом перенесет полет. Да, к тому же органика: она мне говорила, что у нее бывали проблемы из-за частых авиаперелетов. Но вы, как психиатр, просто обрисуйте общую картину, не сгущая красок, и объясните, что скоро она сможет с ней увидеться. Нет, я уже все сказала и лучше не стоит... - Марина Алексеевна с досадой покачала головой и сказала, обращаясь уже к Симе: - Начинается.

Сима жестом спросила, можно ли включить громкую связь, на что мать гордо фыркнула.

Но громкой связи не потребовалось. Женщина на другом конце провода кричала так, что, казалось, ее было слышно даже за пределами кабинета.

- Вы не понимаете, я хочу видеть дочь! Я так виновата

перед ней, так виновата! - Голос срывался на визг, а потом перешел

в рыдание. - Поймите, я недавно потеряла мужа. Ваш звонок окончательно выбил меня из колеи. Вы ведь тоже мать, поймите, мне нужно ее видеть!

- В чем же дело, вы можете приехать к ней в любое время, - сухо сказала Марина Алексеевна.

- Нет-нет, - вскричала женщина, - все это очень долго,

вы понимаете, оформление документов, виза. И потом, мне нужно уладить

дела с наследством, ну это, конечно, не главное. Но мне же придется

платить за курс реабилитационной терапии в хорошей клинике и за консультации частных врачей, а все это слишком дорого. Но я ничего не пожалею для моей девочки! - Из трубки доносились рыдания. - Нельзя ли устроить все это как можно скорее?

- Думаю, что нет. Мы довольно долго разговаривали с психиатром, который будет наблюдать вашу дочь в Штатах, он вам все объяснит. Засим всего хорошего и до свидания, у меня очень напряженная работа. - Марина Алексеевна выслушала слова благодарности и с облегчением повесила трубку.

- Я была у Алены, - без предисловий обратилась к ней Симка. - Слушай, мать, она прекрасно выглядит. Похоже, девочка пошла на поправку?

- Да, сейчас я думаю, что это было скорее реактивное состояние.

Марина Алексеевна достала из письменного стола новую пачку сигарет.

- Мам, я все равно мало что понимаю из того, что ты говоришь.

Меня интересует, что же с ней будет дальше? Куда вы собиратесь ее

выписывать, если вообще собираетесь? Отец умер, псевдотетка Эвелина

слиняла за бугор...

- Серафима, ты взрослая женщина, к тому же следователь, а

выражаешься, как пятнадцатилетний подросток.

- Мама, но я же не матерюсь!

- И что, я тебе за это спасибо должна сказать? - Марина

Алексеевна щелкнула зажигалкой. - Слышала эту истеричную дамочку, с которой я только что разговаривала?

- Ну.

- Не нукай - не запрягла! Так вот, эта женщина

мать Алены, и она хочет забрать ее к себе в Штаты. Кроме того,

я уже пообщалась с врачом, который будет ее там наблюдать.

Мне показалось, что он очень квалифицированный специалист, кстати,

из семьи русских эмигрантов. Теперь осталось только оформить все бумаги и немного подождать.

- Мам, а ты думаешь, с этой, с позволения сказать, мамашей в Штатах Алене будет лучше? - спросила Симка, с ужасом вспоминая ночные рассказы Алены о ее взаимоотношениях с матерью.

- Ей будет и легче, и лучше, - тоном, не допускающим возражения, сказала Марина Алексеевна и, уже не обращая внимания на дочь, стала рыться в каких-то бумагах.

Сима, вначале решившая обидеться, внезапно передумала и, наспех пробормотав что-то про неотложные дела, поспешно вышла из кабинета.

Возвращаясь в город на электричке, она успокаивала свою взбудораженную совесть материнской фразой: "Ей будет и легче, и лучше".

* * *

Марина Алексеевна в последнее время была озабочена ремонтом отделения. В их и так заваленную всяким хламом небольшую квартирку переехали горы книг, журналов, какие-то картины и маленькие ярко раскрашенные скульптурки, сделанные больными из их клиники. Поделки из хлебного мякиша были расцвечены в ядовитые цвета. Как и у покойной Анны, собиравшей рисунки своих пациентов, у Марины была целая коллекция забавных фигурок: чертиков, дракончиков, сказочных персонажей, выполненных руками больных. Но, слава богу, ремонт закончился, и можно было переезжать обратно.

- Симуля, ты не поможешь мне разобрать книги? - попросила ее Марина. - У нас накопилось столько макулатуры, которую мы напокупали за последнее время, что, по-моему, пора от нее избавиться. Хочу отвезти на работу - пусть больные читают.

- Нет проблем, - ответила Сима и взялась ей помогать.

- Кстати, ты не видела те книги и рисунки, которые я взяла из квартиры Анны?

- Нет, - безразлично пожала плечами Сима.

Зачем они мне?

- Ладно, найдутся, просто хотела унести все сразу.

Когда почти все было закончено, Марина, вдруг вспомнив о чем-то, принесла из кухни табурет и, встав на него, начала что-то искать на антресолях.

- Фу, какая тут пылища! - Марина недовольно чихнула. - Послушай, ты не видела такой большой коричневый конверт? Уверена, что я положила его именно сюда. Сима, ты меня слушаешь? Ты здесь ничего не брала?

- Ну почему, когда ты что-нибудь теряешь, всегда виновата я?

Не брала я твой конверт, не брала! - возмутилась Сима. - А что за ценная вещь была там?

- Вещи Анны. - Захлопнув дверцы, Марина слезла

с табурета и устало села на него. - После ее смерти я взяла кое-что из ее квартиры себе на память. Книги, фотографии, рисунки ее больных. Ты ведь помнишь, Анна их коллекционировала. Ничего ценного, просто память... Не понимаю, кому они могли понадобиться?

- Да никому. Скорее всего ты просто забыла, куда

их засунула.

- Ну я же не слабоумная! - разозлилась Марина.

Я никогда ничего не забываю.

- Ну, мамочка, кому как не тебе лучше других известно,

что рано или поздно все случается в первый раз, - не удержалась от колкости Сима.

- Ну ладно, заканчивай. Пойдем обедать.

На кухне Марина быстро нарезала крупными ломтиками огурцы,

помидоры, лук, сбрызнула их маслом. Пока она готовила салат, на сковороде шипело мясо. "Только бы не пережарить", - думала Марина, поминутно поворачиваясь к плите. Нельзя сказать, чтобы Марина была очень умелой кулинаркой, но некоторые блюда удавались ей на славу. Сегодня утром она, специально встав пораньше, сходила на рынок и купила яркие красные помидоры, покрытые капельками воды маленькие пупырчатые огурчики и большой пучок ароматной зелени. В мясном ряду она выбрала кусок нежно-розовой с прожилками сахарно-белого жира свиной шейки. Напоследок она купила торт "Вацлавский", так любимый ее девочкой. Марина надеялась хоть чем-то ее побаловать.

Зайдя на кухню, Сима не удержалась от возгласа:

- Ой, мамуля, ты у меня все-таки отменная хозяйка!

Марина понимала, что Сима льстит ей, но все равно было приятно.

- А теперь сюрприз! - Мать вытащила из холодильника большую белую коробку. - Твой любимый, "Вацлавский".

Симка вяло ковырялась в торте - аппетита не было совершенно, но не хотелось обижать мать, - чувствуя, что в душе поселилась какая-то тревога. С одной стороны, теперь уже не приходилось ни о чем беспокоиться: Алена улетела в Америку вместе с матерью, которая все-таки приехала за ней в Москву, Инка со Снегиревым переживали бурный роман, а в ее собственном доме воцарилось непродолжительное перемирие после очередного скандала.

Однако Сима не испытывала никакого удовлетворения. Лето

кончалось, а ее так и не отпустили в отпуск. А если бы даже и отпустили,

она все равно бы не знала, где его провести. Ее первое дело, за которое

она так билась, наконец закончено. Убийцей оказался Станислав. Выяснилось,

что еще в детстве у него стали проявляться садистские наклонности.

Но Сима чувствовала - что-то осталось за кадром, какой-то второй план. Не все звенья в этой цепочке сошлись, и ее это мучило. Непонятно, с какой целью лгала Эвелина насчет своего родства с Голубевыми. Но мало ли зачем ей это было нужно - догадки к делу не подошьешь. Эвелина очень хорошо знала Алениного отчима и была с ним как-то связана, но что из этого следовало - непонятно. Все эти размышления оставляли у Симы ощущение, что за всеми этими фактами что-то стоит, что-то объединяет их и может помочь ответить на все вопросы. Но дело было закончено и передано в суд.

Неожиданно раздался пронзительный телефонный звонок.

- Я подойду, - сказала Марина Алексеевна.

Это тебя, - добавила она через секунду. - Кажется, Снегирев.

Сима удивленно подняла брови и взяла трубку.

- Отдыхаешь? - вместо приветствия, как обычно

ехидно, поинтересовался он.

- Ну.

- Хочешь хорошую новость?

- Давай, - вяло согласилась Симка, чувствуя,

что ничего хорошего от Снегирева ждать не приходится.

- Может, сама догадаешься? - продолжал изгаляться он.

- Неужели вы с Соколовской решили наконец узаконить свои отношения?

чувствуя некоторое удовольствие от собственной язвительности, полюбопытствовала

Серафима.

Володька смущенно засопел, а потом огрызнулся:

- Не волнуйся, если что - на свадьбу пригласить не забудем.

Но ты на ней потусоваться не спеши, поскольку впереди у тебя большая работа.

- Какая? - обрадовалась Симка.

Ей казалось, что она уже засиделась без дела и попросту изводит себя всяческими сомнениями и угрызениями совести. По опыту она знала, что лучшего средства от меланхолии, чем работа, вовек не найти.

- Поздравляю вас, Серафима Григорьевна, - неожиданно официальным тоном заявил Володька.

- С чем? - поинтересовалась она.

- Вам поручается новое дело об убийстве...

ГЛАВА 22

Фиджи, 1999 год

Утром за Мохаммедом прилетел вертолет. Эвелина стояла у открытого окна, глядя, как темная точка вертолета уменьшается, а затем и вовсе исчезает. Ей было тоскливо и одиноко. Единственное, что она понимала, - ей необходимо найти те самые карты урановых месторождений. От этого зависела ее жизнь. Мохаммед не врал - они оба в смертельной опасности.

Но что же делать, что делать? Виктор, Анна, они умерли.

Умерли из-за нее... И из-за этих чертовых карт. Сначала все казалось таким легким, таким простым. Что же делать теперь, она просто не знала. Полдня Эвелина бродила по спальне, непричесанная и неодетая. Служанка-полинезийка приготовила ей завтрак, но Эвелина отказалась. Ей казалось, что жизнь кончилась и что она умрет здесь, на этом затерянном крошечном островке в Тихом океане. Несколько раз она снимала трубку спутникового телефона, но тут же бросала ее. Звонить было некому. Эвелина раскинула колоду Таро, с которой никогда не расставалась. Но выпала белая карта - знак того, что будущее закрыто для прочтения и что предпочтительно прекратить гадание. Но Эвелина упрямо повторила расклад. Опять выпала та же карта, которая к тому же могла предвещать смерть. Эвелина убрала карты и попыталась расслабиться. Она была слишком взвинчена, чтобы заниматься гаданием. Это требовало не замутненного эмоциями состояния, чистоты ауры и бесстрастности. Эвелина достала хрустальный шар и зажгла свечи. Она долго вглядывалась в его поверхность, но, кроме размытого темного облачка в центре, ничего не увидела. Она пальцами погасила огонь свечи, не ощущая при этом боли. "Думай, Эвелина, думай", - внушала она себе, лежа на разобранной постели. Тем более она знала,

что на раздумья у нее было очень мало времени.

После обеда начался настоящий тропический ливень. Потоки

воды шумно стекали с покатой крыши, а небо и океан стали свинцово-серыми. Ветер трепал верхушки кокосовых пальм, и те время от времени роняли тяжелые орехи; звук прибоя стал угрожающим. Эвелина поняла, почему герои Джека Лондона в этом тропическом раю либо спивались, либо сводили счеты с жизнью. Но эти размышления не привели ее в отчаяние, а, напротив, встряхнули ее. Приняв душ, расчесав мокрые волосы, Эвелина оделась и спустилась вниз.

Самир, которого Мохаммед оставил следить за ней, сидел

в плетеном кресле. Он смотрел по спутниковому телевидению какой-то

музыкальный канал и потягивал виски из широкого стакана. Судя по ополовиненной бутылке "Блэк Лэйбла", разбушевавшаяся стихия действовала

на него не лучшим образом.

- Что, употребляем, пока мулла не видит?

не удержалась от комментариев Эвелина.

- Я, конечно, мусульманин, но отнюдь не фанатик, - с достоинством

ответил Самир, гремя кубиками льда в стакане, - к тому же в

Коране ничего не сказано о ячменных напитках.

- Ну, тогда поделись.

Эвелина уселась в кресло напротив и взяла другой стакан. Самир бросил ей в стакан несколько кубиков льда и налил виски.

- Ну и погодка, голова не выдерживает. У нас в Аравии

такого не бывает, - мечтательно произнес он, видимо, вспоминая родные пустыни. - Обедать будешь? Я распоряжусь.

* * *

Все утро следующего дня она плавала с маской между коралловыми рифами, разглядывая необыкновенной красоты рыб, которые совершенно не боялись ее. Потом долго лежала у кромки прибоя, наблюдая за крабами и другой морской живностью. Она чувствовала, что океан возвращает ей силы.

Она вновь приобретала способность думать и анализировать.

Перебирая все возможные варианты, она решила, что карты остались у

Анны. Они находились либо у нее дома, либо дома у Марины, которая взяла себе часть ее вещей на память.

Вернувшись в прохладный и уютный в своей почти деревенской простоте дом, Эвелина с аппетитом позавтракала нежнейшими местными фруктами и налила себе чашку кофе. Самир ни о чем ее не спрашивал, но она была уверена, что он уже успел позвонить Мохаммеду. Эвелина вдруг поверила, что все закончится благополучно.

Она взяла свою пухлую записную книжку, телефон и отправилась пить кофе на террасу.

Знакомый голос ответил по-русски:

- Агентство "Поиск", слушаю вас.

- Василий, это Эвелина.

- Боже мой, Линка, где ты? Тут все на ушах стоят! - завопил Василий, ее старый приятель, в прошлом опер, а нынче частный детектив. В свое время именно ему она поручала следить за Голубевым.

- Неважно. Вася, ты единственный человек, которого я могу попросить об одном важном деле. Ты знаешь - я заплачу любую сумму, но результат мне нужен очень быстро. Бросай все и отправляйся на квартиру к Анне Рогозиной, адрес ты знаешь. Она погибла, квартира, возможно, еще опечатана, но ты разберешься сам. Найди в ее бумагах что-то напоминающее схемы или карты. Как это выглядит, я точно не знаю. Если ничего не найдешь, садись на хвост двум другим дамочкам: Марине Алексеевне Бовиной, она психиатр, работает в загородной частной клинике, и ее дочери Серафиме Григорьевне Бовиной, та следователь прокуратуры. Адреса их я тебе дам. Ты выяснишь все их близкие контакты и обыщешь квартиру и рабочий кабинет Марины. Я почти уверена, что то, что мы ищем, находится у нее. Будь очень внимателен, не ошибись. Позвоню тебе через два дня. - Эвелина положила трубку.

Ей оставалось только ждать.

Через два дня она позвонила Василию.

- Ну что, нашел? - нетерпеливо спросила Эвелина.

- Да черт его знает, - в голосе детектива не слышалось особого энтузиазма, - перерыл всю квартиру. Рисковал, между прочим!

- Не отвлекайся, за риск свое получишь. Нашел что-нибудь? - перебила его Эвелина.

- Ничего похожего на карты. Ничего!

- Этого не может быть, ты должен был найти! - разозлилась Эвелина. А у Бовиных?

- У них в доме только книги, картины, рисунки. И ничего похожего

на карты.

- А на работе?

- Да что на работе! Истории болезни, журналы, книги по психиатрии, какие-то каляки сумасшедших. Вот и все.

- Ладно. А контакты? Могли они еще кому-то передать? - деловито спросила Эвелина.

- Ну, старшая, у той - работа, дом. Почти никуда не ходит,

смотрит дома телевизор и читает детективы. Младшая носится как угорелая - "Фигаро тут, Фигаро там". Замотался за ней бегать. В основном явно по своим следовательским делам. Но не чурается и мужского пола.

- Значит, иди и ищи опять. Возьми все, что могло принадлежать

Анне. Потом разберемся. Будь внимательным!

* * *

Во второй раз оказавшись в квартире Бовиных, Василий быстро нашел какой-то коричневый конверт из плотной бумаги, большую толстую книгу "Клиническая психиатрия", какой-то старый потрепанный учебник, пожелтевшую от времени тоненькую брошюрку - автореферат кандидатской диссертации. Автор - Анна Федоровна Рогозина... Вещи Анны! Попалось несколько фотографий: молодая улыбающаяся Анна, немного застенчивая и грустная; Анна и Марина, обе в белых халатах, на фоне старого здания больницы; Анна и Голубев на каком-то приеме - судя по качеству фотографий, снимал профессионал. Среди вещей он обнаружил пластиковую папку с какими-то дурацкими картинками. "Ах да, Анна собирала рисунки душевнобольных", вспомнил Василий слова Эвелины. Он бегло просмотрел их. Рисунки определенно принадлежали одному и тому же человеку и были скорее абстрактными. Во всяком случае, никаких узнаваемых объектов на них изображено не было. Но какое-то беспорядочное переплетение линий, черно-белый хаос порождали тревогу и смутное беспокойство. На каждом из рисунков в разных местах были изображены мистические знаки древних египтян, что-то вроде визитной карточки автора. Детектив положил рисунки обратно в папку и тщательно упаковал книги и фотографии.

Дома он удобно расположился в кресле, открыл конверт и с интересом начал изучать содержимое. Книги и авторефераты его не заинтересовали. Он бегло взглянул на фотографии, а затем достал из розовой пластиковой папки рисунки. Без сомнения, это и были те самые бумаги, которые искала Эвелина. И хотя они совершенно не напоминали карты местности, чутье подсказывало ему, что ошибки нет. Рисунки были выполнены тушью на плотной бумаге. И хотя рука художника была твердой, впечатление, которое производили его творения, нельзя назвать приятным. На первый взгляд это было хаотичное переплетение линий различной толщины. На каждом рисунке был египетский символ. Василий пока не понимал смысла в этих рисунках. Их было всего двенадцать.

Он поставил чайник, чтобы с комфортом подумать над этими рисунками за чашечкой кофе. Включил "Пентиум", оснащенный различными наворотами, и, используя сканер, перенес рисунки в компьютер. Он пробовал применить различные редакторы изображений, однако это не привело ни к какому результату. Василий крутил их и так, и этак, раскладывал изображения на составные части, пытался подобрать ключ через древнеегипетские символы, но все без толку.

Он набрал номер электронной почты Эвелины, и она тут же откликнулась.

"Все в порядке, они у меня", - быстро напечатал Василий.

"Отлично. Передай мне их". - Эвелина не отходила от

компьютера в ожидании вызова.

"Все в порядке. Я передаю тебе изображения", - вывел

детектив.

Эвелина внимательно осмотрела рисунки. Затем набрала номер его телефона.

- Ты уверен, что это то самое? - в замешательстве

спросила она. - Что с этим делать?

- Уверен, что эти рисунки - то, что ты ищешь. Если хочешь,

подумаем вместе, здесь есть и мой интерес. У тебя есть карты с файла

Голубева в компьютере? Сколько их?

- Есть, конечно. Их двенадцать.

- Столько же, сколько и рисунков. Думаю, здесь есть связь.

Надо попробовать обработать их попарно с помощью разных программ.

- Все карты и рисунки я загрузила. Но как их обрабатывать?

- Ты видишь на рисунках египетские символы?

- Да, такие же есть и на картах, - подтвердила Эвелина.

- Ищи одинаковые символы, накладывай друг их на друга и пытайся

отредактировать изображение.

Эвелина послушно выполнила все операции и спустя минуту возбужденно закричала в трубку:

- Да-да, получилось!

Эвелина совместила карту с рисунком, стараясь, чтобы изображенные на них символы - "глаза Бога" - точно совпали. Она щелкнула кнопкой, и картинка преобразилась, превратившись в точную карту какой-то местности, испещренную специальными знаками. Глаза исчезли, а хаотичные линии сумасшедшего художника слились в точно и профессионально выполненный чертеж.

- Не клади трубку, не клади. - Эвелина уже не могла остановиться, пока не повторила эту операцию еще одиннадцать раз. Попрощавшись

с Василием и пообещав ему положенный гонорар, Эвелина положила трубку.

Она в нетерпении набрала номер мобильного Мохаммеда.

- Все получилось! Получилось! Я смогла! - не здороваясь,

воскликнула Эвелина.

- Вылетаю через час. Буду вечером. - В его голосе

чувствовалось еле сдерживаемое возбуждение.

* * *

Мохаммед и Эвелина, усталые, счастливые, лежали на смятых простынях, пытаясь охладить влажные тела легким морским ветерком из окна. Стояла жаркая тропическая ночь. Эвелина чувствовала такое облегчение, такую свободу, что даже все переживания прошедших месяцев воспринимались иначе.

- Но как тебе это удалось, дорогая?

- О, все так сложно. - Эвелине не хотелось рассказывать все с самого начала. - К нам попали только половинки настоящих карт, ну, не совсем половинки, а как бы расщепленное изображение. Другая половинка представляла собой рисунки, на которые тогда никто не обратил внимания. Их надо было найти и совместить в компьютере, чтобы получить истинное изображение.

- Эвелина, ты необыкновенная женщина и знаешь все! - с восторгом произнес Мохаммед. - Ты разбираешься даже в загадках мироздания.

- Да, я во многом разбираюсь, и ты даже не подозреваешь насколько, скромно, но с чувством собственного достоинства ответила Эвелина.

- Если хочешь, можешь пригласить своих друзей, ведь ты наверняка

скучаешь по ним?

Эвелина задумалась и погрустнела. В Москве почти не осталось друзей.

Они все ушли в небытие. Она порывисто обняла Мохаммеда и зашептала:

- У меня нет никого, кроме тебя...

Сквозь сон она слышала, как Мохаммед негромко говорил по

телефону, иногда мешая арабские слова с английскими. Она не все понимала,

но все равно стало ясно, что Мохаммед вызывает вертолет. Она резко

открыла глаза и спросила:

- Мы уезжаем?

- Я уезжаю, - поправил он ее. - Если хочешь, можешь

здесь остаться.

- Но я не хочу оставаться здесь без тебя.

- К сожалению, милая, мне нужно вернуться в Сингапур. Впрочем,

если хочешь, могу тебя туда подбросить. Сингапур - это перекресток

мира - все дороги открыты. Ты ведь теперь богатая женщина.

Эвелина почувствовала, что задыхается. Она рывком поднялась с постели и открыла настежь окно.

- Я так понимаю, что в твои планы в Сингапуре я не вхожу, - сказала Эвелина, пытаясь казаться спокойной.

- Извини, дорогая, но бизнес есть бизнес. Поверь, я просто не

смогу уделять тебе достаточно времени и внимания.

- А потом?

- А потом мне надо вернуться к семье. Я свяжусь с тобой,

как только освобожусь.

- И как же ты планируешь меня найти? - с горечью спросила

Эвелина.

Мохаммед засмеялся:

- Найду, не сомневайся.

Может быть, она и преувеличивала, но сейчас Эвелине казалось, что ему не терпится от нее избавиться.

Она старалась быть милой и спокойной во время пути до Сингапура, но чувствовала, что продержится недолго. Поэтому, когда Мохаммед предложил остановиться в гостинице, чтобы обдумать планы, она отказалась и тут же, в аэропорту, купила билет до Мадрида. Она торопливо поцеловала его в щеку и, избегая прощальных слов, прошла к таможенному контролю. Потом обернулась и помахала ему рукой.

Маленький смуглый азиат-таможенник с удивлением смотрел на пассажирку, по лицу которой катились слезы и которая даже не пыталась их скрывать.

ГЛАВА 23

Испания - Франция, 1999 год

Почему она так внезапно улетела в Испанию, Эвелина и сама до конца не понимала. Она склонялась к мысли, что это был ближайший рейс из Сингапура в европейскую столицу. "Что ж, действительно я теперь богатая женщина", думала Эвелина, но почему-то это не приносило ей радости.

Она сняла небольшую белую виллу с маленьким бирюзовым бассейном недалеко от Малаги. Выяснилось, что среди соседей немало соотечественников. Некоторые дома, принадлежащие "новым русским", пустовали, в некоторых, по-видимому, жили их жены с детьми. Эвелина издалека слышала детскую возню в бассейне, радостные крики. Она частенько встречала некоторых мамаш в ближайшем супермаркете - русские вообще держались группкой, - но она с ними не заговаривала, и они не признали в ней соплеменницу. Впрочем, ее это вполне устраивало.

Хотя после приезда в Малагу прошло больше двух месяцев, она ни с кем не познакомилась и ни с кем не общалась, если не считать общением разговоры с лавочниками и посыльными. Она купила маленький "Сеат", хотя могла позволить себе что-нибудь и подороже, не интересовалась магазинами и развлечениями, которыми изобиловала Малага.

Дважды в неделю она выезжала в магазины за продуктами, покупая только самое необходимое.

Эвелина облюбовала уютный рыбный ресторанчик в двадцати километрах от города. Здесь всегда было тихо и пусто из-за не очень выгодного расположения. Хозяин ресторана Хорхе - настоящий "мачо" с горячей кровью поначалу считал своим долгом ухаживать за Эвелиной, а затем смирился с участью собеседника, и по вечерам, когда больше не было посетителей, они вели долгие разговоры ни о чем. Из-за ее имени Хорхе сразу счел Эвелину немкой, и она не разубеждала его.

На пляж Эвелина не ходила, предпочитая уезжать подальше. Она купалась в безлюдных местах, подолгу качаясь на волнах и размышляя о чем-то, чего даже сама не могла определить. Ей казалось, что она грезит наяву. В голове мелькали какие-то обрывки мыслей, образы причудливо смешивались. Вот Джонни надевает бриллиантовое колье на шею Алены, а вот Мохаммед и Анна - на палубе его длинной белоснежной яхты, и он галантно целует ей руку. В какие-то моменты она понимала, что на самом деле неотрывно думает о Мохаммеде, перебирая мысленно день за днем, что они провели вместе. Если раньше ей казалось, что все это она сделала из-за денег, чтобы чувствовать себя свободной и независимой, то сейчас у нее было чувство, что они ей вовсе и не нужны, что она могла бы довольствоваться малым.

Эвелина вышла на берег - узкую полоску песка перед возвышающимися скалами, - переоделась, подхватила полотенце и по извилистой тропинке поднялась к дороге, где стоял ее "Сеат".

Эвелина остановилась на самом краю обрыва и посмотрела вниз, на узкую полоску пляжа и выступающие из воды камни, о которые разбивались ленивые волны. Она покачалась на носках, как бы пробуя на прочность почву, и, слегка поскользнувшись на траве, отпрянула от обрыва. Эвелина ярко представила распростертое внизу на песке свое тело, напоминающее сломанную куклу, и решительно села в машину. "Такие мысли надо гнать от себя", сказала она, глядя в зеркальце заднего обзора и выезжая на серпантин, по которому неслись превышающие скорость жизнерадостные испанцы. Надо быть осторожной.

Больше она в это место не приезжала, предпочитая бесцельное времяпровождение у бассейна с учебником испанского языка, в котором она не продвинулась дальше третьего урока.

Ей так хотелось быть нужной Мохаммеду, сделать для него

что-то важное, значительное! Чувствовать, что он привязан к ней и любит ее. Очень хотелось верить в то, что он найдет ее и они будут вместе.

Повинуясь какому-то порыву, Эвелина набрала знакомый номер.

- Мистера Мохаммеда нет в офисе, - вежливо

ответил секретарь. - Могу я что-нибудь ему передать?

- Пожалуйста, скажите ему, чтобы он перезвонил

Эвелине. - Она продиктовала номер телефона.

Двое суток она не покидала виллу, таская с собой повсюду телефонную трубку. Ее била нервная дрожь. Она курила одну сигарету за другой, чего раньше с ней не случалось. По ночам она просыпалась каждые пятнадцать минут и проверяла, работает ли телефон. Перекатываясь на другую половину огромной кровати, она обнимала подушку и спрашивала:

- Где ты, Мохаммед? Ну позвони же мне наконец!

На третий день, посмотрев в зеркало, она с ужасом увидела свое отражение - с темными кругами под глазами и распухшими веками. Она провела щеткой по волосам, отметив, что не мыла их уже несколько дней. Подняла с

пола свою одежду. Последние недели она носила только шорты, джинсы

и несколько маек. Косметика так и осталась лежать в багаже нераспакованной. Взглянув еще раз на свое отражение, она грустно произнесла:

- Ну что, милая, вот тебя и использовали...

Несколько раз она порывалась позвонить в Москву, но, уже

подняв трубку, так и не решилась. Как-то вечером она все же набрала

номер матери.

- Здравствуй, мама.

- Здравствуй, - сухо поздоровалась мать.

Повисла натянутая пауза.

- Я в Испании, сняла виллу, - первой прервала молчание

Эвелина. - Приедешь ко мне? Ты уже была в отпуске?

- Ты только сейчас об этом спрашиваешь? А где ты была почти три

месяца? Ты не думала, что я волновалась?

- Прости, мама, у меня были серьезные проблемы. Сейчас все в

порядке.

- Я догадалась, что у тебя проблемы. Меня вызывали на допросы,

расспрашивали о тебе. Зачем ты сочинила себе другого отца? Тебе

не кажется, что тем самым ты предала память папы, который, между прочим,

любил тебя без памяти?

- Мама, я не могу тебе этого объяснить. Считай, что у меня что-то

случилось с головой.

- У тебя? С головой? - саркастически рассмеялась Маргарита Ильинична. - Да я не знаю человека, у которого бы голова работала лучше, чем у тебя. Между прочим, твой Станислав в тюрьме, оказывается, он убийца. Ты не знала?

- Нет, не знала.

- Твой дом до сих пор опечатан. Когда ты вернешься?

- Я еще не решила. Так ты приедешь? Ведь мы с тобой

единственные близкие люди.

- Хорошо, что ты об этом вспомнила, раньше ты так не думала, обиженно сказала мать.

- Ладно, подумай. Запишешь мой номер телефона?

- Нет, мне незачем тебе звонить, кроме того, ты прекрасно

знаешь, как дорого стоят международные переговоры.

- Я могу прислать тебе денег.

- Мне от тебя ничего не надо. - Не попрощавшись, мать положила

трубку.

Хотя Эвелина никогда не была особенно близка с матерью, этот разговор ее задел. Она очень тосковала по работе, по своему салону, в который вложила столько души. Вокруг себя она ощущала только вакуум и не знала, чем его заполнить. Внезапно она вспомнила о Марине и подумала, что та, похоже, была ее единственной подругой. Может быть, Марина приедет навестить ее? Она решила позвонить ей.

- Привет, дорогая, это Эвелина, - с наигранным энтузиазмом произнесла Эвелина, застав подругу в кабинете. Звонить ей домой она не стала из-за Симы.

Пауза несколько затянулась, но Марина все-таки ответила:

- Привет, привет.

- Я так соскучилась, но так погрязла в делах, что, поверь, ни минуты не было свободной.

- Бывает... - Марина была непривычно немногословна.

- Мариш, что у вас нового?

- У кого у нас? У меня на работе все по-старому - финансирование урезают, про кризис слышала? Сима в порядке. Не знаю, в курсе

ли ты, но твой помощник арестован за убийства Анны и двух других женщин.

Он пытался убить Алену, твою племянницу. - Марина специально подчеркнула последнее слово. - Кстати, зачем тебе понадобилась вся эта история?

- Ты же у нас психиатр, Марина, вот и разберись.

Может, недостаток любви в детстве - эмоциональная депривация, так, кажется? Может, я всегда хотела иметь старшего брата, семью... Не знаю.

- Зато я знаю. Если хочешь начистоту, то Сима уверена,

что именно ты приложила руку ко всей этой жуткой истории, и твое счастье, что доказать это невозможно.

- Ты что, Марина?! - возмутилась Эвелина.

Ты считаешь меня убийцей?!

- Конечно, убийцей был твой несчастный сумасшедший

Станислав. Но психологически он целиком зависел от тебя и делал все, что хотела ты. Тебе повезло, что его показания не имеют юридической силы.

- Очень жаль, что ты так думаешь, но поверь, все

это просто фатальное стечение обстоятельств.

- Конечно, и именно поэтому ты в течение трех месяцев скрываешься и носа в Москву не кажешь.

- Я не скрываюсь. Просто я решила провести лето в

Европе.

- Ну и проводи. Для тебя так даже лучше. Заметь,

я даже не спрашиваю, где ты. Ведь у меня дочь - следователь,

и я обязательно сказала бы ей об этом.

* * *

"Ну и ладно! - думала Эвелина. - Пусть остаются нищими, но гордыми". Она открыла шкаф, стала перебирать одежду. В Париж, надо ехать в Париж! Побродить по знакомым музеям, попить кофе в маленьких ресторанчиках, поболтать с незнакомыми людьми. Она живо представила себе праздничную атмосферу Парижа, наполненную ароматами круассанов, цветов, легкого флирта.

Эвелина поселилась в маленьком уютном отеле в центре Парижа. Через

окно был виден живописный бульвар. Этот вид что-то ей напомнил. Конечно, это же Писсарро! Как она могла забыть! Все чаще она вспоминала Рудольфа, тонкого ценителя и знатока искусства, глубоко чувствовавшего и понимавшего живопись, долгие беседы с ним. Теперь ей казалось, что годы, проведенные с Рудольфом, были самыми счастливыми в ее жизни. Тогда она чувствовала себя спокойной и защищенной. Жизнь была наполнена прекрасными впечатлениями от живописи, музыки, театра. Как далека она была тогда от выжигающих душу страстей и безумия, именуемых любовью! Как она хотела бы вернуть это время!..

Но слишком поздно, слишком поздно... Она хотела бы что-то исправить, но ни Джонни, ни Виктора, ни Анну, ни других неизвестных ей женщин уже не вернуть. А теперь оказалось, что Мохаммеду она больше не нужна. Впрочем, она никогда не была ему нужна, его интересовали только те проклятые карты. Но так не хотелось верить, что она никогда его не увидит! А деньги, она никогда не ставила их выше человеческих отношений. "Но я же не убийца, не убийца, - бесконечно повторяла Эвелина, - ведь я всего этого не хотела". Как легко, казалось, можно добыть эти карты. Каким изящным виделся ей ход со "сводной сестрой"! Одно ее утешало - Голубев так и не узнал правды, он до последнего вздоха считал ее своей сестрой и искренне любил ее.

* * *

Эвелина вошла в здание банка.

- Проводите меня, пожалуйста, в зал депозитных сейфов, - попросила она молодого любезного клерка.

- Конечно, мадам. - Они спустились по лестнице, миновали несколько дверей и охрану. Одновременным поворотом ключей Эвелина и служащий открыли ячейку. Она подождала, когда ее оставят одну, и вынула черный кожаный кейс. Щелкнула замками. В кейсе лежали аккуратные пачки зеленых купюр. Он был почти полон, не хватало всего нескольких пачек. Эвелина захлопнула кейс. В глаза ей бросилась металлическая табличка, на которой было написано: "John Gershovitch".

Перед глазами проплыла картинка: Джон подходит к ней у монастыря Святой Екатерины, у него такая по-детски счастливая улыбка... Вспомнился свой испуг, когда она узнала о гибели Джонни, его обреченная мудрость, а она тогда верила, что можно что-то изменить... Эвелина понимала, что его смерть была предопределена самим их знакомством, но чувство вины в случившемся было сильнее. Их последняя встреча, холодное расставание... Только сейчас она поняла, как ей близок был Джонни. Уронив голову на кейс, она горько заплакала, поглаживая табличку с его именем.

"Джонни, Джонни, прости меня. Я не знала, что все так закончится", обращалась она к кейсу, как будто это был сам Гершович.

В помещение заглянул клерк:

- Все в порядке, мадам?

- Да-да, я ухожу через минуту, - сказала Эвелина севшим

голосом.

Посмотрев в зеркальце, она быстро вытерла глаза и поправила макияж.

Придя в отель, Эвелина бросила кейс на кровать. Кажется, она перестала

жить в мире с самой собой. Ей казалось, что она раньше и она теперь

две совершенно разные женщины. Прежняя Эвелина всегда знала,

чего хочет, и всегда добивалась этого. Раньше ей было достаточно

любить только себя и заботиться только о себе. Она не знала, что значит

страдать от чувства вины, от неразделенной любви и от одиночества.

Теперешняя Эвелина не могла найти себе места от тоски и тревоги. Казалось,

тяжелый камень давит ей на грудь и не дает дышать. Внезапно она осознала,

что больше не хочет жить. Эвелина огляделась по сторонам, как будто

искала что-то... Достав из сумки упаковку снотворных таблеток, без

которых в последнее время уже не могла обходиться, она высыпала их

на ладонь. Маленькие белые ангелы, которые несут покой... сон...

смерть. Чтобы больше ни о чем не думать! Чтобы больше

ничего не чувствовать!

Эвелина нашла стакан, открыла мини-бар и вытащила из него непочатую бутылку джина. Не разбавляя, она большими глотками запила таблетки. Чистый джин был отвратителен и по вкусу напоминал одеколон. Сдерживая тошноту и головокружение, Эвелина легла на кровать, но тошнота не проходила, а голова закружилась сильнее. Она закрыла глаза и стала ждать спасительного сна. Внезапно, как от толчка, она села.

Стены плыли перед глазами и падали на нее, в ушах раздавался жуткий гул. Гул нарастал, но сквозь него пробивался голос. Это был голос Джонни, она узнала его. Он становился все громче и отчетливее.

- Ты не должна этого делать. Нужно исправить свою карму, пока не поздно. Я тебя простил. Послушайся меня и прощай.

Эвелина, сжав виски ладонями, кинулась в ванную. Там ее долго рвало, потом, в течение получаса стоя под ледяным душем, она почувствовала себя лучше.

- Спасибо, Джонни, - сказала она, почти уверенная в том, что он слышит ее.

* * *

"Мои маленькие друзья, - думала Эвелина, раскладывая карты Таро, - я вас совсем забросила". Она осторожно перевернула ключевой аркан расклада. Правосудие. На карте была изображена женщина, сидящая на троне, с короной на голове, состоящей из наконечников копий. В правой руке женщины - меч, в левой - весы. Это дочь повелителя истины и владыка равновесия. Эта карта только подтвердила то открытие, которое сделала для себя Эвелина:

Будь честен с самим собой.

Ведь ты уже знаешь, что за все придется отвечать.

Ты сам стремился узнать истину.

Что делать, если она лишила тебя последних иллюзий?

* * *

Париж настойчиво напоминал ей о прошлом. Знакомые маленькие галереи,

в которых Рудольф иногда покупал полотна, ресторанчики, где они отмечали удачные сделки. Но еще больше этого город связывал ее с Мохаммедом.

Она старалась не думать об этом, но ей на глаза как будто специально попадались места, связанные с ним. Бутик "Ван Клиф и

Арпель" на Елисейских полях, где он покупал ей подарки в последний их приезд, плавучий ресторанчик, где они однажды провели целую ночь. Летом в Париже всегда было много арабов, и каждый раз Эвелина вздрагивала при звуках их гортанной отрывистой речи.

Однажды, вернувшись в отель, она набрала номер виллы в пригороде Парижа. Ей ответил женский голос.

- Суад, дорогая, - обрадовалась Эвелина, - я позвонила наобум и очень рада, что застала тебя здесь!

- Эвелина! Ты в Париже?

- Да-да. Приехала неделю назад, остановилась в отеле на бульваре Монпарнас. Я так рада тебя слышать!

- Что же ты не позвонила сразу, не предупредила о приезде? Я

могла бы встретить тебя.

- Просто не думала, что ты здесь. Я слышала, что тебя выдали

замуж?

- Все так и есть. Я замужем. Но мне надо получить здесь диплом, впрочем, теперь это уже формальности.

- А ты здесь с мужем?

- Нет, дела требуют его присутствия в Риаде. Но, как замужняя

женщина, я теперь одна даже из дома выходить не могу, тем более путешествовать, - с некоторой долей грусти сказала Суад. - Только с кем-то из родственников.

- Да? И с кем же ты здесь? - поинтересовалась Эвелина.

- С Мохаммедом, - ответила Суад.

Чувствовалось, что она испытывает неловкость от этого разговора.

- Мохаммед здесь? - обрадовалась Эвелина.

Она почти не держала себя в руках, сердце колотилось так, что казалось, его стук слышит Суад на том конце провода. Счастье от того, что Мохаммед здесь, рядом, всего в получасе езды от нее, захлестнуло ее.

- Я позову его, - услышала она как во сне.

Эвелина плохо помнила, о чем говорила с Мохаммедом. Она слушала его объяснения, ссылки на страшную занятость и неудачные попытки дозвониться до нее, но мало что поняла. Главное, что он был здесь и он хотел ее видеть!

В странном почти полуобморочном состоянии она начала собираться: дрожащей рукой наложила макияж, негнущимися пальцами застегнула пуговицы костюма, с трудом надела на шею то самое бриллиантовое колье, которое когда-то подарил ей Мохаммед.

Быстро поймав такси, она уже через четверть часа подъехала к их любимому ресторану. Еще издалека она заметила неизменный белый "Мерседес" Мохаммеда. Как во сне расплатившись с таксистом и оставив ему на чай неприлично большую сумму, она вышла из машины. Мохаммед, как всегда, изысканно элегантный, помахал ей рукой. Видя перед собой только его глаза и улыбку, Эвелина рванула через дорогу. Внезапно она услышала страшный крик Мохаммеда и, как ей показалось, слишком плавно, словно в замедленной съемке, обернулась.

Последнее, что она увидела, было торжествующее лицо Чарльза Фридмана, сидящего за рулем несущегося на нее черного автомобиля...

Content

Черкасова Екатерина
Магия возмездия