Сьюзан Конант

Пес, который взломал дверь

Глава 1

По семейному преданию, причиной отсутствия моей тетушки Касси и ее мужа Артура на свадьбе моих родителей была аллергия. Однако моя мама была уверена, что тут все дело в страхе: Артур испытывал врожденное чувство ужаса перед жизнью как таковой — в этом Мариса никогда не сомневалась. Вы, вероятно, решили, что она подразумевала некое отвращение Артура к символическому значению обряда бракосочетания, но это не так. Она просто имела в виду, что Артур страшно боится собак.

Однако отсутствие Артура и Касси на свадебных фотографиях моих родителей не столь бросается в глаза, как присутствие на всех праздничных изображениях шести или восьми почетных гостей вечеринки, которые, за исключением разве что моих родителей, были золотистыми ретриверами. Кульминационный момент свадебной церемонии наступил, когда моя мама прошествовала к выходу из церкви вслед за девочкой, зажавшей в острых зубках корзинку флердоранжа, и шафером, в чьи обязанности входило опускать мордочку в эту корзинку и усыпать лепестками путь своей дрессировщицы к священным узам брака. Мариса, я уверена, простила Касси отсутствие в момент обмена брачными обетами, но уж всяко затаила обиду на сестру за то, что она пропустила превосходное парное выступление.

Безусловно, выступление собак не осталось незамеченным. Объявив моих родителей законными супругами, священник преподнес группе, сопровождавшей молодую пару, большие белые ленты. Конечно же, он имел все полномочия, чтобы раздавать награды. Ведь он был — да и сейчас все еще является — лицом, посвященным как в высокий сан члена Американского клуба собаководства, так и в сан священника Епископальной Церкви. Мой отец, кстати, настаивает на той точке зрения, что доктор Хупер освятил их брак в качестве судьи АКС на соревнованиях по послушанию, а его связь со второстепенной религиозной организацией чистая случайность.

Когда я появилась на свет, Касси и Артур не удосужились отметить это событие хотя бы коротким поздравлением, и вероятнее всего потому, что извещение о моем рождении, придуманное моими производителями, выглядело как розовая почетная грамота с образцово-показательного выступления золотистых ретриверов. Касси, скорее всего, решила, что Мариса по ошибке отправила ей свою корреспонденцию, а если послание попало в руки Артура, то он, конечно же, не смог преодолеть приступа аллергии и выбросил конверт в помойку, даже не распечатав. Однако самой правдоподобной кажется та версия, согласно которой Касси и Артур просто не осознали, что новый щеночек имеет человеческое обличье. Что ж, их трудно за это упрекнуть. Меня зовут Холли Винтер. Остролист зимний. Имя почти собачье.

Во всяком случае, мою тетю и ее мужа нельзя винить в том, что они не поняли текста послания, где говорилось о моем рождении, как, впрочем, нельзя винить и моих родителей, коим не удалось разобраться в сообщении о появлении на белый свет моей кузины Лии, которое пришло, когда мне было лет шестнадцать. В отличие от других открыток с сообщениями о рождении младенца, которые Бак и Мариса получали от своих друзей и родственников, на этой не было заголовка типа «С прибавлением в конуре!» или «Поздравляем-лаем-лаем!». Мои родители также были немало удивлены тем обстоятельством, что хозяева не потрудились уточнить породу Лии. Мариса, однако, вполне разумно объяснила это упущение — если порода не уточняется, значит, на свет, безусловно, появился маленький золотистый ретривер.

В связи с тем, что отношения между двумя семьями неуклонно шли на спад, чему немало способствовали бесконечные аллергии Артура, о щенячьем периоде Лии мне совсем ничего не известно; мы не знаем, понравилось ли ей возиться со специальными экспортированными из Англии эбонитовыми неразжевывающимися шариками, которые моя мама отправила ей, приложив к посылочке напечатанную на машинке записку с инструкциями по домашней дрессировке щенков. Но даже тогда, когда Мариса умерла и Касси ее наверняка оплакивала, — а также, вероятно, раскаивалась, что не побывала у нее на свадьбе, — Бак не простил ни ее, ни Артура, потому как по-прежнему считал их тряпками и моральными уродами за то, что они нарушали раздел 24 устава АКС, гласящий: «Собаки должны состязаться».

Кстати, до того момента, как Лия поселилась у меня, я не видела ее лет десять, и не только потому, что со смертью мамы Бак перестал посылать ее родителям сообщения о прибавлении в собачьем семействе, но также из-за того, что семья Лии уехала из Бостона, переселившись в маленький студенческий городок в центре штата Мэн, а я тем временем покинула Мэн, поступила в университет и обосновалась в Кембридже. Видимо, мои координаты им сообщила моя бабушка. Хотя рядом с моей рубрикой в журнале и напечатана небольшая биографическая справка обо мне, я очень сильно сомневаюсь, что Артур и Касси выписывают «Собачью жизнь», возможно, они даже не листают ее у газетного киоска.

Редкие звонки Касси всегда поражают меня еще и потому, что голос ее, особенно по телефону, точь-в-точь голос Марисы. Мама часто говорит со мной, но я обычно отдаю себе отчет в том, что это просто мой внутренний монолог. Кроме того, более чем странно бывает услышать мамин голос, толкующий о чем-то помимо собак, а Касси обычно бубнит о людях, об Артуре или о Лие. Одной из многочисленных радостей собаковода является свобода от нудной ограниченности, на которую оказался обречен несчастливый брак Касси, — так, по крайней мере, говорила Мариса, считавшая, что несчастливым можно назвать всякий союз, не освященный собачьим потомством.

Как того желала моя мама, я была снисходительна к Касси и выслушивала всю ее болтовню. Я даже время от времени позванивала ей, и мы обменивались рождественскими поздравительными открытками. В прошлом году, например, я отправила ей открытку с потрясающей цветной фотографией Рауди, одного из парочки моих аляскинских лаек-маламутов, на которой он, в новенькой красной упряжи, тащит санки по покрытой снегом лужайке в Аулз-Хед, где и по сей день живет мой папа. Длинный красный язык Рауди, в тон цветовой гамме открытки, радостно свисает у него из пасти, он улыбается и благодаря упряжи почти совсем не походит на волка. Под снегом не заметно, что лужайка уж не та, что раньше, и ни Бака, ни его волчьих собак на снимке не видать. Иными словами, я изо всех сил пытаюсь внести жизнь и любовь в бесцветное прозябание Касси — это определение моей мамы. Вероятно, именно поэтому одним прелестным майским вечерком Касси решила позвонить мне и спросить, не желаю ли я приютить у себя на лето Лию.

Оказалось, что Артур получил какую-то сомнительную субсидию на научную работу, за счет которой он сможет болтаться по Европе, делая вид, будто занимается научными исследованиями; при этом ему удалось выхлопотать должность и для Касси, вписав ее в качестве какого-то малонаучного ассистента, а Лия оказалась не у дел, ей оставалось надеяться, что ее папаше взбредет в голову заплатить за билет из своего кармана. Касси не совсем так рассказала всю эту историю. Но этого от нее и не требовалось.

— В любом случае, — добавила Касси голосом моей мамы, — ей надо заниматься, чтобы подготовиться к НаПроСпо. Тест на проверку способностей для выяснения целесообразности дальнейшего обучения, — помолчав, уточнила она.

— Я знаю, что такое НаПроСпо, — заметила я, — хочешь — верь, хочешь — нет, но я тоже проходила такой тест.

— Да и к тому же там у тебя Кембридж, — сказала Касси. — Мы, конечно, всегда надеялись, что Артур будет призван, но…

Не надо заблуждаться. Артур хоть и учился в аспирантуре в пяти минутах ходьбы от моего дома, то бишь в Гарварде, семинарии он не посещал. Они с Касси просто убеждены, будто это святое место.

— Но трубы так и не прозвучали, — безжалостно прокомментировала я, потому как понимала, что Кембридж для Артура всего лишь олицетворяет идею закрытого учебного питомника с классно звучащим названием. Я бы на месте Артура и Касси не доверила своего щеночка кому-нибудь, кого я знала бы столь же мало, как они меня.

— Сколько ей лет?

— Шестнадцать.

— И ей, х-м-м-м, не передалась?…

— Здоровья ей не занимать, — сказала Касси.

Из этого сообщения я сделала вывод, что Лия — толстуха.

— И к тому же она твоя племянница.

— Кузина.

— Но она называет тебя тетей Холли. Может, это из-за разницы в возрасте?

— Я не настолько уж и старше. Мне всего-навсего немного за тридцать.

Да и с какой стати Лии вообще обо мне вспоминать? Она не видела меня десять лет. Мое производство в звание тети, скорее всего, дело рук Артура, который решил всеми правдами и неправдами добиться дармового жилья и стола для своего дитяти на добрые два месяца. Если бы порода Лии оправдала изначальные предположения моей мамы, то о ее приезде не было бы и речи. Несмотря на то что я обожаю золотистых ретриверов, я была бы вынуждена объяснить Касси, что как только ее сука попытается отпить воды из миски Кими или Рауди, так тут же один из моих маламутов, скорее всего моя сука Кими, немедленно раздерет ей морду. Но Лия, в конце концов, не золотистый ретривер, а я — не Кими. Я согласилась.

— Но, в конце концов, если ты так относишься к этим людям, то почему же ты не отказала им?

У Стива Делани, ветеринара Рауди и Кими, голос спокойный и рассудительный. Он высокий и худой, волосы у него каштановые и вьющиеся, а голубые глаза иногда становятся зелеными. Он пришел, вскоре после моего разговора с Касси и теперь сидел за кухонным столом и дурачился с собаками, пока я готовила яичницу и разогревала для него в тостере английскую булочку. Он не особо любит есть завтрак вместо ужина, но повариха из меня никудышная, да и к тому же я давненько не наведывалась в продуктовый магазин. На этот раз в качестве альтернативного решения был предложен собачий корм «ЯМС», который будет попитательнее, да и повкуснее моей стряпни.

— Почему? Вероятно, потому, что у нее голос совсем такой же, как у моей мамы.

К тому времени как я появилась на свет, мама годами дрессировала строптивых собак. Щеночек человечьей породы особой трудности не представлял. Не подумайте, что она была сурова. Она никогда не повышала голоса, но тон был такой, что сразу же хотелось сделать именно то, чего хотела она. Ее не стало более десяти лет назад, и, если вы еще не поняли, я говорю открыто, что мне ее по-прежнему не хватает.

— Кроме того, мне жалко этого несчастного, уродливого, толстого ребенка, чьи родители сваливают в Европу и просто хотят избавиться от нее на лето.

Я намазала булочку маслом, переложила яичницу из двух сковородок в одну тарелку, поставила тарелку перед Стивом, а сковородки — охлаждаться, чтобы собаки не обожгли себе языки. Когда в доме появилась Кими, я пыталась соблюдать очередность в вылизывании сковородки, но, так как понятие очереди в некотором смысле весьма абстрактно даже для маламутов, гениев собачьего племени, пришлось завести две сковородки. На выставках собак продаются спортивные фуфайки с нарисованными на них следами собачьих лап и с надписью: «Мои собаки прошлись по мне». У меня есть одна такая.

— Мне казалось, что ты не видела ее лет десять, — сказал Стив.

— Так-то оно так, но, по словам Касси, здоровья девочке не занимать, а это вроде как эвфемизм, так ведь? В последнюю нашу встречу она выглядела совсем как Артур. Ну ладно, ребятки. Получайте.

Им можно было ничего не говорить. Маламуты всегда знают, что предназначено им, а если им это и не предназначено, то они уж попытаются убедить вас, что вы не правы. Не успели сковородки оказаться на полу, как собаки тут же принялись за них, скосив большие темно-карие глаза каждый на порцию соседа, вычисляя возможность, покончив со своей, долизать и чужую сковородку. У всех маламутов карие глаза, и чем они темнее, тем лучше. Если вы не в курсе, то голубоглазые ездовые собаки — это сибирские лайки, правда, у них тоже могут быть карие глаза. Маламуты, конечно же, гораздо крупнее сибирских лаек, у них массивнее морды, а слегка закругленные треугольные уши широко расставлены. В то время Кими, девочка, весила идеальных семьдесят пять фунтов, а Рауди — где-то между восьмьюдесятью пятью и девяноста фунтами, но не стоит судить о них по весу. У маламутов имеется толстый подшерсток из мягких коротких волос, а поверх него — длинная грубая защитная шерсть, благодаря чему они выглядят крупнее, чем на самом деле; и еще они сильнее, чем кажутся, суки в том числе.

— И к тому же, — добавила я, — можешь себе представить, она — член моей семьи, племянница моей мамы — выросла без собак. По-моему, это непостижимо. Она заслуживает только сострадания. Наверняка она чувствует себя обделенной и не знает, чем это восполнить. Короче, мне в голову пришла мысль, что она могла бы вместо меня водить Кими. Ну, понимаешь, в чисто терапевтических целях.

— Вместо тебя?

— Кими уже не так меня достает, и, согласись, она стала вести себя намного лучше. Правда, Кими?

Обе собаки развалились на полу, зажав сковородки в передних лапах-снегоступах. Когда у меня были золотистые ретриверы, я покрасила кухню в кремовый цвет с терракотовой отделкой, но если у меня когда-нибудь появится достаточно денег, я намерена разукрасить ее в серебристо-серые тона с белым и покрыть пол настоящей плиткой, и никакого больше линолеума под кафель! А пока сочетание серой волчьей окраски Рауди и белой Кими отнюдь не режет глаз, и они оба только украшают мою хибару. Бонни, редактор моей рубрики, ни за что на свете не позволит мне напечатать это, но аляскинские маламуты — это самые красивые собаки на свете.

Услышав свое имя, Кими подняла глаза, но сковородки при этом из лап не выпустила. Она лишь приглушенно зарычала.

— У нее с вниманием гораздо лучше, — добавила я. — И я непременно запишу Лию на занятия, куда она будет ходить вместе с Кими. Я слышала, в Ньютоне есть такой класс, в каком-то парке. Мне об этом на днях сообщила по телефону Роз Инглман. Я возьму Рауди. А Лия возьмет Кими. Это будет своего рода эмоциональным перевоспитанием. Она и собак-то наверняка боится, и как с ними себя вести — понятия не имеет. А маламутов однолюбами не назовешь.

— Это очень великодушно с твоей стороны, — сказал Стив так, будто великодушие к людям мне столь же неведомо, как Лии — собаки.

— Вот как! Что ты этим хочешь сказать?

— Что это очень мило. Вот и все.

Затем мы вымыли посуду и отправились в постель. А ваш ветеринар разве не приезжает к вам по вызову?

Глава 2

В тот день, когда должна была приехать Лия, ртуть на градуснике за моим кухонным окном подскочила до отметки девяносто по Фаренгейту и воздух был настолько пропитан влагой, что листки черновика с каракулями моей новой статьи слиплись друг с дружкой, окна и зеркала запотели, а мои чистенькие, не имеющие запаха маламутики воняли, как настоящие псы. Ближе к концу дня бледно-серое облако над домом набухло, почернело и предвещало нешуточную бурю. Ливень разразился в тот самый момент, когда академически-корректный умеренно синий микроавтобус «вольво» Артура подъехал к заднему крыльцу моего дома, представляющего из себя каркасную трехэтажку красного цвета, расположенную на углу Эпплтон-стрит и Конкорд-авеню. Машина была, судя по заднему стеклу, которое пестрело коллекцией разрешений на парковку в студенческом городке, явно профессорской, пяти- или шестилетней давности и слегка помятой. Если бы только в Гарварде узрели машину Артура, он бы непременно услышал призыв небесных труб.

— Если не ошибаюсь, вы — Холли Винтер?

Вопрос прозвучал совершенно искренне. Возможно, Артур ожидал увидеть стаю собак, гоняющих по двору и сотрясающих воздух истошным визгом, а также клонированную копию одного из моих родителей, источающую опасность в его направлении. Я ни на кого из предков не похожа. Как знать, плохо это или хорошо. Мариса была женщиной эффектной, а Бак просто американский лось в человеческом воплощении.

— А вы, очевидно, Артур.

Я уже успела забыть, насколько он высок, да и внешность его стерло из моей памяти, вероятнее всего, потому, что ничего примечательного в этой внешности не было. На нем был этот интеллигентский бежевый английский плащ, со всякими там клапанами, карманами, пуговицами, застежками и погончиками. Лицо его, а также глаза и волосы были в тон плащу, такие же бледно-бежевые, голова непропорционально большая и удивительно овальная, а туловище длинное, худое и прямое. Ну ни дать ни взять — деревянная ложка.

Лия же на ложку вовсе не походила, поэтому ее появление никак в моей памяти не запечатлелось. Я помню, что пригласила Артура пройти в дом, и совершенно уверена, что он от приглашения отказался. Если бы Кими и Рауди неожиданно выскочили из моей спальни, где они были временно заточены, дабы на них не сказалась враждебность Артура к собачьему племени, то это событие я бы уж точно не запамятовала. Артур тем временем, кажется, стоял под проливным дождем, судорожно вытаскивал из машины багаж Лии и передавал его нам, а уж мы сами под ливнем переправляли его ко мне на кухню. Видимо, мы обе вскоре распрощались с ним.

Я совершенно отчетливо помню, что стоило мне ступить на покрытый слякотью кухонный пол, где уже громоздились Лиины пожитки, как я стала бесцеремонно рассматривать свою гостью. Мне казалось, что в детстве у нее были светлые волосы, но, как это часто случается с золотистыми ретриверами, с возрастом их оттенок меняется на темно-рыжий, гораздо темнее, чем мой. Глаза у меня карие, как у Бака. У нее же они были голубыми. Лицо у нее вовсе не было таким же овальным, как у Артура, а скорее треугольным, и вообще, представляя себе Лию как уродину, я была в корне не права. Она на самом деле излучала здоровье. Фигурка у нее была, как сказала бы моя бабушка, точно песочные часы. Со смертью Марисы бабушка перестала употреблять это выражение. Что же касается моей фигуры, то пробирка — это единственный стеклянный предмет, с которым ее можно сравнить. Помимо нашей с Лией рыжеватости, скромного напоминания о пламени огненных прядей Марисы, ничего общего в нашей внешности не было. Я не похожа на маму. А Лия на нее похожа. Сходство поражало еще и потому, что внешне Лия выбивалась из стиля своего поколения. Ее длинные волнистые волосы были стянуты в слегка покосившийся пучок, и одета она была в черную безрукавку поверх голубой футболки поверх белой футболки с длинными рукавами; весь этот ансамбль довершали серебристо-голубые с черным шорты до колен, предназначенные для велосипедных гонок Тур де Франс.

— Что-то не так?

У нее был голос Касси, у которой, в свою очередь, был голос Марисы, но тембр у Лии был повыше и не столь хриплый.

— Нет, все хорошо. Я рада видеть тебя. Просто я хотела… познакомить тебя со своими собаками.

— С золотистыми ретриверами, да?

— Нет, золотистые были у меня раньше. Я перешла в другую веру.

Когда я открыла дверь спальни, оттуда на кухню вывалились больше ста шестидесяти фунтов маламутов и целиком и полностью меня проигнорировали. У меня в жизни было много собак, и ни одной из них не позволялось напрыгивать на людей, но Кими я завела совсем недавно, и, кроме того, детство ее прошло по принципу политики невмешательства. Да и вообще, спросите у любого человека, которому известно хоть что-то о собаках, и он как на духу скажет вам, что северные породы гораздо сложнее поддаются дрессировке. Кими не пыталась сбить Лию с ног. Ей просто хотелось подобраться поближе к лицу гостьи, а так как Лия не нагнулась, то Кими пришлось приподняться. Рауди знал, что напрыгивать не надо. Он завалился на пол у самых ног Лии, перевернулся на спину и принялся совершенно по-дурацки болтать в воздухе своими великолепными крепкими лапами.

— Ух ты! Эскимосы!

По крайней мере, голос ее звучал радостно, а я тем временем уже успела обследовать ее лицо на наличие тех признаков, которые мой папа беспрекословно считает печатью дьявола, а именно: водянистые красные глаза, хлюпающий нос, прыщи с угрями и чихание, и должна сказать, что ничего этого замечено мною не было. Лия пылко обняла Кими за шею и посмотрела вниз на Рауди.

— А у него что, приступ?

— Нет. И кстати, это маламуты.

Если у вас маламут, а люди без конца нахваливают вашу лайку, то в конце концов ваши ответы становятся совершенно автоматическими. Я не хотела начинать наше знакомство с поучений, и еще я была очень рада услышать из ее уст фразу, которая бы ни за что на свете не родилась в разговорном центре мозга моей мамы. Марисе была бы известна даже родословная линия этого маламута — Коцебу.

— Аляскинские маламуты. Познакомься, это Рауди, — сказала я, почесывая ему брюхо, — а суку зовут Кими, девочку мою. На морде у нее черные пятна. Рауди, сидеть!

Пес сел.

— Дай лапу!

Лия отпустила Кими, степенно протянула руку Рауди и в ответ получила его увесистую лапу. Он уже знал эту команду, когда попал ко мне. Кими я этому не учила, потому как давать лапу — это доминантное поведение и ни один маламут не нуждается в команде, чтобы помыкать людьми.

— Кими, сидеть! — приказала Лия. Она махнула рукой точно так же, как я, когда усаживала Рауди. — Дай лапу!

Кими, не знавшая всех правил, тем не менее ровненько села на пол напротив Лии, прижала уши к голове, что говорило о ее полном подчинении, и грациозно протянула лапу. Она нисколько не смутилась и не проехалась когтями по ногам Лии.

— Умница, — похвалила ее Лия, — хорошая собака!

Покойная Барбара Вудхауз, англичанка, ведущая телевизионных программ, была Джулией Чайлд собаководства; так вот, она утверждала, что собаки обожают звуки «х», «ш» и «с» и что для собачьего уха лучшей похвалы, чем фраза «Хорошая собака!», не придумаешь. Я же ни секунды не сомневалась, что Лия о Барбаре Вудхауз и слыхом не слыхивала. Кими по-прежнему не спускала с девушки глаз, словно умоляя приказать ей еще что-нибудь.

— Все, Кими, — сказала я. Я всегда использовала эту команду, которая означала, что теперь для собак наступала полная свобода и они вольны распоряжаться собой по собственному усмотрению. Кими не сдвинулась с места.

— Все! — радостно воскликнула я. Кими и ухом не повела.

— Все! — сказала Лия, и Кими вскочила.

— Лия, ты раньше когда-нибудь дрессировала собак? — поинтересовалась я.

— Это что, в собачьей школе?

Она говорила голосом моей мамы, но интонации были отнюдь не Марисины. По идее, такие высокодипломированные родители должны были внушить ей уважение ко всякого рода учреждениям, дающим образование, но, судя по ее голосу, можно было подумать, что я интересуюсь, является ли она магистром в области декупажа или имеет ли диплом академии мини-гольфа.

Я решила оставить этот разговор и принялась помогать ей перетаскивать вещи в комнату для гостей. Дом принадлежит мне или в конце концов когда-нибудь будет принадлежать целиком, но я занимаю только первый этаж, а второй и третий этажи сдаю. (Несмотря на то что в верхних квартирах свежая штукатурка, хорошие полы, новые кухни и ванные — ничего этого нет на моем этаже, — квартиры я сдаю только владельцам домашних животных.) Наблюдая за тем, как Лия распаковывает свои чемоданы, я пришла к выводу, что причина ее прохладного отношения к перспективе посещения тренировок по послушанию, возможно, кроется в том обстоятельстве, что двуногим участникам этого вида спорта не нужно надевать какую-либо униформу или спортивный костюм. Ошейники, конечно, строго регламентированы — никаких жетонов, никаких строгачей и, естественно, никакой электроники, — но вожатые вправе носить все, что им вздумается.

Когда я присела на кровать, а собаки стали принюхиваться к новым запахам, Лия принялась вытаскивать из чемодана лосины, леотарды, спортивные фуфайки, футболки, шорты для бега, еще какие-то велосипедные шмотки, а также обувь, созданную исключительно для марафонов, пробежек, тенниса и занятий аэробикой. Когда я поинтересовалась, занимается ли она танцами, бегом, спортивной ходьбой или, может быть, играет в теннис или увлекается аэробикой, то она решила, что я подшучиваю над ней, а также заметила, что спортом особо не интересуется. Также она прихватила с собой магнитофон со встроенным в него радио, который был в три раза больше моего телевизора (и, как выяснилось позднее, в десять раз громче), триста или четыреста аудиокассет, полное собрание сочинений Джейн Остин в твердых обложках, целый стеллаж учебников по подготовке к НаПроСпо и, наконец, столько косметики, сколько я не накупила за всю свою жизнь.

— Знаешь, ты мне не совсем племянница, — сообщила я ей, — мы с тобой кузины.

Она улыбнулась, бросилась ко мне и пылко обняла меня.

— И все же для меня ты — настоящая тетя, — сказала она.

Вскоре после этого она задала мне вопрос о цветной фотографии, что висит у меня на кухне, который привел меня в полное замешательство.

— Это твой молодой человек?

Я решила, что она шутит.

— Конечно же, нет.

До нее не дошло.

— Перестань, — сказала я, — ты что, серьезно не знаешь, кто это?

— Нет. Серьезно. Это что, тайна какая-то?

— Лия, это Ларри Берд.

Лобик ее слегка наморщился, и она чуть приоткрыла рот.

— Ларри Берд, — повторила я. — Величайший баскетболист всех времен и народов.

Обычно в таких случаях принято обсуждать Билла Расселла, но мне не хотелось морочить ей голову.

В тот вечер, пока Лия красила ногти и одновременно читала «Гордость и предубеждение», я позвонила Роз Инглман, которая была одним из членов правления Нонантумского клуба дрессировки собак, чтобы еще раз проверить расписание летних занятий. Пока я все уточняла, Лия ненароком погладила собак. Обнаружив на непросохшем лаке шерстинки, она наорала на животных, пинками выпроводила их из комнаты и с грохотом захлопнула дверь. Спустя двадцать минут она извинилась передо мной и вдобавок научила Кими и Рауди, что если она чмокнет губками и скажет: «Целуй!», то ее надо немедленно лизнуть в лицо. Это была одна из самых нелепых команд, которые я когда-нибудь слышала, даже хуже, чем «Служи!». Но Кими и Рауди были от нее на седьмом небе.

Глава 3

В Кембридж Лию привело тщеславие. На следующий день после ее прибытия мы прогулялись по Гарвард-сквер, главной лужайке Гарвардского университета, и, нагулявшись, уселись в открытом кафе, растянувшемся от прославленного гарвардского Холиоук-Центра и вплоть до знаменитого центрального магазина прессы, от которого несколько минут ходьбы до Музея изящных искусств Фогга, Дома-музея Лонгфелло и Дома-музея Блэксмита. Но Лия была равнодушна к историческим достопримечательностям. Зато она с восторгом занялась лицезрением современных знаменитостей — между прочим, благодаря собакам, с которыми вход в кафе был строго запрещен, но которых можно было без труда упрятать под один из крайних столиков, стоявших на тротуаре. Кстати, единственным впечатлением моего отца от поездки во Францию было то, что там собак пускали в рестораны, и, судя по статье в последнем номере «Собачьих капризов», это до сих пор так. Тайком протащить с собой собаку в американское кафе, именующееся «Au Bon Pain», что по-английски значит «У Теплого Очага», — это просто усилить французский колорит заведения и добавить уюта в его атмосферу. Владельцы кафе должны это понимать, даже если кембриджский отдел так называемого здравоохранения с этим не согласен. Большинство собачьих заболеваний строго специфично, и среди них нет ни одного такого, которое может подхватить человек, просто-напросто сидящий в кафе рядом с собакой, само присутствие которой способно укрепить иммунную систему человека, так что посетителю не будут страшны ни простуды, ни грипп или ангина его человеческих соседей. Я, случаем, не отвлеклась?

Следуя необходимости предотвращать сознательное нарушение кембриджского ресторанного устава администрацией франкофильского кафе, мы устроились за таким столиком, откуда нам было видно всех вокруг, и принялись было разглядывать толпу, как тут Лия узнала в одном прохожем с сигарой величайшего драматурга, прямо-таки Шекспира современности, а затем, пять минут спустя, ее изумленному взору предстала высокая женщина, некто вроде Барбары Вудхауз французского кулинарного искусства.

— Она действительно знаменита! — благоговейно произнесла Лия. — Ее знают буквально все! Как ты думаешь, мы не могли бы попросить ее сказать нам что-нибудь?

— Тогда нам придется догонять ее, — предположила я, — и что же именно мы попросим ее нам сказать?

— Лучше всего было бы, если б она сказала нам Bon appetit, — мечтательно протянула Лия. — Но, в принципе, сойдет все, что угодно. Я могла бы случайно натолкнуться на нее. Знаешь, так легонечко толкнуть ее как бы ненароком, ну уж всяко не сбивать ее с ног или там ронять на асфальт.

— Хорошо.

— И тогда я извинюсь, а она, естественно, скажет, что ничего страшного не произошло или что-нибудь в этом духе. Или, возможно, Кими могла бы что-нибудь с ней учудить, и нам тогда бы пришлось извиниться перед ней.

— Чудесно, — сказала я, — от меня просто требуется натравить собаку на Джулию Чайлд. И тогда нам предоставится возможность услышать ее голос. Лия, я точно знаю, что она боится собак.

— Ну уж нет. А если даже и боится, то мы услышим ее визг, — радостно заключила Лия. — А это, согласись, лучше, чем ничего.

То же самое тщеславие, что привело Лию в Кембридж, вскоре распространилось и на ее отношение к занятиям по послушанию. Стоило ей услышать, что Рауди — собака титулованная, она принялась подобострастно раскланиваться перед ним и называть его сэр Гав-Гав.

— Его зовут Рауди, — вступилась я, — а не сэр Гав-Гав. А звание у него — СТ, Собака-Товарищ. Это начальное звание, ничего особенного.

Это касается кого угодно, но только не маламута. В прошлом году, например, 814 золотистых ретриверов завоевали звания СТ в Американском клубе собаководства, 370 — ОСТ, 127 получили СП, и еще 20 ретриверов стали ЧПП, Чемпионами По Послушанию. Из всех этих призеров маламутами были 26 Собак-Товарищей, одна Отличная Собака-Товарищ, и ни один из маламутов не стал в этом году Собакой-Помощником. Конечно же, золотистых на свете больше, чем маламутов, но спросите себя: почему их больше?

— А какое звание у Кими? Она, наверное, вообще чемпионка мира.

— Рауди к тому же еще и чемпион породы, а вот у Кими никаких званий пока нет. — После этого заявления я решила подытожить: — У него звания есть, а вот у нее — нет.

Занятия в заведении, которое Лия называла собачьей школой, начались через несколько дней после условного спасения мною Джулии Чайлд.

— Сегодня мы пообедаем чуть раньше, так чтобы у нас осталось время выгулять собак перед уходом, — сообщила я.

— Они сегодня утром гуляли очень долго, и к тому же на улице жарко. Они уже нагулялись, — возразила Лия.

Пришлось объяснить, что жаргона я стараюсь избегать; понятие «выгулять», профессиональный термин собачников, я употребляю лишь потому, что не хочу говорить: «Собакам надо сходить в туалет». Рауди закончил свои занятия раньше Кими, которая унеслась куда-то на целый квартал вперед вместе с Лией. Когда я загружала его в клеть, стоявшую в машине, Кевин Деннеги из соседнего дома как раз заканчивал свою ежедневную пробежку, приближаясь к нам мелкой рысью и орошая асфальт ручейками пота. Несмотря на то что Кевин занимает достаточно высокий пост — он расследует убийства, — он все равно выглядит как простой кембриджский коп. Полгода назад, когда лифтинг снова вышел из моды, он принялся накачивать мышцы в спортзале Ассоциации молодых христиан. Вероятно, программа, по которой он там занимался, была составлена таким образом, чтобы количественно изменить тело детектива: теперь в нормальные двери он проходил только боком.

Он спросил, как я поживаю. Когда я ответила, что у меня все в порядке, и услышала то же самое от него, Кевин поинтересовался, нашла ли моя племянница общий язык с собаками.

— Она мне не племянница, — опротестовала я, — а кузина.

— Тогда почему она называет тебя тетей?

— Ей так нравится, — ответила я, — и общий язык с собаками ей найти удалось. Аллергии у нее нет, и собаки без ума от нее. Они просто ослеплены страстью. По природе они не должны быть однолюбами, но это несколько странное положение.

Я ожидала, что Кевин хоть как-то отреагирует на мои слова, ну, во-первых, он общительный парень, и, во-вторых, он уже давно слегка неравнодушен ко мне. Но он ничего не ответил. Кими и Лия, натянув поводок, вприпрыжку неслись по Эпплтон-стрит. Я не уверена, услышал ли вообще Кевин мои слова. Он остекленело уставился на Лию, одетую в нечто похожее на сильно прорезиненный открытый черный купальник, натянутый на желтую фуфайку и блестящие пронзительно-голубые эластичные шорты до колен. Освобожденные от резинки, Лиины вьющиеся волосы спадали ей на спину, как шерсть нестриженого абрикосового пуделя.

— Привет, Кевин, — воскликнула она. — Как поживает твоя мама?

Она также поинтересовалась здоровьем трех родственников, которые приехали к Кевину погостить. Должна заметить, что за те пару дней, что она пробыла у меня, Лия запомнила имена нескольких дюжин соседей, которых я знала лишь в лицо. К тому же она снискала расположение миссис Деннеги, убежденной вегетарианки и трезвенницы, которая всякий раз, когда Кевин возвращается от меня, вынюхивает в его дыхании запах пива и гамбургеров, а для себя выдумывает, что его одежда пахнет женскими духами.

— Эй, Лия, поторопись, — сказала я, — мы опаздываем.

Чтобы добраться до Ньютона к семи, я планировала выехать в четверть седьмого, а была уже почти половина. Ньютон — это предместье из предместий, с большими деревьями, очень большими домами, хорошими школами и практически полным отсутствием преступности. Прогуляйтесь там как-нибудь днем на неделе, и вы не увидите никого, кроме детишек, их нянь и сотен рабочих бригад, подстригающих газоны или же красящих дома жителей-невидимок. Как-то социологи решили произвести обследование мест, в которых никогда и ничего не происходит, и в результате Ньютон был назван самым скучным уголком Америки. Несмотря на то что от Кембриджа до него пятнадцать, ну двадцать минут езды, я всегда выезжаю с запасом. Чтобы доехать до пригорода, нужно преодолеть крутой подъем, а с ним даже мой «бронко», у которого все четыре колеса ведущие, справляется далеко не всегда успешно. Но, несмотря ни на что, население Ньютона отнюдь не малочисленно — здесь проживают родители — приверженцы государственных школ из числа кембриджских интеллектуалов, которые, осознав, что их чада готовы поступать в первый класс, решились на переезд. Перспектива проживания в скучном Ньютоне успешно служит целям контроля за рождаемостью в Кембридже.

Однако в Ньютоне имеются парки, собаки и Нонантумский клуб дрессировки собак.

— Должна тебе сказать, что в этот клуб я хожу нерегулярно, — поведала я Лии, пока мы ехали на запад вдоль реки. — В нем все думают о соревнованиях. Некоторые из его членов просто одержимы высокими очками. Они действительно состязаются, даже когда устраивают соревнования по кунштюкам, даже на занятиях, и мне бы очень не хотелось, чтобы ты отнеслась к этому серьезно. В основном туда ходят хозяева пуделей, шелти и золотистых ретриверов, то есть легко поддающихся обучению собак, и я тебе не советую рассчитывать на конкуренцию с ними. И самое главное, это нездоровое отношение к делу. Твоя задача — просто поработать с Кими, так чтобы она была в форме и когда-нибудь смогла выставляться. Не обязательно этим летом. Когда — видно будет. И вы будете работать не в группе для новичков, а в подготовительной. Там готовят к участию в выставке.

— Вам все время выставляют какие-нибудь баллы?

— На занятиях? Нет. Никогда. Только на соревнованиях и испытаниях. Серьезно, не беспокойся об этом. Просто занимайся с ней в свое удовольствие и поменьше смотри на окружающих. Такие вот дела.

«Холли, ты сама-то не забыла о том, что очки ничего для тебя не значат? Тебя волнует только твоя собака, а не очки. Почаще говори себе это, и тогда тебе и вправду удастся излечиться от этой болезни баллов. Очки ничего не значат».

— Как бы то ни было, очки ничего не значат, — сказала я.

Как я уже говорила, для такого вида спорта, как дрессировка собак, специального костюма не требуется, но стоило нам с Лией и с собаками пройти сквозь широкий проем в каменной ограде, миновать теннисный корт и прошествовать в Элиот-парк, как Лия сразу же привлекла к себе не один заинтересованный взгляд. Полагаю, что прерафаэлитская мода на костюмы для занятий аэробикой и велосипедным спортом одновременно еще не добралась до этих краев.

Лия с Кими и я с Рауди были, конечно же, в разных группах. Бесс Стайн, инструктор подготовительной группы, в которой предстояло заниматься Лие с Кими, иногда признавалась, что ей семьдесят пять, но поговаривали, что ей уже перевалило за восемьдесят. Выглядела она при этом лет на двадцать моложе и двигалась с живостью девочки-подростка. Она была высокая и угловатая, черные с проседью волосы ее были затянуты в тугой пучок на самой макушке, и еще она обладала одним очень важным качеством инструктора, а именно звонким голосом, который звучал на редкость отчетливо даже на открытой тренировочной площадке. Инструктором моего продвинутого класса был Тони Дусетт, опрятный невысокий мужчина с тоненькими, будто подведенными усиками и набриолиненными волнами волос. Глядя на него, можно было подумать, что это один из героев-бухгалтеров Аль Капоне, которого заморозили где-то в тридцатые годы, а затем периодически размораживали, чтобы он учил людей дрессировать собак. Меня всегда удивляло, что он не носит гетры.

Местом встречи моей группы был теннисный корт, который представлял собой неровную, потрескавшуюся глиняную поверхность рыжеватого цвета. Теннисная сетка отсутствовала, причиной тому, вероятно, была мера по сокращению налогов, известная под названием Предложение 2^1/2. Группа Бесс собиралась на противоположной стороне длинной и широкой площадки для игр, пожалованной клубу администрацией парков Ньютона, а за ней тянулся лес, который казался мне, деревенской девушке, совершенно девственным.

Занятия в подготовительном классе могут показаться скучными, но у них имеется одно весомое преимущество перед занятиями продвинутых: все, что здесь требуется, это собака и поводок. Пока мы с Рауди и еще кто-то из нашей группы осваивали прыжки в высоту, прыжки через барьер и прыжки в длину через препятствие, извлеченное прямо из кузова машины, на которой кто-то умудрился заехать в парк, группа Бесс, состоящая примерно из пятнадцати собак и их хозяев, безмятежно носилась по площадке, отрабатывая команду «К ноге!». Лию можно было легко различить в толпе, рядом с ней я заприметила двух парней, одного с колли, а другого с немецкой овчаркой, которые отрабатывали ту же команду. Стив Делани предпочитал тренировать свою овчарку по имени Индия по соседству с Кими, когда Индия уже была близка к совершенству и он хотел закрепить достигнутое. У себя на заднем дворе дома каждая собака вполне может претендовать на высшие баллы, но для того, чтобы как следует выступить на соревнованиях, ей необходимо научиться не обращать внимания на внешние раздражители: на малыша с мороженым, на неожиданный возглас из громкоговорителя, на взрыв аплодисментов или же — что весьма сложно — на маламута. Другие вожатые обычно старались держаться от нас подальше. Однако около Лии по-прежнему крутились белокурый крепыш с выбритыми висками, дрессирующий молодого кобелька-овчарку у Кими перед носом, и паренек помоложе, примерно одного возраста с Лией, с темно-русыми кудрявыми волосами, чья черно-белая колли была в нескольких дюймах от хвоста Кими.

Когда мы, потные, словно побывали в парилке, покончили с прыжками, Тони принялся гонять одну из своих учениц и ее черного лабрадора по программе Открытого класса, а мы с Рауди присели на травку рядом с Роз Инглман, ее карликовым пуделем и кучкой других людей и собак, знакомых мне по собачьим выставкам. Из всех собак Роз я лучше всего знала великолепную Веру, среднего пуделя со званием ЧП, раза в два крупнее Капризы, которая всегда была выбрита, подстрижена и уложена по последней моде пуделей. Каприза тоже была черным, но уже карликовым пуделем, подстриженным «под щенка», что особо подчеркивало ее озорную внешность. По этой щенячьей стрижке можно было с уверенностью сказать, что Каприза выступала только в состязаниях по послушанию. Для экстерьерного ринга, где оцениваются телосложение, внешний вид, походка, но не поведение, ей бы потребовалась сложная декоративная стрижка «Английское седло» или «Континенталь». Умненькие, восприимчивые обученные пудели наверняка осознают двусмысленность стрижки «Континенталь», при которой вся задняя часть их туловища оказывается выбритой, и мне в таких случаях всегда ужасно неудобно за них, но вы, пожалуйста, не передавайте мои слова ребятам из семейства пуделей.

Я поздоровалась с Роз, которая сидела в раскладном кресле, держа на коленях Капризу, и приказала Рауди прекратить тыкаться своим носищем прямо в мордочку пуделя.

Роз и раньше не была толстухой, но она скинула немало килограммов за то время, когда они с Верой участвовали в каждом состязании, проводившемся в радиусе восьми часов езды на автомобиле от Бостона. Помню, как на одной выставке ей пришлось полежать какое-то время с поднятыми ногами, чтобы снять отек в лодыжках. Воспитательницам в детских садах приходится весь день проводить на ногах, и я недоумевала, как после тяжелой рабочей недели каждые выходные ей удается преодолевать за рулем эти немыслимые расстояния. Тогда, пять лет назад, ей было уже хорошо за пятьдесят. Детишкам, как и собакам, должен был очень нравиться ее спокойный, гипнотизирующий голос. Наверное, она никогда не бранилась и не вопила.

— Ты больше не работаешь в детском саду? Кажется, ты говорила мне, что вышла на пенсию? — спросила я.

— Два года назад, но что касается собак — тут мне до пенсии далеко. — Она погладила Капризу по голове. — Я уже столько лет занимаюсь здесь.

Она махнула в сторону теннисного корта. На кортах здорово заниматься, во-первых, потому что они огорожены, а во-вторых, потому что чем-то напоминают ринг по послушанию. Единственная проблема заключается в том, что корты обычно зазря используются странными людьми, которым нравится кидать шарик и при этом чтобы вокруг не было ни единой собаки, которая могла бы погнаться за ним.

— Я живу тут, за углом. Мы приходим сюда каждый вечер.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала я. И это было правдой. Те, кто летом часто бывает на улице, покрываются замечательным загаром, потому что ринг обычно расположен под палящим солнцем, где-нибудь посреди поля, и ежели вам необходимо увешать себя внушительным количеством медалей, то приходится тренировать собаку в условиях, приближенных к выставочным. К сожалению, это также предполагает тренировку под дождем, чтобы собака не напугалась до смерти, если грянет гром, а также чтобы уложить ее в лужу. (Если вы никогда не дрессировали собак, объясняю: «уложить» вовсе не значит «утопить», просто собака должна при необходимости лечь по команде в лужу.)

— Каприза тоже выглядит великолепно, — добавила я.

Определенный тип вожатых при таком раскладе начал бы описывать во всех подробностях, включая заработанные баллы, каждое выступление своей собаки на каждой выставке за последний год. Но Роз была не из таких.

— Ну что за прелесть, — сказала она, погладив Рауди по голове. — А кто это там водит сейчас твою суку? Твоя сестра? У нее великолепные волосы.

Улыбка Роз блеснула совершенно неожиданно, словно крошечный пуделек, завершивший свой выход внезапным прыжком прямо в руки хозяйка.

— Это моя кузина, — сообщила я, — ее легко отыскать в толпе.

— Сногсшибательная девочка, — сказала Роз, — молодые люди должны просто выстраиваться в очередь у нее под дверью. Ну, ты только посмотри, что там происходит!

Я проследила за ее взглядом и услышала звонкий голос Бесс Стайн:

— Не забывайте про дистанцию! Если вожатый перед вами движется слишком медленно, просто обгоняйте его. Для овчарки это слишком медленно, и если так будет продолжаться и дальше, то поставьте этого маламута впереди. Стоять!

Бесс была лишена предрассудков, связанных с породами собак, но говорила она как и все инструкторы. Они говорят «овчарка», «лабрадор», «ретривер», «колли», но почему-то всегда, всегда у них получается «этот маламут».

Мне все стало понятно, когда я посмотрела на колли, которая практически сидела на хвосте у Кими, а ее хозяин наклонился к Лие и что-то вещал ей. Этот трюк был нам знаком. Примерно так же хотела поступить Лия, когда задумала познакомиться с Джулией Чайлд, — просто наскочить на нее, а потом извиниться. Я прекратила смотреть в ту сторону, и вовсе не потому, что мне не нравится, когда внимание уделяется кому-то, а не мне, а просто из-за того, что теперь Тони проходил программу Открытого класса с неестественно прямой серебристо-седой женщиной по имени Хедер Росс и ее серебристым пуделем, подстриженным по модели «Континенталь». Собаку звали Султан, он знал все упражнения лучше меня и был вышколен так, чтобы наконец-то получить полные 200 баллов, а не какие-то там жалкие 199 с плюсом, которые ему доставались весь прошлый год. Я и раньше видела Султана, и каждый раз он приводил меня в восторг.

— Это одна из лучших обученных собак, — поведал мне мужчина по соседству. — А знаете, что…

— Знаем, — прервала его я, прежде чем он начал рассказывать, как Хедер нарушает правила и как судьи спокойно позволяют ей прямо во время ринга поправлять собаку. Я проследила за взглядом мужчины и увидела тощую женщину, скрючившуюся в раскладном кресле.

— Это дочка Хедер, — сказала я. — И совладелица собаки, так ведь?

Роз в ответ улыбнулась. Она знала, почему я прервала мужчину. Ей, видимо, не раз приходилось слышать завистливые сплетни. Подошла очередь Роз, и я была рада тому, как ловко ей удается состязаться с Хедер. Несмотря на то что большинство посредственных вожатых по-настоящему завидуют призерам, некоторые злобные сплетни о Хедер были не лишены оснований. Роз тоже знала разные хитрости, но использовала далеко не все. Я абсолютно уверена, что Хедер смаковала выступление Капризы куда меньше, чем я. Она раздражала меня тем, что в насмешливо-сострадательном тоне сообщала всем о том, как совсем недавно Роз лежала в больнице и выглядела потом просто ужасно. Я же на это сказала, что Роз выглядит изумительно и что Каприза мне безумно нравится. Мне она действительно нравилась, но это был не единственный повод, чтобы заявлять об этом во всеуслышание.

Чуть позже, после того как лучший маламут в группе взял в пасть гантель и совершил отличный прыжок в высоту, все отметили, насколько он трудолюбив. Даже самые отменные вожатые предложат всяческую поддержку владельцу так называемой нетрадиционной для дрессировки породы и не прекратят до тех пор, пока вы не начнете представлять для них угрозу.

Глава 4

— Кими сегодня молодец, — сказала Лия. — А я вся мокрая. Ни разу в жизни так не потела. Когда же она отправится на выставку? Привет, меня зовут Лия. Я — племянница Холли.

— Кузина. Роз, это моя двоюродная сестра Лия Виткоум. А это Роз Инглман и Каприза.

Лия умела сообщать самую заурядную информацию с незаурядной искренностью и не позволила Кими устроить разборку с Капризой.

— Ты знаешь, что в Линкольне в четверг будут соревнования?

Голубые глаза Роз были направлены на Лию. Седины не избежать, даже если ты дрессируешь собак. У Роз на голове была копна коротких седых кудряшек, но глаза при этом сохраняли живой блеск. Если душа молода, то взгляд не тускнеет.

— Это любительские соревнования. Ах да, у тебя есть программка.

— Нам их выдала Бесс, — сказала Лия, одной рукой протягивая листок бумаги, а другой похлопывая Кими по шее.

— Роз, Лия прошла сегодня боевое крещение. Она впервые в жизни побывала на дрессировке. Это группа для самых что ни на есть новичков, и она не станет…

— Еще как стану, — перебила меня Лия.

— У меня есть для тебя отличная книга, — сообщила Роз Лии. — По дороге мы заглянем ко мне, и я дам ее тебе почитать. Книга называется «Как научить вашу собаку побеждать на соревнованиях».

— Автор — Курт Морселл, — добавила я.

— Ты уже дала ей эту книгу? — удивилась Роз.

— Нет, мне самой ее давали почитать, — успокоила я ее.

— В таком случае ты знаешь, что это как раз то, что Лии надо.

— Роз, — сказала я, — там речь идет о немецкой овчарке.

— Ну и что? — недоумевала Лия.

— А то, что книга действительно хорошая, — сказала я. Не вдаваясь в детали сюжета, могу сообщить, что в этой книге описывается, как сын Морселла тренирует свою овчарку в разных группах, начиная от подготовительной и заканчивая классами для Собак-Помощников. Но эта история может слегка разочаровать, когда дело дойдет до работы с маламутом.

— Все зависит от индивидуальности, — решила подытожить Роз.

Что же касается моих «индивидуальностей», то они бы принялись рычать на Капризу, если бы я предложила ей прокатиться в нашей машине. Было решено, что я сяду за руль, а Лия прогуляется вместе с Роз и Капризой вдоль парка и мы встретимся у их солидного вида красного кирпичного дома. Дом был крыт серым шифером, в створчатых окнах были крошечные ромбовидные вставки, и пестрые витражи обрамляли вход. Сквозь решетку на входной двери виднелся свет фонаря, а искусно расположенная подсветка освещала полянку с подстриженными газонами, ухоженными рододендронами и изрядным количеством перемолотой еловой коры, которого хватило бы на то, чтобы задушить всю растительность на квадратной миле тропического леса.

Я припарковалась у входа в дом и приоткрыла окна, чтобы дать подышать Кими. Затем я выпустила Рауди из машины, взяла его на поводок и потрусила за ним в сторону пожарного гидранта. Внезапно откуда-то со стороны машин, припаркованных у соседнего дома, появилась группка молодых балбесов, которые принялись сипло голосить на все лады какую-то банальщину, обычно исторгающуюся из уст не особо воспитанных молодых людей, видящих в хрупкой женщине, держащей на поводке собаку-богатыря, явную угрозу для своей молодой жизни. На заднем дворе дома залаяла собака.

— Не обращай внимания на чушь, которую несут эти парни, — посоветовала я Рауди, — они просто завидуют.

Рауди, как истинный джентльмен, не привыкший открыто выражать негативные чувства, приблизился к пожарному гидранту и поднял заднюю лапу. Если собака не обращает внимания на кошачий вой людей, они обычно прекращают свои приставания, но когда к дому подошли Лия и Роз, компания балбесов пережила резкую биологическую мутацию, превратившись в стадо пронзительно визжащих павианов, скрещенных со звонкоголосыми скворцами. Лия не придала ровно никакого значения происходящему, разве что ускорила шаг.

— Не обращайте внимания. Иногда я думаю, что живу по соседству с зоопарком. — Роз изобразила на лице улыбку, но вид у нее при этом был невеселый. — Пойдемте в дом.

Пока я усаживала Рауди в машину, запирала дверцу и шла за Роз в дом, она не переставала извиняться.

— Роз, серьезно, ничего страшного не произошло, — успокаивала я ее. — Лия с таким уже сталкивалась. Она не воспринимает это серьезно. Мы просто слегка удивились, вот и все. Это же Ньютон все-таки.

— Ньютон не таков, каким его принято представлять, — поправила меня Роз. — Это не деревня. У людей сложился определенный стереотип — они считают, что Ньютон это еврейское местечко. Но это не так. Евреев тут всего процентов тридцать. Здесь даже многие местные жители думают, что живут в деревне. Но население Ньютона — около девяноста тысяч. Это нормальный город.

Она провела нас в огромных размеров столовую, какую и в Кембридже не часто встретишь. Вместо книг в бумажных обложках и перуанских масок в застекленном шкафчике был аккуратно расставлен старинный фарфоровый сервиз фабрики Споуда. На тиковом столе место положенных кип научных журналов и репринтных изданий занимала ваза с букетом из желтых лилий и львиного зева. В серванте ровненько стояла пара графинов с пробками, а не самодельные подсвечники, сварганенные из пустых бутылок из-под «Кьянти», а на месте полагающихся обычно в таких домах русских икон или фетишей индейцев зуньи в строго очерченном культурном контексте красовалась менора.

Из кухни вышел муж Роз — Джек, крепкий ухоженный мужчина, в котором можно было без труда распознать посетителя оздоровительного центра. В руках он держал блюдо, на котором возвышалась горка картофельного салата, а рядом лежал внушительный сандвич с торчащей из него зеленью. Когда Джеку представили Лию, он не стал потакать ее самолюбию, отмечая красоту ее необыкновенных волос, или, еще хуже, интересоваться, откуда они у нее. По-моему, у него никогда не было своей собаки, но на выставках я его встречала не раз. Пару лет назад, когда у меня на выставке в Род-Айленде сломалась машина, он вызвонил для меня автомеханика и настоял на том, чтобы они с Роз ехали всю дорогу в Кембридж за мной, на случай, если моя тачка снова вздумает заглохнуть. Спустя две недели, когда она все же заглохла, но уже на выставке в Портленде, штат Мэн, моя кузина Сара, живущая в тех краях, просто-напросто прочитала мне лекцию о необходимости немедленного вступления в Ассоциацию американских автомобилистов и направила меня в гостиницу.

— Спасибо, — сказала я, когда он предложил нам перекусить, — мы недавно ели.

— Ну хотя бы самую малость, — не сдавалась Роз.

После того как Джек поставил на стол тарелки с сандвичами, картофельным и овощным салатами, маринованными помидорами и кувшин с охлажденным чаем, он присоединился к Роз в ее извинениях за соседских придурков, но при этом одновременно пытался умерить все возрастающее негодование жены.

— Это был Дейл, — чудесный голос Роз становился все злее, — я его узнала. У него все дружки — хулиганы. Митч уже вышел из этого возраста, а Вилли просто болтается с кем попало.

Джек тихонько положил руку на сжатый кулак жены.

— Хватит, — сказал он, а затем, посмотрев на Лию, добавил: — Словами делу не поможешь.

Роз проигнорировала его замечание:

— Вилли — неплохой мальчик. Знаете, он ведь был сегодня на тренировке. Я так удивилась, когда увидела его там. Да еще с новой собакой. Скорее всего, он читал руководство для дрессировщиков и сам занимался по книжке.

Так, значит, одного из ухажеров Лии в подготовительной группе звали Вилли. Видимо, это у него были сбриты виски и занимался он со светлой молодой немецкой овчаркой.

— Собаку зовут Райтус; может, он и впрямь рыцарственный. А вот имя парня я как-то не уловила, — вставила Лия, которая на глазах превращалась в настоящую собачницу.

— Вилли — один из моих, — сказала Роз так, будто ее пудель произвел на свет овчарку Вилли.

— Роз была воспитательницей в детском саду, — перевел Джек для Лии загадочное заявление жены, — под ее присмотром здесь вся молодежь выросла.

— Далеко не вся, — поправила его Роз. — В Ньютоне в сады и школы принимают всех, и многих я действительно нянчила. При школе Кейс есть всего один детский садик. Знаете, где он находится? Недалеко от парка. Так что под моим присмотром выросли почти что все соседские детишки. Вилли был один из них. Двое других сначала ходили в Ворд, но потом, я думаю, их родители решили, что это слишком еврейское место, и перевели их в садик при Кейс, и это несмотря на то что там работала я.

— Значит, вы соседствуете не очень давно? — спросила я. — Я хочу сказать, что тогда вы бы…

— Пятнадцать лет, — сообщил Джек, поддев вилкой овощной салат.

— И они ни за что не переедут, потому что Эдна не бросит свой дом, — сказала Роз.

— Эдна Джонсон — это наша соседка. Она страдает агорафобией, — беззлобно пояснил Джек, — еще одна весомая причина, чтобы не обращать внимания на…

Роз хлопнула ладонью по столу:

— Не обращать внимания?! Вот уж…

— Роз, хватит, — твердо сказал Джек, — это же не…

— Ты прав. Словами делу в данном случае действительно не поможешь.

Роз улыбнулась Лии:

— И вся беда в том, что они не одни такие. Эти леса… Ты наверняка слышала о тихом Элиот-парке, что напротив нас. Его еще называют Элиотовыми лесами. Ну, так вот там…

— Масса укромных уголков, — закончил Джек фразу жены.

— Еще каких укромных уголков!

— Но там оживленно только летом, — сказал Джек, — они там пьют пиво гуляют на всю катушку. Ну и что с того?

— Что с того? Тебе это прекрасно известно, и мне тоже.

— В каждом городке имеются свои укромные уголки, — мягко, но не без настойчивости сказал Джек.

— С соседями проблема в том, — сказала Роз, — что приличные люди к таким не придут. Он пьет, а она…

Джек согласно кивнул.

— Понимаете? Кому охота винить их? Они швыряют пустые бутылки, консервные банки. А так ничего особенного, — объяснил нам Джек и повернулся к Роз. — А мы подбираем их и, помня об экологии, выбрасываем в специальные мусорные ящики. Ну так что с того?

Мы пробыли у них еще час с небольшим. За это время Джек преуспел в отвлечении Роз от больной темы. Но всякий раз, когда ей удавалось вернуться к разговору о соседях, меня не покидало ощущение, что между двумя семьями ведется многолетняя война и собаки здесь тоже играют не последнюю роль. Большая часть беседы, однако, проходила между Роз и Лией и была посвящена составлению совершенно нереального плана подготовки Кими к июльским соревнованиям и к участию в испытаниях, которые намечались на август. Любительские соревнования — это еще куда ни шло. Они действительно ничего не значат, и прямо на них можно поправлять собаку. На официальных соревнованиях этого делать нельзя, но они очень хороши с точки зрения практики. А вот испытания — это уже серьезно. Роз пришлось объяснить Лии, что в наших краях испытания по послушанию обычно проходят совместно с выставками собак, так что собачники обычно говорят, что едут на выставку. Однако на самом деле выставка — это всего лишь соревнования по экстерьеру, там оценивают внешние данные, соответствие собаки стандартам ее породы, идеалу, а вот испытания — это уже вопрос послушания.

— Ну до чего же они милые, — сказала Лия, когда мы ехали домой. — И знаешь что? Моя мама права, а папа — абсолютно не прав.

— Ну, у него же аллергия, — заступилась я.

— Нет, я говорю не о собаках, а о евреях.

— А что такое?

— Он говорит, что они классные люди и что он ничего против них не имеет и так далее, но что в их компании чувствуешь себя чужаком. Не думаю, что он прав.

— В нашем семействе существуют некоторые личности, в обществе которых я чувствую себя гораздо более чужой, нежели в компании Роз и Джека. Возьмем, к примеру, Сару. Ты ведь знаешь ее, да?

— Да.

— Ну так вот. Как-то раз я была в Портленде, и у меня сломалась машина. А на дворе зима. И ты знаешь, как поступила Сара?

— Отправила тебя в «Холидей Инн».

Мы захохотали.

— А откуда тебе это известно? — спросила я.

— Она со мной поступила так же. Мама спросила, не могу ли я остановиться у нее всего на одну ночь, а Сара ей ответила, что у нее нет места и что я могу остановиться в гостинице. А в доме у нее всего-навсего восемнадцать комнат.

— А когда Крисси выходила замуж, то я не сомневаюсь, что на свадьбу она вас просто не пригласила.

— Не пригласила, — согласилась Лия. — Мама сказала, что она испугалась, что ей придется нас кормить.

— Ты не много потеряла. Там подавали салат из тунца, намазанный на хрустящие хлебцы.

— Которые продаются уже без корочки, — бросила Лия.

— Вот поэтому и существует столько шуток о протестантских свадьбах, — заметила я.

— Мой папа говорит, что это не жадность, а нежелание совершать престижные покупки с целью повышения своего социального статуса. Именно так и говорит.

— Ну, на этой свадьбе все покупки были такими непрестижными, что можно было просто умереть с голода. А вас так она и вовсе не потрудилась пригласить. После этого говори о людях, с которыми чувствуешь себя чужаком. Ведь есть и такие, которые как раз заняты именно тем, как бы сделать так, чтобы ты почувствовала себя чужой. Они просто не принимают тебя в расчет.

Глава 5

— Мерзость какая, — сказал Кевин Деннеги, усевшись на табуретку у меня на кухне, скрестив руки и расставив широко ноги. У него такие жирные ляжки, что, когда он сидит на стуле, ему, словно лягушке перед прыжком, приходится широко расставлять колени. Глядя на его лицо, можно было подумать, что, занимаясь на тренажерах, он узнал секрет сверхъестественного накачивания щек и челюсти.

— Мерзость, — повторил он и нахмурился.

— Ты прав, — сказала я. — Похоже, нечто аналогичное уже происходило недавно в Вестоне.

— Да. И в Ньютоне тоже. В одном из университетов.

Он сообщил это мне, а не Лии.

— Так что именно там было написано? — спросила его Лия.

Одетая в ярко-розовые спортивные шорты поверх черных велосипедок и лосин, она восседала на стуле, потягивая какой-то диетический напиток под названием «Кристал Лайт», — единственное, что она попросила меня купить ей из еды (если это вообще едой можно назвать). Вкус у напитка был до того гадкий, что даже Кими им побрезговала.

— Когда они позвонили, то просто спросили, не видела ли я чего. Они были очень немногословны.

— Там были свастики, — сказал Кевин, — и анти-, ну как их там, семитские слова. Все это было намалевано распылителем. Красным цветом.

Несколько секунд он пристально смотрел на Лию, словно до нее не дошла символика свастики, значение слова «антисемитский» и смысл такого цвета, как красный.

— Это называется фашизм, да будет вам известно, — сообщила нам Лия, — происходит из нацистской Германии, красный цвет оттуда же.

— Да, нам это известно, — сказала я с таким видом, будто мы с Кевином на редкость хорошо осведомлены в подобных вопросах.

Граффити были обнаружены сегодня ранним утром каким-то человеком, совершавшим пробежку в Элиот-парке. Он позвонил в полицию, после чего полицейские побеседовали со всеми живущими по соседству с парком и выяснили то ли через них, то ли через парковую администрацию, что накануне вечером в парке занимались члены Нонантумского клуба. Ньютонские полицейские позвонили мне и всем остальным членам клуба, чтобы узнать, не заметили ли мы во время своих занятий чего-нибудь подозрительного. Нас не посвятили в детали происшествия, но Кевину удалось кое-что разузнать через своего коллегу и приятеля Джона Сапорски, который вырос в Ньютоне.

— Итак, — продолжала я, — мы знаем только то, что это произошло после того, как мы ушли из парка, и перед тем, как там появился этот бегун, то есть ночью. А соседи видели что-нибудь?

— Только в том случае, если у них дома установлены приборы ночного видения, — сказал Кевин и заерзал на табуретке.

— На стене, значит. Понятно, — пробормотала я. Имелось в виду, что граффити были написаны на внутренней стороне каменной стены у входа в парк. Думаю, эту стену соорудили по инициативе Управления общественных работ, занимающегося трудоустройством безработных. Это была тщательно спроектированная, прекрасно выложенная стена, для сооружения которой явно потребовалось немало времени и сил.

— Но наверняка живущие по соседству люди могли заметить, как кто-нибудь входил в парк или выходил из него. Или, может, машину припаркованную кто заприметил?

— Может, и заприметил, — бросил Кевин без особого воодушевления.

— Или, возможно, кому-нибудь удастся что-нибудь вспомнить. Ну, тем, кто еще на работе, скажем, или с кем полицейские еще не успели переговорить…

— Возможно, — сказал Кевин.

В этот вечер нам со Стивом все-таки удалось побыть наедине, потому как Лия на дрессировке познакомилась с каким-то молодым человеком, который пригласил ее прогуляться по Гарвард-сквер. Его звали Джефф Коэн. Он был высок и худощав, со светлыми кудрявыми волосами, которые, вероятнее всего, потемнеют к тому времени, когда ему стукнет восемнадцать, и к тому же он оказался хозяином хорошенькой черно-белой колли, на которую я обратила внимание на тренировке у Бесс. К сожалению, зайдя за Лией, он не прихватил с собой свою собаку, но, несмотря на это, вид у него был вполне порядочный и внушающий доверие. Он пожал нам со Стивом руки, восхитился фотографией Ларри Берда и даже извинился перед моими взгрустнувшими псами, что уводит от них Лию. Немного поразмыслив, мы со Стивом решили, что плохой человек не может быть фаном «Селтика» и вдобавок иметь такую собаку. Я не могу написать об этом в «Собачьей жизни» или даже вслух заявить об этом дома, но колли, безусловно, наиболее умная и лучше всего поддающаяся дрессировке порода на свете. Обученные колли понимают семьдесят или восемьдесят команд и следят за отарами овец, гипнотизируя их своим пронзительным взглядом. Хозяева колли обычно отличаются прекрасным характером. И домой Лию он привел ровно в одиннадцать.

В следующий раз мы встретились с Джеффом Коэном в четверг вечером. Он разогревал для выступления свою собаку по кличке Ланс на травке у стоянки Линкольнского клуба собаководства. Городок Линкольн представляет собой деревенского типа предместье, где проживает руководство всяких высокотехнологичных предприятий, которое строит себе в лесу скромные дворцы из дерева и стекла, вступает в Общество защиты птиц и животных, покупает лабрадоров и золотистых ретриверов, которых выгуливает и дрессирует в милых пасторальных угодьях Линкольнского клуба. На природе собака Джеффа чувствовала себя совсем по-домашнему, и, несмотря на духоту и зной, из-за которого большинство собак реагировали на команды с некоторым опозданием, она, не мигая, смотрела своими проницательными глазами прямо на Джеффа, который заметно волновался.

— Кажется, Джефф нервничает, — сказала я Лие, выключив мотор.

— Ничего, справится, — ответила она, — пойдем.

— Сначала их надо выгулять, — сообщила я. — Если они начнут гадить на площадке, то их немедленно дисквалифицируют. Затем мы зарегистрируемся, а потом разогреем наших собачек. Ну, повторим самые простые команды — «лежать», «сидеть», «вперед» Это будет просто легкая разминка.

По моему настоянию мы вымыли и причесали собак. Очень многие хозяева собак перед любительскими соревнованиями не обременяют себя подобными процедурами, но Мариса всегда подчеркивала, что появление на публике человека с грязной собакой говорит судьям, собаке и всем прочим о вашем полном неуважении к этому виду спорта. Для соревнований, происходящих в помещении, я всегда наряжаюсь, а для сегодняшнего состязания на открытом воздухе я надела просто новые джинсы и приличного вида футболку. Лия заплела себе ровную французскую косичку и сменила свой костюм для занятий всеми видами спорта одновременно на джинсы и простую голубую футболку, которую позаимствовала у меня.

Десять минут спустя, зарегистрировавшись и надев на руки повязки с номерами, мы заприметили Роз Инглман, сидящую в раскладном кресле неподалеку от площадки для Собак-Помощников, которая, как и все другие площадки, представляла собой огражденный канатом прямоугольник посреди поля. Каприза, взобравшись на колени Роз, подвергала строгой критике все происходящее. Пара хозяев настоящих обученных псов — шелти и золотистого ретривера — беседовали с Роз. Хедер и Эбби тем временем поставили свои креслица совсем близко к площадке для выступлений, чуть ли не на ее территории. Между их кресел стояла серебристо-серая полипропиленовая клетка-переноска. На ней — термос и два стакана. Я пришла к выводу, что пудель Хедер — Султан — находится внутри.

Мы бы расположились рядом с Роз, однако не в моих правилах останавливаться с маламутом по соседству с рингом по послушанию. Маламут может вести себя безупречно, но почему-то то ли его запах, то ли внешность страшно отвлекают выступающую на площадке собаку. Однако мы поздоровались с Роз и, когда до наших выступлений оставалось всего минут десять, нашли наконец свободное местечко на пригорке, возвышающемся над площадками, где и расстелили свою подстилку, напоили собак и растерли прохладной водой их животы, чтобы хоть как-то помочь им остынуть.

— Если пойдет дождь, она нарушит укладку, — сообщила я Лие, которая на самом деле относилась к предподготовительной группе и никогда еще не спускала Кими с поводка. На случай, если вы никогда не дрессировали собак — в самом деле? а что так? — я, пожалуй, напомню, что при укладке собака должна опуститься на землю и остаться в таком положении. Если вместо этого пес встанет или начнет передвигаться, то это называется нарушением. Я втайне надеялась, что Кими не удерет с ринга и не примется налетать на других собак. Кими, конечно, следовало зачислить в предподготовительную группу, но Лия решительно отклонила мой совет. И вот ведь какая несправедливость! Так как Кими официально была моей собакой, а мы с Винни, Рауди и многими другими собаками завоевали множество разных званий, то Лию автоматически определили в подготовительную группу «Б», и это несмотря на то, что у Лии никогда раньше не было собаки и она никогда не выступала ни на каких собачьих соревнованиях. Кстати, если бы я всего лишь добилась звания Собака-Товарищ для Рауди, Лия все равно попала бы в группу «Б», а не «А». Большинство вожатых из группы «Б» вовсе не являются новичками.

— Она терпеть не может влажную траву, — предупредила я Лию, — так что не удивляйся. И в такую жару она будет запаздывать. В этом случае дай ей какую-нибудь добавочную команду. Например, скажи «к ноге». Потеряешь очки, но тебя хотя бы квалифицируют. Самое главное, чтобы она находилась не дальше шести футов от тебя. И еще, что бы ты ни делала, никогда не замедляй темп. Если судья решит, что ты подстраиваешься под свою собаку, ты потеряешь массу очков.

— Да знаю я, знаю, — сказала Лия с напускной терпимостью и улыбнулась. — Ты мне все это уже говорила. Не заводись, ладно? Это всего лишь любительские соревнования. Любительские, понятно?

Она ласково потрепала Кими по морде и провела пальцами по черным «очкам» ее маски «Одинокого скитальца».

— Любительские так любительские, — согласилась я. — Ладно, теперь садись и жди, когда тебя позовут. Постарайся, чтобы Кими сидела рядом и чтобы ее внимание было сосредоточено на тебе. Ассистенты позовут вас, когда подойдет очередь.

Пока мы с Рауди ждали нашей очереди — мы были в Открытом классе, — я увидела, как Лия с Кими выходят на площадку подготовительной группы «Б», и обратила внимание, насколько спокойно держится Лия и как ровно сидит Кими, пока судья беседует с девушкой. После этого мое внимание переключилось на моего судью и на Рауди, который слегка замедлил шаг в предчувствии команды «лежать!», но выполнил ее очень ловко, да и все остальное делал весьма мило. Когда мы закончили выступление, Лия и Кими уже ждали нас на подстилке и Кими дожевывала остатки собачьего бисквита. Это ничего не значило. Я наказала Лие поощрить собаку в любом случае, независимо от того, хорошо она выступила или нет.

— Ну как? — спросила я.

— Замечательно!

Обычно ответ новичка, впервые выступившего со своей собакой, состоит из подробного описания промахов и клятвенного заверения, что ноги его больше не будет на соревнованиях, по крайней мере с этой собакой.

— Судья был так мил!

— Он тебе сказал, что вас квалифицировали? Сказал или нет?

На случай, если вы никогда не участвовали в соревнованиях по послушанию, должна вам сказать, что после индивидуальных выступлений в подготовительном и Открытом классе — когда, кроме вас и вашей собаки, на площадке никого нет — следуют групповые выступления, длительная укладка и длительная посадка.

У Лии вытянулось лицо.

— Если нет, он бы тебе, наверное, сказал.

Некоторые из тех, кто судит любительские соревнования, еще не являются судьями Американского клуба собаководства — для них это хорошая практика — и порой забывают о всяких мелочах. Я расспросила Лию о возможных оплошностях Кими — что та, например, не подошла на подзыв, или смылась с площадки, или нагадила, или, может, решила прогуляться, вместо того чтобы стоять, — но Лия уверила меня, что Кими ничего такого не сделала.

— В таком случае вы, вероятно, получите квалификацию. Это же здорово! Поздравляю. Нас тоже, кажется, квалифицировали.

Тот промежуток времени, когда индивидуальные выступления закончены, а групповые еще не начались, для большинства новичков сущая нервотрепка. Лия хлебнула воды из собачьего термоса, улеглась на подстилке между двумя собаками и, подперев голову согнутыми в локтях руками, принялась наблюдать за Джеффом и его колли, которые выступали на площадке для начинающих. Тем временем Рауди исследовал подстилку на предмет крошек, оставшихся от гигантского собачьего бисквита, Кими прилегла и опустила свою прелестную головку на лапы, собаки и их вожатые вовсю работали на площадках, Лия озирала все это полусонными глазами, и на мне тоже потихоньку стали сказываться духота, жара и усталость. Я почувствовала, что погружаюсь в забытье: вокруг меня закружились горячая, влажная зелень, моя неожиданно появившаяся кузина, мои чудесные собаки, другие собаки, другие собачники — мгновенное сатори в собачьем дзэне. Затем все неожиданно прервалось.

— Хочешь, я кое-что тебе покажу? — спросила я Лию. — Посмотри вон на ту площадку для Собак-Помощников. Видишь серебристого пуделя?

— Я там его уже видела на днях.

— Точно. А напротив него стоит его хозяйка Хедер. Седая такая, с серебристыми волосами, видишь?

— Ну, вижу.

— А теперь посмотри, что происходит за ней, уже не на площадке. Видишь, там сидит ужасно худая женщина с длинными каштановыми волосами? В зеленой рубашке в цветочек.

— Вижу.

— Обрати внимание — руки у нее скрещены. Она сжала кулаки так, словно в них что-то есть, скрестила их и смотрит на собаку, так? Это называется двойным вождением. Ее зовут Эбби, она дочка Хедер, и они оттренировали этот прием так, что он у них выходит блестяще. Еду на площадку выносить запрещено, но собака знает — в руке у Эбби есть какая-нибудь еда, ну там печенка или еще невесть что, и Эбби всегда садится таким образом, чтобы собаке ее было видно. Если собака начинает ошибаться, то Эбби слегка двигает рукой или делает, еще что-нибудь совершенно незаметно.

— Но это мошенничество!

— Это семейное предприятие, — объяснила я.

Но серебристый пудель, конечно же, ни в чем не ошибся. Их выступление я просмотрела до конца. Затем я услышала, как закричал какой-то мужчина.

На том краю поля, что примыкал к стоянке, Вилли, бывший воспитанник Роз, стоял опершись о регистрационный стол. Казалось, что он заполняет регистрационный бланк и пытается спрятать за ним свое лицо. У его ног лежала светлая немецкая овчарка. Примерно в пяти ярдах от стола другой белокурый юноша орал на другую сжавшуюся от страха, рычащую и ничего не понимающую овчарку.

— Кайзер, дрянь ты эдакая, сидеть! — завопил он и дернул за поводок.

— Разве можно так? — садясь, спросила Лия. — О Боже, ты узнаешь его? Вон там — Райтус и этот, ну как его, Вилли. А это его брат… Ну, тот, что…

— Живет по соседству с Роз и Джеком. Да. И, конечно, нет. Так делать нельзя. С ним об этом поговорят. Да и вообще, что они здесь забыли?

— Бесс раздавала всем приглашения, ты разве не помнишь? И ты сама сказала…

— Сказать-то я сказала, но нельзя же так!

Даже с такого расстояния было видно, что у овчарки брата шерсть длинная, мягкая и шелковистая — это нежелательно для данной породы — и ее приходится мыть с шампунем. Если эту собаку просто вычесать щеткой, подумала я, то ее бледная шерсть будет казаться линялой, не такой роскошной, как у первой собаки. Когда хозяин овчарки шагнул в ее сторону, она внезапно и резко дернула головой. Казалось, она пытается его укусить. Человек не замедлил отреагировать. Он поднял руку и обрушил ее на пса. Животное взвизгнуло. В неиссякаемой надежде на славную собачью драку, в которую он сможет вломиться, Рауди резко подскочил, и Кими, радикальная феминистка, последовала за ним. Если бы я оставалась лежать на подстилке, Рауди мог бы без труда протащить меня по полю прямо в пасть к овчарке, но я встала, посильнее сжала поводок, взяла себя в руки и приказала ему сесть. Рауди послушался Не дожидаясь моей просьбы, Лия занялась Кими. Кстати, она так здорово управлялась с собаками, что я было протянула ей поводок Рауди (я собралась пойти и выяснить, в чем дело, но только без него), но тут один из незнакомых мне судей наконец решил вмешаться в происходящее.

— Вон идет судья, — сказала я Лии, — и с ним еще кто-то. Такое поведение строго запрещено. Собаку разрешается только слегка разогреть. Даже дрессировать нельзя, а уж ударить собаку — это против всяких правил Если бы это происходило на выставке, его бы просто выгнали. Непонятно, что им тут надо.

Полагаю, что судьи и администрация соревнования так запоздали, потому что были удивлены происходящим не меньше моего. Время от времени какой-нибудь недотепа, который поленился своевременно прочитать свод правил поведения на занятиях, начинает либо тренировать свою собаку во время выставки, либо повышать на нее голос — от этого собаки становятся агрессивными, но большинство выставок, соревнований и испытаний проходят без инцидентов. Те немногие, кто дрессируют собак жесткими методами, позволяют себе подобное только наедине со своими питомцами, частично оттого, что правила им хорошо известны, а также оттого, что им совсем неохота создавать себе дурную репутацию.

— Это мой судья, — гордо произнесла Лия. — Что он говорит?

— Скорее всего, он просит парня уйти.

К тому моменту забитая овчарка уже покорно лежала у ног своего хозяина. Судья, несомненно, отчитывал парня. Неподалеку стоял один из членов Линкольнского клуба, хозяин шелти, и, скрестив на груди руки, следил за происходящей беседой.

Внезапно молодой блондин дернул за поводок и, притянув несчастную овчарку прямо к своим ногам, заорал на судью, да так, что его вопли стали слышны всем:

— Да пошел ты! Слышал? Пошли вы все подальше!

Направляясь к стоянке для машин, он в довершение всего бросил:

— Пойдем, Вилли! Свалим отсюда ко всем чертям!

— Бедный Вилли, — пробормотала Лия. — Как все это гадко!

— Боже, — сказала я, — бедная собака. И бедный судья. Знаешь, такого еще никогда не было.

— Недавно я видела наклейку на стекле какой-то машины, — сказала Лия, — так вот, там было написано: «От дерьма не застрахуешься». Тогда я не поняла, что имелось в виду, но, кажется, имелось в виду именно то, что сейчас произошло.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

У Лии был редкий дар ставить всё на свои места. И еще она обладала таким удивительным сокровищем, как кольцо царя Соломона, благодаря которому царь мог разговаривать с животными. Они с Кими получили внушительные 192^1/2 балла (из 200 возможных) и ленточку за второе место. Рауди, который затормозил перед командой «лежать!» и небрежно исполнил посадку, получил 187 очков и третье место. Четыре наградных ленточки, две за квалификацию и две за призовые места, — это очень даже недурно, особенно если обе собаки — аляскинские маламуты и один из вожатых впервые выступает на площадке.

Голубой является стандартным цветом наградной ленточки, присуждаемой за первое место, но на подобных матчах таким цветом становится розовый. Я пропустила награждение Собак-Помощников, но, покидая лужайку, мы натолкнулись на Роз Инглман (это имя подходило ей сейчас как нельзя лучше), которая в одной руке держала розовую ленточку победителя, а в другой — голубой поводок Капризы. Каприза гарцевала вокруг хозяйки, беззастенчиво рисуясь своим чемпионством.

— Поздравляем вас, — сказала я обеим победительницам, затем перешла прямо к делу: — А как выступила Хедер?

— У нее второе место, — ответила Роз, — отрыв всего на один балл.

Должна заметить, что такие специалисты, как Хедер и Роз, часто участвуют в любительских соревнованиях вне конкурса. Но сегодня вечером каждая из них решила, что присутствие основной соперницы позволяет ей соревноваться на общих основаниях. При этом Роз своей победой не хвасталась. Она даже не сообщила мне, сколько очков они завоевали.

Мне нравится вспоминать ее именно такой, какой она была в эти несколько минут тем знойным летним вечером: в ее руках ленточка за первое место и поводок, она с интересом слушает пылкий рассказ Лии, новичка на подобных соревнованиях, снова и снова повторяющей истории, которые Роз слышала уже, наверное, тысячу раз. Да, слышать-то она их слышала, но больше их выслушивать ей не довелось. Позднее я узнала, что на следующий вечер она отправилась с Капризой на заброшенный теннисный корт в Элиот-парке. Пока они занимались, зной и духота, которые все нарастали в последние дни, наконец разразились грозой с ливнем и молниями, которыми было богато это лето. Я слышала, что Роз предусмотрела дождь. На ней были надеты водонепроницаемые брюки и куртка, в которые обычно облачаются бегуны раза в три моложе нее. Джек позже говорил мне, что подарил ей этот костюм на Рождество. Он специально подобрал расцветку к ее глазам — пронзительно-синюю. Возможно, он что-то предчувствовал. Молнии часто поражают фермеров. Они поражают тех, кто плавает, ловит рыбу или играет в гольф. Я никогда не слышала, чтобы пострадал кто-нибудь, тренирующий свою собаку, но обыкновенные вожатые прекращают занятия, если пойдет дождь. А вот вожатые экстра-класса тренируют своих любимцев при любых погодных условиях. Случись всемирный потоп и вздумай Господь изречь свою волю, Каприза бы твердо знала, что ей следует делать. Возможно, Каприза знала. Вот только Роз зачем-то дотронулась до калитки парковой ограды, целиком сделанной из металла.

Глава 6

Человечьи подданные собачьего царства — это последние из настоящих сельчан Америки. Всякий собаководческий клуб является крошечным городком с присущими одному ему традициями и сложной системой взаимоотношений с соседями, которая складывается исторически из связей, соперничества и преданности общему делу. Подобно крестьянам на городской ярмарке, мы всем скопом собираемся на выставках, и то не только для того, чтобы обменяться практической информацией, но также чтобы снова и снова ощутить свое единство со всеми гражданами великой независимой республики, именуемой Американским клубом собаководства.

Бесс Стайн, инструктор Лииной группы для начинающих, в Нонантумском клубе дрессировки собак, который является коллективным членом АКС, раньше судила соревнования, проводившиеся Собаководческим клубом Штатов и Континентальной ассоциации собаководов, и, помимо этого, еще преподавала в двух клубах южного побережья. Во время Второй мировой войны она активно работала в рамках программы «Собаки за оборону» в моем родном Кембриджском клубе Дрессировки собак, где собак превращали в настоящих четвероногих солдат, а затем, по прошествии более десяти лет, купила у моей мамы золотистого ретривера. Я все это рассказываю потому, что именно Бесс позвонила мне в субботу днем, чтобы сообщить о смерти Роз Инглман от удара молнии.

Телефонный звонок я услышала по чистой случайности — именно в этот момент я зашла в дом, чтобы подлить себе натурального лимонада, а Лии — ее любимого химического. В безумной духоте (на градуснике было девяносто по Фаренгейту) мы с Лией играли в Тома Сойера, облюбовав для этого ту часть забора, которая отгораживала угол моего двора от проезжей части Эпплтон-стрит. На нас были надеты мои старые футболки и джинсы, те, что побольше, — на мне, а те, что поменьше, — на Лии. Даже мне, приверженцу непритязательных одеяний для собачьих тренировок, эти наряды казались совсем уж истрепанными. Пятнышки белой краски смешались с яркими веснушками на руках и носу у Лии и с более светлыми моими.

Я на редкость бездарна в сообщении плохих новостей, и, вдобавок зная, насколько самоуверенной и почти что бесстрастной (совсем как маламут в человеческом обличье) может быть Лия, я растерялась, когда она заплакала. Кое-как закрыв банку с краской и бросив кисти в таз с водой, я обняла ее за плечи и почувствовала, как она дрожит. Мы присели в тени на забрызганной краской траве.

— Я не должна была вот так тебе все выкладывать, — начала было я, — но Бесс только что позвонила…

— Ей было очень больно?

Лия так горько плакала, что я с трудом могла разобрать ее слова. Неожиданно я почувствовала, что она совсем еще ребенок, а вот я уже совсем взрослая.

— Думаю, что нет. Это произошло мгновенно. Не знаю, было ли ей больно. Но если и было, то буквально одну секунду. Она была на теннисном корте, в парке, там, где мы занимались в прошлый раз. Это случилось вечером, как раз перед заходом солнца, когда обрушился этот ужасный ливень. Помнишь?

Лия кивнула головой.

— Вероятнее всего, это произошло в тот самый момент, когда она уходила с корта. Когда она открывала калитку в ограде, молния ее и ударила.

Калитка, конечно, тоже была металлической. Как, впрочем, и вся ограда из металлических цепей, окружающая теннисный корт. Металл раскалился? Ей было больно? Сейчас мне самой нужен был взрослый, который смог бы убедить меня, что больно ей не было.

— Ее нашел Джек.

— А как же Каприза?

— Она вернулась домой одна. Поэтому Джек и понял, что тут что-то неладно, — еще бы, ведь Каприза пришла домой без Роз. Он услышал, как она царапается в дверь. Пошел на поиски и обнаружил Роз.

— Холли?

— Что?

— Мы могли бы больше не красить сейчас?

Еще несколько минут назад мы обе были настоящими Томами Сойерами. А теперь я перевоплотилась в тетушку Полли, в героиню, которая, должна сказать, мне никогда не была симпатична, — это был враг, взрослый человек до кончиков волос. Смерть вынуждает кого-то из двух быть взрослым, тем человеком, который делает вид, будто знает, что за чертовщина творится вокруг. Что касается собак, то я, конечно же, всегда — или почти всегда — знаю, что за чертовщина происходит, и мне не составляет большого труда объяснить им, как мы с этой чертовщиной поступим и почему поступим именно так. Но как поступить, когда дело касается людей? Если бы Лия сейчас не плакала и не задавала вопросов, если бы ее вообще здесь не было, то я, пожалуй, бросила бы в сумку пару чистых джинсов и зубную щетку, запихнула бы собак в машину и отправилась бы в Аулз-Хед, штат Мэн, откуда смерть Роз казалась бы чем-то далеким и где бы никто — мой отец — это уж точно — не надеялся бы, что я стану обращать внимание на человеческие нужды. Я бы написала Джеку письмо, внесла бы пожертвования на доброе дело, а затем, по прошествии некоторого времени, побеседовала бы с людьми о том, каким замечательным вожатым была Роз.

Одним из преимуществ одинокой жизни — хотя навряд ли жизнь с двумя маламутами можно назвать одинокой — является то, что ты не обязан никому объяснять, почему ты хочешь уехать из города. Ты просто запихиваешь собак в машину и уезжаешь. И нет никого — кузины, например, — кто мог бы предположить, что ты сбегаешь. Моя мама не одобряла побеги. Всякий раз, когда у нас умирала собака, — а имея множество собак неизбежно сталкиваешься со множеством смертей, — она заставляла меня видеть все, включая похороны, особенно похороны, потому что необходимо попрощаться и осознать, что это прощание навеки. На последних похоронах я навеки попрощалась с мамой. С тех пор я на похоронах не была. Всякий раз мне кажется, что я прощаюсь с ней.

На этом покраска забора, конечно же, прекратилась. Мы смыли краску с рук и мрачно уселись на кухне пить чай, поглаживать собак и говорить о Роз. В качестве траурной одежды на нас по-прежнему были потрепанные джинсы и изорванные, будто от безумной скорби, футболки.

— Я хочу послать цветы, — сказала Лия. — Как ты думаешь, розы, наверное, будут выглядеть дико?

— Нет, не будут. Но цветы обычно не посылают. Такого обычая нет у евреев. Можно послать корзинку с фруктами или еще с чем-нибудь. Либо принести какую-нибудь еду. Либо…

— Так, значит, цветы посылать не будем…

— Честно говоря, я не знаю. Роз не была еврейкой, а вот Джек — еврей. Мне это известно, потому что как-то раз мы с Роз посещали семинар, который проходил накануне Рождества, и на Вере — так звали пуделя, который был у Роз до Капризы, — был надет такой своеобразный рождественский ошейник. Тот, что с маленькими лампочками. Это обыкновенный ошейник, только на нем приделаны малюсенькие красные и зеленые огоньки. Они работают от маленькой батарейки, которая вшита в ошейник, и мигают.

— Разве это не опасно?

— Нет. В батарейке вольт девять, не больше. Ну так вот, когда Роз пришла с Верой на семинар, на собаке был надет этот ошейник. На рождественскую елку она, конечно, была не очень похожа, ну да ладно… В любом случае они праздновали и Рождество, и Хануку, или, может быть, он Рождество не праздновал, а она отмечала оба праздника. Кроме того, ее полным именем было Роз Мари.

— Ну и что с того?

— Мари не очень распространенное еврейское имя.

— Может, она была наполовину еврейкой.

— Я так не думаю. Иначе семья Джека не была бы настроена столь отрицательно по отношению к их браку. По крайней мере, мне так кажется. А они действительно этот брак не приняли. Когда Джек женился на Роз, они справили шиву по собственному сыну. Знаешь, что это значит? Они мысленно похоронили его. Шива — это траур. Вся семья неделю не выходит из дома и оплакивает покойника. Люди приносят такой семье еду, навещают ее, ну и вообще выражают всяческое сочувствие. Это нечто вроде поминок.

— И тело все это время находится в доме? Бррр!

Я отрицательно покачала головой:

— У правоверных евреев похороны совершают немедленно, в течение двадцати четырех часов. А это все потом.

— Джек так же поступит?

— Не знаю.

Я ожидала, что сейчас Лия спросит, нельзя ли как-нибудь избежать поминок, но ее лицо неожиданно просветлело.

— Если да, то можно нам пойти к нему?

— Конечно, — согласилась я. — Уверена, что он оценит это. Я пока поспрашиваю, действительно ли наш визит будет уместен, но если ты хочешь принести или послать розы, то думаю, ничего плохого в этом нет. Традиции мы также можем последовать. Я имею в виду, принести с собой еду.

— Но с этим, похоже, небольшая проблема, не так ли? — По лицу Лии скользнула кривая улыбка. — Ты же знаешь.

— Что я знаю?

— А то, что ты не умеешь готовить.

— Без паники, — сказала я. — Мне хватит ума не преподнести Джеку собачьи бисквиты домашней выпечки. (А почему бы и нет? По сути дела, Каприза тоже должна справлять шиву.) Кстати, это неплохая мысль.

— Нет!

— Мы можем купить что-нибудь.

— У тебя что, даже кулинарной книги в доме нет?

— Как это нет? — самодовольно возмутилась я. — Еще как есть.

Вытащив из ящика кухонного стола книгу, я протянула ее Лии. Это был один из тех кулинарных сборников, скрепленных металлической спиралью, где содержатся рецепты самых популярных блюд. Такого рода книги продают члены Ассоциации родителей и учителей, чтобы собрать деньги для школы, но эта книга попала ко мне не от них. Она лежала у меня в открытом виде, так я ее Лии и вручила.

Не веря своим глазам, Лия прочитала первый попавшийся рецепт:

— Рецепт X чудесным образом избавит вашу лошадь от царапин и мелких ранок, которые без конца появляются на ее шкуре…

— Тебе попался не тот раздел, — предупредила я, — эта книга из какого-то гуманитарного общества — там и для людей кое-что имеется.

Лия полистала книгу.

— Может, сделаем куриный салат, если он, конечно, предназначен не для куриц.

— Не предназначен он для куриц, — сказала я, — составь список необходимых продуктов.

Но тут нам снова стало ужасно грустно, мы вместе поплакали и пообнимали собак. Затем мы купили все необходимое и вместе стали готовить, и мне впервые это занятие не досаждало, потому что мы с Лией решили одновременно, что это не просто стряпня, а исполнение определенного ритуала, одного из немногих женских обрядов. Также я какое-то время провела у телефона, звоня людям, которые еще не слышали печальную новость, и отвечая тем, кто думал, что я, в свою очередь, эту новость не слышала.

Ритуал слегка развеял мысли Лии, но не дал ответа на самый главный из ее вопросов. Когда в шесть часов в дверях появился Стив и я рассказала ему, что произошло, то первым делом Лия спросила, не было ли Роз больно.

Стив в общении всегда мягок.

— Говорят, что в первое мгновение люди не чувствуют никакой боли, — сообщил он Лии. — Взять, к примеру, моего дядю. Он работал на тракторе, и его шарахнуло молнией. Сперва он вообще ничего не чувствовал, а затем ему показалась, что его со всей силы ударили гигантским молотком. Иногда люди вообще ничего не могут вспомнить.

— А сейчас с ним все в порядке? — спросила Лия.

— Он словно заново родился. Тогда у него остановилось дыхание, прекратило работать сердце. Это еще называют клинической смертью. Но одному из ребят удалось каким-то образом вернуть его к жизни. Иногда может случиться и такое, что сердце начинает работать, а дыхания нет, и тогда происходит повреждение мозга. Но некоторым все же удается выкарабкаться. И тогда мой дядя решил, что возвращение его к жизни — это знак. И навсегда завязал с алкоголем и табаком. Должен сказать, что это значительным образом улучшило его здоровье.

— Тогда почему же Роз?…

— Наверное, это был прямой удар. Не шок, а прямой удар. Обычно происходит так: люди либо погибают прямо на месте, либо же оказываются оглушенными, как, например, мой дядя, и затем окончательно выздоравливают, вероятнее всего, потому, что просто пережили шок и молния в них не ударила в полную силу.

— Но, — перебила я, — это произошло потому, что она дотронулась до металлической калитки?

— И насколько сильную боль почувствовала она в этот момент? — не унималась Лия.

— Если бы она выжила, то, скорее всего, не вспомнила бы этого, — сказал Стив. — Все просто остановилось в одно мгновение. Сердце перестало биться. Она перестала дышать. Так вот. — Взгляд его зеленых глаз был серьезен и обращен к Лии. — Она не лежала там с невыносимой болью. Не мучилась.

Ее глаза были полны слез, но напряжение ушло с лица, и, когда Джефф Коэн позвонил и пригласил Лию на вечеринку в Ньютон, я могла без преувеличения сказать, что с нее хватило взрослого горя и взрослого объяснения.

— Это будет не особо, м-м-м, уважительно с моей стороны, — сказала она.

— Лия, Роз бы за тебя только порадовалась, — попыталась я убедить ее, — она была бы рада услышать, что ты плакала по ней и тосковала, но тебе вовсе не обязательно оставаться сегодня дома. Дать тебе ключи от машины?

— А ты не будешь против?

— Конечно, не буду.

Я пошла на это прежде всего потому, что Лия умела водить машину и могла не зависеть от меня в вопросах перевозки.

— Но только возьми с собой Кими. Не на вечеринку, разумеется. Просто оставь ее в машине и приоткрой окошки так, чтобы у нее было достаточно свежего воздуха и чтобы никто не смог просунуть руку и дотянуться до замков. Если у тебя лопнет шина или еще что-нибудь и тебе придется идти куда-нибудь пешком, ты по крайней мере будешь не одна.

Вечером, когда окна открыты, с собакой полный порядок, но Бог вас упаси открыть их в жаркий день — собаки на редкость восприимчивы к тепловым ударам.

Когда Лия ушла, я рассказала Стиву кое-что, не предназначавшееся для Лииных ушей.

— Я все же боюсь, что она сгорела. Ведь, когда она подошла к ограде и дотронулась до калитки, она должна была страшно обжечься. Я стараюсь убедить Лию, что Роз не почувствовала никакой боли, но меня просто раздирают сомнения. И я думаю не только о том, что Роз было больно, а том, что боль была действительно страшной, как в кино, когда видишь смерть на электрическом стуле. Кажется, страшнее гибели не придумаешь. Для Лии ты все смягчил. Я знаю это.

— Воздействие молнии на зверей может раскрошить им кости, — неохотно произнес Стив, — и зубы. Чаще всего ожогов не видно, но и их можно обнаружить. Может быть, все было именно так, как я ей рассказал. Но откуда нам знать? Мы знаем об этом лишь по рассказам людей, которым посчастливилось выжить. Другие истории нам неизвестны. Это происходит быстро. Что правда, то правда. И потом, не всякий человек может хоть что-нибудь вспомнить. Честно говоря, я думаю, что боль при этом может быть невыносимой. Прости меня.

Глава 7

Для похода к Джеку Инглману Лия, с неукоснительной формальностью подростка, надела на себя всего лишь одно черное одеяние, не предусмотренное для занятий спортом, и затянула необузданную лучезарность своих локонов в печальный пучок. Вместо похода на похороны, намеченные на воскресное утро (с моей стороны требуются объяснения? Не могла, и все), я отправила в дом Инглманов корзинку с фруктами. Конечно, фрукты — это никакое не утешение, но Джек хотел, чтобы похороны прошли в узком кругу, как сообщила мне Бесс, предложив навестить Джека ближе к вечеру.

— Ты волнуешься? — спросила я у Лии, которая искусно водрузила горку куриного салата на зеленые листья латука.

— Нет. С какой стати мне волноваться?

— Не знаю. Я подумала, что ты, возможно, боишься увидеть вокруг себя сплошные слезы. Или вообще не знаешь, что тебя там ожидает.

— Я действительно не знаю, что меня ожидает, но уверена, что меня там ничто не застанет врасплох, — ответила Лия, девушка-маламут.

(«Проекция, — так некоторое время спустя прокомментировала эту ситуацию Рита, моя подруга и квартиросъемщица. — Ты слишком много проецируешь на этого ребенка. Так кто же на самом-то деле волновался?» Сомнений нет, Рита — настоящий врачеватель душ.)

Направляясь к машине, я увидела Кевина Деннеги, атакующего ржавыми садовыми ножницами чахлый барбарис, высаженный в ряд между двором его матери и моим. Как-то раз я попыталась уговорить Кевина посадить вместо этого уродливого колючего растения что-нибудь действительно классное, тсугу, например, или можжевельник и даже предложила ему оплатить часть расходов. Он отклонил мое предложение, и, хотя он ни разу открыто об этом не заявил, у меня осталось такое чувство, словно я совершила какую-то бестактность, например, предложила ему оплатить половину стоимости новой «ауди», лишь бы только не видеть из окна своей кухни его «шевроле».

Когда он увидел нас, то перестал издеваться над барбарисом и перевалился через кустарник, в одной руке держа ножницы, а другой вытирая пот с лица.

— Можно тебя на пару слов? — выкрикнул он прямо мне в ухо, думая при этом, что говорит шепотом.

Понижая голос, Кевин изменяет высоту звука, но не громкость. Когда я отослала Лию в дом проверить, достаточно ли воды мы налили собакам и работает ли автоответчик, Кевин спросил:

— На поминки идете?

Мы сегодня уже встречались с ним по пути из магазина — тогда я и сообщила ему о Роз.

— Вроде того. Решили зайти.

— Стимулятор, — сказал Кевин.

— Что? — не поняла я.

— У нее в груди было имплантировано такое устройство.

— Да знаю я, что такое стимулятор. Он был у Роз? Так вот почему… А почему, собственно, из этого надо делать такую тайну? Это ведь не лекарство от венерических болезней или еще Бог знает чего.

— Элиот-парк, — сказал Кевин.

— Да.

— Ты все еще ходишь туда на занятия?

— Я знаю, что тебя волнует. Граффити, верно? Ты думаешь, что существует какая-то зловещая связь между дрессировкой в парке и граффити, а также всем этим и гибелью Роз. Так вот, единственная связь между всем этим заключается в том, что Роз жила рядом с парком и там тренировала свою собаку, и именно с ее легкой руки клуб стал пользоваться этой площадкой. Даже если бы мы там и не занимались все вместе, она бы все равно ходила на эти теннисные корты. Клуб здесь ни при чем. Но все же очевидно, что ее смерть не так похожа на дурацкий несчастный случай, как нам показалось. Значит, стимулятор, говоришь? А тут еще вода и электричество…

Его передернуло.

— А откуда тебе известно, что у Роз был этот стимулятор?

Тут на заднем крыльце появилась Лия, и Кевин отчаянно замотал головой. Ему явно не хотелось обсуждать вскрытие при Лии. Ему все же удалось убавить громкость и прошипеть всего одно слово: «экспертиза».

У женщины, открывшей нам дверь дома Джека Инглмана, были непослушные седые волосы, которые она откинула с пухлого влажного лица, и короткие толстые пальцы с коротко подстриженными ногтями. Она назвалась Шарлоттой Загер, сказала, что Джеку приходится сестрой, а затем схватила мою руку и принялась так неистово трясти ее, словно это был гнилой коренной зуб, вырвать который мешал прочный корень. Я ничуть не удивилась, узнав, что она дантист.

Наша корзинка с фруктами оказалась почти незаполненной по сравнению с другими тремя или четырьмя, выставленными на столиках в прихожей, а может быть, наши яблоки и груши уже переложили в большую серебряную вазу, которая стояла на кофейном столике в гостиной. Протестантская смерть пахнет гладиолусами, а еврейская — фруктами. Самым странным было то, что все эти ананасы, дюжины виноградных и банановых кистей, сотни груш, грейпфрутов, апельсинов и яблок абсолютно никто не ел. В столовой люди накладывали себе на тарелки булочки, кусочки копченого лосося, сливочного сыра и помидоры; те же, кто был в прихожей и гостиной, ели шоколадные пирожные с орехами и печенье, но к фруктам все относились так, словно это был муляж.

Со смертью Роз лоск спал с лица Джека, и стоило заглянуть ему в глаза, как тут же становилось ясно, что его мысли где-то очень далеко. Несмотря на это, он поприветствовал нас. Сказал ли ему кто-нибудь хоть слово из того, что успел прошипеть мне Кевин? Я смутилась и взяла Джека за руку, зато Лия распростерла объятия и заключила в них Джека, после чего они вдвоем уселись на кушетку напротив пустого камина. Мне показалось, что ему стало уютно в ее молодой компании и что она, невзирая на разницу в возрасте, смогла проявить такое невинное и не знающее временных границ милосердие, которое я бы и сама была бы рада выказать, если бы знала, где его найти, — может, у меня и вовсе его не было.

Затем в комнату прошествовала Хедер с Капризой на руках и достаточно громко заявила:

— Холли, что ты думаешь о кубке? Соревнования в Нонантуме состоятся девятнадцатого ноября. Еще куча времени. Народ скинется. Роз знали все.

Она протянула руку к серебряной вазе, взяла наливное яблоко и вонзила в него длинный блестящий нож. Яблоко громко хрустнуло.

— Я себе представляю нечто в этом духе, — добавила она, указывая на серебряную вазу.

Каприза проводила вытянутую руку Хедер своими блестящими черными глазками, словно пытаясь угадать, какой из фруктов на сей раз та выберет.

— Ее выиграла Вера.

Бесс Стайн сидела на маленьком диванчике для двоих и тихо беседовала с сестрой Джека, но многолетний опыт дрессировки собак привил ей острое неприятие к дурному поведению особей любой породы. Также ей не составляло труда видеть насквозь чрезмерно падких на награды собачников. Как для Бесс, так и для меня намерения Хедер были ясными как день, с той же очевидностью можно предугадать поступок голодного терьера, разглядывающего сочную вырезку, — она имела в виду учреждение мемориального кубка, который должен был присуждаться пуделю, завоевавшему наибольшее количество очков по послушанию, и можно было без труда догадаться, о каком именно пудельке идет речь. Теперь, со смертью Роз, пуделю Хедер не было равных.

— Знаешь, — добавила Бесс, якобы меняя тему, — Роз была невероятно тактичной и удивительно скромной чемпионкой.

— Она была очень надежным и очень великодушным человеком, — сказал темноволосый долговязый молодой мужчина, с которым мы не были знакомы. — Меня зовут Джим О'Брайан. Я проходил стажировку у Роз, иначе говоря, мне повезло.

Пока все продолжали знакомиться, Шарлотта Загер привела в комнату еще пару женщин, которые тоже оказались коллегами Роз и которые совместно с Джимом стали восхвалять ее.

— У нее был такой бесподобный, бесподобный голос, — сказала одна из них.

— Мелодичный, — вставил кто-то.

— Хотелось слушать его и слушать, — продолжала первая дама. — Когда впервые видишь ее, то кажется, что она совсем тихоня. Но как бы не так! Я считаю, что она была одним из самых терпеливых и непреклонных людей, каких я только встречала за свою жизнь. И такая оптимистка! Такая доброжелательная! Не говоря уж о ее настойчивости!

И при этом убита? Настойчива и убита!

— Помните эту историю со статьей пятьдесят один «а»? — спросила вторая дама. — Помнишь, Джек?

Джек безучастно кивнул.

— Я тогда стажировался у нее, — сказал Джим О'Брайан, — Это было четыре года назад. У нее в группе был один мальчик, родителей которого можно было назвать просто образцово-показательными. Кстати, они были сопредседателями Ассоциации родителей и учителей.

Одна из воспитательниц широко открыла глаза и уставилась на Джима.

— Не волнуйтесь, — сказал он ей. — Назовем этих родителей мистер и миссис Ньютон. В общем, это старая история с ужасными синяками и еще более ужасными объяснениями, откуда эти синяки взялись. Роз поговорила с этими родителями, предложила им обратиться к специалисту. Но синяки у ребенка не переводились, и тогда она подала на них по статье пятьдесят один «а».

Не увидев понимания на наших лицах, он пояснил:

— Подозрение в избиении малолетних.

— Не думаю, чтобы им это особо пришлось по душе, — сказала Шарлотта Загер.

— Роз не боялась чужой злобы, — ответил ей на это Джек.

А если бы боялась, то замуж за Джека уж точно бы не вышла. Но скорее всего, его семья испытывала чувство, которое злобой и не назовешь, это было нечто другое и, возможно, прямо противоположное.

— …Особенно если дело касалось детей, — сказал кто-то. — Или собак. В этом была вся Роз. Дети и собаки.

На глазах у Джека заблестели слезы, и он обнял Лию.

— Я сделаю все, что мы наметили, — мягко произнесла Лия. — Этим летом Кими получит звание Собаки-Товарища, как того хотела Роз.

Предрекая собачью судьбу, моя мама всегда говорила таким же тоном. Словно эта судьба была уже предопределена. Роз сделала так, что Лия не просто захотела добиться этого звания, но была уверена, что Кими его получит.

— Вы говорите об этом маламуте? — спросила Хедер и засмеялась. Кроме нее, не засмеялся никто.

— Да, — ледяным тоном ответила я.

— Что ж, удачи.

В «Собачьей жизни» часто публикуют статьи о необходимости работы над характером. Вероятно, родители Хедер на этот журнал не подписывалась.

Потом присутствующие в основном стали общаться тет-а-тет. Джим О'Брайан расспрашивал меня о маламутах и сказал, что ему всегда хотелось иметь такую собаку. Он очень заинтересовался, когда я пообещала попробовать подыскать для него хорошую собаку. Наконец мы начали прощаться. Когда я встала, ко мне подошла Шарлотта Загер, до этого встречавшая и провожавшая гостей так, словно это был ее дом, поблагодарила меня за салат и проводила нас до дверей, где к нам присоединился Джек. Она продолжала стоять у открытой двери, пока мы шли к машине, которую я припарковала напротив соседского дома. Тех шалопаев, которых мы повстречали в прошлый раз, нигде не было видно. Лия шла чуть впереди, когда Шарлотта прокричала нам в спину.

— Дождись такси, Джек!

— Мой отец должен приехать, — объяснил мне Джек. — Из Флориды. Ему восемьдесят пять лет. До этого он ни разу не был в моем доме.

Он ненадолго замолчал.

— Кто-нибудь мог бы встретить его в аэропорту, но он захотел самостоятельно добраться на такси. Боже упаси хоть в чем-то выказать слабость. Сперва он позволит, чтобы его встретили, потом Шарлотта подумает, что он беспомощен, а потом он окончит дни в доме для престарелых. — Джека передернуло. — Но если он возьмет такси, значит, он не беспомощный.

— Похоже, он действительно еще полон сил.

Мне пришлось повысить голос, потому что на соседском хамском дворе завыла и залаяла немецкая овчарка, привязанная длинной веревкой к конуре. — та, что постарше, потемнее и которую тогда на соревнованиях отлупил молодой балбес. Хотите, чтобы у вашей собаки был действительно мерзкий характер? Тогда в перерывах между порками оставляйте ее на привязи. Это очень сильное средство. Тем временем дверь соседского дома открылась и на пороге появился младший из братьев, Вилли, хозяин другой овчарки.

— Кайзер, заткнись! — завопил он. — Дейл, займись своей собакой.

Потом он заметил Лию, провел пальцами по волосам на макушке и направился к «бронко». Я видела, что он с ней заговорил.

— После всех этих лет, — Джек кивнул головой в сторону соседского дома, неопределенного вида желтой громадины, — они ведь даже слова не сказали. А вот этот, Вилли, был в группе у Роз. Ни единого слова.

— Может, они еще одумаются, — нахмурилась я и сочувственно покачала головой, сильно сомневаясь в своих словах.

Когда мы подошли к машине, Вилли, правда, шагнул к Джеку, затем протянул ему руку и, чуть ли не извиняясь, пробормотал:

— Мистер Инглман, мои соболезнования по поводу кончины миссис Инглман. Мне действительно очень жаль.

Глава 8

— Но, знаешь ли, некоторые из этих людей станут. Серьезно. Они пойдут на все. Им просто наплевать.

Так считала Тамара Райан, хозяйка западношотландских белых терьеров, для друзей — просто западников. Сейчас она говорила о дрессировщиках высшего класса, о тех, кто соревнуется всерьез.

— Некоторые из них и перед убийством не остановятся, лишь бы выиграть. Я бы такую возможность учла.

Несмотря на то что мы с Тамарой растянулись на траве Элиот-парка, опираясь спинами о ствол дерева, густой вечерний воздух окраин висел над нами, как вредные испарения в плотно закрытой кухне, в которой кто-то решил провести генеральную уборку давно нечищенной духовки. В тщетной надежде, что хоть слабейшее дуновение ветерка овеет его пузо, Рауди развалился на спине, сохраняя недовольное и слегка флегматичное выражение морды. Ему было слишком жарко гоняться за западниками, а им было невмоготу дразнить его. Мы с Рауди уже успели пройти индивидуальные занятия с Тони и, буквально зажаренные на солнце, решили пропустить прыжки. Я чувствовала себя абсолютно измочаленной, и пот тоненькой струйкой стекал с моей шеи.

— Кстати, — продолжала Тамара, — Донованы клянутся, что молния в этот вечер не ударяла.

— Это те, у которых английский коккер-спаниель? — спросила я. — Дэви, верно?

Я помнила имя собаки, потому что вычитала его в списке, который прислали мне из Нонантумского клуба после занятий на прошлой неделе, и, помню, еще удивилась, что хозяева дали собаке совсем уж человеческое имя. Если собаку зовут Лохматик Марисы или, скажем, Буран Винтер, то это еще куда ни шло. Но вот английский коккер-спаниель по имени Дэвид Донован? Когда дело доходит до собак, некоторые люди просто теряют голову.

Тамара согласно кивнула головой.

— А им откуда известно?

— Они живут вон там. — Тамара махнула рукой в сторону паркового входа. — В желтом викторианском доме с отделкой кораллового цвета. И во время грозы они были дома. Вот, кстати, можешь сама у нее спросить. Эй, Лайза!

Лайза Донован оказалась загорелой, спортивного вида молодой женщиной в белых шортах и зеленой футболке. У нее было круглое улыбающееся лицо и прямые белокурые волосы, подстриженные «под пажа».

— Я только что сказала, что в пятницу вечером вы были дома, — сказала ей Тамара, — и что ни ты, ни Билл не видели никаких молний неподалеку.

Лицо Лайзы мгновенно стало серьезным. Она села по-турецки на траву рядом с Рауди и провела рукой по его голове.

— Линяет, — заметила она.

— Совсем недавно начал, — сказала я.

— Да, мы были дома. У нас были гости. И знаете, что странно? У нашего дома есть громоотводы. Если бы ударило где-нибудь поблизости, разве их не задело бы? Я спрашивала у полицейских, но от них мало толку. Когда к нам в дом забрались воры, то в полиции нам сказали, что им известно, чьих рук это дело. И что же, они поймали воришку? Нет. И вот я задаю им элементарный вопрос: «Если к нашему дому прикреплен громоотвод, то разве первый удар не должен был прийтись именно на нас?» А они молчат, словно воды в рот набрали.

— Может, они просто не знали, — сказала я из чувства лояльности по отношению к Кевину, который вечно жалуется, что люди ничего не рассказывают полицейским и при этом ожидают от полиции полной осведомленности.

— Как бы не так, — с подозрением в голосе произнесла Лайза, — все они знают, только говорить не хотят.

Я попыталась отвлечь ее от полицейской темы и вернуть обратно к молниям:

— Если бы молния ударила где-нибудь здесь, то вы бы услышали гром? Или, может, увидели бы что-нибудь?

— Естественно, мы слышали, что идет гроза. А кто не слышал?

Она почесывала бока Рауди и скатывала белые шерстинки в маленький пушистый шарик.

— Перед тем как началась гроза, мы все сидели позади дома, и на небе было полно этих, ну как их, искриц, зарниц… Когда все небо полыхает. И конечно же, мы слышали гром и видели молнии, но это было вовсе не по соседству с нами. И уж мы всяко почувствовали бы, если бы ударило где-то рядом. Очень все это странно.

Я и сама была готова признать, что все это очень странно, но тут Лайза сменила тему. Перебирая пальцами шерсть Рауди, она спросила:

— Ты собираешь шерсть, когда они линяют?

— Нет.

— Одной моей соседке она бы очень пригодилась. Потому я и спрашиваю. Она — вязальщица. Любит работать с натуральной шерстью. Хотите, я спрошу у нее, не нужно ли ей?

— Спросите, конечно.

Перспектива ношения на себе изделий из Рауди или Кими меня вовсе не прельщала. Но затем мне в голову пришла мысль:

— А она свяжет из этой шерсти что-нибудь на заказ?

— Конечно.

— Моему папе бы это пришлось очень по душе. Шарф или еще что-нибудь. Спросите у нее?

— Спрошу. Может, вы и сами ее знаете. У нее колли.

— Ее фамилия Коэн?

Но такое совпадение было бы уже чересчур.

— Нет, ее зовут Марсия Броли. Я узнаю у нее и потом сообщу вам.

Затем Тони Дусетт, щеголь, наряженный в креповый костюм 30-х годов, эры, не ведавшей о существовании воздушных кондиционеров, позвал нас для прохождения групповых упражнений. Инструкторы типа Тони столь же сильно радуются, когда их ученики получают награды, как и сами ученики. Они хотят, чтобы вы выставлялись, и даже в том случае, если вы не получите никакой специальной награды, а просто квалификацию, они все равно станут публично поздравлять вас и подбадривать и всячески призывать к этому окружающих.

— Ну что, кто-нибудь отличился за это время? — спросил он, когда мы выстроились и усадили своих собак. — Неужели никто? Признавайтесь!

— Гилфорд, — выкрикнула Хедер, — получил хорошие баллы. Сто девяносто семь с плюсом.

— И что же они вам за это дали?

— Оловянный поднос, — безрадостно ответила она.

— Кто судил?

— Мартори, — ответила Хедер.

Сэмюэл Мартори, должна вам сказать, однажды присудил Винни, лучшей выученной собаке из всех, какие у меня когда-либо были, унизительные 187 баллов за выступление, которое, как минимум, тянуло на 199 с плюсом. После этого я не принимала участия в соревнованиях, на которых судействовал этот ублюдок.

С нами рядышком стояла Тамара с одним из своих западников.

— Если он будет судить, я выступать не буду, — спокойно произнесла она. — Я страшно рада, что он получил выговор.

— Я тоже, — согласилась я.

На тот случай, если вы не в курсе дела, хочу сообщить, что редакционные страницы «Чистокровных псов» — бюллетеня Американского клуба собаководства — обычно наполнены сплетнями обо всем американском собачьем мире, там клуб печатает сообщения о выговорах, временных отстранениях от должности, отмене регистрации и штрафах. Некоторые из этих сообщений достаточно скучны, например о клубах, которые опоздали с высылкой отчетов, но есть и всякие закулисные байки о чьем-либо «поведении в связи с…» выступлениями и их оценкой. Время от времени там появляется сочная информация о виновнике какого-нибудь недоразумения. О Мартори там было напечатано, что он воспользовался гостеприимством одного из участников выставки (на которой он судил) до и после ее проведения. В бюллетене не напечатали о том, что своему благодетелю Мартори присудил 190 баллов, хотя его собака облажалась на прыжке в высоту и, видимо, понятия не имела о том, что такое правильная посадка; об этом я уже потом услышала от десятка разных людей. Тем не менее многие люди выступают и при известном своими нарушениями этических норм судье. Другие же, в том числе и я, отказывались от соревнований под судейством Мартори из-за несправедливой оценки выступлений и необоснованного завышения баллов некоторым участникам.

Тамара нагнулась ко мне и спросила:

— Тебе известно, что именно Роз выдала его?

— Нет! — изумилась я.

Я чуть было не пропустила команды Тони усадить собак и покинуть корт. В программе Открытого класса есть такое упражнение, когда хозяева исчезают из поля зрения собак, а те остаются выполнять команду «сидеть» или «лежать». Мы все вышли на дорожку за парковой оградой и стали там ждать, когда Тони позовет нас обратно или кто-нибудь прибежит и скажет, что чья-нибудь собака самовольно встала. Все это время Тамара, да и другие собачники, продолжали утверждать, что именно Роз была инициатором выговора.

— А как это вышло? — спросила я.

— Она написала жалобу, — сказала Лайза. — Ее собственная собака в соревнованиях не участвовала из-за хромоты, но Роз просто пришла посмотреть, увидела, как та собака выступила и какие за это получила баллы. Роз тогда столкнулась с ним, когда он уходил со своими знакомыми, пришла в ярость, а потом написала жалобу.

— Об этом в Нонантуме всем известно, — сказала мне Тамара. — Ты не знаешь, потому что не занималась там.

— Я знала только о выговоре, — сказала я, — но о том, что это дело рук Роз, слышу впервые. Знай я раньше, обязательно поблагодарила бы ее.

Я уж было собралась спросить Хедер, почему она продолжает выступать при судействе Мартори, но тут кто-то прибежал с площадки и сказал, что Рауди ведет себя неспокойно и Тони попросил узнать, не желаю ли я что-нибудь предпринять по этому поводу. Долго упрашивать меня не пришлось.

Желая удостовериться, что во время длительной укладки Рауди не станет фокусничать или не придумает еще чего похлеще, я ушла вместе с остальными хозяевами с площадки, но не стала выходить из парка, а вместо этого спряталась за толстое дерево, откуда могла подсматривать за. Рауди. Он угрюмо опустил голову на лапы и не двигался с места. Он знал, где я прячусь.

Рядом с деревом сидела в раскладном креслице дочь Хедер — Эбби. Она наблюдала за происходящим.

— От подобных штучек есть одно быстродействующее лекарство, — сказала она.

Я заинтересовалась. Рауди нервничал, потому что ему было жарко и хотелось домой, но если Эбби был известен какой-то прием, то мне тоже хотелось его знать. Дрессировка собак хороша тем, что в ней всегда есть чему поучиться.

— Электричество, — сказала Эбби. — Шарахните его хорошенько — и больше никогда не будете сталкиваться с этой проблемой.

— Да, я слышала об этом.

Я постаралась принять совершенно безразличный вид. Это не мое дело, какими методами другие дрессируют своих собак, да и в любом случае я тут бессильна.

Однако же по дороге домой язык у меня развязался, и Лии пришлось выслушать настоящую обличительную речь.

— Ты хочешь сказать, что свою собаку они воспитывают с помощью электрошока? — в ужасе спросила Лия. — Разве это не противозаконно?

— Нет, но следует ввести закон, запрещающий это, — сказала я. — Я в этом не сомневаюсь.

Ладно, согласна, что время от времени действительно возникают проблемы, которые можно решить только таким способом. Предположим, у вас несколько собак, одна из них все время нападает на ту, которую невзлюбила, и вы перепробовали все возможные средства. Вы занимаетесь с обеими собаками. Вы не подпускаете их друг к дружке. Вы все делаете правильно. А это снова происходит. И вы знаете, действительно знаете, что та собака, на которую нападают, однажды будет разодрана и загрызена, и вам тоже уже доставалось не раз, когда вы пытались их разнять, потому как не хотели снова видеть израненную жертву. В таком случае, возможно, следует применить это средство. Возможно. Но ради пары лишних баллов на ринге? Увольте.

— И компании, которые продают эти устройства, — продолжала я, — кстати, процветают. Видела бы ты их рекламные брошюры! У меня дома завалялась парочка. Одну из них я просто ненавижу. Меня просто трясти начинает, когда я на нее смотрю: там на обложке изображен маламут. Маламут, представь себе!

— Боже, — пробормотала Лия.

Эта девочка уж точно полукровка — она схватывает все просто на лету.

— Ты глазам своим не поверишь, когда увидишь эти брошюры с рекламой! Они сделаны на редкость профессионально, скорее всего людьми с Медисон-авеню. Терпеть их не могу.

В этих книжонках никогда, ни единого разочка не употребляются слова «электрический» или «шок». Они продают «дистанционных дрессировщиков», а не электрические ошейники. Они действительно дистанционные. Те, что поновее да подороже, действуют на расстоянии мили. Вы можете быть в миле от своей собаки, и когда нажмете кнопочку на передатчике, то собака получит шок, который может длиться десять секунд, что очень долго для такой боли. Вот еще одно слово, которое они не употребляют в своей рекламе. А увеличивая напряжение, вы «изменяете степень стимуляции». Хотела бы я простимулировать того, кто придумал эти чертовы устройства.

Глава 9

Лия сидела напротив меня за кухонным столом на стуле, который, по идее, должен пустовать, когда я работаю. Она оторвала взгляд от «Чувства и чувствительности».

— О чем ты пишешь?

— О проблемах растяжения хвоста.

Как тебе такая тема, детка?

— Насколько мне известно, это не было любимым предметом Джейн Остин, — добавила я, — но на ней не висела закладная, и у нее не было двух собак.

— Скорее всего, ей об этом предмете ничего не было известно, — вежливо ответила Лия. — Ты что-то имеешь против Джейн Остин?

— Нет. Она мне нравится.

Конечно, она не Джек Лондон, но не всем довелось услышать зов предков.

Было утро среды, и, хотя до срока сдачи статьи оставалась еще целая неделя, я уже не укладывалась в те крайние сроки, которые привыкла сама себе назначать. Со времени приезда Лии я не притрагивалась ни к одной из своих статей, куда входили многообещающий труд о компьютеризированной службе знакомств для одиноких владельцев собак и обещанный мной анализ приспособления под названием Дуду Вуду Бокс — «Волшебная коробка для какашек», предназначенного для жильцов многоквартирных домов. Частично проблема заключалась в том, что Рита, моя подруга и моя квартиросъемщица, отказалась заполнить опросник по службе знакомств, а ее такса Граучо, старый ворчун, принялся рыться в этой волшебной коробке, вместо того чтобы наполнять ее. Ну а другой частью проблемы была Лия.

«Не говоря уже о тебе самой», — как позднее заметила Рита.

Я уже сообщила вам, что по профессии она — психотерапевт?

«А проблема эта, — продолжала она, — заключается в столь любимых тобой отношениях переноса, а именно в тенденции обращать твою эмпирическую реальность в образ твоей мамы, осложненный в данном случае острым спонтанным соперничеством между детьми близких родственников. Иначе говоря, ты убедила себя, что Лия более подходит на роль дочери твоей мамы, чем ты сама, и, помимо того, что твоим собакам это известно. Возьмем, например, твое мнение о ее якобы особых отношениях с Джеком Инглманом, который вовсе не случайно оказался вдовцом — что так похоже на твоего отца, — и плюс к этому твою готовность обвинить ее в приостановке твоих интимных отношений со Стивом. Вопрос переноса возник бы наименее болезненно, если бы ты запросто подошла к ней и сказала: „Послушай, Лия, я не могу сосредоточиться и работать, пока ты крутишься вокруг меня, так что сходи на прогулку. А когда ты вернешься, здесь будет Стив, и он останется со мной на всю ночь“».

Мои собственные толкования слегка отличались от Ритиных. Мне казалось, что в волчьих стаях молодняк всегда занят тем, что беззлобно тузит и гоняет друг дружку и мешает взрослым, которым и без них дела хватает, ведь они выслеживают овцебыков, занимаются любовью и так далее, короче, заняты своими собачьими эквивалентами написания статей и любовных игр с ветеринарами. Акцию, условно названную Ритой «интервенция», я произвела в понедельник утром.

— Может, тебе хочется пригласить ребят, которых ты повстречала на вечеринке? — спросила я Лию. — Джеффа, например?

Как впоследствии заметила Рита, это я первая заскулила и собрала щенков в кучу. Вернувшись вечером того же дня после интервьюирования одного парня из Арлингтона относительно службы знакомств, я застала в гостиной кучку подростков, усевшихся перед Ритиным видеомагнитофоном, специально позаимствованным для этого случая. Во вторник Лия обзвонила всех своих новых дружков, каждый из которых не замедлил перезвонить ей как минимум один раз. Когда во вторник вечером мы вернулись с дрессировки, мой автоответчик был перегружен сообщениями от Йена, Сифа, Мириам, Ноя, Моники и Эммы, но зато на нем не было послания от Джеффа, и только лишь потому, что он был на дрессировке вместе с нами. Я перестала подходить к телефону. Ни один из звонков не предназначался мне.

Вскоре после того как я объяснила, что такое растяжение хвоста, раздался звонок в дверь. Когда я открыла, на пороге оказался солнечно улыбающийся мальчик. Он держал в руках большую стеклянную вазу с шикарными розами на длинных стеблях.

— Ваша фамилия Винтер? — спросил мальчик.

Мне никто не присылает цветы.

— Да, — ответила я, — но, вероятно, произошла ошибка. Это мы посылали розы. Их должны были получить другие люди.

Дело в том, что в субботу я послала розы в похоронный зал и решила, что Джек поблагодарил за них Лию во время их тет-а-тета.

— Должно быть, вы перепутали имена. Черт, это значит, что они их не…

Мальчик достал бланк и прочитал:

— Лия Виткоум, проживающая у мисс Винтер, Конкорд, пятьдесят шесть, квартира два.

От ее родителей, что ли? Возможно, нормальные родители так и поступают, судить не берусь. Мариса скрягой вовсе не была, да и Бака прижимистым не назовешь, но дело в том, что Мариса так любила цветы, что не могла видеть их срезанными, а Бак никогда в жизни не дарил никому ничего, кроме ружей, собак, удочек и тому подобных вещей, которые на дом не доставляют.

Но розы прибыли сюда не по ошибке, и родители Лии были тут ни при чем. Они были посланы Вилли Джонсоном, младшим из компании оболтусов.

— В чем это они таком белом? Похоже на лед. — Лиин голос переполняло благоговение. Она была на седьмом небе от счастья.

— Пластик, наверное. Какая-то смесь, в которой они не могут засохнуть.

— Красивые, да?

— Все это очень романтично, — сказала я. — Не знала, что…

— Он звонил пару раз.

— Но откуда он узнал?…

— Нашел в списке, — ответила Лия. — В списке собаководов, разумеется. Помнишь?

Я сосчитала розы. Дюжина. Мне захотелось спросить Лию, знает ли она, сколько стоит дюжина роз на таких длинных стеблях, но я не стала этого делать.

— Полагаю, мне стоит позвонить ему и поблагодарить.

— Бесспорно, — согласилась я.

Мариса всегда муштровала меня в области этикета, как дрессировочного, так и светского.

— Или можешь написать ему благодарственную записку. Разве не так бы поступила Джейн Остин?

Лия усмехнулась:

— Пожалуй, я лучше позвоню.

Наговорившись, она вышла с Кими на прогулку, а я позвонила Стиву, который был уже слегка раздражен всем этим.

— Да оставь ты ее в покое и приходи ко мне, — сказал он. — Что может случиться в твое отсутствие?

— Ей всего лишь шестнадцать, — ответила я, — и к тому же я не знакома с ее дружками, разве что с Джеффом. А что если тот малый придет сюда? Я не хочу, чтобы она оставалась наедине с ним. Он на два или три года старше нее, и ты бы видел, как он на нее пялится. Возможно, он прекрасный парень, но она выглядит старше своих лет, и я не знаю его, и мне не особо понравилось то, что я уже успела увидеть. К тому же, послушай, происходит нечто странное. Мне надо поговорить с тобой. И я не могу уйти из дома.

— А если он пригласит ее куда-нибудь? — спросил Стив. — Ты что, запретишь ей, что ли?

— Не знаю. Надо было это обсудить с самого начала. Когда появился Джефф, я думала, что волноваться нечего. Так или иначе, мне неизвестны ее планы на сегодняшний вечер. Возможно, к ней зайдет Джефф, но мне бы не хотелось, чтобы здесь был кто-нибудь другой, пока меня нет. Ну, полчасика еще куда ни шло, но только не весь вечер. И я не хочу, чтобы она сидела дома в одиночестве. Понимаешь, эти розы совсем не в тему. Я хочу сказать, что он видел ее всего-то раза четыре. Два раза на занятиях, на соревнованиях, и затем в воскресенье у дома Джека Инглмана. Ну и звонил, конечно, вот и все. А теперь вот посылает эти безумно дорогие цветы. Мне это не нравится. Что-то тут не то.

— А она что думает по этому поводу?

— Ну, она, конечно, на седьмом небе. Ладно, давай приходи. Может, она пойдет куда-нибудь, а может, засядет в своей комнате и будет читать Джейн Остин.

— А мы тогда засядем в твоей комнате, и я почитаю тебе все, что ты только ни попросишь.

— Слушай, Стив, я серьезно. Нам надо поговорить. Это касается Роз Инглман. Люди разное болтают, а Кевин сказал мне, что идет расследование. Он проболтался, а когда я вчера стала его расспрашивать, он сказал, что больше ему ничего не известно. И это, скорее всего, правда, потому как он из Кембриджа, а дело произошло в Ньютоне. Нам с тобой надо поговорить, и это не телефонный разговор.

— Все дело в том, что я не послал тебе розы, так ведь? — спросил Стив. — Если я их принесу, ты выпроводишь ее куда-нибудь?

— Прошу тебя! А если ты и вправду собираешься принести что-нибудь, то зайди в «Макдональдс» и купи мне рыбный сандвич, шоколадный коктейль и овощной салат с приправой «Ранчо». И немного жареной картошки. А для Лии прихвати «Биг Мак» с сыром, салат и что-нибудь диетическое из питья, да и о себе не забудь.

Но Стив появился с настоящей человеческой «Еканубой», первоклассной жратвой в алюминиевой коробочке, где была фаршированная камбала, салат из мидий, дорогой французский хлеб и один из тех тортиков, которые сделаны из темного шоколада со взбитыми сливками и без муки, и с бутылкой белого бургундского. Тем временем позвонил Джефф, чтобы узнать, не хочет ли Лия прогуляться. Она согласилась, и стоило ей расправиться с кусочком торта калорий эдак тысячи на две и запить лакомство стаканом охлажденного диетического чая, как он уже стучался к нам в дверь. Когда я открыла ему, он самодовольно улыбался. Руки Джефф держал за спиной. Он проследовал за мной на кухню, приветственно кивнул Стиву и, слегка стесняясь, искусно исполнил милейшую пародию на волшебника, вручая Лие букетик маргариток и мелких хризантем, которые, скорее всего, были приобретены в супермаркете, но в любом случае были очаровательны и останутся такими намного дольше роз, к счастью стоявших в ее комнате.

— Милый паренек, — прокомментировал Стив, когда они ушли.

— Очень милый, — согласилась я. — Знаешь, когда он звонит, то всегда немного беседует со мной. И говорит он не в той зажатой псевдовзрослой манере, которую приобретают подростки, решившие, что они уже достигли определенного возраста. Не могу поверить, что в его компании Лия может думать еще о каком-то парне, не важно, дарит он ей розы или нет. Тот, он какой-то… ну, даже не знаю, как это сказать. Да и чего говорить-то? Стоит только взглянуть на него, и сразу же хочется не разрешить своей шестнадцатилетней двоюродной сестре встречаться с ним. Возможно, он отличный парень, но что-то мне в нем мешает.

— Хочешь, дам тебе один совет?

— Конечно.

— Не говори ей всего того, что ты сейчас сказала мне.

— Более того, — сказала я, — будет намного лучше, если я скажу Лии, что мы с тобой без ума от Вилли, а Джеффу просто не доверяем, верно?

— Не доверяем?

Стив протянул руку и дотронулся ладонью до моей щеки.

— Да ладно тебе.

— Что ладно? — спросил он. — Или тебе уже кто-то успел прислать розы?

Чуть позже, когда мы вернулись на кухню и доедали торт, запивая его бургундским, я спросила:

— Теперь мы можем поговорить?

— Конечно, — ответил Стив.

— На самом-то деле говорить хочу я, а ты меня выслушаешь, ладно? Из-за того, что тут торчит Лия, работа моя стоит на месте, да еще эта жара и тому подобное, ясности в моей голове — никакой. Понимаешь? А после того как я выговорюсь, я попрошу тебя рассказать мне все, что ты знаешь о кардиостимуляторах.

— Не больно много я о них знаю.

— Понятно, — сказала я. — Тогда просто слушай. Прежде всего очевидно, что при вскрытии ее тела что-то обнаружилось или, наоборот, как раз чего-то не обнаружилось. Например, могло выясниться, что молнией ее не ударило. Не знаю. Результаты вскрытия не разглашаются.

— Но об этом должно быть известно ее мужу.

— Почему?

— Потому что ему они обязаны сообщить. В таких случаях семью ставят в известность.

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно. Можешь сама спросить у него.

— Каким образом? — спросила я. — Что мне ему сказать? «Послушай, Джек, тут народ поговаривает, что Роз убили, и я хотела попросить тебя показать мне копию отчета о вскрытии ее тела, потому как, видишь ли, мне не спится, по ночам я читаю всякие книжки…» Так, что ли?

— А народ действительно поговаривает?

— Что-то вроде этого. Я слышала довольно легкомысленную болтовню. Ты ведь знаешь, как люди отзываются о лучших дрессировщиках. Прежде всего, многие их терпеть не могут, потому что те постоянно выигрывают, но также и потому, что у некоторых из них репутация подмочена. Они высокомерны. И некоторые судьи закрывают глаза на их нарушения. Однако по большому счету те, кто приходит на площадку, просто чтобы хорошо провести время, не выносят, когда дело заходит о серьезном соперничестве.

Овчарка Стива имеет звание ОСТ — Отличная Собака-Товарищ — и к тому же хорошую сумму баллов. Он понял, что я имею в виду.

— Да уж, невесело все это.

— В таком случае тебе известно, что о таких людях говорят, будто они пойдут на все, лишь бы победить. Я и сама так говорю. Но есть и другие, которые поговорят-поговорят да и… А вдруг на сей раз словами кто-то не ограничился? Люди, не выставляющие собак, просто не поверят, что такое возможно, но вот люди бывалые, так они не моргнув глазом скажут тебе, что возможно всякое.

— Была пара случаев, когда собак отравляли прямо на выставке.

— Но это были соревнования по экстерьеру, не так ли? Потому что если на них убивают вожатого, то хозяин собаки может найти кого-нибудь другого. А если убивают хозяина, то собаку может продемонстрировать кто-нибудь другой. Убив человека, ничего в данном случае не достигнешь. А вот на соревнованиях по послушанию истинным противником является не собака и не человек, а команда. Но я просто не могу представить, чтобы дрессировщики могли на это пойти. На соревнованиях по экстерьеру собаки выступают в роли объектов, а по послушанию? Очень мало кто, разве что какой-нибудь жадный до баллов вожатый, пойдет на крайности, например станет наступать твоей собаке на лапы.

— Бог ты мой!

— Но я уверена, что большинство дрессировщиков скорее готовы убить человека, нежели собаку. Да и, кроме того, злятся не на собак, а на их вожатых.

— Ты имеешь в виду какого-то конкретного вожатого?

— Да, — ответила я, — Хедер Росс. Ты с ней знаком.

— Это у нее серебристые волосы и серебристый пудель?

— Да.

— Роз Инглман представляла для нее такую серьезную угрозу?

— С ее точки зрения, да. Роз тоже держала пуделей, и они были вроде как непримиримыми соперницами вот уже сколько лет. Хозяева пуделей всегда относятся очень серьезно к соревнованиям. У них очень высокие стандарты, потому что пудели невероятно хорошо поддаются дрессировке. Хозяева маламутов совсем другие, по крайней мере в этом вопросе.

Стив рассмеялся.

— Не смейся. На соревнованиях по послушанию мы почти не видимся друг с другом, особенно в этих краях. Мои маламуты — единственные, которых можно там встретить. Но дело в том, что ни я, ни какой другой хозяин маламута не пойдут на такие шаги, потому как очевидно, что эта порода для дрессировки отнюдь не лучшая.

— На миру и смерть красна, — сказал Стив.

— Это не так уж далеко от истины. Когда я вижу, что какой-нибудь маламут получил Собаку-Помощника, — а такое и вправду случалось, — я испытываю чувство благодарности к человеку, который доказал, что это возможно, и мне известно, сколько сил ушло на это. Но по послушанию соревнуются миллионы пуделей, и обучать их все-таки не так легко, как говорят. Требуется очень много работы, и, даже если твоя собака действительно хороша, необходимо преодолеть очень серьезную конкуренцию. Для пуделя получить балл ниже ста девяноста или ста девяноста пяти — это уже позор, так, по крайней мере, принято считать, и именно поэтому появляются люди, которые красят задники ботинок под цвет своей собаки.

— Что?

— Это старый трюк. Если ты считаешь, что твоя собака может сесть кривовато, и при этом она черного цвета, ты непременно наденешь ботинки с черными задниками: тогда судье не удастся разглядеть, криво сидит твоя собака или нет. Я этим приемом не пользуюсь, но когда мы с Рауди выступаем, на мне всегда темная юбка, и на мне никогда не будет одежды с какой-нибудь вертикальной линией, с рядом пуговиц, например, или еще Бог знает с чем, так что судье не удастся, посмотрев на эту прямую линию, сравнить ее с посадкой моей собаки. Это вполне законно. Я же не прикрепляю к своему левому бедру кусок сырой печенки.

— Вот это да!

— Тебе весело! А люди и такое делают. Итак, к чему весь этот разговор о собаках? Вот что мне известно о Хедер. Прежде всего, она, зная Роз уже много лет, должна была быть в курсе, что у той имплантирован кардиостимулятор. Я с Роз встречалась совсем не часто, а вот с Хедер они виделись регулярно, потому что обе занимались в Нонантуме. У Роз были проблемы с сердцем, потом она лежала в больнице, потом ей стало лучше, так что Хедер наверняка было что-то известно. Во-вторых, ей это выгодно. Она уже успела придумать мемориальный конкурс, на котором ей предстоит выиграть. Это омерзительно. И наконец, люди, которые живут через дорогу от парка, говорят, что молния там не ударяла. Они были в это время дома. И уверяют, что удара не было. В таком случае что же произошло? Идет дождь. Роз, вероятно, стоит в луже. У нее кардиостимулятор. Она протягивает руку и дотрагивается до ограды, а ограда металлическая. И в этот момент что-то происходит.

— И что же? Похоже, в этом ты еще не разобралась.

— А вот что. Хедер не единственная, кто мог извлечь из этой смерти выгоду, и даже с кардиостимулятором Роз была незащищенной, незащищеннее многих из нас. Пожалуй, это меня беспокоит больше всего. Масса вещей может вывести стимулятор из строя, и у многих людей был на нее зуб. Например, у родственников Джека. Она не была еврейкой, а он женился на ней, и они справили по нему шиву. А после похорон в доме Джека оказалась его сестра, и все ждали приезда его отца, и выглядело все это как семейное воссоединение. Есть у нее и другие недоброжелатели. Один из них этот сукин сын судья Мартори. Знаешь такого? Она написала на него жалобу. И еще люди, которых она обвинила в жестоком обращение с ребенком. Таким образом, выходит, что вокруг было множество людей, которым не доставляло удовольствия видеть ее живой и невредимой.

Глава 10

На следующее утро я проснулась с мыслями о Хедер, Эбби и двойном вождении. Мне кажется, что соревнования по послушанию — это игра, сочетающая в себе элементы гигантской версии бриджа и тщательно разложенного пасьянса. У вас, как и у прочих игроков, есть партнеры, и вашей основной целью является сделать ход получше, но главную игру при этом вы ведете сами с собой. Двойное вождение столь же бесчестно, как карточное шулерство, и так же бессмысленно, как жульничество при игре в пасьянс; хотя легким трюком это не назовешь, особенно если за дело взялась такая сыгранная команда, как Хедер и Эбби.

Рауди спал у дребезжащего переносного кондиционера марки «Хотпойнт». Лежа с закрытыми глазами, я услышала, как он заворочался, и спустя пару секунд почувствовала, что он смотрит на меня. Можно притвориться спящей перед мужем, любовником или даже собственными детьми, но с собакой этот номер не пройдет.

— Доброе утро, дружище, — сказала я.

Он завилял всем задом и скорчил такую гримасу, какую обычно строят маламуты, если им приспичит залаять, как нормальным псам, но они не помнят, как это делается. Потом он тихонечко поскулил, и мне волей-неволей пришлось сдаться и вылезти из кровати. Когда он сделал свои дела, я отмерила ровно один стакан АНФ-30, наполнила им миску Рауди и наблюдала за тем, как он жадно поглощает еду, пока наконец наполовину опустошенная миска не упала на пол. Я стояла на кухне и размышляла о маламутах и евреях, о своей семье и семье Лии, а также о семье Джека Инглмана, иначе говоря, об инсайдерах и аутсайдерах. До этого странного утра я считала, что для потомственных протестантов реакция семьи Джека на Роз и этот смешанный брак непостижимы, но теперь до меня дошло, что отношения между родителями Лии и моими предками были такими, как если бы они справили шиву друг по другу. С точки зрения моих родителей, сложности с Артуром — и с Касси, как только она вышла за него, — не основывались на каких-либо его поступках, на чем-то личном. Все дело было в том, что мы — заядлые собачники, а Артур принадлежит к совершенно другому клану. Все личное недовольство сводилось к категорическому неприятию — он не такой, как мы. Да, не такой. Ну и что с того?

Вот тут-то и возникает вопрос о евреях и маламутах. И не надо обижаться. Я говорю вполне серьезно. Видите ли, с моей точки зрения, маламут, Бог тому свидетель, порода избранная Всевышним, и неважно, насколько горячо я люблю собак всех пород вообще и каждой из них в отдельности; все равно я не желаю, чтобы мои маламуты рисковали своеобразием родного класса, потому что если это сделают многие, то клана как такового не станет. И что же это за вопрос такой? Разве маламуты настолько лучше других пород? По сравнению с охотничьими собаками, сторожевыми собаками, декоративными собачками маламуты бесполезны, и, если вам вздумается заставить маламута собрать овец в стадо, он соберет их прямехонько себе в пузо. Золотистый ретривер, шелти, немецкая овчарка, пудель, колли либо один из представителей других пятидесяти или шестидесяти пород, не говоря уж об обыкновенной американской дворняге, дрессировке поддаются значительно лучше, нежели среднестатистический маламут. Сибирские лайки лучше бегают, ищейки лучше маламутов берут след, и если я когда-нибудь ослепну, то в качестве поводыря маламута уж точно не выберу. Они исключительны? Нет. Они просто другие. Замечательные. Особенные. Избранные. И не подумайте, пожалуйста, что я путаю собак с людьми. Мне неизвестно, отличаются ли евреи от других людей, но дело не в этом. Я поняла, что многие люди испытывают чувство принадлежности к определенному клану и всячески это чувство культивируют. Я не стала бы скрещивать Рауди с Винни, самой лучшей из моих золотистых ретриверов, и при этом я не имею ничего против них. Но справедливо ли подобным образом относиться к людям? Ответ на этот вопрос был мне пока неизвестен, но нить нащупать мне все же удалось.

— Итак, — обратилась я к Рауди, — ситуация приблизительно следующая: ты окончательно распоясался и безумно влюбился в золотистую ретривершу. В сторону маламутов даже не смотришь, домой возвращаться отказываешься и становишься отцом полукровок. Как при этом чувствую себя я? Допустим, зла как черт. Все ужасно глупо, но поделать с этим я ничего не в силах. Но раз уж мы говорим о людях, то нам следует возвести все чувства в превосходную степень, потому как собак я могу набрать себе сколько угодно, а вот ребенку замену найти уже сложнее. И что же, захочу ли я, чтобы твоей подруги не стало в живых? Достаточно ли накопилось у меня злобы, чтобы прикончить ее? Даже если это единственный способ вернуть тебя домой? Конечно же нет. У меня нет такого желания, ради которого я была бы готова убить собаку.

Но далеко не все так относятся к собакам. Или к людям.

Спустя полчаса ко мне на чашку кофе заскочила Рита, я поделилась с ней своими мыслями, и она посоветовала мне больше не делать то, что я только что сделала, а именно никому о них не рассказывать.

— Послушай, Холли, — с нажимом произнесла Рита, — я никогда ничего не советую. А если и советую, то очень редко. Но тебе я кое-что скажу — не рассказывай никому об этом. Договорились? Я достаточно хорошо знаю тебя и вижу, что для тебя это дело нешуточное. Собаки для тебя способны объяснить все — арабский вопрос, ситуацию на Ближнем Востоке, феминизм, Святую Троицу, психотерапию, высшее образование, короче — все и вся. Но хочу предупредить тебя: большинству людей такие трактовки кажутся легкомысленными и обидными, так что лучше держи язык за зубами. При случае можешь сказать, что просто очень сочувствуешь или что-нибудь еще. Но о собаках рекомендую не заикаться.

— Хорошо, я не буду заикаться о них при Шарлотте Загер, — пообещала я.

— При ком?

— При сестре Джека Инглмана — Шарлотте Загер. Она сегодня будет пересчитывать мне зубы.

— Что?

— Видишь ли, — сказала я, — оказывается, она действительно зубной врач.

Около трех часов дня я уже сидела на синем пластмассовом стуле в желтом пластмассовом офисе медицинского центра Ньютона. Я тщетно пыталась заполнить анкету для пациентов, выданную мне в регистратуре. В анкете спрашивалось, почему я направляюсь на прием именно к доктору Загер, и мне показался неуместным рассказ о том, что я познакомилась с ней в доме ее брата, чья жена-иноверка только что скончалась при подозрительных обстоятельствах; что в тот вечер доктор Загер впервые оказалась в доме своего брата, чья семья уже давно заживо похоронила его после того, как Джек женился Роз; что в гостях у брата доктор Загер неожиданно почувствовала себя совсем как дома; что я стала гадать, что же за человек такой эта доктор Загер, и что мне не удалось придумать лучшего способа знакомства с дантистом, как записаться к ней на прием. Столько места на бланке все равно не было.

Меня слегка нервировало воспоминание о зубодробительном рукопожатии Шарлотты Загер, но, после того как ее ассистентка провела меня в кабинет, завязала мне на шее нагрудник и установила кресло на нужной высоте, вошла сама доктор Затер, вспомнила меня, не стала задавать дурацких вопросов о том, как я очутилась в ее кабинете, и сказала, что посмотрит мои зубы после того, как ассистентка почистит их. Несмотря на то что у своего дантиста я была не далее как месяц назад и зубы мне там уже чистили, эта ассистентка, блондинка с поджатыми губками, прочитала мне нравоучительную лекцию о пользе чистки зубов специальной вощеной ниточкой, при этом битых полчаса раздирая мне десны. Когда наконец она содрала с себя тонкие резиновые перчатки, на сцену вышла Шарлотта Загер и одарила мой рот кротким взглядом.

— Холли, — произнесла она, — думаю, ваши зубы удастся спасти.

Если вы решили, что она шутит, смею вас уверить, что мой папа считает фтор основным оружием коммунистического заговора. Мои зубы представляют собой поле боя времен холодной войны. Шарлотта Загер была Горбачевым зубоврачебного дела. Она заставила меня вгрызться в какую-то тошнотворную восковую массу и сказала, что мне позвонят, когда мои отпечатки, необходимые для лечения фтором, вернутся из лаборатории, и ее ассистентка объяснит мне, как ими пользоваться. Затем она поинтересовалась, есть ли у меня собака.

— Две, — ответила я.

— Вам известно, как следует правильно ухаживать за их зубами? — спросила она. — Ведь у них, знаете ли, тоже есть зубы.

В качестве свежего доказательства правомерности этого утверждения можно было предъявить доктору следы от зубов Кими. Но я не стала поднимать руку и демонстрировать шрам. Я сама была в этом виновата, а до некоторых людей не всегда доходит, что Кими это сделала не нарочно. (Я никогда не распространяюсь о том, что если бы она сделала это сознательно, то я бы осталась просто без руки.)

— Я пытаюсь их чистить, — ответила я.

Если вам такое заявление кажется диким, то вы безнадежно отстали в области достижений собачьей гигиены. В наши дни у каждого благовоспитанного и ухоженного Бобика имеется собственная зубная щетка и особая, безвредная при проглатывании зубная паста. Если дыхание у него не слишком свежее, то ему в пасть впрыснут жидкость для полоскания десен, а при особо удачном стечении обстоятельств дадут погрызть тонкую вощеную зубочистку в форме косточки.

— А регулярная профессиональная чистка зубов проводится?

— Нет, — призналась я. — Обе собаки еще молоды, и зубы у них хорошие, да и рисковать, по-моему, не стоит: все-таки это общий наркоз.

А теперь внимание: историческое событие. Клянусь, я впервые в жизни собиралась произнести вопрос, который раньше для меня просто не существовал. Слова застревали у меня во рту, заглушая тягучий привкус воска:

— М-м-м… А почему мы заговорили о собаках?

Моей собеседнице этот вопрос странным не показался.

— У меня сын ветеринар.

«И он тоже всегда спрашивает своих пациентов о состоянии зубов их хозяев?» — хотела было спросить я, но вовремя передумала.

— Неужели? Как его зовут? Один мой близкий друг тоже ветеринар.

— Дон, — ответила она.

— Загер?

Доктор кивнула.

— Он работает в наших краях?

— В Ньютонвилле, — ответила она, — на Вашингтон-стрит.

Желая удовлетворить свое любопытство, домой я возвращалась окольным путем. Недалеко от перекрестка с Уолнат-стрит стоял ветхий двухэтажный домик с занавесками на окнах, выходящих на дорогу, и свежевыкрашенной белой вывеской, где рядом с контуром шотландского терьерчика было выведено «Дональд М. Загер, ветеринар». Приземистое строение выходило на Массачусетс-пайк, на котором построен Стар-маркет. Я почему-то сразу же вспомнила слова Роз Инглман, что Ньютон вовсе не такой, каким его многие представляют. Насколько мне известно от Стива, который всей душой ненавидит деловую сторону своей профессии, даже ветеринар с самым распрекрасным дипломом и сверхъестественными акушерскими данными должен твердо зарубить себе на носу, что хозяева его пациентов перво-наперво обращают внимание на внешнюю сторону дела, хотя самим пациентам на это, возможно, и наплевать. Клиника Дональда Загера скорее походила на дом, где вам погадают по руке или на картах, но вовсе не на то место, где вы с легким сердцем позволите кастрировать вашего пса или же избавить от блох киску.

Глава 11

— Верни это, — услышала я голос Джеффа, вернувшись домой.

Он сказал это Лии спокойным тоном, но выражение лица у него было обиженным и угрюмым. Из-за влажности, висящей в воздухе, волосы у него закрутились в темно-золотистые кудряшки. Он выглядел как неуклюжий и смущенный ангел с полотен эпохи Ренессанса.

Лиины волосы были старательно заплетены во французскую косичку, правда, ауры золотистых завитков вокруг головы не было. Взгляд у нее был довольный, но губы упрямо сжаты.

— Нет, — настойчиво возразила она. — С какой стати?

Уж кто-то один из них мог бы и поздороваться со мной. Тем не менее я не преминула приветственно блеснуть перед ними своей постстоматологической улыбкой.

Джефф кивнул мне в ответ и пробормотал что-то невнятное. Он выглядел растерянно.

— Ну, мне пора, — сказал он. — До встречи.

— Что произошло? — спросила я Лию, когда дверь за юношей закрылась.

Лия стояла в самой середине кухни в позе упрямого ослика.

— Хотя, возможно, это не мое дело…

— Ничего, — сказала она. — Он просто… Да ладно, чего уж там.

— Черт возьми, он что, заметил розы?

— Да нет же.

— Что тогда?

— Не розы. А кое-что другое.

— Вилли тебе еще что-то прислал?

— Принес.

Я огляделась вокруг, но цветов на кухне не увидела.

— И что же он принес? И почему он вообще приносит тебе всякую всячину? Он ведь даже толком не знает тебя.

— Ну и что?

— Так что он приволок на сей раз?

Она принесла то, что в наше время называлось «комбайном», не знаю, как эту машину обзывают сейчас, — а именно невероятных размеров комбинацию радио, магнитофона и проигрывателя для компакт-дисков с дюжиной разных кнопочек и огоньков, с большими отстегивающимися колонками и способностью за несколько часов сожрать десять батареек. Эта штуковина была даже больше той, что она привезла с собой, и, уж несомненно, наглее.

— Это похоже на магнитофон из фильма Спайка Ли, — сказала я. — На тот, с которым таскался один парнишка. А потом его били этой махиной по голове.

— Ты послушай, какой звук!

— Когда я зашла в дом, Джефф уговаривал тебя вернуть это.

Лия улыбнулась и состроила гримасу.

— Мне очень неприятно тебе это говорить, — сказала я, — но дело в том, что машину действительно придется вернуть. Она, конечно, классная, но распрощаться с ней придется.

Когда маламуты решают не повиноваться, они упрямо расставляют лапы, имитируя памятник Балто — собачьему герою Великого Пробега с Вакциной 1925 года, спасшему Ном от дифтерии, — установленный в Сентрал-парке. Я не совсем понимала, кого именно в данном случае пытается изображать Лия: памятник Балто или же Кими и Рауди, которые изображают Балто, но тем не менее она упрямо стиснула колени, поджала локти, плотно сжала рот и застыла в этой позе.

— Лучше всего будет, если ты позвонишь ему и все объяснишь, — продолжала я. — При этом вовсе не обязательно грубить. Все, что от тебя требуется, это объяснение, что ты не можешь принять от него такой дорогой подарок. Я уверена, что вертушка тебе страшно нравится и тебе совсем не хочется расставаться с ней. Но придется.

— Это несправедливо! И что же ему теперь…

— Лия, он просто ничего умнее не смог придумать. И к тому же он тоже поступает несправедливо, заваливая тебя такими подарками, потому что это уже наводит на определенные размышления, которых, в принципе, быть не должно. Можешь сама спросить у Риты, если хочешь. Либо мы можем позвонить твоим родителям и посоветоваться с ними. А еще можешь перелистать сборник «Мисс Хорошие Манеры».

— Я считаю, что это — просто снобизм, — бросила она, но по крайней мере молчаливая забастовка была прервана.

— Ты знакома с Кевином Деннеги, так ведь? Он, по-твоему, тоже сноб?

Она отрицательно замотала головой.

— В таком случае, если нам с тобой необходим арбитр или тебе станет легче, когда ты услышишь независимое мнение, мы можем рассказать о подарке Кевину. Но хочу тебя предупредить, что он может разбить эту вертушку о голову паренька. И намерения юного джентльмена, будь они хоть самыми невинными, интересовать Кевина не будут. Для него такие подарочки говорят сами за себя.

Лия была ошарашена подобным поворотом дела:

— Но это так глупо… Никто не станет…

— За Кевина я ручаюсь, — сказала я. — Я вполне согласна, Лия, что такое отношение весьма архаично. Но представь, что ты ни с того ни с сего надумаешь преподнести ему такой подарок. Можешь себе это вообразить?

В определенном смысле с людьми легче, чем с собаками. Попробуйте предложить маламуту оценить ситуацию с точки зрения другой собаки — посмотрим, что из этого получится.

— Серьезно. Представь, что ты идешь в магазин, выбрасываешь сотни долларов на подобный агрегат, чтобы потом подарить его кому-нибудь, с кем ты виделась всего лишь пару раз. Тебе бы пришло такое в голову? Неважно, насколько сильно тебе хочется кому-нибудь понравиться, ты просто не станешь использовать такие приемы. Тебе и в голову не пришла бы подобная мысль, а если бы и пришла, то показалась бы дикой и ты бы придумала какой-нибудь другой способ расположить к себе человека.

Лия расплакалась:

— Что же мне теперь делать? Отправить ему письмо со словами: «Глубокоуважаемый сэр, леди не сочла возможным… ля-ля-ля… и к тому же моя тетушка изволит сомневаться в чистоте Ваших намерений»?

— Хочешь, я сама отвезу ему эту штуку?

Она взглянула на меня с облегчением и одновременно с недоверием.

— Я не скажу ничего лишнего, — пообещала я. — Я скажу, что это очень щедро с его стороны, и это будет правдой. Я понимаю, тебе самой сделать это будет очень сложно, а для меня это пустяк. Ну что, хочешь?

Она кивнула:

— Если тебе не сложно.

Мне сложно не было.

— Только не забудь выгулять собак. И вычеши их потом, ладно? Но шерсть не выбрасывай, а сложи в пакетик. Понимаешь, я собираюсь… Ну да ладно, потом расскажу. И не забудь пропылесосить все вокруг, иначе нам придется есть эту шерсть за обедом. Я скоро вернусь.

За рекордные двадцать минут моему «бронко» удалось преодолеть пробег за город к дому Джонсонов. Если бы у меня было трое детей мужского пола и большой дом в Ньютоне или если бы у меня просто был дом, я бы не стала нанимать бригаду газонокосильщиков, но лужайка у дома, в отличие от джонсоновской, была бы тем не менее подстрижена, и на ней опять же не торчали бы во все стороны одуванчики.

Сначала я решила, что дома никого нет. Широкие старомодные аквамариновые жалюзи плотно закрывали окна. Во входной двери был вделан главок, а справа от входа, рядом с залепленной серебряным скотчем шишечкой, некогда, видимо, бывшей звонком, приделано потрепанное переговорное устройство с целым набором никак не обозначенных кнопочек и переключателей. Над ним торчала обтянутая полиэтиленом ветхая картонка, на которой черными печатными буквами было выведено: «Осторожно, собака!» Я поставила свою внушительных размеров ношу в фирменном пакете на грязную циновку с надписью «Добро пожаловать!».

Нажав какие-то кнопки на устройстве и подождав пару минут, я решилась легонько постучать в дверь. Затем я снова принялась нажимать на кнопки и при этом повторяла: «Здравствуйте! Есть кто дома?»

Когда я с головой погружена в написание какой-нибудь статьи, то тоже не всегда откликаюсь на звонки в дверь, потому что очень часто гостями оказываются сборщики пожертвований из «Гринписа» или же свидетели Иеговы. Я стукнула по двери посильнее и выкрикнула: «Здравствуйте! Вилли дома? Меня зовут Холли Винтер». На случай если эта местность так же, как у нас, кишит незваными посетителями, я выкрикнула, что пожертвований не собираю. Когда же входная дверь внезапно распахнулась, я с удивлением для себя обнаружила, что стою лицом к лицу с братом Вилли, с тем, что был на любительских соревнованиях, и при этом ору: «И я не свидетель Иеговы!»

Я почувствовала себя полной идиоткой.

Видимо, парень расслышал только два последних слова.

— Мою маму это не интересует, — сказал он. — Она пресвитерианка.

Я еще ни разу не видела брата Вилли на таком близком расстоянии. Оба юноши были блондинами, вот только у Вилли волосы по бокам головы были выбриты, а у брата они просто стояли дыбом. Он был коренастее Вилли, и выражение его лица было изумленным, но при этом слегка воинственным.

— Я, м-м-м, говорила как раз обратное… — попыталась объясниться я. — Я думала, что вы, возможно… Не обращайте внимания. Мы могли бы поговорить? Меня зовут Холли Винтер. Мы с Вилли вместе дрессируем собак. Мне хотелось бы увидеть его. Он сейчас дома?

Парень отрицательно замотал головой. У брата Вилли плечи еще не разрослись до размеров Кевина Деннеги, но он явно к этому стремился: он был повыше да и потучнее приземистого и коренастого Вилли. Мне даже показалось, что своим приходом я прервала трудоемкий процесс наращивания бицепсов и трицепсов — белая футболка и желтые шорты парня прилипли к его телу, а лицо горело.

За парнем стояла седоволосая маленькая женщина и взирала на меня с видом испуганной белки.

— Вы — миссис Джонсон?

Ее глаза панически округлились, будто я попыталась согнать ее с птичьей кормушки.

— Здравствуйте, миссис Джонсон. Меня зовут Холли Винтер. Мы с Вилли вместе дрессируем собак. Можно мне войти?

Женщина несколько раз тряхнула своим маленьким костлявым подбородком, юноша отступил от двери, и я втащила в прихожую свой здоровенный пакет. Все, что я смогла увидеть в доме. — большая прихожая, столовая справа, гостиная слева и широкая лестница прямо — было оклеено обоями, покрашено, обито и устелено в мутновато-аквамариновые тона. Тусклый свет едва просачивался из-под опушенных жалюзи. Мне показалось, что я погрузилась в гигантский аквариум.

Дейл неуклюже прошествовал из прихожей в гостиную, и до моих ушей донеслось шуршание раздвижных дверей. Передо мной стояла ошарашенная миссис Джонсон, нервно теребя и сжимая пальцы на правой руке. Казалось, что некогда ей было известно, как поступать в такой ситуации — предложить гостье стул, узнать о цели визита, — и вот теперь она всячески надеялась, что, если ей удастся посильнее дернуть себя за большой палец, необходимые слова всплывут у нее в памяти.

— Я отправила Вилли в Стар-маркет, — с беспокойством в голосе сообщила она.

— Он скоро вернется?

Она опять испуганно вытаращила глаза.

Я попыталась сохранять невозмутимость:

— Мне надо очень кратко переговорить с ним. Как вы думаете, он скоро вернется?

Она повела плечами, словно я спросила у нее о смысле жизни.

— Он давно ушел?

— Час? Может, час тому назад?

А мне-то откуда знать?

— Тогда, вероятно, он скоро вернется, — уверила я ее. — Вы не будете возражать, если я подожду его?

Она кивнула и наконец направилась в сторону гостиной. Я пошла за ней. Она уселась в кресло с подголовником, а я примостилась на тахте. Я не горела желанием поддерживать с ней беседу и уж вовсе не собиралась объяснять ей, что вынудило меня вернуть Вилли его подарок; в любом случае я не хотела смущать молодого человека беседами с его матерью о его личной жизни, но и оставлять все без объяснений мне тоже не хотелось. Затея с возвращением подарка смущала меня все больше и больше. Что он мог знать о таких вещах? Его мама не в состоянии сама открыть дверь, а если ей в этом и помогут, то она уже не в силах припомнить ни одной из таких сложных фраз, как «Здравствуйте!», «Зайдите позже» или «Присаживайтесь, пожалуйста».

Я осмотрелась в поисках предмета, о котором можно было бы завести с ней разговор. На кофейном столике возвышалась стопка журналов, но вверху лежал номер «Активного отдыха», а заводить разговор на эту тему показалось мне бестактным. Ее домашнее платье в цветочек напомнило мне учебные фильмы времен Маккарти на тему, как себя вести, когда русские сбросят бомбу. Полагаю, мы могли бы обсудить с ней все «за» и «против» бомбоубежищ и средств индивидуальной защиты, но внезапно я заметила в комнате один неаквамариновый предмет — висящее над камином большущее изображение семейного генеалогического древа в раме.

— Это ваша семья? — Улыбнувшись, я указала в сторону схемы.

Этот предмет показался мне самым приятным в комнате. Всяк, кто неравнодушен к чистокровным псам, безусловно, является экспертом в области родословных, а генеалогические диаграммы двуногих убоги и примитивны по сравнению с собачьими. Начнем с того, что у людей одно и то же имя, как правило, появляется на схеме лишь единожды, а при разведении чистопородных собак одни и те же имена могут фигурировать по нескольку раз; если же имело место родственное спаривание, то ветви семейного древа представляют собой сложнейшие и бесстыжие переплетения.

— Здесь Джонсоны и Смиты.

Ее голос был по-прежнему глуховат, но уже не так, как в самом начале нашей встречи.

— Смит — это моя девичья фамилия.

— Вот как! — радостно воскликнула я.

— А Джонсон — фамилия тоже очень старинная, — гордо добавила она.

Я одарила ее глупой улыбкой, и женщина продолжила свою сагу:

— Один из моих предков был кузеном президента Захарии Тейлора.

— Вот как, — снова произнесла я уже без особого энтузиазма.

Всего лишь кузеном? Вот Кими и Рауди — прямые отпрыски Ч. Гриппа Юкона. Но Эдне я об этом не сказала — а то еще почувствует себя приниженной.

— А по линии Митчелла у Джонсонов, значит, есть и Кларки, и Френчи.

Ее лицо просветлело, и взгляд заметно оживился.

— И матерью его, конечно же, была Дейл, а бабушкой — Митчелл.

Вместо ответа — что я могла на это сказать? — я поднялась, чтобы взглянуть на обрамленную диаграмму.

Как и в родословных Кими и Рауди, все имена здесь были выстроены в идеальном боевом порядке, но в родословных у моих псов не было зарисовок деревьев и кустарников, и линии от одного предка к другому не были приукрашены миниатюрными дубовыми листочками. Несмотря на это, мне не составило труда разобраться в истории двух самых последних поколений: Митчелл Дейл Джонсон женился на Эдне Элизабет Смит, и у них родились три сына. Самым младшим был Вильям Смит Джонсон, а двое других — клянусь вам! — носили имя Митчелла Дейла Джонсона-младшего. Да, оба. В Американском клубе собаководства вам бы не позволили зарегистрировать двух псов под одним именем. А детей кто защитит?

— Как, вы сказали, вас зовут?

Эдна спросила таким тоном, будто имени у меня могло и не быть.

— Холли Винтер, — ответила я.

— Винтер, — с подозрением в голосе повторила Эдна.

— Да, Винтер.

Руфус Винтер воевал во времена Американской революции. Соответственно, я имею прямое отношение к организации «Дочери Американской революции», в которую я ни за что не вступлю и ни за что не скажу об этом Эдне, тем более что я ни секунды не сомневалась в следующем ее вопросе, ответ на который был у меня наготове. В этом плане мама меня выдрессировала. Эдна уже готова была спросить:

— А что это за фамилия такая?

Мариса научила меня в таких случаях вежливо улыбнуться и безмятежно произнести: «Собачья».

Но этого сделать мне не довелось. В комнату влетел Вилли, с шумом затормозил и посмотрел сначала на меня, а затем на коричневый бумажный пакет, стоящий у меня в ногах.

— Ма, я все отнес на кухню, — сказал он Эдне, которая послушно засеменила прочь.

Он взглянул на меня и спросил:

— В чем дело?

— Вилли, Лии всего лишь шестнадцать, — начала я. — Она едва знакома с тобой. Ты преподнес ей действительно щедрый подарок, но, как бы сказать, немного перестарался. Я не могу позволить ей принять это.

Он нацепил на себя то же самое выражение лица, что и при беседе с Джеком, когда сообщал ему, как сожалеет о смерти Роз, — сейчас его лицо снова было вытянутым и извиняющимся. Но теперь я поняла, что манерам он учился по телевизору или в кино и не удивлялся, если узнавал, что в чем-то совершил промах.

— Я знаю, что это отличная, э-э-э, вещь, — сказала я, испытывая идиотскую боязнь взрослого человека употребить старомодное словечко в беседе с почти что ровесником. — И мы всегда будем рады видеть тебя у нас дома. Это было очень щедро с твоей стороны. Просто здорово.

Охваченная собственной ханжеской невосприимчивостью и созерцанием флегматичного страдальческого выражения на лице Вилли, я не подозревала о присутствии рядом с нами Эдны и Дейла, так как позволила себе предположить, что Эдна на кухне распаковывает покупки. Она же вместо этого отправилась на поиски Дейла. Они стояли в прихожей и смотрели на нас; мать спряталась за своим неуклюжим сыном. Эдна выглядела смущенной и перепуганной. Несмотря на то что она никогда не выходила из дому, судя по выражению ее лица, можно было подумать, что она теряется в догадках о том, где в настоящий момент она находится, и, вероятно, о том, кто она такая и кто такие эти андроиды, столпившиеся вокруг.

До Дейла, однако, что-то дошло.

— Что, мой брат не подходит?

Он распрямился и скрестил на груди руки.

— Разве ты не слышал — я сейчас сказала ему, что мы рады будем видеть его у нас в гостях.

— Вам известно, сколько он заплатил за эту штуковину? — спросил Дейл.

— Немало, — сказала я.

Но он все же решил сказать мне, сколько именно. Также он поведал мне, как напряженно работал его братец и сколько внеурочной работы пришлось ему взвалить на свои плечи. Я ни секунды не сомневалась, что на тех любительских соревнованиях, с которых его удалили, он находился слишком далеко, чтобы заметить или запомнить меня; но, видимо, он все же связал в своей голове в единое целое Лию, дрессировку собак и меня, так как немедленно принялся выдвигать то же обвинение, что и Лия, заявив, что я снобка, и дошел даже до того, что назвал всех собачников придурками. Таких, как его братишка, днем с огнем не сыщешь. Затем мне показалось, что он назвал нас с Лией японками, но секундой позже мне удалось расшифровать этот акроним. Он назвал нас ЕАПками — Еврейско-Американскими Принцессами.

Счастливое выражение узнавания проявилось на пустом лице Эдны — наконец ей удастся задать сокровенный вопрос, заблудившийся в ее сознании из-за неожиданного прихода Вилли:

— А что это за фамилия такая — Винтер?

Не успела я решить, оставить ли ее при мнении, что я еврейка, или же выложить все собачью подноготную, как в дело вмешался вышедший из оцепенения Вилли:

— Ма, прекрати.

— Заткнись, Вилли, и не лезь не в свое дело, — рявкнул на брата Дейл.

Он накинулся на брата с такой же яростью, с какой минуту назад защищал его.

Несмотря на то что Дейл не пытался угрожать мне, мне вдруг показалось, что если я попытаюсь пересечь прихожую и добраться до двери, то он может загородить мне дорогу.

Возможно, воспользоваться этим минутным переключением внимания на Вилли было с моей стороны трусостью, но все же я им воспользовалась. Никогда не вмешивайтесь в драку однополых собак. Вам же еще и достанется.

— Вилли, прости меня, — запинаясь, пробормотала я и пронеслась мимо Дейла и сжавшейся Эдны.

Расправившись с входным замком и выскочив на улицу, я услышала, как Дейл гогочет над Вилли. Затем ни с того ни с сего Дейл принялся горланить старую песню «Битлз». У него был неплохой голос. В воздухе запахло чем-то безумным и едким, частично из-за того, что этот парень был прав. Любовь не купишь.

Глава 12

— Ну, не дико ли все это? — спросила я Риту, которая устроилась у себя на тахте с Граучо, своей быстро стареющей таксой, на коленях.

Лия, Йен, Сиф, Мириам, успокоившийся Джефф и еще пять или шесть лучших друзей Лии оккупировали мою квартиру, где по Ритиному видику смотрели на бессмертного Джеймса Дина (сеанс был двойным: «Бунтовщик без идеала» и «К востоку от Рая»). Мы с Ритой пили джин со льдом в ее солидно обставленной и тщательно охлажденной кондиционером гостиной, находящейся этажом выше.

Я рассказывала Рите о Джонсонах.

— Одинаковые имена! Три Митчелла Дейла Джонсона! Я хочу сказать, некоторые считают, что моя семья со странностями. И я действительно занервничала, когда подросла и до меня дошло, что, услышав имя Холли Винтер, а плюс к этому еще и мое второе имя, можно запросто решить, будто речь идет о собаке. И немудрено.

Когда Рита сделала глоток джина, у нее на руке забренчали золотые браслеты, и Граучо открыл глаза.

— А какое у тебя второе имя? — спросила она. — Кажется, я его никогда не слышала.

— Тем лучше, — сказала я. — Однако в моей жизни был период, когда я ужасно стеснялась своего собачьего имени, но это не сравнить с чувством того, у кого в семье несколько человек с абсолютно одинаковыми именами. С какой стати давать такие имена? То есть зачем называть двоих своих детей в честь себя?

Этот поступок можно объяснить только таким образом, что Митчелл-старший всерьез задумал назвать сына в честь себя и сделал это дважды, на случай если одного из сыновей не станет. Но старший сын живехонек, помирать не собирается. И его младшему брату остается думать, что он просто запасная деталь. Разве он не станет твердить про себя: «Они завели меня на тот случай, если старший сломается. Но старший брат ломаться не собирается, и они наверняка раскаиваются, что потратили на меня столько времени и денег». Дикость, правда?

— Не все так просто.

Чем больше джина выпивала Рита, тем больше ей казалось, что не все так просто.

— Это отдает нарциссизмом. Но есть ли в этом патология?

— Да брось ты! Тебе бы такое понравилось?

— Думаешь, я шучу? Все действительно не так просто. Иногда в этом присутствует явная патология. Однажды я познакомилась с семьей, в которой маму, дочку и собаку звали Алиса.

Когда психоаналитик говорит, что познакомилась с семьей, это вовсе не означает, что она зашла к ним на чашку чая.

— Серьезно тебе говорю. Их всех звали Алисами.

— Вот как! — насторожилась я. — А какой породы была собака?

— Холли, перестань. Дело не в породе, а в том, что это была собака. Коккер-спаниель, если тебе так уж важно.

— Так-так.

— Что «так-так»?

— Собаки некоторых пород обладают повышенной чувствительностью, — со знанием дела заметила я. — И что же стряслось с тремя Алисами?

— Разве тебе это интересно?

Рита посмотрела на Граучо и погладила его по голове. Я очень надеялась, что она не замечает, как быстро он дряхлеет.

— Конечно, интересно, — уверила я подругу. — И что их привело к тебе?

— Они усыпили собаку, и тогда до девочки кое-что дошло. Как-то раз она пришла домой из школы, а собаки нет, и тогда родители ей сказали, что отвезли собачку к ветеринару и там ее пришлось усыпить.

— Они убили собаку, которую звали?… Боже! И что произошло?

— Девочка становилась все более и более замкнутой, стала бояться ходить в школу. И естественно, у нее появилась бессонница. Родители сказали ей, что «усыпили» собаку. И с девочкой случился психопатический приступ. Но, помимо имен и истории с собакой, в этом семействе были, разумеется, и другие проблемы.

— Проблемы Джонсонов, должна тебе сказать, тоже не исчерпываются одними лишь одинаковыми именами. Я тебе уже говорила, что их дом похож на грязный аквариум. И дело в том, что Эдна никогда не выходит из дома. У нее тоже какая-то там фобия.

— Агорафобия?

— Да.

— А дети у них уже взрослые?

— Нет. Вилли примерно восемнадцать. А Дейл — это второй Митчелл Дейл-младший — он будет постарше. Даты их рождения были указаны на семейном древе. Думаю, что Дейлу где-то лет двадцать. А самому старшему из братьев приблизительно двадцать пять.

— Они живут все вместе?

— Знаешь, мне кажется, у тебя на этот счет предубеждение. Существует множество замечательных обыкновенных семей, где все живут под одной крышей, и это вполне нормально.

— Может, это и нормально, но не все так просто.

— Господи.

— Серьезно тебе говорю. Все зависит от того, не хотят они разъезжаться или не могут. Это большая разница.

— Надеюсь, что Вилли там никто не держит. И он мог бы… Хотя…

— Хотя что?

— Хотя оба брата, Вилли и Дейл, обращаются с Эдной так, словно она вовсе не в здравом уме и твердой памяти, что, на мой взгляд, в принципе правда. Я себя так погано чувствую. Сама того не желая, я усложнила и без того непростую жизнь Вилли. Мне не следовало этого делать.

Тем из вас, у кого среди друзей нет психотерапевтов, которые заодно еще и квартиросъемщики, вероятно, кажется, что они вечно всем советуют не чувствовать себя ни чем виноватыми, но вы не знаете Риту.

— Конечно, не следовало, — сказала она. А затем добавила: — Но ты ведь не знала.

На следующее утро, покормив, выгуляв и напоив собак, я завела их за дом и, вооружившись всевозможными гребенками, щетками и гребешками, принялась вычесывать их, с моей точки зрения, слишком густой подшерсток. В результате шерсти набралось вполне достаточно, чтобы, как мне казалось, связать из нее одну варежку или узенький шарфик. Затем я принялась пылесосить свое жилище — начала я с кухни и продвигалась по всем комнатам, кроме Лииной: девочка еще спала. Обойдя с пылесосом все помещения, я снова принялась вылизывать кухню, потому что на плинтусах и в углах снова обнаружилась собачья шерсть. За уборкой я размышляла о том, что произойдет, если скрестить нелиняющего пуделя с маламутом. Если все правильно спланировать, то на свет может появиться идеальный пес — французско-аляскинский пудельмут, нелиняющий ездовой пес волчьей наружности, который непременно станет Чемпионом По Послушанию и, вместо того чтобы гавкать, будет подвывать. Но признают ли эту породу в АКС?

Когда Лия наконец проснулась, я обратилась к ней с такой речью:

— Послушай, последнее время Кими занимаешься в основном ты. Обе собаки линяют, и я подумала, что, возможно, ты также могла бы взять на себя и уход за Кими. Я хочу сказать, что этим летом ты временно станешь полноценной хозяйкой этой собаки.

— Конечно, — сказала Лия и, пародируя испанский акцент, добавила: — Нэт про-блэм.

Именно это и именно с таким акцентом сейчас сказали бы Джефф, Йен, Эмма, Ной и все остальные новые лучшие друзья Лии.

— И будешь помогать мне пылесосить квартиру?

— Нэт про-блэм.

— Прекрасно. Кими уже гуляла и ела, так что будь бдительна и не поддавайся на ее уловки, мол, она страшно голодна. Я хочу написать статью памяти Роз. Возможно, ее кончина не покажется вселенским событием для «Собачьей жизни», но какая-нибудь из местных газет, может, и откликнется. Кроме всего прочего, я просто хочу написать о Роз. Короче, мне надо найти кой-какой материал, а потом я вернусь домой.

В знаменитой академии человеческого послушания, что находится неподалеку от моего дома, имеется одна из крупнейших в мире библиотечных систем, но собачья коллекция там весьма скудная. Ничего страшного. Хотя библиотека АКС так неудачно расположена в Нью-Йорке, справа от моей Эпплтон-стрит находится Мемориальная библиотека Стэнтона, и собак на входе там никто не задерживает. Пока мы с Рауди пересекали Гурон-авеню, жара стала для него совсем невыносимой, и стоило нам доползти до библиотеки, как он забрался под длинный дубовый стол, свернулся там калачиком и уснул; я же изучала статистику на Чемпионов По Послушанию, среди которых меня в первую очередь сейчас интересовали пудели. Предпоследний пудель Роз Инглман по имени Вера заработала за свою жизнь около тысячи баллов, и за прошлый год она более чем на сто баллов обогнала последнего пуделя Хедер Росс. С другой стороны, Султан, нынешний пудель Хедер, был по послушанию среди первых двадцати пяти собак, а Капризы в этом чемпионском списке не было — она была младше Султана, и Хедер гораздо чаще, чем Роз, посещала в прошлом году всевозможные соревнования. По Системе Делани, признающей только тех собак, которые занимают места с первого по четвертое на занятиях по послушанию, и следуя которой за каждую побежденную собаку собака-победитель получает добавочный балл… Ладно, это не так уж важно. Короче говоря, долгие годы по Системе Делани Роз и Хедер шли с минимальным разрывом, и, будь я столь же честолюбивой, как Хедер, я бы наверняка почувствовала облегчение, узнав, что статистика на следующий год одарит Султана столь желанной парой сотен баллов, а то и больше, оставив Капризу далеко позади.

Исследуя Систему Делани, мне удалось заметить, что у ЧП золотистого ретривера — у кого же еще? — Биг Гарри Дила из Шорленда было 5042 балла, в то время как у самого заслуженного маламута, СТ Такела Амарок из Нортиста, — 44. Так, значит, 5042 балла? Я бы из-за них стала убивать? А из-за 44? Пожалуй что нет. Маламуты остаются маламутами, и из-за 44 баллов никто убивать не станет. Но пудели — это не маламуты, у лучшего из них по послушанию 3456 баллов, и он третий по Системе Делани, и у меня не выходит из головы, что сама-то я навряд ли смогу убить человека из-за 3456 баллов и третьего места, но вот соблазн как-то навредить этому счастливчику, пожалуй, велик. А уж если и я такая, то что тогда говорить о Хедер?

Глава 13

Маламуты считают лето досадной ошибкой Создателя. Выйдя из библиотеки и почувствовав на собственной шкуре жару в девяносто с лишним градусов, Рауди бросил на меня испепеляющий взгляд и встал в позу Балто. Чтобы заставить его двигаться, мне пришлось приказать ему идти рядом, но, оказавшись на улице Эпплтон, в двух шагах от дома, он стремглав понесся к заднему крыльцу, взлетел на него, а затем нетерпеливо смотрел на меня, пока я отпирала дверь. Оказавшись дома, я сразу же поняла, что Лии нет, — телефон надрывался вовсю. В ее возрасте пренебрегают какой угодно работой по дому, но отвечать на телефонные звонки — это святое.

Взяв трубку на кухне, я приложила ее к уху, а свободной рукой в то же самое время открыла кран с холодной водой, наполнила миску Рауди и опустила ее на пол.

— Это Холли? — раздался из трубки знакомый женский голос.

— Да, — сказала я.

— Говорит Лайза Донован. С курсов. Помните, я пообещала вам поговорить со своей соседкой, с той, что вяжет?

— Конечно, помню.

— Так вот, она очень заинтересовалась. Ее зовут Марсия Броли.

После того как Лайза повторила имя по буквам и дала мне номер телефона вязальщицы, мы проболтали сорок пять минут, обсуждая собак и обмениваясь информацией о грядущих собачьих соревнованиях, о судьях и о местах проведения выставок. Мы не просто сплетничали. Зачем понапрасну тратить время и деньги, отвозя собак на вкривь и вкось заасфальтированные площадки для дрессировок, расположенные рядом со свалками, зачем участвовать в конкурсе, судья которого за все десять лет своей работы не потрудился ознакомиться с уставом АКС просто потому, что его предпочтения давно определены?

Наговорившись с Лайзой, я позвонила Марсии Броди. Я очень надеялась, что ей не захочется беседовать о собаках. Но и Марсия была настроена на собачий лад. Она чувствовала себя виноватой, потому что колли — это рабочая собака, и Марсия боялась, что ее Раскэл становится невротиком из-за того, что лишен своего истинного предназначения. Не считаю ли я, что для него стоит раздобыть пару овец, которых он мог бы пасти? Да, и к тому же она могла бы использовать их шерсть. Кстати, о шерсти — что мне связать? Шарф? Использовать только шерсть маламута или смешать ее с овечьей?

— Только шерсть маламута, пожалуйста, — ответила я.

Идея смешанной шерсти вызвала во мне отвращение. Скорее всего оттого, что несла в себе идею скрещивания маламута и овцы, и это само по себе было ужасно; вы только представьте, что получится: сильное и тупое чудовище, в чьих смешанных генах закреплен конфликт хищника и жертвы, обреченное вцепиться в глотку самому себе.

— Если, конечно, вы не возражаете…

— Нет-нет. Мне все равно. Вам решать. Не хотите ли взглянуть на готовые изделия? Недавно я закончила небольшой гобелен из шерсти акиты, но за ним должны прийти сегодня вечером, так что если желаете взглянуть на него, то заходите в течение дня.

Большой розовато-лиловый дом Броли в голландском колониальном стиле стоял прямо напротив парка. На застекленной террасе, занимавшей одну из сторон дома, размещалась мастерская Марсии. В углу стоял ткацкий станок размером с кабинетный рояль, и, за исключением двух стульев, на которых мы сидели, и рабочего стола Марсии, разделяющего нас, основным содержимым мастерской были натуральные волокна. Под ногами у нас лежал грубой вязки пестрый шерстяной ковер. Тканые шторы ручной работы надежно защищали от солнечных лучей. По стенам в безупречном порядке были развешены разные катушки, шпульки и клубки пряжи и ниток, все они были натуральных тонов — коричневого, серого, белого с желтоватого, но среди них можно было заметить и несколько лиловато-розовых, вишневых и серо-зеленых клубков.

Привыкнув к кембриджским стандартам, я редко замечаю отсутствие макияжа — если вас застукают с макияжем в наших краях, то немедленно сошлют на выселки за город, — но бесцветные ресницы Марсии Броли бросались в глаза сильней всякой косметики, а ее сгоревшее на солнце лицо подчеркивали по-скандинавски светлые волосы.

Марсия аккуратно упаковала гобелен из шерсти акиты в бумагу и теперь решила продемонстрировать мне длинный и широкий шарф, связанный из шести или восьми различных оттенков коричневого.

— Как вам такой шарфик? Другого цвета, конечно. Разве что если его покрасить. Но вы против красителей, так ведь? Вам, наверное, нужен шарф из натуральных материалов.

— Думаю, натуральный ему больше понравится, — сказала я, вытащив из сумки туго набитый полиэтиленовый пакетик и протянув его Марсии. — Пока только это. У обеих моих собак белый подшерсток. У Кими он только чуть-чуть рыжеватый. Но как только у них станет линять покровная шерсть, у нас появятся разнообразные оттенки, и темные, и светлые, разные…

— Конечно, появятся.

Она развязала ленточку на пакете и с нетерпением ребенка принялась пропускать шерсть между пальцев.

— Знаете, в вязании я полнейший профан, — сказала я. — Как вы думаете, из этой шерсти может что-нибудь получиться?

— Конечно, может.

Я была совершенно счастлива, что моя шерсть — вернее, шерсть Рауди и Кими — прошла отборочную комиссию. Мы обсудили размер шарфа и его фасон, а также договорились об оплате, которая была вполне умеренной, особенно если иметь в виду, что сырье поступало самое что ни на есть натуральное, прямо от собак.

Решив, что краткий очерк о мастерице, которая творит чудеса из шерсти ваших линяющих питомцев, придется по вкусу редакторам «Собачьей жизни», я спросила Марсию, не согласится ли она на интервью. Несмотря на то что «Собачья жизнь» — это далеко не «Нью-Йоркер», Марсия была польщена моим предложением. Большая разница заключается в том, что в «Нью-Йоркере» предпочитают читать о людях, в то время как читатель «Собачьей жизни» интересуется преимущественно собаками. Как вы догадываетесь, мне лишь оставалось надеяться, что Раскэл, ее колли, окажется представительным и фотогеничным псом. Пока меня с ним еще не познакомили. Я спросила, где он.

— Он с Зиком, — ответила Марсия, подойдя к окну и отодвинув одну из штор. — С моим сыном. Возможно, они уже вернулись. Ага, вот и Раскэл!

— Ваш двор огорожен?

В Ньютоне действует суровый закон, запрещающий спускать собак с поводка. Я предположила, что собака на поводке. Марсия оставила мой вопрос без ответа, и тогда я добавила:

— Мне нравится Кембридж, но у нас там такие маленькие дворы. Когда я вижу, как много места у других людей, я всегда чувствую себя ужасно виноватой перед своими собаками.

— Да. Мы до того тоже жили в Кембридже.

На языке жителей Ньютона это высказывание значит «до новой эры», то есть до рождения ребенка.

— Мы переехали сюда из-за школы. Как, впрочем, и все в округе.

Ее слова были похожи на оправдание.

— Мы здесь с тех пор, как Зику исполнилось четыре годика, стало быть, уже пять лет. К этим краям привыкаешь.

— В этом я не сомневаюсь.

Марсия провожала меня до дверей.

— Да и к тому же у вашей собаки есть большой огороженный двор. Это уже неплохая компенсация. На таком просторе можно подумать и о приобретении овечек для вашей колли. Это же просто здорово!

Как только Марсия открыла входную дверь, зазвонил телефон.

— Простите, — сказала она, — мне надо взять трубку.

— Да-да, конечно, — ответила я, — я позвоню вам насчет статьи.

Оказавшись на улице, первым делом я принялась искать глазами ограду, за которую можно было бы заглянуть, чтобы познакомиться с собакой. Однако, когда я пересекала лужайку, из-за угла дома выбежал небольшой, почти что целиком черный кобель колли с опущенной мордой, неожиданно остановился и уставился на меня. Вы когда-нибудь встречались взглядом с колли? Нет? Тогда, возможно, вы когда-нибудь были загипнотизированы, приведены в состояние транса, заворожены и в результате не могли и шагу ступить? Это то же самое. Намерения этого малого были мне не совсем понятны. Он не рычал на меня, но в то же время я чувствовала, что он не хочет, чтобы я к нему приближалась. Думаю, дело обстояло следующим образом: колли угодно, чтобы вы сами догадались, чего ему от вас надо. Это небольшие собаки (по крайней мере, с точки зрения хозяина маламутов), они хорошо сложены и на редкость сообразительны; не будучи большими и сильными, они обладают заслуживающим доверия проницательным умом. По количеству завоеванных титулов ретриверы, конечно, стоят на первом месте, но и колли не далеко отстают от них.

Я не понимала, ждет ли эта собака от меня каких-нибудь речей, — этот колли, в отличие от своих соплеменников, не выказывал со своей стороны никаких прямых указаний. Хочет ли он, чтобы я ушла с его двора? И почему он не на привязи? Черт побери, подумала я, могла бы и раньше додуматься. Он просто прекрасно выдрессирован, поэтому его не держат на привязи и выпускают гулять. Но с другой стороны, разве Марсия не упоминала о том, что он немного нервный? Или что он начинает проявлять небольшие признаки невроза? Я не стала смотреть на него в упор, но по-прежнему наблюдала за собакой краешком глаза, неспешно двигаясь к выходу. Пока я не добралась до тротуара, он держался от меня в неизменных трех ярдах, затем как-то странно засеменил, потом остановился и залаял.

Из-за дома вышел мальчик с точно такими же волосами, как у Марсии, и приказал ему замолчать. Собака послушалась.

— Он не кусается, — принялся убеждать меня малыш. — И со двора он не выходит.

— Никогда? — спросила я. — Это удивительно. Колли такие замечательные собаки. Ты его дрессируешь?

Мальчик отрицательно замотал головой.

— Но это твой пес? Тебя зовут Зик?

Мальчик кивнул.

— А меня зовут Холли Винтер. Я только что была у твоей мамы. Она свяжет для меня шарф. Я подарю его своему отцу. Тебе здорово повезло, что у тебя колли! Это чудесная порода.

Мальчик улыбнулся и погладил пса по голове.

— Ты ходишь здесь в школу, так ведь? Я забыла, как она называется. Та, что за углом.

— Школа Кейс, — ответил он.

— Точно, Кейс. А когда ты ходил в садик, то твоей воспитательницей была миссис Инглман?

— Да. Она умерла.

— Я знаю, — сказала я. — Она была моей подругой.

— Она и моей подругой была, — сказал мальчик.

Было немного странно услышать такую фразу о воспитательнице от мальчика девяти или десяти лет. Они с Раскэлом были похожи — оба такие непредсказуемые.

— Мне ее не хватает, — сказала я.

— И мне, — сказал мальчик, беря собаку за ошейник. — Мне пора.

— И мне, — сказала я. — Пока.

Я не замечала ошейника, пока до него не дотронулся Зик. Зик по-прежнему был для меня загадкой, но зато теперь мне стало понятно, почему пес не переходил границы лужайки и почему чудесный пейзаж не был изуродован забором. Дело вот в чем. По периметру двора закапывается провод, передающий радиосигналы, которые поступают в приемник, зашитый в собачий ошейник. Стоит собаке пересечь границу дозволенного пространства, как она тут же слышит предупреждающий гудок. Предупреждающий? Ну да. Если пес тут же не отступит, то из ошейника его ударит электрическим током. Эта система стоит недешево, но, как я уже сказала, пейзаж она не уродует.

Глава 14

Вернувшись домой, я немедленно выставила из кухни Лию, Джеффа, парочку Сифов и Эмм, села за стол, спрятала ноги в ненаэлектризованную шерсть Рауди и написала статью об электронном контроле за собаками. Мой редактор Бонни уже не раз отклоняла мои статьи на эту тему, объясняя это тем, что данная тема «не представляет интереса для читателей „Собачьей жизни“». Под читателями она, скорее всего, подразумевала рекламодателей, а не подписчиков, но доля здравого смысла в ее позиции все же была — некоторые читатели журнала действительно пользуются электроошейниками и без особой радости прочитали бы, что им следует завязать с этим приспособлением. После того как мое предложение было отклонено в последний раз, я сказала Бонни, что редактор св. Павла тоже, вероятно, пытался объяснить ему, что Послание к коринфянам не представляет интереса для читателей. Бонни достаточно резко ответила, что мое дело писать о собаках, а не проповедовать Евангелие. Затем она повесила трубку. Я почувствовала злость и бессилие. Ведь я не предлагала ничего бредового или радикального.

Тем не менее статья написалась как-то сама собой, и, когда с ней было покончено, я в общих чертах наметила еще одну, об удалении собачьей шерсти с ковров и мебельной обивки.

— Может, свою писанину я не стану даже и отсылать, — сообщила я Рите, которая заглянула ко мне по дороге с работы. — Зато Бонни порадуется «Домашним советам Холли» и не будет злиться на меня, я же проведу остаток жизни, рассказывая людям, как удалять с мебели приставшую собачью шерсть. Боже правый! Я чувствую себя святым Павлом, а в результате оказываюсь просто Элоизой. Если честно, то мне очень стыдно. Только этого тебе сейчас и не хватает, так ведь, Рита? Я, наверное, первая, кто потрясает тебя сегодня такими, откровениями. Извини. Ты будешь виски или джин?

— Если у тебя есть лайм, то джин, — сказала Рота.

Потому как Граучо ни разу ничего не выигрывал ни на любительских соревнованиях, ни на испытаниях по послушанию — дальше предподготовительной группы он не пошел, — Рите приходится покупать подносы, чайные наборы, кубки, бокалы, салатницы, вазочки, подсвечники и компотницы. На ее стаканах для спиртного и рюмках не выгравировано изображений барьеров и названий клубов. Тем не менее ей удается подавлять свою зависть, когда я щедро наливаю напитки в бокалы, помалкивая о том, что могу накрыть банкетный стол теми трофеями, которые долгие годы приносили в дом мои собаки и моя мама. Бросив в стаканы кубики льда и дольки лайма, я добавила в них немного джина.

— Сколько у тебя сегодня было пациентов? — спросила я Риту, протягивая ей стакан.

— Клиентов, — поправила она. — Восемь.

— Еще от одного не откажешься? Просто иногда мне кажется, что я схожу с ума.

— Это многим кажется, — сказала Рита, — только не действительно сумасшедшим.

— Ты можешь меня выслушать?

— Не могу. Не могу слушать. Я уже и так превратилась в сплошное ухо. Так что валяй, говори. Только не жди ответа.

— Ладно, — сказала я. — Знаешь, как я себя чувствую? Словно я в Древнем Риме, понимаешь? И вокруг все говорят: «Эй, ребята, была такая напряженная неделя, так что давайте-ка пойдем в Колизей, пропустим по паре кружек пива и заодно посмотрим как львы раздирают этих христиан». Понимаешь? Но там есть еще несколько человек, их должно быть хотя бы несколько, в основном женщин, которые на это отвечают: «Мы не хотим. Мы считаем, что это жестоко». А те им в ответ: «Что это с вами? Вы, должно быть, не в своем уме». То же самое происходит и сейчас. У всех на глазах творится откровенная жестокость, и иногда мне кажется, что я — единственный человек, которому хочется закричать: «Эй, люди, это же варварство!»

— Вот ты и кричишь сейчас, — сказала Рита.

— Да, и это слышишь только ты. Понимаешь? Это бессмысленно. Тебе это слышать вовсе не обязательно. А что еще я могу поделать? Взять и написать статью о том, как безумно мне нравятся электрические ошейники и как по-новому их можно использовать. Берете ошейник и надеваете его себе на шею. Всякий раз, когда ваша собака совершает что-то, что вам не по душе, вы нажимаете на кнопку. Договорились? Все чин чинарем. Кто научил вашего пса делать то, что он делает? Конечно же, вы сами и научили, так вот пусть вас и трясет от тока. Я могу придумать какое-нибудь ужасное название для этого нового метода и провести маркетинговое исследование. Возможно, Марсия Броли охотно купит его. Цену на него можно заломить немалую. Марсия Броли из тех, кто… Она замечательная женщина, разве что воспитывает свою собаку с помощью электрического шока. А так прекрасный, цивилизованный человек. В чужой монастырь… Я от этого просто схожу с ума.

Ритино лицо стало печальным. Она покачала головой, затем сделала глоточек джина и облизала губы.

— Для тебя это такая новость? — спросила она. — Разве ты не знала, что на свете так много жестокости? Это не должно быть открытием для тебя. Всякий раз возможно отстраниться и задать вопрос: «Почему они так поступают? И как я могу помочь им достичь желаемого, но используя другие методы?» А вместо этого ты написала это подростковое эссе о людях в электрических ошейниках. И таким образом регрессировала до некоего полупомпезного взгляда на жизнь, где все вокруг оказываются упадническими садистами, а ты — единственным чувствующим человеком на планете.

— Помпезного, — повторила я, радуясь, что не упомянула о святом Павле.

Рита — удивительный человек. Она может провести целый день, беседуя со своими пациентами, или клиентами, пусть называет этих людей, как ей будет угодно, и все же в нужный момент ей всегда удастся найти верные слова и, что особенно важно, сказать их вам так, что вы услышите.

— Да.

— Ты когда-нибудь надевала на свою собаку ошейник-удавку?

— Надевала. Их все время от времени одевают.

— Это жестоко? Людям не кажется, что это жестоко?

— Ладно. Я поняла. Чем дольше я дрессирую собаку, тем реже я пользуюсь таким ошейником и тем чаще использую вознаграждение. Теперь мне ясно: не суди. Если мне надо исправить действия своей собаки, то я это делаю по-своему, и есть люди, которым мои поступки могут показаться жестокими. И насколько мне известно, идея с этим чертовым ошейником пришла в голову ее мужу. Возможно, она была против, они поспорили, и она проиграла. И вот теперь ей стыдно. Может быть, она всей душой ненавидит этот ошейник. Или просто не знает, как ей быть. Возможно, она из последних сил старается исправить положение.

— Все стараются из последних сил, — сказала Рита.

Джек Инглман тоже старался из последних сил. Он позвонил мне на следующее утро и попросил заехать к нему и дать совет. Я — не святой Павел, и кроме меня вокруг полно добрых людей. И вдобавок назвать меня доброй можно далеко не всегда. Но дело заключалось в том, что Джеку требовался мой совет относительно еще одного проявления жестокости в этом добром мире, который не является — я повторяю, не является — Древним Римом. Жестокость, безусловно, исходила не от Джека и, естественно, не была направлена на Капризу, которая радостно прыгала вокруг нас, когда мы устроились у Джека на кухне за отличным кофе с настоящими сливками.

— Каприза выглядит замечательно, — сказала я. — Она у тебя не растолстела.

Интересно, думала я, уж не Каприза ли служит поводом для моего приглашения? Не верилось, чтобы у нее возникли проблемы с поведением, но собаки тоже чувствуют утрату, и, возможно, Каприза это каким-то образом выражала.

— С ней все в порядке; правда, она частенько приносит мне свой поводок. Это Роз научила ее. Вера тоже его приносила. Роз обычно говорила: «Пойдем-ка поработаем!» — и Каприза немедленно бежала за поводком. А теперь она безо всякой команды приносит мне его, радостно прыгает и смотрит на меня. — Джек пожал плечами. — А что мне делать? Откуда мне знать, с чего начинать? И вот я беру поводок, говорю ей: «Хорошая девочка!» — и иногда выхожу с ней погулять или просто дурачусь с ней, а она вертится, танцует. Потом я даю ей печенье, но она все понимает. Она все понимает.

Кстати, печеньем старые вожатые называют собачьи бисквиты. Только не спрашивайте меня почему. Это слово немедленно напомнило мне о Роз, которая часто использовала его. Моя мама тоже использовала это слово. Я понадеялась, что Джеку известно, какое печенье надо покупать для собаки, не то мягкое, что продают в супермаркетах, а дорогое, действительно твердое печенье, которое удаляет зубной камень.

— Джек, я уверена, что тебе все говорят одну и ту же фразу: «Если я могу чем-нибудь помочь…» Серьезно, я могу тебе чем-нибудь помочь?

До меня дошло, что Джек, наверное, хочет попросить меня дрессировать его собаку, поработать с ней, быть ее вожатым, либо — что меня больше устраивало — помочь ему найти профессионала, которому можно было бы доверить Капризу.

— Тебе нужна какая-нибудь помощь с Капризой?

Он медленно покачал головой и улыбнулся.

— Спасибо большое, — сказал он. — Она для меня не обуза. Беда лишь в том, что она по-прежнему пытается найти Роз. Хедер Росс тоже предлагала свою помощь. Она предлагала стать вожатым Капризы. Но, думаю, Роз эта затея не понравилась бы.

— Я тоже так думаю, — сказала я, а затем попыталась прояснить ситуацию насчет того, что, в отличие от Хедер, я не добиваюсь возможности перехватить Капризу. — Я вовсе не имею в виду… Просто, если ты решишь, что Капризе нужен вожатый, я помогу подыскать кого-нибудь. Ведь сама то я не профессионал в этом деле.

— Нет-нет, я совсем не для этого пригласил тебя, — сказал Джек. — Об этом я пока не думаю. Может, попозже… Сейчас не время. Я вот о чем хочу спросить… Ты когда-нибудь пристраивала собак?

Каприза неожиданно запрыгнула на колени Джека. Он погладил черные кудряшки на ее голове. Я уставилась на эту парочку. У меня и в мыслях не было, что он вздумает отдать ее.

Должно быть, я выглядела в этот момент абсолютно ошеломленной. Но тем не менее кивнула головой:

— Немного. Совсем мало. Разве что пристроила несколько маламутов. Ты хочешь?… Но тебе не надо…

Если ему больше не нужна Каприза, он мог бы продать ее. В лигу спасения пуделей, как и собак других пород — акит, ретриверов, маламутов, доберманов, шелти и прочих, — порой попадают замечательные, прекрасно поддающиеся дрессировке собаки, но никому в голову не взбредет передать лиге спасения такую собаку, как Каприза.

Но я неверно истолковала слова Джека. Впервые после смерти Роз я услышала его раскатистый смех.

— Ты бы видела свое лицо!

Лицо мое, скорее всего, было пунцовым.

— Я не поверила, но…

Внезапно Джек стал совершенно серьезен:

— Позволь мне показать тебе кое-что. Каприза, слезай.

Собака спрыгнула на пол. Джек встал, подошел к застекленной полке, взял с нее конверт с фотографиями и вернулся обратно к столу.

— Роз была отвратительным фотографом, — сказал он. — Какую фотографию ни возьми, обязательно у кого-нибудь из головы будет торчать дерево, или у всех окажутся закрыты глаза, либо вообще все будет не в фокусе. Но тем не менее взгляни на эту фотографию.

Единственным четким образом на ней был норвежский клен, растущий между домами Джека и Джонсонов. Справа от дерева и слегка вдалеке от него, во дворе Джонсонов, просматривались человек и собака, но их изображения были слишком размыты. Мужчина, блондин, получился на карточке еще более расплывчатым, чем собака, вероятнее всего, оттого, что он двигался во время съемки. На вид собака была овчаркой, но какой именно, я затруднялась сказать. Мужчина мог оказаться одним из тех парней, с которыми я уже успела познакомиться. Казалось, он бьет собаку каким-то предметом, возможно бейсбольной битой, но даже об этом нельзя было говорить с уверенностью.

— Этот снимок сделала Роз, — сказала я. — Она сказала тебе, кто на нем? И что там за собака?

Джек покачал головой:

— И словом не обмолвилась.

— Почему?

— Этих «почему» у меня в голове предостаточно, — сказал он и, подзывая Капризу, похлопал себя по ноге. Собачка подбежала и устроилась у него на коленях. — Хорошая девочка.

Затем он решил сменить тему:

— Хочешь узнать кое-что о хорошем браке? Я открою тебе один секрет. Хочешь найти хорошего мужа, ищи кого-нибудь, с кем можно как следует поспорить. О религии, о политике, о чем угодно. Что бы ни случилось, Холли, если хочешь остаться замужем, никогда не вступай в брак со своим двойником. Необходимо согласиться с несогласием. Может, это никому не понравится и никому будет не понять, почему ты так поступила, но об этом не беспокойся. Главное, чтобы ты сама все понимала.

Я не была уверена, что поняла его мысль, но тем не менее утвердительно кивнула головой.

— Так вот, что касается неприятностей — того, чтобы их причинять или на них нарываться — мы с Роз не всегда смотрели на это одинаково. Я хотел мира. Я и сейчас его хочу.

— С Джонсонами?

— Да, с Джонсонами. И что же происходит сейчас? Вот это мой дом. — Он махнул рукой в сторону соседского дома. — А вон их дом. Я хочу сказать, что мы живем друг у друга под боком. Мы сосуществуем.

— Когда Роз сделала этот снимок, она проявила его и ничего тебе не сказала?

Он покачал головой:

— Но она заводила об этом речь… Помнишь тот случай? Она внимательно следила за ним.

— Ты говоришь о том мужчине, которого признали виноватым?

Джек снова кивнул. В Массачусетсе это дело было известно едва ли не всем. То ли прошлой зимой, то ли в начале весны одного парня признали виновным и посадили в тюрьму, и все потому, что его милейший заботливый сосед не стал выбегать с воплями из дома, когда парень бил доской свою собаку, а вместо этого прилежно сфотографировал все происходящее. Фотографии сыграли решающую роль при вынесении приговора.

— Значит, — сказала я, — она знала, что фотографии пригодятся, что если она все заснимет, то сможет уличить его. По этой фотографии судить, конечно, сложно, но с какой еще стати ей делать такой снимок? Она увидела, как кто-то бьет собаку, и вспомнила про это судебное дело. Взяла камеру и щелкнула. Это единственная фотография? Больше нет?

— Она была отвратительным фотографом, — с обожанием в голосе сказал Джек.

— Да уж.

Не согласиться с этим было невозможно. Я едва не спросила Джека, не приглядывал ли он за домом и двором Джонсонов, но вовремя остановилась. Его беспокоило другое.

— Одного этого недостаточно. Интересно, стала ли она… На соревнованиях не так давно — Роз принимала в них участие — был младший из Джонсонов, Дейл. Он пришел туда с собакой и стал бить ее прямо на глазах у всех. Сцена была не из приятных. Но… Мне кажется, это не… Он по-прежнему ведет себя таким образом?

Взгляд Джека говорил о том, что я слишком долго вникала в суть дела.

— Ты меня спрашиваешь об этом? Это я тебя спрашиваю.

— Ты не замечал?…

— Нет, не замечал. Я хочу мира, но не мира, полученного любой ценой. Роз это понимала. У нее от меня секретов не было. Она выжидала. И что же теперь?… Ты видела этих собак?

— Собаку Вилли я видела совсем мельком, чаще всего на расстоянии. Он дрессирует ее с нами, но я с ним не в одной группе. Не берусь утверждать, но по Райтусу не скажешь, что с ним жестоко обращаются. Такое обычно видно. Скажем, если махнуть рукой в сторону собаки, то она отпрянет, станет юлить или съежится от страха.

Я махнула рукой в сторону Капризы, которая радостно восседала на коленях у Джека. Она вытянула шейку и охотно потянулась в мою сторону.

— В данном случае этого нет, — сказала я. — Сразу понятно, чего она ожидает. Руки для нее значат ласку, еду, наслаждение. Если с собакой жестоко обращаются, то противоположная реакция налицо. Увидев ноги, она ожидает пинка. Но это не всегда так очевидно. И все эти древние истории о лояльности к жестоким хозяевам по большому счету являются правдой. Можно предположить, что собаки ненавидят таких хозяев, но это не так. Мы просто склонны видеть страх. Или агрессию. Иногда это настоящая боязнь чего-то. Все зависит от места. От ситуации.

— Но если это будет продолжаться… — начал было Джек.

— Тебе решать самому. — Я закончила фразу за него.

Он принял обиженный вид:

— Но если это происходит прямо рядом с домом Роз?

— Я все понимаю, — заверила его я. — Послушай, что касается фотографий, Роз была права. Такие улики действительно могут решить многое. Это я о фотографиях. Ты умеешь фотографировать? Ты мог бы?…

Он не хвастался. Он просто показал мне несколько увеличенных снимков Роз, Веры, Капризы и еще парочки пуделей, снятых вместе с очень молодой Роз.

— Это невероятно! — воскликнула я. Я не преувеличивала. Если вам невдомек, то собак фотографировать весьма сложно. А хорошие портреты людей и собак вместе — это просто высший пилотаж.

— Думаю, ты способен на большее, нежели простое любительское щелканье.

— У меня наверху на подоконнике лежит заряженная камера, — сказал Джек. — С той самой точки Роз делала свои снимки. Но у меня нет…

— Существует Американская лига защиты животных. К тому же я знакома с одним адвокатом. Он знает этот вопрос во всех тонкостях. Если он решит, что ты со своей стороны можешь еще что-то сделать или же кто-нибудь из нас может быть полезен, то он немедленно скажет тебе об этом. Дать тебе его имя?

После того как я написала имя адвоката, Джек пошел провожать меня до дверей. По дороге я сообщила ему, что была у его сестры и что она произвела на меня впечатление грандиозного дантиста.

— О, Шарлотта — просто душка, — сказал Джек. — Все стало… э-э-э, ситуация немного упростилась после того, как умерла наша мама. Это произошло прошлой зимой. Она была… она ни за что на свете не могла смириться с Роз.

— А отец твой еще здесь? Он еще не вернулся к себе во Флориду?

— Нет, он все еще у Шарлотты.

Мне хватило ума не воскликнуть: «Как, а почему не с тобой?» Но, видимо, этот вопрос был написан на моем лице.

Джек оперся плечом о дверной косяк.

— Это невероятная история. Прошлой зимой умирает моя мама. От рака. Ей восемьдесят шесть, она была старше моего отца. Спросите его: она умерла от старости? Нет. От рака? Нет. Ее сын женился на шиксе. Она умерла от разбитого сердца, сказал мне отец. И вот теперь он здесь, и он обнаруживает, что Шарлотта не соблюдает кошрут. Она его не соблюдает с тех самых пор, как поступила в университет, но он обнаружил это только теперь, и она тоже стала для него шиксой, и он не станет есть здесь, здесь, видите ли, треф, и он не будет есть Шарлоттину стряпню, там тоже треф, все сплошная скверна.

— Но он не голодает?

— Он ест только деликатесы. На завтрак, обед и ужин — сплошные деликатесы.

— Это должно быть очень питательно, — заметила я.

— Здесь у него куча еды и куча возможностей пожаловаться. Он еще никогда не был счастливее. — Джек просиял. — Восемьдесят пять лет. Выглядит на семьдесят. Ведет себя как пятнадцатилетний. Я же просто хочу мира. Воспитываться в моей семье… По сравнению с ними кнессет — это просто игра в молчанку. И вот теперь Дон, мой племянник, заговорил о вскрытии.

Кстати, я была удивлена, что Джек дерзнул произнести это слово. Он не был ортодоксальным евреем — ортодоксы не доверяют вскрытию — и не стал бы по религиозным убеждениям отказываться от него, но, вероятно, я просто ожидала, что он придерживается табу собственной семьи, где это слово вслух не произносят. Он продолжал:

— Разве Роз стала бы возражать? Я говорю ему: у меня есть для тебя новость. Роз не была еврейкой. Каждый год на Рождество в нашем доме стояла елка. Но мой отец готов взорвать городское собрание — они дали разрешение на вскрытие тела жены его сына.

— Похоже, он малый не промах, — вставила я.

— Он уезжает через сорок восемь часов. Шарлотта уже считает минуты.

У меня осталось впечатление, что если отец Джека обожал пожаловаться, то Джек обожал пожаловаться на жалобы. Его голос потеплел, когда он упомянул о сестре и о племяннике. А почему бы и нет? Он был счастлив воссоединиться со своей семьей.

Глава 15

— Здесь нет ни слова о мытье собак, — настаивала на своем Лия, размахивая Сводом правил дрессировки АКС. — Здесь сказано, что они не должны быть глухими, или слепыми, или «с внешностью, измененной искусственным путем». Да будет тебе известно, мыло способно внести искусственные изменения.

Но мне было известно еще больше.

— Они имеют в виду хирургическое и прочие вмешательства. Отбеливание. Покраску. Здесь вовсе не говорится о том, что собаку нельзя мыть.

Запрет на дрессировку собак в электрических ошейниках также не был внесен в Свод правил, а напрасно. Уж если электрошок не является искусственным изменением, тогда я не знаю, что они вообще имеют в виду.

— Поверь мне, ни один судья не захочет экзаменовать грязную собаку. По крайней мере, тебе следует ее расчесать.

Рауди стоял на груминговом столе у подъездной дорожки. Готовясь к завтрашним соревнованиям, я благоговейно расчесывала щетками его шерсть. Вернувшись от Джека, я сразу принялась за него. Лия сидела на заднем крылечке. В ногах у нее разлеглась Кими, из боков которой торчали густые клочья белого подшерстка.

— Но это так скучно! Мы могли бы дождаться, пока они кончат линять, а потом собрали бы всю шерсть в одну кучу. Разве это плохо?

— Во-первых, мы живем с ними в одном доме, и, кроме того, я не стану появляться с ней на людях в таком виде.

— Но кому какое дело? Ведь соревнования проходят на открытой площадке.

Я сдалась:

— Слушай, мы с тобой условились, что ты за нее отвечаешь. Так? В таком случае не вини меня, если судья прочитает тебе лекцию о внешнем виде твоей собаки, а он это запросто может сделать.

— Да он и не заметит ничего. Я пойду прогуляюсь с ней по Сквер, ладно?

— Ладно. Это неплохая мысль.

Одна из причин, по которой мне так мил Кембридж, это то, что, дрессируя собаку, хочется заниматься с ней в местах, которые по виду, звукам и запахам как можно больше похожи на собачью выставку; такова Гарвард-сквер, человечий Вестминстер.

— Ты не будешь возражать, если я возьму сегодня вечером твою машину? У Сифа вечеринка.

Проходивший мимо Кевин Деннеги услышал последнюю фразу и не замедлил поинтересоваться:

— А его родители знают об этом?

— Привет, Кевин, — проигнорировав вопрос, ответила Лия.

— Так знают или нет?

— Не волнуйся, Кевин, — сказала я, — это в Ньютоне. И может быть, ты позволишь мне беспокоиться о его родителях?

— Я-то позволю, ты, главное, побеспокойся.

— Да, его родители знают об этом, — сказала Лия. — Они будут дома. До скорой встречи.

Взяв Кими, Лия зашагала прочь, а Кевин помчался встречаться с накачанными ребятами из Ассоциации молодых христиан; эти многочасовые встречи Рита — уж не Кевин, точно — окрестила мужской спайкой. Лия с Кими вернулись в пять, а в семь отправились в Ньютон; как раз тогда же мы со Стивом отчалили на ужин к его друзьям из Уотертауна, у которых были три борзые. Мы хотели отправиться домой в одиннадцать, потому что Стиву надо было проверить, как идет на поправку комондор, но сделать это было непросто.

Когда же наконец мы все же направились в сторону дома, Стива стало все сильнее тревожить состояние здоровья его пациента. Движение на Эпплтон-стрит одностороннее — с Конкорд-авеню на нее не вывернуть, — и, вместо того чтобы сделать крюк и подвезти меня к черному ходу, которым я обычно пользуюсь, он высадил меня на Конкорд, у фасада моего дома.

Обычно я говорю, что мой дом стоит на углу Эпплтон и Конкорд, на самом же деле угловую часть, которая могла бы быть моим двором, занимает прямоугольная, длинная и очень узкая одноэтажная конструкция, известная в народе как «недобрый дом», которую, вероятно, и соорудил некто злобный и страстно желающий отомстить кому-то, с кем давным-давно поссорился. Другой причины для постройки этого странного здания придумать невозможно. Какое-то время в нем находилась лавка обувщика, но теперь он не похож ни на лавку, ни на жилой дом. Здание пустовало с тех самых пор, как лавка закрылась, и тогда же я стала расценивать эту конструкцию не как дом, а как стены, которые помогали скрывать мои владения от чужого глаза, как некое продолжение моего забора, на которое мои собаки обожали задирать лапы, побуждая прохожих с предрассудками принимать Кими за кобеля.

Я пересекла Конкорд и прошла по узкому проходу между машинами, припаркованными на Эпплтон и «недобрым домом». За зданием проход расширяется и идет уже мой забор, но моим на сей раз он не выглядел. Забор выше меня, и, думаю, именно поэтому выше меня оказалась и свастика, намалеванная на нем из пульверизатора. Эта мерзость была футов шесть на шесть, а может, просто мой гнев так раздул ее в размерах. Она словно напрыгнула на меня, нависла надо мной и принялась безмолвно сквернословить. Однако ж слова на заборе, на моем, заборе, тоже имелись: «Всех — в газовые камеры!» и «Жидовские заступники», прочитала я. Мне хотелось плакать, кричать и молотить по чьей-нибудь гнусной роже — я и вправду пнула изо всех сил ногой по забору, — но одновременно с этим я почувствовала странное, необъяснимое желание спрятать это уродство — помчаться в подвал, схватить толстую кисть и банку белой краски и замазать всю эту писанину, пока ее никто не увидел. Надо было срочно смыть чужое сквернословие, эту мерзость, предназначенную для меня, и почиститься после этого самой.

По Эпплтон проехала машина, осветив фарами забор. Интересно, тот, кто был в машине, увидел свастику? Я не должна закрашивать забор до приезда полицейских, я должна позвонить в участок, а пока я могу завесить забор чем-нибудь, накинуть на него какую-нибудь тряпку. В любом случае Лия об этом должна узнать. От этого я не могу ее защитить, и мне не стереть это и не остаться наедине со своими бессловесными псами — с Лией это обсудить придется.

Еще с улицы я заметила, что на кухне горит свет. Зайдя в дом и увидев Лию, я решила, что она не только обнаружила надпись, но почувствовала себя настолько оскверненной ею, что решила принять ванну и вымыть голову. Вода капала с ее кудрей прямо на кухонный стол, за которым она сидела, и на собак, в восторге расположившихся рядом с ней.

— Черт возьми, Лия, я надеялась…

Но она перебила меня:

— Я убью того, кто это сделал! Это не смешно. Эта шуточка им не пройдет. Это просто тупо!

Я положила сумочку и присела за стол.

— Мне это не кажется шуткой, — сказала я. — Это гораздо хуже. Ты увидела это, когда подъезжала к дому?

— Когда подъезжала к дому? Ты что, думаешь, я совсем идиотка? Если бы я знала, что оно там, то на меня бы точно ничего не свалилось! Я ничего не замечала до тех самых пор, пока оно не опрокинулось мне на голову. Точнее, я заметила, что дверная решетка закрыта как-то не так, но откуда же мне было знать…

— Постой. Расскажи все с самого начала.

— Я приехала домой. Выключила мотор. Выпустила Кими с заднего сиденья. Затем поднялась по ступенькам. Дверная решетка была слегка приоткрыта. И я подумала, что она часто так застревает. Она вообще тугая какая-то, то ее не закрыть, то не открыть… Я просто потянула ее на себя, и мне на голову вылилось целое ведро воды. Ну не идиотизм ли это? Знаешь, как это называется? Подростковые выходки.

— Это все?

— Ну, знаешь ли, если тебе этого мало… Я просто промокла, но ведро, в принципе, могло бы и пришибить кое-кого, если б свалилось на голову… Тебе, например…

— Мне очень не хочется тебя еще больше огорчать, — сказала я, — но это не единственное происшествие на сегодняшний день. Я расскажу тебе…

— Что произошло?

— Лучше я покажу тебе это. Но сперва мне надо позвонить в полицию… Не знаешь, Кевин дома?

Она покачала головой:

— Я его не видела. Холли, случилось что-то действительно ужасное?

— Да, — ответила я.

Уже перевалило за полночь. Я решила вызвать полицейских, а не стучаться в дверь миссис Деннеги и не будить ее телефонным звонком в такой поздний час. Возможно, из-за того, что я объяснила дежурному, что являюсь соседкой Кевина, спросив при этом, не на месте ли он, патрульная машина приехала на вызов достаточно быстро, по крайней мере для Кембриджа.

Одному из полицейских на вид было лет пятнадцать, а другому — лет пятьдесят, но мне сразу стало ясно, что курс этикета, который читают в полицейской академии, не претерпел изменений за последние десятилетия. Бесспорно, эти двое были отличниками по этикету — при обращении и ко мне, и к Лии они неизменно вставляли «мэм» и не позволяли проскользнуть на своих лицах ни одной эмоции.

Кевин Деннеги по этикету наверняка был троечником. Несмотря на то что «мэм» в его лексиконе появляется регулярно — не при обращении ко мне, разумеется, — все его чувства буквально написаны у него на лице. В эту ночь он также не пытался скрыть их. Не замечая нашего присутствия, он приглушенно промычал своим коллегам:

— Что это за чертовщина?

Подойдя ближе, Кевин наконец-то заметил нас и наших собак:

— Простите. Я вас не заметил. Что тут происходит?

Мы стояли на тротуаре, и я рукой указала на забор.

— Боже правый, — сказал Кевин.

Затем он прочитал вслух: «Всех — в газовые камеры! Жидовские заступники».

Его солидный, добропорядочный голос превратился в огромную руку с натянутой на нее перчаткой, которая подбирала распыленные на заборе слова и помещала их в стерильный мешочек для вещественных доказательств.

Мальчик-полицейский светил фонариком на свастику. Изображение на заборе было красным, не совсем такого оттенка, как мой дом, но достаточно похожего для того, чтобы вывести меня из себя. Мне всегда нравился цвет моего жилища, в точности тот же, который выбрала мама для нашего сарая в Аулз-Хед, и мысль о том, что какой-то расист своими каракулями поганит эти дорогие мне ассоциации, была просто отвратительна. Ругательства на заборе, как стойкий клей, скрепляют невинность с пороком. Во время Второй мировой войны американцы стали называть немецких овчарок эльзасцами, но некоторые дурни все равно привязывали им к хвосту жестянки и вообще всячески их преследовали.

— Кевин, — сказала я, указывая рукой на свастику, — я не хочу, чтобы эта мерзость оставалась на моем заборе. Когда я смогу замазать ее? Сейчас можно?

— У нас есть краска, — вставила Лия, — я схожу за ней.

— Нет, — сказал Кевин. — Сейчас нельзя. Я скажу вам, когда будет можно.

— Кевин, я не собираюсь оставлять эту чертову свастику на своем заборе. Можно, я хотя бы занавешу ее чем-нибудь? Тряпку на нее накину, что ли? Или прибью эту тряпку гвоздями?

— Конечно, — вздохнул Кевин.

Пока он совещался с ребятами в униформе, мы с Лией отвели собак в дом. Я достала из шкафа белую простыню, а после недолгих, но вдохновенных поисков в кладовке мне удалось обнаружить еще кое-какой хлам, необходимый для нашего предприятия, а именно: клеенку, молоток, пригоршню гвоздей, две малярные кисти и почти что полную банку с синей краской, оставшуюся после покраски стула, которую я проводила давным-давно.

— Лия, Вилли Джонсон был сегодня на вечеринке? — спросила я.

Лия отрицательно покачала головой.

— Я не упоминала его имени при полицейских, но Кевину мне о нем рассказать все же придется. Он ничего не знает о радио. То есть о магнитофоне. Но ему следует об этом знать.

— Нет, это несправедливо, — запротестовала Лия. — Ты же сама толком ничего не знаешь!

— Лия, я не собираюсь прикрывать того, кто совершил это, да и кому вообще придет в голову прикрывать их? Это продуманное действие, предназначенное специально для нас. В любом случае я не спрашиваю твоего совета. Я просто ставлю тебя в известность, что расскажу Кевину всю историю целиком. Да, и еще у меня тут возникла одна идея. Ты когда-нибудь слышала о том, что произошло в Дании, когда ее захватили немцы?

Лия этого не знала. Я видела, насколько она разозлена, но тем не менее продолжила рассказ:

— Так вот, нацисты приказали всем евреям носить нарукавные повязки со звездой Давида и… Возможно, я не совсем точно излагаю это, но суть такова. Они огласили этот приказ, и тогда датский король совершил потрясающий поступок. Он сам надел повязку с еврейской шестиконечной звездой. С этой повязкой он отправлялся на прогулки в парк, ездил верхом и вообще появлялся в таких местах, где его подданные могли бы его увидеть.

— То есть он послал всех подальше, — восхищенно выпалила Лия.

— Ну, в общем, да, — не совсем уверенно проговорила я. — Этим, я думаю, он хотел сказать: «Поступая так с кем-то, вы поступаете так со мной». Или, может быть: «Преследуя одних, вы преследуете всех». В любом случае, раз свастику нам с тобой замазывать не дают, мы можем последовать примеру датского короля.

Мы заперли собак в моей спальне, разложили на полу клеенку и нарисовали на ней наше знамя неповиновения — синюю звезду Давида на белом фоне. На это нам потребовалось несколько минут. Когда мы вынесли знамя на улицу, то Кевин и его коллеги решили, что мы окончательно лишились рассудка. Они не позволили нам повесить клеенку на граффити — синяя краска еще не высохла, — но все же я встала на стремянку и прибила ее гвоздями к забору, к моему забору, так что знамя теперь висело рядом со свастикой. Лия, возможно, тоже решила, что я слегка обезумела, но я себя чувствовала превосходно. Тут живет еврейка — гласило знамя. Тут живет член датской королевской семьи.

Глава 16

— А завтра, — сообщила я Кевину, — мы пополним нашу коллекцию экуменических знаков. Крест повесим. Настоящий, не изломанный. Изображения Вишну и Шивы. Надо подумать, что еще. У адвентистов седьмого дня имеется свой символ?

Лия отправилась спать, полицейские уехали, а мы с Кевином присели поболтать на крылечке. Он потягивал «Бадвайзер», а я — молоко.

— Кевин, а что ты делал, когда мы позвонили? Спал?

— Не-а. Телек смотрел.

Кевин страдает бессонницей, но стоит Рите об этом заикнуться, как он тотчас впадает в ярость. Прошлой зимой, когда он особо остро страдал от бессонницы, Рита затащила его к себе и прочитала настоящую лекцию о борьбе со стрессами. По ее словам, она уговаривала его заняться дзэн-буддистской медитацией. А судя по рассказам самого Кевина, она пыталась заарканить его в одну из восточных сект.

— Так, значит, ты был дома? Был дома, когда это случилось? — уточнила я.

— Я же сказал тебе уже. Не надо меня сто раз переспрашивать.

— Но тебе ведь незачем… Ты ведь не навечно прикреплен к этому участку.

Тут-то и кроется источник его бессонницы. Он вырос в этом районе и считает, что на его плечи возложена ответственность за все близлежащие кварталы.

— Все равно я должна тебе рассказать кое-что. А потом еще кое-что. Но завтра у меня соревнования, и мне хотелось бы быть в форме, так что я все быстренько тебе выложу, ты меня выслушаешь и не будешь перебивать, ладно? Прежде всего, ты помнишь о том граффити, которое намалевали в парке Ньютона? Так вот, в группе у Лии, в той, где она дрессирует собак, есть один парень…

Я принялась рассказывать ему о Вилли, Дейле, Эдне и магнитофоне, но не успела я закончить, как он прервал меня, сказав, что полиция Ньютона уже провела некоторую параллель между граффити в парке и присутствием Вилли на занятиях. И разве он не просил меня не ходить туда больше?

— Но это не обязательно дело рук Вилли, — сказала я. — Вовсе не обязательно. Все их семейство, как бы это сказать… Рита назвала его, кажется, дисфункциональным… И откуда тебе вообще известно о них? Тебя с ними что-то связывает?

— Во-первых, — сказал Кевин, — мама Сапорски живет в Ньютоне.

Как я уже говорила, Джон Сапорски — это лучший друг Кевина, и работают они вместе. Раньше они вместе играли в гандбол в Ассоциации молодых христиан, а теперь время от времени вместе совершают пробежки.

— И когда эта дрянь размазана по всей стене — продолжал он, — она ждет, что ее сын примет какие-нибудь меры. И во-вторых, «М. Д. Джонсон и сыновья» — это Кембридж.

— Что?

— Ну, это в Кембридже.

— А что это такое?

— На их грузовиках написано: «Одноразовые емкости для напитков».

— Что это значит?

— Пластиковые стаканы, — ответил Кевин, — они их дистрибьютеры. Распространяют одноразовую посуду.

— Так вот откуда тебе известно о них? Из Кембриджа? Ничего себе! А больше они ничего не распространяют?

Кевин покачал головой:

— Не-а. Неприятности. С ребятами были проблемы. Их в семье трое, так ведь? Папаша и трое сыновей, которые работают на него. А когда старшему из них стукнуло шестнадцать и он смог законно водить машину — он стал болтаться здесь после работы и по выходным дням. В основном они тусуются в Ист-Кембридже, там у них склад и контора, но и соседи тоже, должен сказать, имеются. От них-то и поступают жалобы. Получается вот что: когда контора закрыта, мальчишки болтаются по округе, пьют и гадят.

— И вдобавок они несовершеннолетние.

— Но соседи не хотят неприятностей, и, вместо того чтобы позвонить нам, они звонят их папаше, а мы потом выезжаем на домашние разборки.

— Между Митчеллом-старшим и его сыном? Старшим сыном?

— Пока что рекордсменами можно назвать старшего сына и того, с которым ты повстречалась, Дейла.

— Так что это за, э-э-э-м, домашние разборки? Они там дерутся, что ли?

— В основном действие разворачивается по одному сценарию. Они шумят, орут, швыряются бутылками, соседи звонят их папаше, после чего тот приезжает, шума становится еще больше, и кто-то все же решает позвонить в участок.

— И конечно же, у соседей разыгрывается жесточайшая конкуренция за право выйти на улицу и вмешаться в потасовку между отцом и его двумя накачанными сыновьями-подростками. Вот уж, должно быть, весело.

— Просто обожаю бытовуху, — сказал Кевин. — Звонит жена и жалуется на то, что ее снова избивает муж. А когда ты приезжаешь по вызову и оттаскиваешь муженька от его избитой жены, она берет сковородку и, недолго думая, начинает колошматить ею тебя по голове.

— Так что же, в этом семействе тоже пользуются сковородками?

Кевин выпятил нижнюю губу и покачал головой:

— Нет, сейчас они немного утихомирились. Старший сын остепенился. Пошел в колледж, а затем превратился в яппи и разъезжает уже не на грузовике, на котором написано, что он продает пластиковые стаканы, а на «корвете».

— Ага, видишь, значит, Вилли не был серьезно замешан в этом. Давай я расскажу тебе все до конца…

Я рассказала. Закончила я тем, что поведала Кевину о размытой фотографии, которую показал мне Джек Инглман.

— Но они не знают, что она сняла эту сцену, — продолжала я. — Фотография была сделана из дома. Судя по всему, из окна на втором этаже. И она им ничего о ней не говорила. Скорее всего, она прочитала немало статей об этом деле — помнишь, о жестоком обращении с животными? — и решила собрать побольше доказательств. А, вот еще, чуть не забыла… Я хотела спросить тебя кое о чем. Джек упомянул о вскрытии. Тебе известны результаты? То есть был ли у нее…

— Электронный стимулятор сердца? — спросил Кевин.

— Я знаю, что он у нее был.

— Это правда, — сказал Кевин. — И еще я слышал… Точнее, Сапорски сказал мне, что у нее были ожоги.

— Ожоги от чего?

Кевина передернуло.

— Понимаешь, сразу после того как Роз погибла, я приставала к Стиву с расспросами, потому что у меня из головы не выходила ужасная картина, прямо как в кино, с людьми на электрическом стуле. Короче говоря, меня преследовал образ сгоревшей заживо Роз. Но он сказал мне, что так не бывает или почти не бывает. Боже. Неужели все-таки?…

Кевин покачал головой:

— У нее на правой руке остались два ожога. Два ожога на правой руке.

— Ожоги от чего? Слушай, я так устала, но завтра или в самое ближайшее время я должна буду рассказать тебе… Это касается кардиостимулятора. Прежде всего, люди, что живут прямо напротив парка, божатся, что никакой молнии не было. И вот о чем я подумала… Дело в том, что эти стимуляторы имеют некоторое отношение к радиосигналам, не правда ли? Напротив парка есть еще один дом, и его окружает электрический забор — чтобы собака не могла выйти со двора. Он не похож на проволочные электрические ограждения, которые удерживают коров на определенной территории. Тут провод находится под землей. Его не видно. И самое главное, он работает на радиоволнах, которые ловит приемник в собачьем ошейнике. И я подумала, а что если каким-то образом случилось так… Понимаешь, если удара молнии не было, может, в стимулятор попало что-то из этого ограждения? Радиосигнал. Грозы вносят помехи в обыкновенные радиопрограммы, правильно? Возникает шум, так? И тут мне пришло в голову, что если в работе этого электрического забора случился сбой, то, возможно, сигналы каким-то образом воздействовали на кардиостимулятор? Сигналы, которые предназначались собаке, поступили на стимулятор. Но от этого ожогов бы не было. Непонятно, откуда они взялись. Ты как думаешь?

Но Кевина куда больше беспокоил вопрос защиты Лии, нежели объяснение природы ожогов.

— А этот Джонсон-младший сегодня пытался встретиться с Лией? Он звонил ей?

— Думаю, что нет, — ответила я. — Не знаю.

— Скажи ей, чтоб она вешала трубку, если он позвонит. Послушай, Холли, мы этим делом обязательно займемся, но, Бог тому свидетель, может, ничего не выйдет. Между нами говоря, чертовски обидно, но сплошь и рядом мы ни хрена не можем сделать. И скажи ей, чтоб вешала трубку, если он позвонит.

Глава 17

На следующее утро я проснулась в хорошем расположении духа — я встала специально пораньше, чтобы выгулять собак, пока на дворе еще не так жарко. Затем я сложила вещи в машину. Соревнования по послушанию — это нечто среднее между любительскими соревнованиями и испытаниями. Соответственно, народ тащит на них минимум необходимого снаряжения, примерно половину того, что берут с собой на выставки. Здесь можно увидеть складные кресла, переносные холодильники, клети для собак и тележки для их перевозки, но в связи с тем, что на соревнованиях по послушанию нет экстерьерных рингов и нет доступа к электричеству, люди не берут с собой груминговые столы, укладки с принадлежностями для собачьего туалета, фены, удлинители и прочее. С другой стороны, жара на улице — а соревнования по послушанию всегда без исключения проходят на открытых площадках, под безжалостными лучами солнца, в самом центре изнывающего от зноя поля — требует необходимого для охлаждения собак снаряжения, чего никогда не увидишь на выставке, проходящей в закрытом помещении. В заполненном льдом переносном холодильнике на заднем сиденье «бронко» лежали две большие бутылки с пульверизаторами для собак и два галлона воды. Я также забросила в машину ширму от солнца, бутерброды и чай со льдом для нас с Лией, еще несколько бутылок с водой, миски, собачьи бисквиты, старые полотенца, чтобы протирать ими собак, и специально для Кими — махровую попонку, используемую в жаркие дни, под условным названием «мокрое одеяло».

Оказалось, что простынка ей ни к чему. Соревнования проходили в парке, на дальнем западном берегу реки Чарльз, там, куда еще не попадают промышленные стоки и куда Лия, закатав брюки до колен, повела поплескаться на редкость неадекватно выглядевшую Кими, которая охотно присоединилась к барахтающимся в воде и гоняющимся за брошенными палками голденам, лабам, ньюфам и Чесапикским ретриверам. А выскочив на берег, они радостно отряхивались на самых сухих и самых расфуфыренных зрителей. Рауди соизволил лишь смочить лапы, быстренько окунуть в воду морду и прошествовать на бережок. Таковы были его представления о купании. Когда я попыталась завернуть его во влажную махровую простыню, он заскулил так, словно я его отшлепала, но, воспользовавшись моментом, пока он строил глазки хорошенькой афганской борзой, я все же умудрилась протереть ему брюхо и лапы мокрым полотенцем.

Как и большинство вожатых, мы с Лией устроились в узкой полоске тени, которую отбрасывала живая изгородь, растущая по краю поля. Тамара Райан с одним из своих терьеров и Лайза Донован со своим английским коккером сидели на раскладных стульчиках недалеко от нас, и меня это несколько беспокоило. У меня нет предубеждения против какой-либо породы, но Рауди на дух не переносил коккеров из-за того, что один скандальный избалованный экземпляр сидел на привязи в квартале от нашего дома, и я не была уверена, что, несмотря на весь свой выставочный опыт, Рауди сможет отличить коккер-спаниеля от английского коккера. Я его за это не винила. Знатоки коккеров без труда различают породы своих любимцев, о себе же я этого сказать не могу. Во всяком случае, то ли из-за жары, то ли из-за того, что внезапно он проник во все нюансы классификации пород коккеров, Рауди всецело игнорировал Дэви.

— Тебе удалось договориться с Марсией? — спросила Лайза, ероша пальцами свои прямые белесые волосы, в надежде хоть слегка освежить шею.

— Да, — ответила я, — она свяжет мне шарф. Не мне, правда, а моему отцу, я подарю ему шарф на Рождество.

— У нее это отлично получится, — сказала Лайза. — Она очень милая женщина.

Я равнодушно кивнула. Милые женщины не пытают своих собак на электрическом стуле. Но я не люблю читать нотации.

— И к тому же, — продолжала Лайза, — она одна из тех, кому удается заниматься тысячью разными занятиями. Она полупрофессионально играет на виолончели в каком-то камерном ансамбле, занимается аэробикой, ведет кружок китайского кулинарного мастерства, занимается делами Ассоциации родителей и учителей. Они с мужем Ларри были президентами этой ассоциации. Теперь же она заведует ярмаркой, а там, с моей точки зрения, работы хоть отбавляй. В общем, она одна из тех личностей, рядом с которыми чувствуешь себя абсолютной бездельницей, остается разве что подумать: раз она этим занимается, значит, ты там не нужен.

Ассоциация родителей и учителей?

— Вот как! — сказала я. — Она ничего не сказала мне о своей деятельности. В основном мы говорили о ее вязании и обсуждали будущий шарф. Уходя от них, я встретила Зика. Он сказал мне, что ходил в садик при школе Кейс. Роз была его воспитательницей.

— Почти что все детишки побывали у Роз, — вступила в разговор Тамара, — все, кто потом учились в Кейс. Там только один детский садик. Ты знаешь, что она оставила после себя стипендию?

— Неужели? — удивилась Лайза.

— Она предназначается для выпускников Северного ньютонского университета, которые учились в Кейс, — продолжала Тамара. — Это университетская стипендия. Разве ты не читала об этом? Об этом писали в «Табе» и в «Графике».

— Джек мне ничего не говорил, — заметила я. — Я видела его на днях. Думаю, это его инициатива. Забавно, что он ничего не сказал.

Тамара покачала головой:

— Нет, это была инициатива Роз. В этот фонд можно вносить свои вклады, скорее всего, Джек так и сделает, но идея принадлежит Роз. У них ведь не было детей… — Затем она заговорила тише: — А деньги у них водились. Они достались Роз от родителей. Она была единственным ребенком, и, когда родители умерли, ей перешла изрядная сумма. А что еще она могла сделать с этим наследством? Джеку оно не нужно — он брокер. Большая часть должна достаться ему, но раз у него и так есть деньги, почему бы и нет?

— Откуда ты узнала об этом? — спросила Лайза.

— От сестры. У нее муж брокер. Он знает Джека.

— Это ни для кого не секрет.

Я была так поглощена разговором, что совсем забыла следить за событиями на площадках. Затем я заметила нарукавную повязку на одном из вожатых предподготовительной группы.

— Лия, ты следующая, — сказала я. — Иди к площадке и дожидайся своей очереди. — Ты наблюдала, как они выполняют команду «к ноге!»?

— Да, да и еще раз да, — ответила Лия. — Не надо нервничать. И не надо идти со мной. Оставайся здесь.

— Тебе известно, что ты имеешь право на дополнительную команду? — провозгласила Хедер из своего кресла. Солнце пекло настолько сильно, что даже Эбби с Хедер, обычно восседающие чуть ли не на самой площадке, сегодня расположились вместе со всеми нами в тени. Хедер сняла туфли на серебряных, цвета шерсти Султана, каблуках, на которых виднелись следы от засохшей грязи.

— Если она замешкается, скомандуй «к ноге!». Ты знаешь, как это сделать. Очки при этом вы потеряете, но своего добьетесь.

Лия вежливо кивнула, приказала Кими следовать за собой, и они со знанием дела потрусили к площадке. Руки у Лии не тряслись, колени тоже, и лицо ее не было характерного для подготовишек землистого цвета. Как только она стала спускаться к площадкам, на дальнем конце поля в тени кленовой аллеи я заметила одного вожатого, который разогревал свою собаку, приказывая ей то стоять рядом с собой, то крутиться на месте. Этой собакой был Райтус, а вожатым — Вилли Джонсон. Я надеялась, что ему хватит здравого смысла держать Райтуса подальше от площадки, пока на ней работает Кими. Внезапное появление какой-нибудь собаки вблизи площадки может серьезно отвлечь выступающих. Вилли не стал бы умышленно подводить свою овчарку к площадке, лишь бы помешать выступлению Кими, но он был новичком и мог сделать это нечаянно.

— Тебе не кажется, что она страшно похожа на твою маму? — крикнула мне Хедер.

Как я уже наверняка говорила, Марису здесь знали все.

— Ты заметила? Она очень похожа на твою маму, и голос у нее такой же. Может, ты уже забыла?

— Я не забыла, — ответила я. — Я все прекрасно помню.

Затем я замолчала. Мне не хотелось отвлекать Кими звуком своего голоса.

Когда Лия и Кими наконец были готовы к выступлению, я сосредоточила все свое внимание на площадке, где солнце беспощадно припекало собак и их вожатых и уже всерьез принялось поджаривать судей с их помощниками. Вблизи огражденной веревками площадки не было ни одного зрителя, а обычный для этого мероприятия набор из раскладных кресел, собак и ожидающих своей очереди собачников как ветром сдуло, солнечная духовка готова была нещадно запечь всех в невидимом тесте.

Будут ли мысли, передаваемые на расстоянии, расцениваться как двойное вождение? Если так, то я принялась мошенничать. «Не подведи ее — скомандовала я Кими. — Внимание, Лия. Сидеть. Сидеть ровно. К ноге! Сидеть! Спокойно, черт побери! Не двигаться! Не вздумай чего-нибудь выкинуть! Умница! Прекрасно сработано!»

Возможно, моя помощь им и не пригодилась. Помимо награждения, когда победителям вручают ленточки, аплодисменты после выступлений срывают лишь самые молодые вожатые, совсем еще дети, не чета Лие, а также команды вожатых и их собак, которым удалось продемонстрировать чудеса дрессировочного искусства. По мне, всякий человек, у которого хватило духу выйти на площадку с маламутом, достоин наивысшей похвалы — такой выход подобен полету на старинном биплане с непредсказуемым мотором, акту безрассудной отваги, — но вместо этого после выступления зачастую встречаешь лишь сочувственное молчание, красноречиво говорящее о том, что все равно никто на вас не смотрел. Однако в тот изнуряюще жаркий день люди смотрели: волосы Лии полыхали как сигнальный огонь, и мало кому удалось преодолеть соблазн и не посмотреть, сколь искусно маламут срежется при квалификации. После удачно исполненного подзыва, последней команды на индивидуальных выступлениях в подготовительной группе, Кими выдала безупречную концовку, Лия отпустила ее и в ответ раздались громкие аплодисменты, громкие даже для такого большого поля. После этого Лия с Кими гоголем прошлись к нашим креслам. Не знаю, у кого из них ухмылка была шире и кого из них я обняла крепче.

— Лия, это было просто здорово, — сказала я. — И на такой жаре! Здорово! Слушай, я пойду выгуляю Рауди и немного разогрею его перед выступлением. А ты поухаживай за ней и не позволяй ей пить слишком много, воду давай ей по чуть-чуть и с интервалами, а перед посадкой и укладкой немного остуди ее. Оботри ее влажным полотенцем. Для псов такая жара непереносима, даже самая идеальная собака может выкинуть Бог знает что.

В любом случае, групповые упражнения, в которых участвовали Лия и Кими, мне удалось наблюдать лишь краешком глаза — мы с Рауди работали на другой площадке, где жара в девяносто пять градусов расплавила обыкновенно изобретательные мозги моего пса. Он послушно взмыл в воздух, когда я приказала ему прыгать в высоту, но я буквально почувствовала, как он обдумывает возможность неторопливо обойти барьер и вернуться на исходное место. «Прыжок!» — неслышно завопила я, и он чудненько перепрыгнул через барьер, даже оставил под собой свободное пространство, затем вернулся ко мне и сел, недостаточно скрючившись, чтобы походить на гантель.

За время коротенького перерыва, который был у нас с Рауди между индивидуальными выступлениями и групповыми, мы успели влить воду в него, на него и под него, а также узнать, что Кими квалифицирована. Вернувшись на площадку в конце длительной укладки, я заприметила под сенью судейского стола темную кляксу, но эта клякса оказалась чужой: чей-то черный пудель вполне резонно решил, что уж лучше сидеть в тени, чем жариться в лентах. Рауди нетерпеливо вилял белым мохнатым хвостом, но не сходил с того места, где я его оставила, и если его не угораздило прогуляться в мое отсутствие, то свою квалификацию он наверняка получит.

Когда мы вернулись к своим в тень, Лия наливала воду в миску Кими.

— Ну как? — спросила я.

— Мы квалифицированы, — сообщила мне Лия голосом, не допускающим возможности обратного, но лицо ее при этом сияло.

— Прекрасно!

Я подняла бутыль с водой над головой, вылила часть воды себе на спину, сделала большой глоток и остатком жидкости наполнила миску Рауди. Затем я принялась рыться в сумке в поисках вознаграждения для собак — огромных собачьих бисквитов, которые всегда прихватываю с собой на соревнования. Собаки принялись водить носами и ронять слюни, но стоило мне вытащить бисквиты, как Кими исчезла, а Рауди рванул поводок. Когда я подняла глаза, то увидела, что Эбби сидит вытянув вперед два сжатых кулака. Рауди топтался на месте и глаз не сводил с ее рук, а лохматая пиранья Кими была готова к нападению.

— Можно им дать? — спросила Эбби. — Это печенка, приготовленная в микроволновке.

Хедер и Султана поблизости нигде не было.

— Конечно, — ответила я, — они ее заслужили. Спасибо.

Собаки выхватили печенку из ее рук и вылизали до последней крошки ладони Эбби, но она все же после этого вытерла руки полотенцем.

— Извините, ребята, — обратилась я к собакам, угощая их бисквитами, — это, конечно, не высший класс, но другого у меня нет. Микроволновка, говоришь?

— Работает на все сто, — кивнула Эбби.

— Я иногда готовлю печенку в духовке, — сказала я, — но только не летом. Это занимает очень много времени, и от запаха потом не избавиться.

— Тебе необходимо обзавестись микроволновой печью, — сказала Эбби. — Просто кидаешь туда мясо и ни о чем больше не заботишься. Наша досталась нам от Роз — она перестала доверять печке после того, как ей поставили кардиостимулятор. Тебе известно об этом?

Я согласно кивнула.

— Ну так вот, микроволновка стала нервировать Роз, когда ей вставили этот стимулятор. Я поняла это так: если приборы работают со сбоями, они мешают действию стимулятора. Ее печка работала нормально, но ей все равно хотелось избавиться от нее, вот она и отдала ее нам. Тебе тоже стоит обзавестись такой.

— Мои собаки наверняка целиком с тобой согласны, — сказала я.

Вскоре танцующей походкой на серебряных каблуках вернулась Хедер в сопровождении Султана, и еще через пару минут помощник судьи стал звать на площадку тех, кто получил квалификацию. Перед нами с Рауди в очереди на площадку стояла миловидная молодая женщина с бернской горной собакой. Бернцы — одна из моих самых любимых пород. Это большие, сильные псы с длинной черной шелковистой шерстью, на которой имеются белые и рыжеватые пятна; это настоящие красавцы, а также любящие и верные товарищи. У нашей соседки по очереди была очень грациозная сука, возможно мелковатая, чтобы выставляться по экстерьеру, но тем не менее первоклассная послушная собака. Я уже видела ее выступления раньше и сегодня смотрела, как она работает.

— Она у вас — молодчина, — сказала я ее хозяйке. — Я видела ее сегодня.

— Да, она наконец-то пришла в форму, — ответила мне женщина.

— Она прекрасно выглядит. Вы не пользуетесь?…

— Да, она начала доставлять мне все больше и больше хлопот, и мне пришлось воспользоваться старой доброй электроникой. Сразу отпала масса проблем.

Женщина улыбнулась и потрепала собаку по голове. Мне страшно захотелось пнуть ее.

Ее собака, конечно же, получила первое место, но когда судья протянул мне ленту за второе место и призовой бокал в подарок, Рауди точно понял, кто сегодня настоящий победитель. Когда народ аплодировал, Рауди стал подвывать и, в то время как судья раздавал ленты, от души помогал ему этими звуками; зрители принялись смеяться. Бернская собака получила первое место и приз моей симпатии, зато Рауди выиграл приз симпатии публики.

— Настоящий трудяга, — сказала хозяйка бернца, имея при этом в виду, что Рауди не в состоянии быть настоящим конкурентом. — Поздравляю.

— Спасибо, — уходя, сказала я.

— Она думает, что я не умею проигрывать, — объяснила я Рауди. — Ну и пусть себе думает.

Несмотря на сильных конкурентов в подготовительной группе — на площадке были сплошные пудели, — Кими получила третье место и еще один бокал в коллекцию призов, а Лия при этом успела пережить сильнейший возрастной скачок — из хладнокровной, вполне взрослой, совершеннолетней девушки она превратилась в буйного, ошалевшего от радости подростка лет двенадцати.

— Ну не душка ли она? Ты гордишься ею? Она самая распрекрасная собака на всем белом свете, правда, Кими? Ты ведь распрекрасная, правда? Теперь я смогу зарегистрировать ее как участницу общих соревнований, так ведь? Сделаю это, как только окажусь дома!

Едва я закончила складывать вещи в машину, силы внезапно покинули меня.

— Кстати, о поездке домой, — обратилась я к Лии, при этом в моей голове плыли вереницы президентов Ассоциации родителей и учителей, кардиостимуляторов, микроволновых печей и старой доброй электроники. — Не могла бы ты повести машину? Я задыхаюсь от жары и безумно устала. О, смотри, вон Бесс. Тебе непременно надо рассказать ей о ваших успехах. Она обидится, если ты этого не сделаешь.

Рядом со столом регистрации в окружении людей и собак, среди которых я заметила Вилли Джонсона с Райтусом, стояла Бесс Стайн. Виски у Вилли казались свежевыбритыми. В одной руке он держал поводок, а в другой — зеленую ленту получившего квалификацию.

— Эй, Вилли, — радостно воскликнула Лия, так, словно наш забор был только что выкрашен белой краской, а не заляпан красной. — Поздравляю! Привет, Райтус! Ты сегодня был хорошим мальчиком, правда?

За спиной у Вилли стоял молодой человек, в котором я без труда узнала третьего из братьев Джонсонов, — иными словами, это был первый Митчелл Дейл Джонсон-младший. У него были те же белокурые волосы и толстые щеки, он был таким же ширококостным, как и его братья Дейл и Вилли, но он был похудее их, и волосы его были зализаны назад с боков и взбиты на затылке. На нем были замшевые мокасины с бахромой, коричневые брюки с тщательно отутюженными складками и невыгорающая на солнце черная рубашка фирмы «Поло». На моих же мятых брюках были зеленые пятна от травы, а волосы я не причесывала с тех самых пор, как вылила на себя воды из бутыли, но неудобства при этом я никакого не испытывала. Со мной были два аляскинских маламута. Его же единственным животным была маленькая лошадка, вышитая на рубашке у самого сердца, и управлял этой лошадью какой-то другой всадник.

— Красивая лайка, — сказал он мне. Едва ли одному человеку из сотни удается правильно определить породу моих собак. Он указал на Рауди так, словно перед ним стояла яркая машина, неодушевленный предмет.

— Тепло, — ответила я ему, — но не горячо. Это аляскинский маламут. Маламуты крупнее простых лаек. И у них карие глаза.

— Они мощные, да?

Я кивнула:

— Да, сильные.

Очень сильные.

— А вы — брат Вилли?

— Митч.

Он вытянул руку для приветствия каким-то специальным способом, которому где-то учат всех торговцев. Когда он пожал мою руку, я ощутила на ней собачьи слюни, бисквитные крошки и шерстинки, чего на его ладони уж точно не было, да и быть не могло. Я ни секунды не сомневалась, что после нашего рукопожатия ему тут же захочется вытереть ладонь чем-нибудь — да хоть провести рукой по брюкам, но вместо этого он потянулся к Рауди, который совершил беспрецедентный поступок. Он припал на все четыре лапы и зарычал. Я попыталась ничем не выдать своего изумления. Звук был очень низкий, едва слышный и страшно серьезный. Он означал: «Не прикасайся ко мне! И к ней больше никогда не прикасайся!»

Митч понял.

— Извините, — сказал он, отступая на шаг. — Крутой у вас парень.

— Он вас не обидит, — успокоила я. — Но лучше вам не гладить его. Так, на всякий случай. Рауди, сидеть!

Он сел, но одним глазом следил за Митчем, а другим — за мной.

— Приятно было познакомиться, — сказала я Митчу. — Нам пора идти. Меня дома еще ждет забор.

Парень выглядел озадаченным.

— Его кто-то покрасил за меня прошлой ночью, — объяснила я. — Но мне не нравится цвет. Мой забор был белым. А теперь он красный. — Затем я с некоторым опозданием представилась: — Меня зовут Холли Винтер.

Я указала рукой в сторону Лии. Бесс Стайн стояла с ней в обнимку, а рядом торчал Вилли.

— Это моя двоюродная сестра Лия. Приятно было с вами познакомиться.

Мне понадобилось несколько минут, чтобы вызволить Лию и Кими. Бесс должна была поздравить меня и узнать количество заработанных нами баллов, а по дороге к стоянке мы наткнулись на толпу знакомых, с которыми остановились поговорить о будущих соревнованиях. Когда же наконец мы запихнули собак и все снаряжение в «бронко», я рухнула на сиденье для пассажиров, а Лия включила мотор и кондиционер. Пока мы отъезжали с парковки, я заметила, как Вилли затаскивает свою овчарку на заднее сиденье красно-белого «корвета» и сам залезает в него. Митч, который в это время стоял у машины, давая всем окружающим возможность вдоволь налюбоваться своей тачкой, в конце концов уселся за руль и хлопнул дверцей.

Если кто-то вообще заметил его «корветт», то наверняка подумал, насколько он не вписывается в стадо фургонов, грузовиков и просторных джипов, купленных специально, чтобы удобнее перевозить в них собак, клетки, столики, переносные холодильники и снова собак. В толпу вожатых братишки Джонсон тоже не вписывались, а на собачьей выставке или соревнованиях этого добиться непросто. Будь вам пять или восемьдесят пять, богаты вы или бедны, горбаты вы или стройны, одеты в рогожу или бархат, люди в таких местах прежде всего обратят внимание вовсе не на вас, а на вашу собаку и на то, как вы с ней обращаетесь. А что потом? А потом, полагаю, дело в том, чтобы вы здесь выглядели своим человеком. И вовсе не обязательно иметь при себе собаку; просто нужно иметь такой вид, будто она у вас есть или может быть. И конечно, надо разглядывать всех собак, которые окажутся в поле зрения. Или, возможно, надо просто выглядеть счастливым.

«Наконец-то! — написано на наших лицах. — Ура! Наконец-то! Хоть на несколько часов вокруг нас не будет собачьей шерсти! Вот ведь счастье какое!»

Несмотря на присутствие красивой овчарки и зеленой ленточки, братья Джонсон не выглядели счастливыми. Но не следовало забывать, откуда они явились и где они живут.

Глава 18

Вернувшись домой, я проспала несколько часов; за это время прошел сильнейший ливень, доставив из чудесной прохладной Канады самый ценный ее экспортный продукт — неожиданное похолодание градусов на двадцать. Ближе к вечеру мы со Стивом поехали в Ньютон, чтобы выгулять своих собак в лесу, который простирался за Элиот-парком, за этим «пивном уголком», так огорчавшим Роз с Джеком. В такое местечко я бы не пошла, будь со мной хоть две акиты, а не два аляскинца, но в этот ранний вечер кроме Рауди и Кими со мной был и Стив со своими двумя собаками. В такой компании лесные заросли не выглядели угрожающе. Мы шли среди дикорастущих кленов, дубов и сосен. Всякий заботливый собачник заподозрит, что в таком диком парке тропинки беспорядочно разветвляются и потеряться в нем проще простого, но с нами такого произойти не могло. Если взглянуть на этот парк с птичьего полета, с самых небес, то каракули запутанных дорожек внезапно обернутся для всякого умеющего читать понятным и однозначным посланием: «В таком месте грешно не нарушить закон, запрещающий спускать собак с поводка».

— Главное в том, — обратилась я к Стиву — что я не доверяю детям. Собак я по крайней мере понимаю, но с детьми все совсем запутано. С ними ясно лишь одно: если ты их приучишь ходить на горшок, это будет вредить им всю оставшуюся жизнь, и еще они постоянно жуют что-то, шумят, а затем уходят из дома. Так что, если тебе позарез нужны златовласые младенцы, можешь забрать к себе Лию до конца лета либо просто заведи еще одну собаку. И не могли бы мы поговорить кое о чем другом?

— О предменструальном синдроме?

— Нет, об электрических ошейниках.

— Средство радикальное, — сказал Стив и остановился, чтобы прихватить пальцами мою шею и громко защелкать языком, — но не лишенное смысла. — Затем он убрал руки и мягким голосом заметил: — Могла бы и позвонить, когда сегодня днем собралась прикорнуть. То, что ты живешь одна, вовсе не означает, что и спать ты должна в одиночестве.

— Если ты позабыл, могу тебе напомнить, что до сентябрьского Дня труда я буду жить не одна. Лия, а вместе с ней ребят эдак пять оккупировали кухню и там зубрили что-то к своему тесту на проверку способностей.

Я уткнулась лицом в его некогда синюю футболку, которая, как и вся его одежда, выцвела и томительно отдавала хлоркой. С подростковой самоотверженностью Стив пытается избавиться от запаха своих четвероногих пациентов. На самом деле запах кошек, собак и хлорки все же преследует его, но почувствовать это можно, только если придвинуться к Стиву совсем близко.

Он пробежал руками по моему лицу, откинул мои волосы, а затем принялся целовать меня, но у нас под ногами оказались Рауди и Кими, немедленно вынырнувшие из-за лесистого пригорка. Они принялись увиваться вокруг нас, вскидывать морды, расширять свои миндалевидные глаза и подвывать. Безусловно, они не пытались защитить меня от Стива, просто им не хотелось, чтобы о них забывали. Когда же к нам присоединились еще и собаки Стива — пойнтер Леди и изумительная овчарка Индия, — мы сдались и продолжили нашу прогулку.

— Я тебе серьезно говорю, мне действительно необходимо побольше узнать об электрических ошейниках, — продолжала я. — Ты наверняка слышал о них, так ведь? В ветеринарной школе, например. А может, кто-нибудь из твоих клиентов?…

Стив покачал головой:

— С нами такие люди не работают. Скорее всего, я знаю об этих ошейниках не больше твоего.

— Разве ты не видел ожогов? От них ведь бывают ожоги, правда?

— Старые модели действительно обжигали, — сказал Стив, пнув попавшийся на пути сучок. — Но только не новые, не из дорогих. Разве что они неисправны.

— А если модель действительно неисправна? Или если она старая. Тогда на теле должно быть два ожога, верно? Я видела рекламу. И каталоги. Это практически все, что я знаю. Во всяком случае, к ошейнику подсоединяется штепсель, там имеются контакты, какие-то металлические штырьки… Через них поступает ток.

— Производится стимуляция, — саркастически поправил меня Стив.

— Ах да. Простите, я оговорилась. В общем, ожог может произойти именно в этих местах, верно? Ошейник ведь не целиком электрифицирован. Это ведь не электрический провод, обмотанный вокруг шеи, а всего лишь две точки, два штырька, как две пульки. Они торчат внутри ошейника, вплотную к собачьей шее. Так что если ожоги появляются, то выглядят они как две отметины.

Стива передернуло.

— Но, Стив, на теле Роз нашли такие отметины. Два ожога.

— На шее?

— Нет, на руке.

— Но каким?…

— Именно об этом я тебя и спрашиваю. Теоретически ведь такое возможно?

Я стала продираться сквозь заросли молодых кленов.

— Х-м-м. Она открывала калитку. Ее нашли рядом. Ожоги могли быть от ограды. Ограда гальванизирована. Это как с собакой, которая с разбега налетела на что-то. Такие травмы бывают. Например, если лапа собаки застрянет в звеньях цепи. Кто-нибудь осмотрел как следует это ограждение?

— Наверняка. Мы с тобой тоже можем внимательно рассмотреть его на обратном пути. Но каким образом ограда могла обжечь? Она ведь не поцарапалась об нее и не порезалась, а было бы именно так, если бы цепь была порвана…

Но Кевин сказал именно про ожоги.

— А что если вся ограда была наэлектризована? Допустим, молния попала в дерево. Тогда заряд уходит в землю и может передаваться от дерева или от того предмета, в который угодила молния.

— Но в том-то и дело, что прямого удара не было. Через дорогу, почти напротив от этой калитки, ну, там, где теннисные корты, живут люди. Они абсолютно уверены в том, что молнии не было. Я разговаривала с этой женщиной. Они были дома. И она уверяет меня, что никакой молнии не было. Возможно, конечно, что молния все же ударила, а они просто не заметили, но этой женщине, по-моему, можно верить.

— Тогда что же?…

— В том-то все и дело. Что тогда? Если это не было молнией, тогда чем же еще? Каким образом умерла Роз? Отчета о вскрытии ее тела я, конечно же, не видела. Кто мне его покажет? Но если кардиостимулятор был неисправен, тогда никакого расследования не будет. К чему тогда расследовать? Но не может ли здесь быть замешан электрический ошейник? От него бы остались два ожога, и это именно то, что было у нее на теле. Может такое быть? Кстати, ты знаешь, где мы сейчас находимся? Я что-то не пойму.

От поляны, на которой мы стояли, отходило четыре или пять узеньких тропинок.

Стив покачал головой и взял меня за руку.

— Понятия не имею, да это и не важно. Мы будем просто идти за собаками.

Милый, ты читаешь мои мысли.

— Во всяком случае, он мог обжечь? Да. Если был старым. Если был неисправен. Или если к этому кто-то приложил руку.

— Такое разве возможно? Его можно легко испортить?

— Можно ли прибавить напряжение? Запросто, до максимума. Это не продукт высокой технологии. Такое под силу всякому человеку, изучавшему физику в школе или обладающему элементарными познаниями в области электроники. А новые дорогие модели наверняка водонепроницаемы. Охотникам хотелось бы, чтобы их ретривер остался жив-здоров, когда бежит в воду за дичью. Так что водонепроницаемый товар пользуется успехом у покупателей. А вот старые модели — нет… И если изоляция повреждена, то… а в нашей ситуации воды было хоть отбавляй. Может, она вообще стояла в воде.

— Мы можем это проверить на обратном пути, — сказала я. — Посмотрим, осталась ли там лужа после ливня. В Кембридже лило прямо как из ведра, и здесь, думаю, тоже. Помимо всего прочего, эти ожоги так беспокоят меня еще и потому, что тоже через дорогу от парка живет Марсия Броли, та, что вяжет шарф для Бака, — так вот, у нее есть этот чертов электрический забор. И знаешь, что самое отвратительное? У этих людей, у семейства Броли, имеется колли. Подумай только, кем надо быть, чтобы направлять на колли электрический ток? Да колли в десять раз умнее и чувствительнее многих людей!

— Колли бывают разные, — сказал Стив. — Но в основном это действительно очень умные собаки. — Он потрепал Леди по голове. — Уж лучше быть псом вроде нее.

— Пойнтером?

— Охотничьей собакой, натасканной на птиц. Борзой. Охотничьи собаки всегда работают на расстоянии.

— Стив, я видела этого пса, и стоит ему подойти к краю лужайки, как он начинает вести себя очень странно. Он останавливается и начинает пятиться назад. И, кроме того, у него такой странный вид, который даже сложно описать. У колли всегда немного грустный взгляд, но этот выглядит действительно ненормально. И ошейник у него уж точно не простой. Он светлый, плоский и к нему приделано что-то вроде коробочки. Точно тебе говорю, электрический. Думаю, у них как раз и имеется эта чертова электронная система, где провода закопаны по периметру двора. Работает эта система посредством радиоволн, которые и вызывают электрошок. Стоит собаке приблизиться к проводу, как ошейник тут же ловит радиоволны и получает сигнал к подаче электрического тока. Правильно? Так вот, моя мысль заключается в том, что система вышла из строя и радиосигналы поступили на кардиостимулятор Роз. Но это неверно, потому что ожогов от этого не будет. Стимулятор взбесится, но руки не пострадают.

— Тогда почему же?…

— Вот именно, почему. Кое-что мне удалось свести воедино на сегодняшнем соревновании. В школу Кейс, при которой находился детский сад Роз, ходят все дети из близлежащих домов. Школа эта маленькая. Детский садик при ней только один, в нем-то Роз и работала. Сразу после ее гибели в доме у Джека я услышала, что года четыре назад у нее в группе был один мальчик, родителей которого она подозревала в избиении ребенка. И она подала иск по статье пятьдесят один «а». Тогда же у Джека кто-то сболтнул, что родители этого мальчика были типичными ньютонскими жителями, на таких никогда не подумаешь. Их тогда назвали мистер и миссис Ньютон, никаких имен произнесено не было. Помимо всего прочего, они были президентами Ассоциации родителей и учителей. И вот сегодня до меня дошло, что этой парочкой были не кто иные, как мистер и миссис Броли. Мне рассказывали о том, какая умница эта Марсия Броли, как она все замечательно успевает и что раньше она была президентом АРУ, да и возраст ее сына совпадает со всей этой историей. Сначала я думала, что произошел просто нелепый несчастный случай. Молния, радиоволны, кардиостимулятор, сигнал, который неожиданно доходит до Роз. Но если сигнал исходит от этих людей, то это уже как-то мало похоже на простое совпадение. Она обвиняла их в жестоком обращении с ребенком, подала иск по статье пятьдесят один «а», и вдруг ни с того ни с сего на нее распространяются волны именно от их электрического забора. А так как живут они через дорогу от теннисных кортов и хорошо знают Роз, то наверняка им известно, что она там будет с собакой. Они уже видели, как она там занимается. Итак, они имели зуб против нее, и у них был этот чертов забор. Но что-то здесь не сходится, я имею в виду ожоги.

— Когда это произошло? Четыре года назад?

— Где-то так.

— Зачем им было ждать все это время?

— Не знаю. Но ты прав. Они должны были предпринять что-то еще тогда или же просто попытаться обо всем забыть. И какой им с этого прок? Существует такая затаенная ненависть, которая может годами ждать своего часа, и если люди действительно решили отомстить, то им неважно когда. Но так ли это в данном случае? И, кстати, о мести. Я еще подумала о судье, на которого Роз подала жалобу в АКС. Его зовут Сэм Мартори. Роз могла быть очень принципиальной. Она написала, что он нарушает судейскую этику. Об этом было в «Газетт» и еще много где, и случилось это совсем не так давно. Но история с семейством Броли совсем здесь не подходит. В ней много неувязок. От забора не осталось бы ожогов на ее теле. Даже если радиосигналы были каким-то образом направлены на нее, они могли только повредить стимулятор, но не обожгли бы ей руку.

— Ты уверена, что дело в этой новомодной системе?

— А в какой же еще?

— Есть еще и старые электрические ошейники, которые работают с передатчиком.

— Верно. Такое тоже возможно. Или просто нанимаешь парня, который придет к тебе в дом и выдрессирует собаку так, чтобы она не переступала через границу. Можешь сам этим заняться, если хочешь. Но не думаю, что такой способ намного эффективнее электрических заборов. Я тебе точно говорю, над этой собакой контроль осуществляется. Но твоя версия тоже возможна.

— Холли, почему ты с такой уверенностью указываешь именно на этих людей?

— Это очевидно. Сколько в этих краях президентов Ассоциации родителей и учителей? И не забывай, что эта парочка так по-скотски обращается со своей собакой. С колли! Здесь все сходится. Но могу ли я быть целиком в этом уверена? Нет. Даже если они пользуются обыкновенным электрическим ошейником, то мне не совсем понятно… Какая им от всего этого выгода? Так можно подумать и на множество других людей.

— На каких, например?

— На Хедер Росс. Знаешь ее? Ты видел ее на выставках, в Открытом классе и у Собак-Помощников. Женщина с серебристыми волосами и с серебристым пуделем. Это невероятно выдрессированная собака.

— Настоящий робот, — кивнул Стив.

Возможно, вам известно, что это очень сомнительный комплимент. Роботом называют собаку, которая работает исключительно точно, но чисто механически, без огонька.

— Не совсем так, — сказала я. — Эта собака и за пределами площадки себя показать может. Во всяком случае, они с Роз знакомы уже лет тридцать, а может, и все сорок. И все это время они были яростными соперницами. Ты ведь знаешь, такое случается с хозяевами пуделей.

— А вот с хозяевами золотистых ретриверов — нет, — добродушно заметил Стив.

Я принялась защищаться:

— Думаешь, ты пошутил, а ведь это так и есть. Пуделятники всегда отъявленные конкуренты. А Хедер и Эбби, ее дочь, знали о сердечном стимуляторе Роз. Это мне точно известно. На площадке Роз представляла для них большую опасность. И, насколько мне известно, между ними были и старые счеты. Я много думала об этом. Что такое соперничество, мне понятно.

Мы карабкались по узкой крутой тропинке. Леди, пойнтер Стива, отставала от нас примерно на ярд, Индия вообще куда-то растворилась, а Рауди и Кими возглавляли шествие. Рауди первым забрался на горку и чувствовал себя на вершине владыкой всех близлежащих земель, а Кими тем временем пробиралась к нему сквозь кустарник.

— Да знаю я, знаю, — добавила я, указывая рукой на собак, — они, конечно не чемпионы мира, но все же…

Обычно Стив очень серьезный человек. И к людям, и к собакам, и к кошкам, и ко всем другим тварям Божьим он относится с большим вниманием. Его улыбка никогда не бывает автоматической — она всегда что-нибудь да означает, — а уж если он смеется, то глаза его сужаются и светятся ликующими огоньками. Что он и продемонстрировал.

— Да брось ты, — ответила я на его улыбку, — у меня ведь не всегда были маламуты, и я знаю, каково это. У меня смешанные чувства относительно конкуренции. А вот у Хедер их нет. Через пару дней после гибели Роз она без тени смущения предлагала учредить мемориальный кубок, выиграть который сама и собиралась. И к тому же они с Эбби занимаются двойным вождением. Во время соревнований Эбби, насколько мне известно, прилепляет к бедру кусок печенки.

К левому бедру, если быть совсем уж точной, на уровне собачьего носа, как раз там, где находится голова собаки, если та идеально выполняет команду «Рядом!». Еда, безусловно, на площадках запрещена, но помощники судей не обыскивают участников соревнований.

— Говорят, что Хедер ради победы готова на все.

— Это еще ничего не значит, — сказал Стив. — Позлословить о чемпионах всегда любят.

— Я знаю! Но, возможно, это вовсе не сплетня. У нее ведь и электрический ошейник есть. Так сказала мне Эбби. Уверена, она редко когда им пользуется, но если уж и наденет его на собаку, то прекрасно понимает, что делает, однако факт остается фактом. И она знала, что Роз будет на кортах. Роз всегда рассказывала о своих занятиях там. Не только там, конечно, но эти корты она посещала регулярно. И в этом не было никакого секрета. Именно через нее клуб Нонантум и заполучил этот парк — Роз там всегда дрессировала своих собак. Хедер и Эбби наверняка об этом знали. Но я не уверена, была ли конкуренция настолько свирепой, и понятия не имею, была ли там Хедер. Или же обе — Хедер и Эбби, потому что они всегда выступают вместе, двойное вождение, понимаешь ли, семейное предприятие мамы и дочери.

— Они давно знакомы? Роз оставила что-нибудь Хедер? Деньги, например?

Я покачала головой:

— Об этом я ничего не слышала. Хотя свои деньги у Роз были. Она основала некую стипендию, но остальная часть наследства перешла, скорее всего, к Джеку. Это еще одна история. И знаешь, кому в результате повезло? Не Джеку, конечно же, а его семье, которой удалось объединиться. Помнишь, я рассказывала тебе, что после женитьбы на Роз его семья отреклась от него? А вот теперь он нежданно-негаданно воссоединился со своими родственниками. Или же они воссоединились с ним. И возможно, это совсем уж ни при чем, но там имеется некто Шарлотта Затер. Ты ее знаешь? Она зубной врач. Работает в Ньютоне. А ее сын Дон, кажется, ветеринар. Тоже из Ньютона. Ты знаком с ним?

— Мне известно лишь то, что он… х-м-м-м… ветеринар в весьма широком смысле. Он занимается акупунктурным лечением. Гомеопатией. Акупунктура сейчас в большой моде. В принципе, она безвредна. Возможно, даже полезна.

— Если бы она была так уж популярна, это было бы заметно по его клинике. Но пока этого не видно. По сравнению с ней твоя — просто Центральный госпиталь. По крайней мере снаружи. В этом-то все и дело. Нет, скорее, в этом и заключается вопрос. Итак, что мы имеем? Шарлотта Загер — дантист, так? Кому, как не ей, известно больше всех об электричестве и о воде. С этим зубные врачи связаны каждый день. Они используют электрическое оборудование на влажных участках. А ее сын? Он, как выяснилось, ветеринар. К тебе на прием, возможно, обладатели электрических ошейников не ходят, а он осведомлен о существовании этой мерзости и знает, где ее можно купить. Если он выписывает для своей приемной «Собачью жизнь», то впридачу ему по почте поступает масса всяческих каталогов, в том числе и тех, что рекламируют эту гадость. По крайней мере, объявления-то он уж точно просматривает. И дело в том, что со смертью Роз Джек наследует ее деньги, которые ему не нужны, но зато его сестра и племянник унаследуют богатого родственника. Если Дону понадобятся деньги на обновление клиники — а они ему наверняка понадобятся, — то Джек, скорее всего, поможет. Он добрый человек. И щедрый. Именно у такого можно отобрать все, чем он владеет. Племянник об этом может и не знать, а вот сестра знает наверняка. И она знает, что он не откажется зайти к ним, если его позовут. Он согласится. Такие вот дела.

— Семья вышвырнула его вон? Они вообще не поддерживали отношений?

— Никаких.

— В таком случае, скажи мне, откуда им известно, кто такая Роз? Как они ее вообще могут узнать?

— Все они живут в Ньютоне. Они могли встретиться на улице, в магазине, да где угодно. Уж Шарлотта-то узнает своего брата, рядом с которым всегда одна и та же женщина. Но неувязка заключается в корте. Откуда им знать, что Роз там постоянно дрессирует собак? Хотя и это можно выяснить. Кстати, о корте. Кажется, мы совсем рядом с ним. Я уверена, что он прямо за этой горкой. Позову-ка я собак. Вот и хорошо, сейчас подойдем к корту и посмотрим на калитку. А если во дворе напротив корта мы увидим Раскэла, то я бы попросила тебя внимательно посмотреть на него и сказать, что ты о нем думаешь. И есть еще одна мысль…

— Когда ты рядом, одна мысль всегда имеется, — сказал Стив.

Глава 19

— Это оригинал, — сообщила я Стиву. Сквозь белое пятно свежей краски на заборе просвечивала бледно-розовая надпись, как будто пятновыводителем пытались убрать засохшую кровь. — На моем заборе всего лишь копия.

— Задняя стена дома обращена к лесу?

Стив кивнул головой в сторону лабиринта тропинок и деревьев.

— Нет, фасад. Это прямо через дорогу. Напротив нет никаких домов, только лес и низкая стенка из булыжников, совсем не похожая на эту. Напротив Инглманов нет домов, сплошной лес.

— Тогда совсем несложно…

— Перейти дорогу и перепрыгнуть через стенку. Перешагнуть через нее. И никто не будет возражать, даже если это и будет всем известно. Ну, по крайней мере маме.

Я сузила глаза, ссутулилась и принялась изображать ханжеское и подозрительное нытье Эдны.

— А что это за фамилия такая — Винтер?

— Это вовсе не обязательно еврейская фамилия, — сказал Стив, поглаживая Леди по спине. Из всех наших собак она единственная была прилипалой, ненасытно любвеобильной, но тем не менее бесконечно милой.

— Нет, но она считается еврейской, потому что именно антисемиты обычно желают в этом удостовериться. Вполне нейтральный вопрос, но людей, которые его задают, нейтральными не назовешь. Ты ведь не знаком с Эдной Джонсон?

— Кажется, нет. Ты права. Меня никогда не спрашивали, что это за фамилия такая — Делани.

— Конечно нет. Но фамилия Винтер действительно может быть еврейской. Да и еще Бог знает какой. Не знаю. Мне все равно. Но тем не менее меня все равно об этом спрашивают, правда чаще из любопытства. С таким же успехом можно спросить: «А что это у вас за собака такая?» Но знаешь, что я тебе скажу? Если об этом спрашивают хозяина бультерьера, то такой вопрос нейтральным уже не назовешь.

— Да, в большинстве случаев это уже не любопытство.

— Верно, потому что большинству людей ужасно охота увидеть, как эта собачка раздирает кого-нибудь, а вместо этого бультерьер смирненько стоит рядом со своим хозяином и ничем не отличается от остальных псов. Чаще всего люди действительно просто хотят узнать название породы. Но как таких распознать?

С лесистого пригорка внезапно скатилась Кими и рванула через поле. Цель ее была прежней — моя левая коленка. Я поспешила поплотнее прижаться к стене. В последний момент Кими изменила курс, вылетела обратно на середину поля и принялась неистово наворачивать на нем сужающиеся круги.

— Боже, — выдохнула я. — Видал? В тех местах, где у людей водятся волкодавы, мне следует быть начеку. Что если кому-нибудь из них взбредет в голову заглянуть в парк и увидеть ее волчьи игры?

Пока не сгустились сумерки, мы решили взглянуть на ограду. Высокий цепной забор окружал шесть теннисных кортов, по три в каждом ряду, также разгороженных между собой решетками. Мы зашли в первый ряд. Стив нагнулся и принялся рассматривать забор и ручку на калитке, а я впервые по-настоящему стала осматривать корты.

— Эй, Стив, взгляни-ка, — крикнула я. — Держи собак подальше. Тут повсюду гвозди. Давай-ка лучше отведем их в фургон. Если они окажутся здесь, то немедленно поранят лапы.

Заперев собак в фургоне, мы вернулись назад. Корты были покрыты красной глиной, но казалось неправдоподобным, чтобы кто-то решился играть на этой рыхлой пыльной поверхности. Глиняный корт — это роскошь, но за ним надо тщательно ухаживать. Этот был запущен. Сетки на нем не было, а из длинных белых пластмассовых полосок, некогда разделявших корт на участки, торчали гвозди.

— Как Роз могла здесь дрессировать? — спросила я. — Ты только посмотри! Она на такой площадке ни за что бы не стала заниматься. Ничего не понимаю. Я же знаю, что она занималась именно здесь.

— А на другом корте как? Может, там лучше. Вон там и забор есть, и дверь.

И правда, второй ряд кортов был в значительно лучшем состоянии. Сетки здесь тоже отсутствовали и покрытие было достаточно рыхлым, но белые полоски были на своих местах, и гвозди из них не торчали.

— Отлично, — сказала я, — значит, собак она дрессировала здесь. А когда они проходили через гвозди, Роз держала Капризу на поводке или приказывала идти рядом. Придя сюда, Роз запирала вторую калитку. И тогда они могли спокойно заниматься.

— Итак, где же тот забор? У которого из них ее нашли?

— Не у этого. У того, где находится выход с кортов. Так мне сказали в нашей группе. Знаешь, мы все стали какими-то суеверными. Никому не хотелось приближаться к нему. Это, кстати, кое о чем говорит.

Стив понял мою мысль.

— Вот здесь она дрессирует. Ограда находится между ней и этими первыми воротами. — Он похлопал рукой по ограждению между кортами. — А дальше идут остальные корты.

— И все внимание направлено на Капризу, верно? Что она может заметить?

Если вы никогда не дрессировали собак, вероятно, вам невдомек, что девяносто девять процентов успеха выступления зависят от внимания, вашего и вашей собаки. В ней вы буквально растворяетесь на площадке. Передние лапы пса стоят криво? Ой-е-ей! Если судьи заметят, то полбалла как пить дать скинут. Вы — само внимание и сосредоточены на передних лапах вашей собаки. На площадке появляются две бейсбольные команды и начинают игру? Это засчитывается? Да. Прекрасная возможность продемонстрировать высший пилотаж искусства вашей собаки. Приземляются две команды марсиан и затевают матч межгалактического планетбола? Это лишь еще один отвлекающий момент. Посторонний пес проникает на вашу дрессировочную площадку? Вот это уже действительно плохо. Это разрушает ваше слияние. Ну а немного грома? Угроза дождя? Какой-то парень болтается поблизости и занимается чем-то странным? Кто обратит на это внимание? Уж точно не такой первоклассный вожатый, как Роз Инглман.

— Кто-то мог привязать бомбу к этой калитке, — сказала я. — Боже, наверное, так и было.

— Ладно, — сказал Стив. — Давай проследим весь ход событий. Она заканчивает заниматься. Надевает на собаку поводок или приказывает ей идти рядом. Они проходят вот здесь.

Он открыл калитку, ведущую к первому ряду кортов.

— Хорошо, а что дальше?

— Дальше они резко поворачивают вправо и идут параллельно этой ограде по направлению к выходу. Они идут здесь, потому что тут нет гвоздей.

Быстрой походкой собачьего тренера, описанной в правилах АКС, я проделала их маршрут.

— Они приходят сюда, и что же? Они оказываются в луже.

Как я уже говорила, корты были рыхлыми и неровными. Широкая и неглубокая впадина у ворот во время дождя должна была превратиться в лужу.

— Да, они оказываются в луже, — повторил Стив. — Ее не обойти. И гвоздей здесь нет. Это точно. Гвоздей на их пути не будет еще ярда два или, скажем, три. Послушай, а собака не поранила себе лапы? Ссадин не было?

— Нет, не было. Это точно. Это произошло в пятницу вечером, а я видела Капризу в воскресенье. Она не хромала.

— Значит, она здесь не бегала. Ладно, перейдем к воротам. Ты что-нибудь видишь?

Я нагнулась, как это недавно сделал Стив. Ручкой от калитки служила плоская металлическая полоска дюймов восемь в длину, дюйм в ширину и четверть дюйма в толщину. Я дотронулась до нее, покрутила и пробежала пальцами по ее поверхности.

— Ничего не вижу, — сообщила я. — Ручка как ручка.

— Итак, темнеет, — сказал Стив. — Вокруг сплошные тучи. Идет дождь. Ты хочешь поскорее добраться до дома. Ты стоишь в луже, и что же дальше?

— И собака моя тоже стоит в луже. Я чувствую себя виноватой из-за того, что она мокнет под дождем. Я думаю о доме. И о том, что мы будем отрабатывать в следующий раз и как мы это будем делать. О заборе я не думаю. И о калитке с ручкой тоже.

— И что же?

— А то, что я была здесь бесчисленное количество раз. Искать ручку от калитки мне не надо — я прекрасно знаю, где она. Возможно, уже совсем стемнело, и мне плохо видно. Ну и что? Я все равно знаю, где она. Я протягиваю руку и хватаю эту ручку.

— Ну? А что ты станешь делать, если ручка оказывается вовсе не ручкой? Если на ее месте оказывается… нечто совсем другое?

— Точно. Я бы подумала, вот, наверное, кто-то нашел потерянную вещь и положил ее сюда. В это время года шапку или перчатку никто потерять не может, а вот, скажем, бейсбольную рукавицу — запросто. С найденными вещами в парке поступают именно таким образом. Их кладут на видное место. Или вешают куда-нибудь. Итак я протягиваю руку и дотрагиваюсь до ручки, но вместо нее нащупываю что-то другое? Я не испугана и не подозреваю ничего дурного. Я просто думаю: «А это что еще такое?»

— И если на ощупь это кожа? Если ты — Роз Инглман и думаешь, что это ты сама что-нибудь обронила, и вдобавок на ощупь это кожа? Может, поводок?

— Точно, поводок. Или даже ошейник. Но стала ли она раздумывать, дотрагиваться ей до этого или нет? Уж не электрический ли это ошейник? Конечно же нет. Это последнее, о чем она могла бы подумать.

— Эй, Холли, прекрати.

— А в чем дело?

— Последнее… Знаешь, так можно до многого договориться. Это уже не смешно.

— Боже мой, я совсем не это имела в виду… Стив, серьезно, я не хотела.

Глава 20

— Послушай, Лия, мы, кажется, договорились? Ты ее дрессируешь, ты за ней и ухаживаешь. Ты также обещала мне помогать пылесосить и собиралась сделать это, пока меня не будет. Но ты, как я вижу, в мое отсутствие занималась подготовкой к своему тесту. Может, это действительно, важно, особенно для твоих родителей, но я в таком бардаке жить не могу.

— Я все вычищу. Я же обещала тебе! Видишь, вот уже иду.

Она направилась в сторону кладовки.

— Тебе кто-то звонил, — сказала она так, будто случилось нечто неправдоподобное. — Кто-то по фамилии Лизамал.

— Лизамал? Мужчина или женщина?

— Женщина.

— А, понятно, — ЛИЗАМАЛ. Лига защиты маламутов. Эта женщина просила мне что-нибудь передать?

— Она перезвонит.

После того как мне удалось принять душ, не порезав себе при этом ступни бритвой, которую Лия оставила лежать лезвием вверх на дне ванной, эта женщина действительно перезвонила.

— Холли, это вы?

— Да.

— Меня зовут Тина, я из ЛИЗАМАЛа. У нас тут появилась одна прелестная сучка, и, кажется, мне нужна ваша помощь.

— Тина, я не могу ее взять. Кобель у меня смирный, а вот моей суке это может не понравиться.

Серьезно, это невозможно. Но я вовсе не отказываюсь помочь.

— Вот и хорошо. Вы не могли бы найти для нее хозяина? — Тина тараторила без остановки. — Ей четыре года, она стерилизована, немного знает команды.

Последнюю фразу нужно понимать следующим образом: собака время от времени садится, независимо от вашей команды. Вот видите? Она знает слово «сидеть»!

— Как она к вам попала?

— Ее нашли и отправили к нам в приемник. А затем связались со мной.

— А как она выглядит?

— Очень мило. Милая морда, полная маска.

Кими такая же. У нее полная маска, черная шапочка, черные очки вокруг глаз и вдоль носа черная полоска. Тина рассчитала все правильно — чем сильнее внешнее сходство найденной собаки с моими домочадцами, тем активнее я возьмусь разыскивать ей приют.

— Она маленькая, фунтов эдак шестьдесят. Правда, вес она набирает с каждым днем, и такая очаровашка.

Тина пыталась найти хозяина и заводчика сиротки, но ей это не удалось. По поведению собаки нельзя было сказать, что над ней издевались. Но кто знает, может быть, ее просто выгнали, или, может, из маленького пушистого комочка она внезапно превратилась в мохнатого зверя, а люди, купившие ее, думали, что таким комочком она и останется на всю жизнь.

— Тина, извини, мне прямо сейчас никто в голову не приходит. Но я поспрашиваю.

В этот момент я думала о Граучо, Ритиной таксе, о седине на его мордочке и об отсутствующем выражении его глаз. Сколько он еще протянет? И сколько времени понадобится Рите потом? Психотерапевта сложно обвинить в излишнем психологизме, но я не сомневалась, что ей понадобится как минимум год, чтобы изжить в себе потерю Граучо. А в это время тысячи прекрасных собак будут уничтожены, и все из-за того, что люди, оплакивающие потерю любимца, еще не оправились от утраты и не в состоянии принять в свою семью новых членов. Вы только спросите себя: хотел бы ваш прежний пес, чтобы мои милые маламуты задыхались в газовых камерах? Чтобы они корчились в предсмертной агонии на лабораторных столах? К черту сантименты! У вас только что умерла собака? Позвоните в Американский клуб собаководства и узнайте координаты лиги защиты маламутов. Спасите собак. Не откладывайте это в долгий ящик.

Затем перед моим мысленным взглядом возникло одно лицо.

— Кажется, я знаю кое-кого. С этим парнем я недавно беседовала. Я позвоню ему.

Когда я позвонила Джеку Инглману, чтобы узнать у него телефон Джима О'Брайана, трубку сняла женщина.

— Джек занят в данный момент, — сказала она. — С вами говорит его сестра, доктор Загер. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Это Холли Винтер, — сказала я. — Вы помните меня? Флюорид? Маламуты? Мы с вами беседовали о том, как им чистить зубы.

— Да-да. У вас какие-то проблемы? Вас беспокоит?…

— Вовсе нет. Я просто хотела узнать номер телефона Джима О'Брайана. Он стажировался у Роз Инглман. Я познакомилась с ним у Джека. Вы не могли бы заглянуть в телефонную книгу Джека и посмотреть там его номер? Я пытаюсь пристроить собаку и хотела переговорить с ним по этому поводу.

Шарлотта Загер задала правильный вопрос и сразу выросла в моих глазах:

— А что это за собака?

— Маламут. Стерилизованная девочка, четыре года. Вам хотелось бы?…

— Возможно.

— У вас есть кошки?

Этот вопрос я всегда задаю. Если на него отвечают «да», то я говорю «нет». Некоторым маламутам нравятся кошки, а некоторые не прочь ими пообедать.

— Их у меня две, — ответила доктор. — И еще спрингер-спаниель Дэзи.

— Тогда маламут вам не нужен.

Я чувствовала себя архангелом Михаилом, взвешивающим ее душу и наблюдающим, как стрелки весов перемещаются не в ту сторону. Рай, конечно, есть, но он, увы, не для вас.

— Мне мало известно об этой собаке, но обычно маламуты не очень ладят с кошками.

Или с другими собаками. Это чистая правда, но я не люблю произносить такое вслух.

— Ну что ж? Говорите, вам нужен О'Брайан? Вот. Нашла. Джим О'Брайан.

Она продиктовала телефонный номер, начинающийся с 332, ньютонский. Затем мы немного поболтали. С зубами и с собаками у меня все в порядке, сказала я. У Джека тоже все в порядке, сказала она.

Когда я закончила беседовать с Шарлоттой, Лия в своей комнате читала вслух для Кими «Нортенгерское аббатство». Мы с Рауди были одни. Одни.

— Одни, — сказала я ему. Усевшись на пол и уложив пса рядом с собой, я принялась массировать его линяющую шею.

— Мы с тобой одни! Лови кайф, дружище! Дело в том, что теперь у меня есть номер его телефона и хороший предлог, чтобы позвонить. Нет, это даже не предлог. Может, он действительно захочет взять собаку. Но предлог для звонка у меня все равно имеется, верно? Привет, Джим, не хочешь ли ты удочерить чудесную сучку-маламута, стерилизованную, четырех лет от роду, без следов насилия, кстати о насилии: помнишь, когда ты стажировался у Роз, она подала иск по статье пятьдесят один «а», так вот, это дело касалось семьи Броли или кого-то другого? Звучит естественно, согласен?

Джим О'Брайан был дома, когда я ему позвонила, и, несмотря на то что к теме насилия я подошла более косвенно и завуалированно, нежели на репетиции перед Рауди, суть дела все равно оставалась прежней.

Я напомнила ему о его желании приютить бесхозную собаку. Затем я описала ему сиротку и удостоверилась в том, что у него в доме нет кошек. Наконец, сделав глубокий вдох, я попыталась придать голосу небрежную интонацию.

— Та женщина, у которой она сейчас находится, не видит на собаке никаких следов насилия. Но никакой гарантии, что ее не били раньше, нет. С детьми, я думаю, дело обстоит таким же образом. По ним тоже не всегда скажешь, бьют их родители или нет.

— Далеко не всегда, — согласился Джим.

— Помните, например, ту пару, на которую Роз подала иск по статье пятьдесят один «а»? Так вот, с хозяевами собак такое тоже иногда случается. На вид вроде приличные люди, а потом — раз, и на поверхность неожиданно выплывают самые омерзительные истории.

Помните, перед разговором с Джимом я попыталась придать своему голосу самую естественную интонацию? Для меня, обитательницы собачьего мира, это значит беседовать о собаках.

— А потом замечаешь, что собака вся трясется мелкой дрожью. И остается лишь догадываться, что с ней произошло, когда в последний раз она была в аналогичной ситуации, понимаете? Скажем, в фургоне, в лодке или еще где. Но думаю, что в случае с детьми в глаза прежде всего бросаются следы от побоев, синяки, как у Зика Броли.

— Да, глядя на родителей, о таком и подумать невозможно, но даже сам ребенок не всегда бывает убедительным доказательством.

Если бы я назвала неверную фамилию, Джек бы исправил меня. Так-так. Наверняка он помнил, что, рассказывая мне об этом случае, поступил опрометчиво, но был ли он на сто процентов уверен в том, что не выболтал имен? Да и какая разница? Мне об этом могла рассказать Роз.

— Так вот, этого маламута, судя по всему, не избивали, но целиком и полностью в этом никогда нельзя быть уверенным. В любом случае, мне сказали, что собака — настоящая душка. Хотите взглянуть на нее?

Джек хотел взглянуть на собаку. Я дала ему номер Тины. Было ли это этически верным шагом с моей стороны? Стоило ли знакомить аляскинского маламута, члена королевской семьи собачьей державы, благородное создание, умницу, с простым трепачом рода людского? Конечно, стоило. У Джима О'Брайана длинный язык, но собаке до этого нет никакого дела.

Повесив трубку, я легонько потерла левый висок, который оказался горячим на ощупь и даже подпухшим. У хозяина маламута должны быть накачанные руки и сильная воля. Легкая глухота — внешняя, а не внутренняя — здесь тоже не помешает. Маламуты любят повыть, но это несравнимо с людской болтовней о них по телефону.

Пока я рылась в морозилке в поисках кубиков льда или, в случае провала, какой-нибудь еды, на кухню прискакала Кими, а за ней — Лия, которая, как мне показалось, была одета в своего рода пижаму: на ней была моя красная футболка с маламутами, желтые блестящие шорты для пробежек и свободный белый халатик с поясом для занятий каратэ.

— Нам надо поговорить, — объявила она.

У меня задергалось левое ухо, но буквально на днях Рита прочитала мне лекцию о необходимости открытого общения с молодежью.

— Тогда давай поговорим, — пропищала я.

Внутренняя коробка передач переключила мой голос на благостные интонации. Для моих голосовых связок лучшей смазкой является упражнение по дрессировке под названием «Немедленная укладка». Нужно подозвать собаку и скомандовать «лежать», и пес должен лечь тут же, мгновенно. Для собак эта команда невероятно сложна, но еще большую проблему она представляет для вожатых, потому что, до того как ваш пес усвоит ее, приходится повторить ее сотни раз, и произносить ее надо самым добрейшим тоном. Необходимо выработать мягкий и спокойный голос, в нем не должно быть ни нотки раздражения или нетерпимости. Секрет таится в честности — не поддавайтесь сомнениям и верьте в то, что ваша собака старается изо всех сил и что подросток шестнадцати лет может почувствовать необходимость беседы с человеком, которому уже перевалило за семнадцать.

— О чем же?

Только, пожалуйста, не о безопасном сексе. С Ритиной легкой руки я уже поднимала эту тему с Лией.

— Что ты знаешь о безопасном сексе? — как-то спросила я.

— Все, — ответила она, и я не знала, радоваться мне или ужасаться.

Но на этот раз Лия протянула мне кипу цветных буклетов, списков судей и заявок на участие в соревнованиях.

— А вот о чем, — ответила Лия. — Ты собираешься выигрывать или нет? Нам пора действовать. Разве нет?…

— Нет, — сказала я, захлопывая дверцу морозильника.

— Думаешь, мы еще не готовы?

— Вовсе я так не думаю. Ты готова. Точнее, вы обе готовы. Кими гораздо лучше подготовлена к первому соревнованию, чем некогда был Рауди.

Если водить Кими будет Лия, то она совершенно готова. А если я?

— Послушай, у тебя с этим проблемы, что ли? Это из-за того, что Кими — твоя собака? Тебе лучше?…

— Нет, — ответила лучшая часть меня. — Вовсе нет. Давай все обдумаем. Прежде всего нам надо выяснить, кто судит выступления подготовительной группы «Б», — продолжала я. — Понятно? На любом соревновании АКС должна быть подготовительная группа «Б». Так что прежде всего нам следует просмотреть списки судей этой группы и решить, кто из них нам больше всего подходит, потому как судьи везде разные. Теоретически так быть не должно, но тем не менее это факт.

Лия изучала бледно-зеленый буклет со списками судей, в то время как я искала дату ближайшего соревнования в Вермонте.

— Вот, нашла, там будет мистер Фиш, — сказала Лия.

— Прекрасно! Это хороший судья. Не особо дружелюбный, правда. Он не предпримет никаких усилий, чтобы выступающие не волновались. Но зато он справедливый. Хороший судья, в общем. Но есть еще один мистер Фиш, который, как мне кажется, вышел на пенсию. Дай-ка я посмотрю.

Лия протянула мне список судей, открытый на той странице, где указывались судьи по дрессировке. Я принялась листать страницы буклета в поисках полного имени и адреса интересующего нас судьи.

— Да, именно этого мистера Фиша я и имела в виду, — сообщила я Лие.

В списке судей также числился Сэмюэл Мартори.

— Что это за выставка?

— В Гилфорде, — сказала Лия.

— Черт, думаю, эти буклеты уже… Некоторые из них старые. Непонятно, почему я их не выбросила. Эта выставка уже прошла. Лия, ты не могла бы выбросить просроченные буклеты? Выкинь все, что мы прозевали. Фиш, должно быть, судит уже в каком-то другом месте, но кроме него есть и другие прекрасные судьи.

Затем мне в глаза бросилась дата проведения выставки в Гилфорде. Это был своеобразный марафон, и длился он три дня: пятница, суббота и воскресенье. Все три выставки проходили на западе штата Нью-Йорк, по пути следования скоростной магистрали 4-н. Гилфорд был первым из трех городов, соревнования там проходили в пятницу. Мартори судил Собак-Помощников группы «Б». И я вспомнила, как Хедер Росс хвастала на одном из занятий, что Султан отличился в Гилфорде.

Кстати, далеко ли от Гилфорда до Бостона? Мы с Винни там бывали не раз, но это было так давно. Часов пять езды. А может, и больше. Это сущий идиотизм, что в буклетах отсутствует информация о том, во сколько начинаются соревнования в каждом классе. Даты там, конечно же, указаны. В пятницу, когда погибла Роз Инглман, Сэм Мартори судил соревнования в Гилфорде, где были и Хедер Росс с Султаном. В котором часу происходили соревнования Собак-Помощников группы «Б»? Могли ли Хедер и Эбби успеть вернуться после этих соревнований обратно в Ньютон? И стали бы они тащиться в Гилфорд только ради одного тамошнего соревнования? Я была готова поклясться, что Хедер наверняка стала соревноваться еще и в субботу, а то и в воскресенье. Но в воскресенье она уже была у Джека. Почему?

Но если соревнования в Гилфорде закончились в пятницу вечером? И если Мартори судействовал на них? Значит, все они в пятницу вечером и в субботу утром были в штате Нью-Йорк? В таком случае у Хедер, Эбби и Мартори веское алиби.

И это было правдой. Поздно вечером в воскресенье я позвонила Сэнди Мэтсон, моей приятельнице из «Собачьей жизни». Она сказала мне, что в пятницу в Гилфорде соревнования Собак-Помощников группы «Б» начались во второй половине дня. Мартори и Хедер были на соревнованиях и в субботу. В таком случае почему, хвастаясь своими успехами в Гилфорде, Хедер ни словом не обмолвилась о субботних соревнованиях? Ясно почему: счет был слабоват. Да это и неважно. Дело в том, что у Сэнди тоже пудели, а пуделятники вечно держатся вместе. В пятницу вечером она ужинала в ресторане вместе с Хедер и Эбби. Мартори сидел в двух столиках от них. В то самое время, когда Роз в последний раз дрессировала свою собаку в Ньютоне, вся компания развлекалась в штате Нью-Йорк.

Глава 21

На следующее утро, под предлогом уточнения даты ближайшего любительского состязания, Лии позвонил Вилли Джонсон. Подстегнутая нравоучениями Риты об открытом общении с молодежью, я воспользовалась его звонком, чтобы искренне изложить Лии мои взгляды на его семью. По Рите, открытое общение — значит двустороннее и честное. Я и не лгала. Люди, выросшие в неблагополучных семьях, испытывают трудности общения вне дома. К тому же, насколько мне известно, в этой семье не брезгуют грубой силой, и меня это беспокоит. Вероятно, Лия тоже успела побеседовать с Ритой, потому что заявила, что мое беспокойство — это моя личная проблема. Я слегка ощетинилась, но потом сообщила ей об избиении собаки в этой семье и склоках в семейном предприятии, вероятно выболтав при этом чуть больше положенного. Возможно, я несправедлива к Вилли.

Часом позже, пока Лия принимала душ, раздался звонок в дверь. Дьявол, неужели это снова розы, подумала я. По дороге я успела придумать речь для разносчика цветов: Лия Виткоум навсегда уехала отсюда, а я этот букет принять не могу.

Но когда я открыла дверь, коричневый почтовый грузовик уже отъезжал от моего дома, а на крылечке лежала коробка с написанным на ней обратным адресом — Фрипорт, штат Мэн. Хорошая одежда и линяющие собаки — вещи, бесспорно, несовместимые, но тем не менее я все же разорилась на две обновы: на летний хлопчатобумажный свитерок с короткими рукавами от Л. Л. Бин, очень непрактичного темно-синего цвета, и на пару туристических ботинок. Я даже не стала открывать коробку, лишь поскорее утащила ее к себе в кладовку, подальше от Лииных глаз, и закрыла дверь.

Минутой позже из ванной выплыла обмотанная полотенцами Лия. Ее огненные волосы были искусно заплетены и уложены в изысканную прическу, подобающую для леди, готовящейся быть представленной ко двору в Сент-Джеймском дворце. Моя же собственная королевская семья, Кими и Рауди, была без ума от новой фрейлины. Судя по всему, она натерла ноги и ступни лосьоном, и собаки стали ее лизать, радостно виляя хвостами.

— Фу, фу, — возмутилась Лия. — Убирайтесь! Холли, убери от меня этих собак! От них на мне шерсть!

— Потише там, — вступилась я. — Они не знают, что у них линька. Пойдемте со мной, ребята. Я на вас орать не стану.

Наложив на себя слой макияжа, Лия снова стала воплощением лучезарной улыбки. Она помирилась с собаками и пошла выгуливать Кими. Пока их не было, я позвонила Стиву, у которого как раз было «окно» между приемом пациентов.

— Слушай, я думаю о предлоге для твоего звонка Дону Загеру, — сообщила я Стиву. — Помнишь, это племянник Джека? Тебе надо поговорить с ним.

— Оригинальная мысль, — съязвил Стив. — Я думаю, все очень просто. Надо набрать его номер.

— И какой у тебя будет предлог для звонка? Пока что его нет. Ты собираешься просто позвонить ему, представиться и сказать «привет»? Тебе надо расспросить Дона о его деятельности. Скажи ему, что ты слышал об альтернативных методах лечения, о гомеопатии или еще черт знает о чем, и скажи, что тебе все это кажется страшно интересным. Почему бы тебе не соврать ему, что ты, мол, собираешься направить к нему одного из своих пациентов?

Свой ответ Стив произнес медленно и терпеливо.

— Я звонил ему сегодня утром, — в час по чайной ложке выдал Стив.

Он привык разъяснять сложные ветеринарные вопросы бестолковым хозяевам животных.

— Я звонил ему сегодня утром, — повторил он. — Его не было на месте. Я оставил для него сообщение. Сказал, что интересуюсь вопросами акупунктуры. Он должен мне перезвонить.

— Это прогресс. Когда он тебе позвонит, не забудь завести разговор об электрических ошейниках.

— Акупунктура безболезненна, — продолжал Стив. — Или, по крайней мере, так принято считать. На себе я не пробовал, но люди клянутся, что боли от игл никакой не почувствовали. Но я прикинусь чайником и скажу ему: «А теперь, Дон, раз уж речь зашла об иглах, скажи мне, ты никогда не пробовал лечить электрошоком?»

— Примерно так, — сдалась я. — Или можешь задать ему какой-нибудь вопрос о поведении. Скажи ему, например, что у тебя есть клиентка с двумя маламутами, которые постоянно дерутся. Не поможет ли в данном случае акупунктурное лечение? По крайней мере, таким образом мы сможем узнать, является ли он сторонником электрических ошейников, ведь если он за них, то немедленно скажет, что чертовы ошейники в данном случае — лучшее средство.

— И тогда он подумает, что… Нет уж. Нам известно о нем немного, но мы знаем наверняка, что он занимается альтернативной медициной, верно? Тебе хоть что-нибудь известно о гомеопатии? Знаешь, чем они лечат? Порошками. Травами. Это все они называют щадящими средствами.

— Вот и хорошо. Электрический ошейник едва ли можно назвать щадящим средством. Но нам также известно, что он знает, где достать такой ошейник. И для мамы его это тоже наверняка не секрет. И нам известно, что в своей работе он использует иглы. Так что щепетильным его не назовешь. Думаю, прежде всего нам надо уточнить, что он из себя представляет, а также хотя бы приблизительно выяснить состояние его финансов.

— «Солнышко, расскажи-ка мне об акупунктуре, да заодно пришли свою прошлогоднюю декларацию о доходах», — съязвил Стив.

— Прекрати! От тебя требуется лишь немного сочувствия. Заговори об арендной плате в Кембридже, о страховке. Найди повод поворчать, пожаловаться, и тогда, может, он расколется и выболтает тебе что-нибудь о том, как сложно ему платить долги за обучение, или о том, что он грезит приобрести новое ультразвуковое оборудование, или еще что-нибудь. Конечно же, шансы услышать его откровения невелики, но все-таки надо попробовать.

Повесив трубку, я не питала больших надежд. Стиву его затеи либо удаются, либо нет. Может, мне стоит выдумать какую-нибудь болезнь для своих собак и обратиться к Загеру за помощью? Хорошо, если он пропишет им порошок, который я выброшу в ближайшую урну, а что будет, если он решит потыкать в них иглами? Об этом плане следовало забыть. Здоровьем моих собак всецело заведует Стив. И не надо нам никаких акупунктур.

С приближением вечера к нам заглянули Джефф и его колли Ланс. Рауди и Кими принялись скакать вокруг гостей. Рауди завыл, а Кими внезапно встала на защиту своих харчей, стоило только Лансу бросить грустный взгляд в сторону ее миски с водой. Мне пришлось выпроводить своих четвероногих во двор.

Несмотря на то что мы с Лией уже составили предварительный список соревнований, в которых нам хотелось бы участвовать, окончательных решений мы еще не приняли и заявки на участие еще не заполнили. Джефф принялся обсуждать вместе с нами возможности различных конкурсов, а затем они с Лией произвели окончательный отбор. После этого я объяснила им обоим, как заполнять заявки, сама заполнила заявку на Рауди и указала в ней все наши достижения. Ланс тем временем демонстрировал превосходную длительную укладку, опустив умненькую морду на лапы и бдительно следя за нами своими гипнотизирующими глазами. Когда-нибудь, когда я созрею для того, чтобы выносить этот всевидящий взгляд, я обязательно заведу себе колли. На несколько секунд я задумалась о сложностях, связанных с похищением того бедняги, которого выдрессировали не пересекать невидимую мучительную границу. Мне показалось, что я бы справилась с этой непростой задачей. Но также мне показалось, что меня могут поймать и арестовать и что дело это в суде я проиграю.

— Холли! — внезапно услышала я голос Лии. — Очнись! В каких облаках ты витаешь?

Голос моей матери и ее лицо, приправленные Лииным тоном и интонацией, вернули меня обратно на землю.

— Так, задумалась, — пробормотала я. — А мы, случаем, еще не проголодались?

— Еще как проголодались, — чистосердечно признался Джефф. — И страшно хотим отведать пиццу, и мы немедленно принесем ее вам, и потом посмотрим фильм, если Рита позволит нам использовать ее видик.

Вероятно, я повторяюсь, но этот паренек мне явно по душе.

Глава 22

— А что же барьеры? — спросил Стив во вторник за завтраком, который проходил у меня на кухне.

Большинство людей выглядит чудесно после восьмичасового сна, а вот Стиву к лицу переутомление. Как только он решит взять себе в помощники еще одного ветеринара, его глаза наверняка утратят зеленый оттенок и станут заурядного голубого цвета. А взгляд его из грустного и кристально чистого превратится в мутный и невыразительный. У него появится время для бритья.

— А что стало с барьерами для прыжков, которые были у Роз Инглман? Там ведь тоже должны быть гвозди.

На тот случай, если в занятиях дрессировкой вы не пошли дальше подготовительной группы, хочу вам сообщить, что для Открытого класса вам нужны свои барьеры для прыжков в высоту и в длину, а для подготовки к соревнованиям Собак-Помощников вам необходимы свои барьеры как для прыжков в высоту, так и для прыжков через планку. До недавнего времени все барьеры были деревянными, а на соревнованиях это так и по сей день.

— У нее были пластмассовые тренировочные барьеры, — сказала я. — Хочешь еще булочку?

— Нет, спасибо. Только кофе.

Я налила ему кофе. Обычно я не прыгаю вокруг него, изображая из себя официантку, но бедный Стив был на ногах с трех часов ночи, удаляя из кишечника колли разжеванную ею резиновую игрушку-пищалку.

— Они были сделаны из пластика, — сказала я. — Я это точно знаю. Кто-то интересовался, хороши ли они, и ему сказали, что Роз ими пользовалась и была довольна.

— Это пластмассовые трубки?

— Да, их используют для прыжков в высоту, через перекладину и в длину тоже. Я их видела. Кстати, мне они тоже нужны. Они целиком состоят из пластика, кроме брезента, который заменяет доски для прыжков в высоту. И они почти невесомые. Их просто закидываешь в машину или засовываешь под мышку и идешь тренировать своих собак. В них нет ни одного гвоздя, ни одной металлической детали. Они абсолютно безопасны, понимаешь? Даже если ударит молния.

— Итак, мы вернулись к нашим…

— Баранам, это верно, — согласилась я. — Я думаю, что лучше всего мы сможем рассмотреть его, если купим.

Особого счастья на лице Стива написано не было, но я отправилась к себе в кабинет и, порывшись в бумагах, нашла нужные каталоги. На обложке одного из них была изображена компания собак моих самых любимых пород: маламут, колли, два пойнтера и золотистый ретривер.

— Вот эту модель я ненавижу больше всего, — сказала я, открыв каталог на странице с бланком для заказа продукции. — Гарантийный срок у них тридцать дней, — сообщила я. — Кто-то из нас должен либо срочно заказать его, либо направиться в магазин и купить, после чего мы хорошенько изучим этот предмет и вернем его обратно.

— О ком из нас ты говоришь? — безмятежно поинтересовался Стив.

— Какая разница? Пусть это сделает тот, у кого есть деньги.

На те деньги, которые мы собирались выложить за один электрический ошейник, сделанный по последнему слову техники, можно было купить двух породистых псов.

— У тебя дома не живет гостья, которую ты должен кормить все лето, так что, вероятно, ты не такой банкрот, как я.

— Знаешь, Холли, — сказал Стив, — мне почему-то страшно не хочется это делать. — Его чудесные усталые глаза смотрели прямо на меня. — Так что, если ты не возражаешь, я не буду его покупать, — закончил он.

— Если ты закажешь его, тебе вовсе не обязательно писать на бланке «ветеринар», после того как ты укажешь свое имя, — попыталась я убедить Стива. — И вообще тебе необязательно указывать свое настоящее имя или расплачиваться наличными. И мы действительно вернем его обратно. И они вернут тебе все твои деньги. И никакой выгоды от нас им не будет. Мы не будем поддерживать эту промышленность.

— Но это, м-м-м, говорит о нашей заинтересованности в их продукции. Неважно, как она выражена. Разве ты так не считаешь?

— Так, значит, ты хочешь, чтобы я?…

Стив пожал плечами.

— Если честно, мне тоже совсем не хочется связываться с этим, — сказала я. — Но нам он действительно нужен, если мы хотим понять, что произошло. Нам надо выяснить, поддается ли он посторонним воздействиям. Все остальное при необходимости мы можем проверить на обыкновенном ошейнике. Мы можем выяснить, как его прикрепить к воротам, и проверить, можно ли пристроить его таким образом, чтобы забрать, не возвращаясь, — скажем, дернуть за веревочку.

— А одолжить его нельзя у кого-нибудь?

— Может быть. Надо подумать только, у кого он есть. У Хедер он точно имеется, хотя о его использовании мне рассказала Эбби. То есть она не выложила мне все прямым текстом, но сомнений ее слова не оставляли. Я спрошу у них. Я и в Нонантуме могу поспрашивать. Кстати, что тебе удалось выведать о Доне Загере? Он перезвонил тебе?

Серьезные люди улыбаются лучше, чем кто бы то ни было. Вокруг сонных глаз Стива образовались морщинки, и зрачки заблестели.

— Вам удалось поговорить? Как он был настроен? — спросила я.

— Скорее, где он был настроен, — поправил меня Стив. — Ответ: в Калифорнии.

— Ага, акупунктура, альтернативная медицина. Понятно. Это в духе Кембриджа.

— Не совсем. Кембридж для этого еще… гм… не созрел.

В Кембридже все происходит быстро и решительно. Жизнь тут бурлит не так, как в Нью-Йорке, но мягким, нежным или зрелым его никак не назовешь.

— А Ньютон? — спросила я.

— Тоже нет. Но там аренда дешевле.

— Значит, вы коснулись этого вопроса! Здорово! Что он сказал?

— Не много. Он не особенно болтлив. И говорит крайне медленно.

И это я слышу от человека, который перед каждым словом делает паузу в несколько секунд.

— Значит, с головой у него не в порядке, — заключила я.

Я выросла в штате Мэн, но успела приспособиться к местным нравам, где всякая попытка сбавить обороты расценивается либо как патология, либо как лень. Если, уезжая в отпуск, ты не берешь с собой работу, люди начинают относиться к тебе как к потенциальному клиенту невропатолога.

— Нет, он просто очень спокойный человек, — сказал Стив. — Он прошел хорошую школу общения. Может, он, конечно, и притворялся, но мне он показался вполне искренним. И дружелюбным. По его голосу не скажешь, что он мерзавец. Одним словом, Калифорния.

— А что с арендной платой? Ты об этом что-нибудь узнал?

— Я сказал, что Кембридж — очень интересное место, а он — что аренда тут дорогая.

— И все? Это ни для кого не секрет. Тебе не показалось по его голосу, что он жаждет, чтобы ты направил к нему своих пациентов?

— А кто этого не жаждет? Но он также сказал, что он тут временно.

— На Вашингтон-стрит или вообще в Ньютоне?

— Нет, в Ньютоне он остается. Он там многих знает. Он там вырос. Он переезжает на Ньютон-Корнер. Там еще не все готово.

— Так что вопрос денег все же стоит. Если там еще не все готово, то здание либо строится, либо там делают ремонт. Похоже на то, что он идет в гору. Он радовался, говоря об этом?

— Конечно. Он сказал, что с удовольствием покажет мне, чем занимается, но хочет, чтобы наше знакомство произошло уже на новом месте. Он, безусловно, идет в гору.

Через час или два после того, как Стив ушел, мне позвонила Марсия Броли, о которой я опрометчиво обещала написать статью. Ее муж Ларри успел сфотографировать гобелен из акиты, пока этот шедевр не забрали заказчики. Марсия хотела показать мне фотографии этого гобелена и еще двух-трех работ, которые мне надо было ну просто обязательно увидеть. Может быть, отправить их по почте? Поблагодарив ее за это предложение, я сообщила, что сегодня вечером занятия по дрессировке у меня будут проходить в парке напротив ее дома и что я заскочу за снимками.

Днем Лия, Эмма, Мириам и Моника отправились на Гарвард-сквер. Лия вернулась домой с тисненым кожаным ковбойским поясом, который она нашла на прилавке уцененных товаров в магазине Энн Тэйлор. Остальные три девочки держали в руках пакеты с хлопчатобумажными свитерами, футболками и брюками, которые приобрели на летней распродаже, а также одежду потемнее и посерьезнее для грядущих походов в школу. А что же Лия? Я смотрела на нее, слушала ее болтовню, но не заметила на ее лице ни намека на зависть, а голос ее звучал так радостно, словно все обновки предназначались ей одной. Затем девицы заперлись в ванной и принялись там делать друг другу прически под аккомпанемент какой-то радиостанции, которая каждые пять минут объявляла, что в эфире — «Бостонский Взрыв». Мы с Кими и Рауди сбежали в Стэнтоновскую библиотеку, где я смогла пару часов в тишине поработать над статьей.

Когда мы вернулись, мне с трудом удалось удержаться и не прочитать Лии лекцию о том, что она могла бы пожертвовать какими-нибудь десятью минутами своего туалета и избавить бедняжку Кими от ужасающих свалявшихся клочьев шерсти, которые свисали с ее живота, торчали у нее на спине и лапах. Я решила придерживаться другой стратегии. Я сказала себе: молчи, пусть Лия сама увидит, как на ее глазах красотка Кими превращается в пугало. Кими не страдала от своей неухоженности. Ее не беспокоило, как она выглядит. А если бы я, вычесывая Рауди, заодно прошлась несколько раз сачком по Киминой шерсти, это ничуть не побеспокоило бы Лию. (Кстати, сачок — это специальная петелька из зубчатого металла, прикрепленная к ручке. Если вы раньше не слышали о ней и у вас линяет собака, то, к вашему сведению, не будь у меня этого сачка, мне бы пришлось потратить годы на то, чтобы причесывать-вычесывать своих питомцев, а потом еще и пылесосить всю квартиру.) В воскресенье утром, перед тем как отправиться на соревнования, Лия весьма поверхностно пробежалась щеткой по Кими, не затронув подшерстка. С тех пор Кими никто не вычесывал, и она выглядела черт знает как. Сегодня вечером у нас была дрессировка. Я очень рассчитывала на бестактность Хедер Росс, с которой станется бросить пару недвусмысленных замечаний по поводу внешнего вида нашей собачки.

К тому времени как мы отправились на дрессировку, Кимина шкура выглядела еще хуже, чем днем. Свалявшаяся белая и серая покровная шерсть и подшерсток прилипли к ее телу, а те участки шкуры, что уже успели полинять, очертили мускулистые волчьи контуры Кими, обычно незаметные под густой пышной шерстью. Когда она шла, окруженная облаком разлетающейся во все стороны шерсти, то напоминала скорее собачье привидение, шествующее сквозь реальный мир в призрачном ореоле. Побледнел по-волчьему серый цвет ее головы, спины и хвоста, и, что хуже всего, потускнел сияющий черный окрас морды, стерлись контуры ее безупречной полной маски «Одинокого скитальца». Даже мне она казалась чужой собакой, чьим-то бледно-серым маламутом.

Но Лии я по-прежнему ни слова не сказала об уходе за Кими. По дороге в Ньютон мы немного поболтали.

— На тебе красивая футболка. Я не видела ее раньше.

— Спасибо. Эмма мне дала ее поносить, — сказала она.

Я не стала распространяться о том, что Эмме не особо придется по душе футболка с опушкой из ангоры.

— Ты не против, если после дрессировки я пойду к Эмме?

— Не против, — ответила я. — Но как ты вернешься домой?

— Меня проводит Джефф.

— Тогда вопросов нет. Жду тебя дома в одиннадцать.

Не так-то просто устанавливать комендантский час для родной мамы, прошедшей реинкарнацию.

— Самое позднее — в полдвенадцатого.

Глава 23

Через несколько минут мы уже были в парке. Я очень надеялась, что Марсия Броли сегодня не в говорливом настроении, но, как выяснилось, ее вообще не было дома. Я сказала ей, что заеду за фотографиями в семь. У входа на почтовом ящике меня ждала записка, в которой говорилось, что Марсии срочно понадобилось выскочить в магазин и что конверт с фотографиями лежит за решеткой входной двери. Я забрала его и направилась к машине, но тут увидела, что мне машет Лия. Она не просто махала, а поднимала правую руку и прикладывала ее к груди. Это жест дрессировщиков, и обычно он предназначается для собак, но я поняла смысл сообщения: «Ко мне!» Я перешла дорогу и, подходя к Лии, услышала, как она обращается ко мне на человеческом языке:

— Холли! Они уже начали заниматься, а у меня нет денег.

Держа обеих собак на поводке, она стояла у карточного столика, за которым сидел на раскладном стуле лысый и тощий парень из Нонантумского клуба и регистрировал пришедших на занятия.

— Я заплачу. Спасибо, что вытащила собак из машины. Давай мне Рауди. — Затем я обратилась к парню за столиком: — Я заплачу за нее. Это Лия Виткоум, она занимается в группе Бесс. А я — Холли Винтер, занимаюсь у Тони.

Вдруг без всякого предупреждения Рауди припал к земле, прополз пару футов, и из-под карточного столика раздалось свирепое рычание.

— Фу, Паттон, — скомандовал лысый своему ротвейлеру, который прижался к ногам хозяина, так что я сначала его и не заметила.

— Рауди, не шали, — сказала я и оттащила его назад. Затем я протянула Лии конверт с фотографиями: — Возьми это. Мне нужно освободить обе руки. И не потеряй конверт. Не сгибай его — там фотографии. Рауди, рядом!

Он послушался. Паттон ретировался со всей учтивостью настоящего Джорджа С. Паттона. Порывшись в кошельке, я расплатилась за занятия.

Нет, похоже, я ничего не понимаю в собаках. Маламуты — арктическая порода, и Рауди был первой в моей жизни собакой, которая, как и я, ненавидела жару. Однако сегодня вечером он просто не замечал, что воздух раскален до девяноста градусов и что я просто задыхаюсь в его густых влажных потоках. Он бежал рядом так резво, словно на дворе сейчас столь любимые нами обоими заморозки. Я не собиралась заставлять его прыгать, но его глаза будто молили об этой команде.

Нет более захватывающего зрелища, чем красивый, атлетически сложенный пес, который буквально парит в воздухе, самостоятельно находит резиновую гантель и затем, перелетев через барьер словно на крыльях, приносит вам ее. В этот вечер Рауди был неотразим. Я чувствовала, как он горит от нетерпения принести брошенную ему гантель, но все же он не трогался с места в ожидании команды. Когда же команда поступила, Рауди сделал два больших шага, оттолкнулся от земли, перемахнул через барьер и изящно приземлился. Он направился прямо к гантели, аккуратно ухватил ее за центральную перекладину, мощным прыжком вернулся обратно, приземлился прямо передо мной, сел ровненько и с видом наитерпеливейшего из псов стал ждать, пока я возьму ее у него. Остальные упражнения, выполненные им сегодня, были столь же хороши, как и первое, разве что чуть менее артистичны. Я забыла о жаре. Я была не в парке Ньютона. Я была не в штате Массачусетс. Я была в чудесном краю под названием Раудиленд, в одном из уголков рая.

Закончив занятия и плюхнувшись на заросшую сорняками траву вместе с моим четвероногим напоминанием о божественном путешествии, я заметила небольшую толпу вожатых подготовительной группы и их собак, окружившую Бесс Стайн, которая, отвечая на вопросы и давая советы, сидела на раскладном кресле у карточного стола. В толпе я заметила Джеффа и Ланса, Лию и Кими, Вилли Джонсона и Райтуса. Некоторые из учеников Тони уже расходились по домам, но тут я вспомнила, что опоздала сегодня к началу занятий и не помогла установить на площадке все необходимое для класса. Мне также не терпелось узнать, куда Лия дела конверт с фотографиями. Приказав Рауди лежать и в качестве страховки привязав его поводок к огромному дереву, одному из тех немногих предметов, которые маламут при всем желании наверняка не сможет сдвинуть с места, я принялась помогать кому-то перетаскивать тяжелый деревянный барьер для прыжков в фургон, пригнанный в самый парк.

В каждом клубе дрессировки собак, как, впрочем, и вообще в любом клубе, есть свои активисты, которые бросаются выполнять любую работу, но также есть и халявщики, убежденные в том, что окружающие должны им во всем прислуживать. Хедер Росс, вероятно, считала, что само ее присутствие на занятиях можно расценивать как щедрый вклад в общее дело, но Эбби всегда делала больше, чем от нее требовалось, особенно учитывая, что она даже не дрессировала собаку. Во всяком случае, подойдя к толпе, окружавшей Бесс, я заметила Эбби, которая пыталась протиснуться к столику, чтобы сложить его и унести в фургон. Я предложила ей свою помощь. Наконец, когда мы все же добрались до столика и принялись складывать его, я воспользовалась возможностью спросить у Эбби об электрическом ошейнике, естественно не произнося это ужасное название.

— Эбби, помнишь, не так давно ты упомянула об одной штуке, дистанционном контроле за собакой. Для отработки посадки и укладки.

— Волшебное средство, — ответила Эбби.

— Интересно. А у тебя оно есть?

— Хочешь одолжить на время?

— Так, попробовать в качестве эксперимента, — правдиво ответила я.

— Конечно, я принесу на следующее занятие.

Когда мы стали поднимать столик, к нам неожиданно подошел Вилли Джонсон.

— Давайте, я это сделаю, — дружелюбно сказал он. — Куда его нести?

— Вон в тот темно-бордовый фургон, — сказала я. — Спасибо, Вилли.

Когда он вернулся, я еще раз поблагодарила его за помощь и удержалась от расспросов, успели ли его уже допросить полицейские и если успели, то что он им сказал. Наконец Лие удалось добраться до Бесс, и она стала задавать ей вопросы, какие именно — мне слышно не было, но когда Бесс закончила беседовать с Лией и повернулась к Вилли, я решительно направилась к племяннице и спросила:

— Что случилось с фотографиями?

— Ты мне их отдала, — ответила Лия.

Затем мы с собаками направились к выходу из парка.

— Знаю. Но куда ты их дела?

— Я положила их в машину. У меня есть ключи, разве ты не помнишь?

Джефф запихнул Ланса в их семейный автофургон, и Лия принялась умолять меня разрешить ей взять с собой Кими. Я сдалась. Они с Джеффом вынули Камину клеть из моей машины и перенесли ее в машину Джеффа. Пока они занимались этой перестановкой, я поздоровалась с Моникой, которая, как выяснилось, тоже собиралась поехать к Эмме вместе с Джеффом и Лией.

На Монике был надет темно-синий летний хлопчатобумажный свитерок с короткими рукавами, который выглядел совсем новеньким.

— Очень симпатичный свитер, — заметила я, держа собак на поводках и выжидая, когда Лия заберет Кими. — Кстати, я заказала себе точно такой же от Л. Л. Бин.

— Спасибо, — сказала Моника. — На самом деле это Лиин.

Вот как. А я-то наивная.

Наконец Лия с Джеффом затащили клетку в автофургон. Затем Джефф сел за руль, Моника села рядом с ним, а Лия подошла ко мне, чтобы забрать Кими. Я протянула ей поводок.

— Лия, — прошептала я. — Свитер. Тот, что надет на Монике! Это ведь мой новый свитер, правда? Я его сегодня получила! От Л. Л. Бин!

— Я как раз собиралась тебе сказать об этом, — беспечно заявила Лия. — Но я подумала, что ты будешь ругаться.

— Лия, отдай свитер, — по-детски проныла я. — Я его ни разу еще не надевала. Я его даже впервые вижу. А ты дала его кому-то поносить! Не спросив моего разрешения!

— Извини, Холли. Серьезно, извини меня.

— Отдай свитер, — повторила я.

— Но сейчас это сделать невозможно, — разумно заметила Лия. — Что ей, голой, что ли, оставаться?

— Ладно, — отступила я. — Голой ей оставаться незачем. Но мне это совсем не нравится. И запомни — полдвенадцатого. Не позже.

Глава 24

— И тогда я подумала, что у нас с Моникой одинаковые свитера, — рассказывала я Стиву. — Такое странное совпадение мне и в голову не приходило.

На лице Стива была ухмылка, которая не исчезала с самого начала моего повествования. Невозможная жара и влажность вывели из строя мои дребезжащие кондиционеры и выгнали нас на заднее крыльцо. На огражденном забором дворике, где царствовали я и мои собаки, стояла парковая скамейка, железный стол, парочка дешевых пластмассовых стульев и, конечно же, лежали всякие собачьи принадлежности. К сожалению, с кембриджской летней духотой не справиться даже самым эффективным освежителям воздуха. Короче говоря, во дворе стояла вонь.

— Затем я ей похвасталась, что заказала точно такой же свитерок от Л. Л. Бин, — созналась я. — Не могу поверить, что была такой наивной! Получается, что я отпустила ей комплимент по поводу своего же собственного свитера.

Стиву и это показалось забавным.

— Который, как выяснилось, принадлежит Лии, — добавила я. — И тогда до меня дошло. Удивительно, что так быстро.

— Но ты пропустила следующий ход, — сказал Стив.

— Какой? — напряженно спросила я.

— Ты не спросила у Моники, можно ли тебе его одолжить. Скорее всего, она бы согласилась.

Он залился смехом и погладил Рауди, который прикорнул на цементной площадке у ступенек.

— Конечно, надо было это сделать. Почему бы и нет? А Лия при этом говорила со мной так небрежно. И была весьма деловита. Я просто чуть с ума не сошла. Не могла же я попросить Монику снять свитер и остаться голой! Она ведь была не виновата, она же не украла его.

— Если тебя это так задело, надо было обо всем договориться прямо там, не сходя с места, — сказал Стив.

— Ага, прямо на обочине. И что самое ужасное, внутри меня все бурлило, но я не хотела устраивать сцен. Я не сторонница унижения подростков на глазах у их друзей, и к тому же меня не отпускало странное чувство, что я скупая идиотка и если я сейчас устрою сцену, то окажусь полной дурой. Получалось так, что передо мною стоят открытые, щедрые и свободные дети, а я — закомплексованная эгоистка.

— Нужно было промолчать, — заметил Стив.

— Тогда я обшипела Лию, и, когда она вернется домой, я не стану на нее орать, просто терпение мое на исходе. Тебе все это кажется смешным, но у меня ведь не миллион новых свитеров. Черт возьми, собаки не стали бы отдавать своим друзьям мои новые вещи. Ты смеешься, но я дождусь ее, и, как только она войдет, я с ней очень серьезно поговорю.

Наклонившись вперед, я взяла в обе ладони морду Рауди и нежно коснулась пальцами его горячего несчастного носа. Я молчала, но пес понял меня без слов: «Лето не бесконечно. Когда-нибудь выпадет снег. Мы наденем на тебя упряжь».

— Рискую быть похожим на Риту, но… — начал было Стив.

— Что «но»?

— Ты с такой охотой передала Кими в ее распоряжение.

— Да, — громко сказала я. — Это так. Очень рада, что ты это заметил. Разве ты забыл, что аляскинские маламуты вовсе не однолюбы? Который сейчас час?

— Двадцать четыре минуты двенадцатого.

— В ее распоряжении ровно шесть минут, — сказала я.

— Почему ты сменила тему?

— Вовсе нет. Кими сейчас с ней.

— Успокойся, — посоветовал мне Стив. — С ней еще и Джефф.

Без четверти двенадцать Стив принялся выдумывать благовидные предлоги опоздания Лии. В полночь мы стали думать о спустившихся шинах. В четверть первого мы перешли на несчастные случаи. Последний раз я была столь же сильно зла, когда Дэнни, один из моих ретриверов, приплясывая, выскочил из леса в Аулз-Хед с жирным дикобразом в пасти. Он подкидывал чертова дикобраза в воздух, ловил его, на собачьей голове, морде, пасти и в горле оказывалось все больше иголок, но, несмотря на боль, Дэнни был страшно доволен собой. Я тогда была вне себя от гнева. Как смеет он причинять себе боль, когда я так сильно люблю его? Что если какая-нибудь игла останется нами не замеченной и в Дэнни проникнет инфекция? Если инфекция попадет в мозг? Что если он умрет? Черт его побери за это. Черт побери Лию.

— Ну ладно, хватит, — не выдержала я. — Я пошла звонить.

Мы с Лией договорились, что в пределах разумного она может ходить, куда ей вздумается. Но она должна сообщать мне, куда направляется. И надо заметить, этот договор касался и меня. Сегодня вечером, например, она послушно написала в блокноте, лежащем у телефона на кухне, номер телефона и адрес Эммы. Если б я была не так сильно взволнована, то навряд ли решилась бы беспокоить среди ночи Эмму и ее родителей, но мне повезло, и трубку подняла Эмма. Лия и Джефф уехали в четверть одиннадцатого, торжественно произнесла девочка.

Я поверила ей.

— А они, случайно, не говорили, что собираются поехать еще куда-нибудь? В «Макдональдс», например? Или еще к кому-нибудь в гости?

Эмма ничего такого от них не слышала. Затем я набрала номер Джеффа и услышала голос автоответчика. Я оставила сообщение. Я позвонила по этому номеру еще несколько раз, в надежде, что звонки разбудят или просто разозлят Коэнов, но они либо крепко спали, либо не обращали внимания на телефон. А может, их просто не было дома.

Затем я наорала на Стива:

— Черт возьми! Это я во всем виновата! Она выглядит старше своего возраста, а он производил на меня впечатление такого ответственного мальчика!

— Он и есть ответственный мальчик, — сказал Стив. — Это и пугает. Он не из тех, кому наплевать. Ни он, ни она не стали бы так опаздывать, не будь на то веской причины.

— Дьявол. Я себе всякие ужасы представляю… Чертовщина какая-то. Ночью всякое может произойти. Помнишь — когда это было? — машина заехала в реку Чарльз и кто-то утонул? Один пассажир не смог из нее выбраться. Стив, они бы позвонили. Если бы у них лопнула шина или сломалась бы машина, то они бы непременно позвонили.

— Может, пива перепили?

— Возможно, — сказала я. — Уверена, они уже знают, что такое алкоголь. Но также уверена, что они не станут пить за рулем. Я об этом долго, очень долго беседовала с Лией и уверена, что она позвонила бы мне в любом случае. Рита дала мне этот листок общества «Студенты против пьяных водителей». Я попросила у нее что-то подобное, когда узнала, что ко мне едет Лия, и мы с Ритой обсуждали вопрос, стоит ли разрешать Лии пользоваться моей машиной. Это смешно, но там есть обещание, которое подписывают оба лица. И я, и она думали, что это смешно, но тем не менее подписали. И даже шутили по этому поводу, но на самом деле понимали, что так и должно быть. Так что все, что угодно, но только не это. Правда, может быть, за рулем другой машины сидел пьяница. Мне плохо.

— Ты немедленно узнала бы об этом. У нее наверняка где-нибудь в кошельке лежит бумажка с номером твоего телефона.

— Да.

— Тебе бы позвонили. Слушай, давай не будем устраивать панику.

— Боже, с ними могло случиться все, что угодно!

— Ну будет тебе, Холли. Успокойся, пожалуйста.

— Конечно, она ведь не твоя племянница!

Она и мне не была племянницей, но Стив по доброте душевной не стал уточнять, что Лия приходится мне кузиной.

— Ну да, — сказал он. — Послушай, сегодня был изнурительный, жаркий день. Может, они где-нибудь уснули. Не у Эммы, это точно. У Джеффа, например? В машине?

— Но с какой стати им?… Я хочу сказать, что они могли бы и сюда приехать.

— Здесь они не были бы наедине, — сказал Стив.

— Я бы им не мешала.

— Но они-то этого не знают. Верно?

— Верно. Не могу поверить, что она так разозлилась из-за какого-то дурацкого свитера. Ведь Лия — замечательная девочка. Она веселая, у нее прекрасный характер. Она очень дружелюбный, милый, чувствительный ребенок. Она читает Джейн Остин. Готовится поступать в университет. Не употребляет наркотики. Собаки ее просто обожают. А я какова? Злюсь из-за того, что она, по большому счету, просто очень щедрый человек. Тебе этот случай показался смешным, а вот мне — нет. Стив, а тебе не кажется, что я могла ее напугать? Может, она просто боится вернуться сюда?

— Нисколько. На свете есть дети, которые побоятся вернуться домой после такого случая, есть и взрослые, которые поведут себя так, что дети после этого будут их бояться. Но ни она, ни ты к ним не относитесь. Это уж точно.

— Так что же нам делать? Звонить в полицию?

— И сообщить им, что девочка на час опаздывает домой?

— Тоже верно.

Наше решение в первую очередь отразилось на Рите, которая мирно спала, готовясь к работе с клиентами на следующее утро. В надежде услышать Лию по телефону или засвидетельствовать ей личное почтение, Рита, закутавшись в пестрый шелковый халат, перекочевала ко мне в гостиную на диван. После этого мы со Стивом запихнули Рауди в мой «бронко» и отправились в Ньютон. Повторяя наш с Лией привычный маршрут, мы ехали вдоль реки, но только очень медленно. Под темным ночным небом река Чарльз выглядела как огромная чернильница, и нигде на нашем пути из Кембриджа в Ньютон мы не повстречали машин «скорой помощи», которые я так боялась увидеть. Никаких автофургонов не было вытащено на берег из воды. Офицеры местной спасательной службы не перекрыли движение на Сторроу-драйв, чтобы дать дорогу буксировочным грузовикам и машинам спасателей. На Солджерс Филд-роуд, напротив Мартиньетти, безмятежно стояла патрульная полицейская машина, радар контроля скорости лихачей не примечал. Я подъехала к тротуару, и Стив разбудил задремавшего полицейского. Возможно, отсутствие новостей для кого-то и хорошая новость, но только не для меня. Отсутствие новостей меня по-прежнему беспокоило.

На Ньютон-Корнер я зашла в телефонную будку. Рите никто не звонил. Автоответчик Коэнов по-прежнему работал безупречно. На карте собаководческих клубов восточного Массачусетса я нашла ньютонскую улицу Бичклиф, на которой жили Коэны. Она находилась всего в восьми или десяти кварталах от Эллиот-парка и леса, но, как выяснилось, до нее было гораздо проще дойти пешком. Парк-стрит была улицей с односторонним движением, так что нам пришлось изрядно поплутать. Наконец мы добрались до знакомой мне улицы, которая вела ко входу в парк. Судя по карте, эта улица должна была вывести нас на другую, которая и выходила на Бичклиф.

Но нам не пришлось туда добираться.

— Притормози, — сказал мне Стив, когда мы проезжали мимо входа в парк. — Подъедь к обочине. Я хочу заглянуть в парк.

— Стив, их там нет.

— Послушай, — бросил мне Стив, — кто из нас был шестнадцатилетним парнем, ты или я?

Он выскочил из машины, прошел по полю, а затем быстро вернулся назад.

— Заезжай в парк, — сказал он мне. — Когда выйдешь из машины, не выключай фары.

Я их не выключила и увидела автофургон. Окно рядом с сиденьем водителя было разбито. Рядом с машиной валялись осколки. Трава была помята. Ни Лии, ни Кими, ни Джеффа поблизости не было. Поблизости был один лишь Стив.

Глава 25

— Лия! Джефф! — вопила я, щуря глаза и всматриваясь в непроглядную темень леса. — Кими, ко мне! Боже, да их права недействительны после часа ночи. Непонятно, каким образом она думала добраться до дома, да и его родители навряд ли порадуются, увидев, в каком состоянии машина. Лия!

Стив действовал более методично, чем я. Пока я орала и разглагольствовала, он медленно, опустив голову, обходил кругами автофургон. Затем он неожиданно остановился, присел на корточки как раз в том месте, куда не попадал свет от фар, и пробормотал:

— Дело дрянь.

Он повторил эту фразу еще раз, и только после этого в его мозгу включился сигнал тревоги.

— Тут серьезная травма головы. Вызови «скорую». Беги к соседним домам. Ломай двери, если не будут открывать. Срочно нужна «скорая».

— Это Лия?

— Нет, Джефф. Беги же! Беги скорее, Холли!

Я побежала. Не отдавая себе в том отчета, я бросилась к дверям знакомых мне людей. Сперва к светлой дубовой двери викторианского дома Донованов: я и на звонок нажимала, и колотила железным дверным молотком в виде львиной головы, и орала — все впустую. Затем к менее основательной алюминиевой сетчатой двери семейства Броли — на первом этаже их дома в голландском колониальном стиле горел свет. Я нажимала на звонок, колотила руками по алюминиевой раме сетчатой двери и уж было направилась к окнам, полная решимости разбить одно из них, как дверь и вместе с ней свой рот открыл воинственного вида парень с красным лицом и черными кудрями.

Не дожидаясь, пока он поинтересуется, какого черта я ломлюсь в их дом, я закричала Марсии, которая выросла из-за его спины в компании еще каких-то людей, которые выглядели так, словно пропустили по рюмочке до ужина, во время ужина выпили вина, а после трапезы перешли к бренди:

— Марсия! Вызовите «скорую»! — Я задыхалась. — Через дорогу! Быстрее! Срочно! И найдите доктора! Разбудите кого-нибудь!

После этого я бросилась прочь, пробежала по тропинке, промчалась через дорогу и со странным ощущением спокойствия, которое возникает в критических ситуациях, залезла в машину и подогнала ее так, чтобы фары светили прямо на Стива и Джеффа, лежащего на спине. Кровь была видна даже из машины, но паника уступила место холодному практицизму. При черепно-мозговых травмах происходит мощное кровотечение — щелкнуло у меня в голове. Даже при самых незначительных. Также я вспомнила, что в задней части моего «бронко» валяется старое потрепанное одеяло, которое я там расстилала в тщетной надежде защитить салон от вездесущей собачьей шерсти. Я вылезла из машины, подбежала к задней дверце, оттолкнула любопытную морду Рауди, вытащила ветхое, покрытое шерстью одеяло и захлопнула дверцу. Какая-то безотчетная сила заставила меня встряхнуть одеяло и аккуратно сложить его, будто от моей чистоплотности шансы выжить у Джеффа значительно повышались. А может, мне просто показалось непристойным закутывать его в замызганный саван.

Приблизившись к ним, я протянула Стиву одеяло, а затем опустилась на колени перед Джеффом. Вся его голова была в крови, жесткие золотистые кудри промокли, лицо в кровавых пятнах, щека разодрана. Он выглядел лет на двенадцать — это был избитый ангел, алый от крови.

— Он?…

— Жив, — спокойно сказал Стив, укрывая Джеффа одеялом.

— Они вызовут «скорую» и найдут врача. Это Ньютон, в конце концов. Здесь в каждом квартале не меньше десятка врачей. Я могу чем-нибудь?…

— Нет, — сказал Стив.

— Тогда я пошла искать Лию.

— Ни в коем случае, — приказал мне Стив.

— Я должна. Я возьму с собой Рауди. Мы начнем с поля. С теннисных кортов, — выдавила я ненавистные слова.

— Господи, патрульная машина приедет сюда раньше «скорой», и тогда мне… — начал было Стив.

Конца фразы я не слышала. Достав из бардачка фонарь, вытащив Рауди из машины и надев на него поводок, я отправилась на поиски. Быстрое обследование теннисных кортов и поля не принесло никаких результатов. Ни Лии, ни Кими здесь не было. Я обвиняла себя в том, что не научила Рауди идти по следу. Как и всякая другая собака, он мог идти на запах, но у меня не было никакой возможности объяснить, на какой именно запах ему следует обратить внимание, кого искать, за кем бежать. С таким же успехом мой увенчанный титулами напарник мог решить, что я уронила ключи от машины или ищу чью-то пропавшую кошку. На плоском открытом, заросшем травой поле никого не было, в этом я была уверена, но Лия и Кими, моя чудесная кузина и моя чудесная собака, могли лежать в зарослях кустарников, окружающих поле.

Рауди не был ищейкой. Несмотря на это, быстро прочесывая поле по периметру и освещая темные заросли фонариком, я не стала приказывать Рауди бежать рядом со мной, вместо этого отпустив поводок на все шесть футов. Он, конечно же, не понимал, что я ищу членов нашей стаи, но я верила, что он сам распознает родные звуки или запахи. Его большие клиновидные уши были приподняты, но не напряжены. Или он все же навострил их? Наморщил лоб? Я светила то на кустарники, то на моего пса. У него не опускаются уши? Я громко звала Лию и давала команды Кими. Затем я замолкала, слушала сама и давала возможность Рауди вслушаться в тишину, услышать в ней биение двух родных сердец.

На дальнем конце поля, где та тропинка, по которой мы гуляли с Рауди, Стивом и остальными собаками, уходила в лес, прекрасные клинышки ушей моего пса навострились, его голова приникла почти на фут к земле, а чудесный белый хвост стал в новом ритме качаться за спиной.

— Хороший мальчик, — похвалила я Рауди, хотя он, возможно, просто узнал наш старый маршрут. Ездовые собаки любят следовать знакомыми тропами. — Ты что-то нашел? Давай попробуем!

Я выросла в штате Мэн. Если бы я боялась лесов, то не дожила бы и до пяти лет, умерев от разрыва сердца. Но городские леса отличаются от настоящих, вот откуда страх городских жителей перед дикой природой. Городские жители впадают в панику, обнаружив, что находятся в лесу в полном одиночестве. Я впадаю в панику, когда понимаю, что я в лесу не одна. Деревья на вас не могут напасть. Дикие животные — за исключением разве что медведя-шатуна — людей избегают. В городских лесах меня пугает то, что в них не встретишь диких животных — разве лишь белок да енотов, тут скорее наткнешься на диких людей.

А мы сейчас были именно в городском лесу. Тропинка, по которой мы шли, была узкой и очень утоптанной. Пока мы шли по ней, я отчаянно светила фонариком во все стороны. Лучики света падали лишь на пустые пивные банки.

— Лия! — кричала я. — Лия! Ты меня слышишь? Кими, ко мне! Кими, хорошая девочка! Ко мне!

Я свистела и хлопала в ладоши, но в ответ лишь Рауди повиливал хвостом, и походка его становилась чуть более пружинистой.

Остановившись, я дотронулась вспотевшей ладонью до спины моего пса, мы притормозили, и я стала ловить малейшие звуки, которые могли пробиться сквозь тусклый звуковой фон, до моих ушей доносился лишь приглушенный свист машин, шорох шин легковушек и грузовиков, колесивших по Массачусетскому парку, да неразличимый, почти что несуществующий звук, издаваемый тысячами кондиционеров воздуха, вентиляторов и переносных холодильников, покорно борющихся с жарой. Затем раздалась сирена, ее вой все усиливался — приближалась то ли патрульная машина, то ли «скорая».

— Пойдем, мой мальчик, — тихо сказала я.

С меня стекал пот, и, когда я вытерла рукой шею, на ней осталась собачья шерсть. Я сделала несколько быстрых шагов, но Рауди приостановился, чтобы исследовать что-то на своем пути — то ли обертку от жвачки, то ли вообще неизвестно что, зловонно разлагающееся под грудой листьев. Фонарик, слава батарейкам «Эвереди» и Л. Л. Бин, все еще освещал наш путь.

— Рауди, вперед! — скомандовала я, облизав засохшие губы.

Я потянула за поводок, и пес послушно последовал за мной. Я осветила то место, где он остановился, и убедилась, что ничего важного в куче листвы Рауди не обнаружил, после этого направила свет фонарика на тропинку. Словно указывая нам путь, луч застыл на чем-то белом, висящем на низкой ветке кустарника. Я приказала Рауди двигаться вперед и сняла с ветки клок белой шерсти, хозяйка которой была мне так хорошо знакома. Я дала Рауди понюхать шерсть, а затем радостно погладила его мохнатую шею. Сама того не ведая, Кими передала нам привет, клочок своего подшерстка, висящий на ветке в полутора футах от земли. Она здесь либо прошла, либо пробежала. Эта шерсть не могла здесь висеть с воскресенья — пух наверняка сдуло бы ветром.

Но от Лии приветов не было. В то воскресенье Кими исполняла танец внезапной свободы, без устали носясь по лесным просторам; ей наверняка это понравилось и сегодня, возможно, захотелось повторить. А Лия тем временем, может быть, лежит где-то в паре ярдов от нашей тропинки. А может, и гораздо дальше.

Но я еще не все обдумала. Семейство Броли провело весь вечер дома, и, судя по виду их гостей, компания никуда не выходила. Никому и в голову не взбредет взять и выбежать из дома в разгаре ужина, разбить окно машины, напасть на водителя, сделать Бог знает что с шестнадцатилетней девочкой и большой собакой, а потом неторопливо вернуться к гостям и продолжить трапезу. И к тому же до меня дошло, в какую сторону мы с Рауди движемся; для меня это стало настолько очевидным, что я пустилась со всех ног.

Очень опасно заставлять маламута бежать в знойную погоду. Я перешла на быстрый шаг, но Рауди передался мой настрой, и он устремился вперед, да так живо, словно его запрягли в сани и поставили на лед.

— Эй, потише, — крикнула я ему, — не так быстро!

Затем я взяла себя в руки и приказала ему стоять рядом, освещая тройную развилку, к которой мы подошли вплотную. Мне казалось, что мы должны двинуться по правой тропинке. Или все же по той, что в середине?

— Куда нам идти, Рауди? — доверчиво обратилась я к псу, хотя с таким же успехом можно было кинуть монетку. Его не учили идти по следу. Я давно собиралась этим заняться. Все руки не доходили. Лень было. Конечно, Рауди выберет тропинку, но она может нас вывести к крольчатнику или же к молоденькой суке.

Была не была — я ослабила поводок и позволила ему выбрать тропинку самостоятельно. Вам известно, как выбраться из затруднительных ситуаций? Забудьте о курсах психологической подготовки менеджеров! Заведите маламута! Ему незнакомы сомнения. Рауди выбрал правую тропинку. Может, он что-то унюхал?

Или просто прочел мои мысли? Это мне было неизвестно, и я последовала за ним. Спустя минуту или две, когда я остановила его и направила фонарик на нижние ветви кустарника, мне стало стыдно, что я могла хоть на секунду засомневаться в своем псе. Я увидела именно то, что искала, — клочки Киминой шерсти, которые было невозможно не заметить. Мы рванули вперед.

Наша пробежка завершилась быстрее, чем я предполагала. Мы с Рауди оказались на небольшой поляне. Тропинка снова разветвлялась. Одна дорожка уходила резко вправо, в горку, а другая — вперед. Но слева от нас была низкая каменная ограда, заросшая кустарником и диким виноградом. Неподалеку горел уличный фонарь. Мы оказались прямо через дорогу от дома Джека Инглмана.

Глава 26

Когда-то у меня была собака по имени Рейф весом фунтов в сто, которая страшно боялась грома. С первыми раскатами пес начинал трястись и пускать слюни. Его мало утешало то, что я рядом. Стоило буре разразиться ночью, как он пулей мчался ко мне в постель и трясся в ней так сильно, что кровать ходила ходуном. В такие ночи мне снилось, что я нахожусь в дешевом мотеле и кровать моя снабжена электрическим массажером, а на тумбочке полно монет в 25 центов. Рейф также боялся лифтов, мусорных машин, почтальонов, ветеринаров, сирен, свистков и велосипедов. Мое собственное беспокойство, пусть даже самое легкое, немедленно передавалось бедняге Рейфу, самое пустяковое волнение для него становилось леденящим кровь ужасом.

Рауди относился к опасности столь же безрассудно: если Рейф боялся всего, то Рауди — абсолютно ничего. Думаю, он просто не понимал, что такое страх. Например, когда мы остановились на этой маленькой полянке напротив дома Джека Инглмана, он, скорее всего, неправильно истолковал напряжение, охватившее все мое тело, учащенное биение моего сердца и прерывистое дыхание, так как для него это обозначало не что иное, как радостное предвкушение перспективы неминуемой собачьей схватки.

Сделав глубокий вдох и выдох, выключив фонарик, я перелезла через стену, которую вслед за мной одним прыжком перемахнул Рауди. Стоило ему приземлиться, как тотчас раздался удар грома и начался летний ливень, не иначе как земля сотряслась и небеса разверзлись от его проворного прыжка. На первом этаже в доме Джека света не было, а вот в окнах второго этажа, в тех, что выходят на подъездную аллею и дом Джонсонов, горел яркий свет.

— Рауди, за мной, — мягко скомандовала я, сделав несколько шагов по мостовой и потянув за поводок. — За мной!

Тут вода, подумала я. Он всегда ее ненавидел. Первые ванны, которые я заставляла его принимать, были настоящими побоищами, и даже теперь он скулил, когда я терла губкой его живот. Только один раз я видела, как он плавает, и то когда Кими случайно столкнула его в пруд в Аулз-Хед. Тогда он опрометью выскочил на берег, принялся стряхивать с себя капли воды, а затем еще минут десять носился по суше, таким образом выражая свой гневный протест. Но в данном случае перед нами был сущий пустяк, всего лишь лужа, которой он не боялся. Он просто питал к ней отвращение.

— Сюда, Рауди, — настойчиво повторила я и собралась уж было приказать ему идти рядом, но совесть не позволила мне сделать это. Я вспомнила первую заповедь покойного св. Майло Пирсола, основателя современного метода дрессировки: «Да услышь Собаку свою и да воззри на предметы с Ее точки зрения».

— В чем дело? — доверчиво спросила я. Если бы его беспокоили запахи, доносящиеся из леса, то ливень наверняка уже уничтожил их. А может, он что-то услышал? Или он просто узнал дом Джека, вспомнил, что уже был здесь? Как и все ездовые собаки, он всегда предпочитал известный маршрут неизведанному и всячески упирался, когда я предлагала ему совершить обходной маневр, вместо того чтобы просто пойти по оставленным нами же следам.

— Идем, — настаивала я.

Наконец он радостно перебежал через дорогу, обошел лужу под уличным фонарем напротив дома Джека Инглмана и со знанием дела направился к подъездной аллее. Как и всякий прирожденный золотистый ретривер, я послушно засеменила за ним, держась за поводок. В тот вечер, в пятницу, подумала я, Роз и Каприза отправились на теннисные корты. Не будучи дрессировщиком, Джек остался дома. Остался дома в одиночестве? И дома ли вообще? Его об этом хоть кто-нибудь спросил? Лично я не спрашивала. Мне это не приходило в голову.

Асфальтовая дорожка привела нас к двухместному гаражу. Двери гаража были заперты, но Рауди не проявил к нему никакого интереса. С умным видом он обогнул дом и подошел к той стене, около которой был перевернутый мусорный бак с вывалившимся на землю содержимым. На миг, доверясь Рауди, я перепугалась, но затем ко мне вернулось самообладание, а вместе с ним и понимание того, что пища — это единственный объект, который может выследить мой пес. Свет фонарика осветил разодранный пакет для мусора и клочки фольги, в которую, судя по всему, был некогда завернут камамбер. Несмотря на бурю и дождь, моя благородная собака на поводке быстро и безопасно провела нас по маршруту енота, совершившего набег на мусорный ящик Джека Инглмана.

Рауди зарылся носом в большой обрывок фольги. Прижимая бумагу лапами, он принялся слизывать крошки.

— Фу! — строго сказала я.

Будь то обыкновенная гантель, она немедленно оказалась бы на земле, но что делать с гантелью, обвалянной в сырных крошках? Рауди проигнорировал команду. Я знала, что могу зажать его между ног, раскрыть ему пасть и заставить выплюнуть добычу. Но я предпочла силой оттащить пса от мусора. Аляскинских маламутов гигантами не назовешь. Я весила фунтов на тридцать больше, он же был раз в десять или двадцать сильнее меня. На нем даже не было надето специального тренировочного ошейника. В промежутках между раскатами грома я слушала, как он лижет фольгу. Дождь хлестал по мусорному баку, вода с шумом стекала по водосточной трубе гаража.

Лия и Кими. Лия и Кими. А он тут лакомится сыром.

В надежде на силы небесные я подняла взор, но помощь, если ее так можно назвать, пришла ко мне от вполне земного источника. Как я уже, вероятно, упоминала, окнами дома Джека Инглмана мог бы гордиться любой дворец. За исключением дверной отделки из флинтгласа, окна в передней части дома были створными, с витражами, а в задней — на той самой кухне, где мы с Джеком рассматривали размытую фотографию, сделанную Роз, — большие зеркальные стекла на окнах составляли ансамбль с застекленными створчатыми дверьми.

Три освещенных окна на втором этаже, выходящих на двор Джонсонов, представляли собой уменьшенную копию окон с витражами в передней части дома. Несмотря на свет в окнах, сквозь желтые, оранжевые, зеленые и синие витражи было совершенно невозможно разглядеть, что происходит внутри комнаты, задуманной, судя по всему, как часовня в старинном замке. Одно из окон было приоткрыто, но, кроме прямоугольника обоев, в ней ничего не было видно. Как раз у этого открытого окна Роз и сделала свою размытую фотографию. Она могла ее сделать и через закрытое окно, но только для этого ей надо было найти прозрачное стеклышко в витраже, а не желтое, оранжевое, синее или зеленое. Цвета на снимке были естественными, значит, фильтром при съемке она не пользовалась. Итак, Роз сделала эту фотографию у одного из этих двух окон. Окно было открыто, чтобы Роз могла беспрепятственно видеть свой объект. Но и ее объект мог столь же беспрепятственно видеть ее. Житель большего по размерам Бостона, читающий газеты «Глоб» или «Геральд» либо же смотрящий программы местных новостей и слушающий радио, — иными словами, практически любой бостонец — слышал о человеке, который оказался за решеткой благодаря тому, что его догадливый и деятельный сосед не стал ограничиваться простым заявлением в участок. Сосед сфотографировал, как этот мужчина избивает свою собаку. На это обстоятельство и падал основной акцент всех сообщений: человека посадили, потому что у его соседа были весомые улики.

— Фу, Рауди, — скомандовала я, и на этот раз он услышал меня. Я была прирожденным ретривером, но с возрастом пошла на смешение пород и стала по крайней мере маламутом-полукровкой.

— Фу, — прошептала я.

Шепот является очень хорошим приемом концентрации внимания. По крайней мере, на собак он действует. К таким приемам также относится скорость и неожиданность. Я наступила на обрывок фольги, нагнулась, быстро схватила ее и отобрала у Рауди. Затем я зажала ее в левом кулаке и приложила кулак к груди, что является вполне допустимым жестом для вожатого, который на ринге демонстрирует со своей собакой команду «рядом».

— Рауди, к ноге, — мягко сказала я.

На дрессировке обычно в кулак зажимают печенку, сыр или сухой корм, но в данном случае сработал и кусочек фольги. Рауди тут же оказался слева от меня и, несмотря на то что земля была мокрой, чудно уселся, выровняв передние лапы и не отрывая от меня глаз.

— Хороший мальчик, — похвалила я.

«Да не пренебреги похвалой Псу своему».

Шагнув с левой ноги, я, в соответствии с правилами АКС, перешла на быстрый шаг, и секунд через десять мы уже стояли у передней двери дома Джонсонов. За исключением неяркого фонаря где-то в конце подъездной аллеи и тусклого света, исходящего из подвального окна, дом был погружен в темноту. Я нажала сразу на все кнопки переговорного устройства, затем стала колотить в дверь. Где-то в глубине дома залаяла собака. Рауди рыкнул в ответ. Снова пошел дождь, и гроза началась с новой силой. Мой стук в дверь напоминал грохот по металлической пластине, который используют звукооператоры, изображая бурю в дешевых радиопостановках, и я сомневалась, что находящиеся в доме смогут отличить натуральные удары грома от искусственно создаваемых мной. Я снова принялась нажимать на кнопки. Собачий лай приближался к дверям. В переговорном устройстве раздался треск. Я услышала нервное дыхание. Это была Эдна.

— Откройте дверь! — приказала я спокойно, но вместе с тем строго.

С годами я научилась отдавать приказы, но Эдна, видимо, еще не освоила эту команду.

— Впустите меня, — сказала я, словно ни секунды не сомневалась, что сейчас дверь распахнется.

Этот номер тоже не прошел. В качестве объекта дрессировки Эдна была малоперспективна, но даже такую формулировку следовало рассматривать почти как комплимент в ее адрес. Собака снова залаяла, и я ожидала, что Рауди не замедлит ответить на это своим рыком и станет царапать дверь, но его внимание переключилось на что-то другое. Он дернул за поводок с такой силой, что я чуть было не потеряла равновесие, но мне все же удалось устоять на ногах, и я побежала за ним.

— Не так быстро, — пробормотала я, чуть не падая на скользкий газон. — Рауди, ждать! Лия! — выкрикнула я, пытаясь перекричать шум ливня. — Кими! Лия, отзовись! Где вы? Лия!

Но собака в доме по-прежнему лаяла, и порывы ветра, бушующие меж норвежских кленов, без которых не обходится ни одна улица в Ньютоне, подняли в воздух и закружили какие-то неразличимые в темноте мелкие предметы.

— Лия! Лия, где ты?

Я знала, что она не слышит меня. А может, все-таки слышит? Может быть, даже отвечает? Все было тщетно. Сквозь порывы ветра до меня доносился лишь собачий лай. Выбросив шарик из фольги, я крепче ухватилась за поводок обеими руками и продолжала бежать за Рауди.

Затем я обо что-то споткнулась и шлепнулась на мокрый газон. У меня перехватило дыхание, я ткнулась лицом в грязную нескошенную траву, но поводок не выпустила и приказала Рауди остановиться. Чертова привязь. Я совсем забыла о ней. На ней частенько держали Кайзера, который лаял и выл в нескольких ярдах от дома Джека. Я встала и вытерла руки о промокшие джинсы. Рауди снова понесся вперед. Идя у него на поводу, я уже успела натолкнуться на помойное ведро и как следует грохнуться на землю.

Рауди потащил меня за дом Джонсонов, где в конце асфальтовой дорожки на цокольном этаже находился запертый гараж без окон, рядом с которым была маленькая стоянка с припаркованными белым фургоном для доставки товаров и коричневым американским седаном. Неяркий свет, который я заметила, подходя к дому, исходил от фонаря, прикрепленного к дверям гаража.

«Неужели опять тухлый сыр?» — подумала я. Мусорная одиссея, похоже, продолжается. Но я была неправа — поблизости не оказалось баков с отходами, разорванных полиэтиленовых пакетов, обрывков фольги или кусочков тухлого сыра. Ливень перешел в мелкую морось, туманом висевшую в воздухе. Раздавались раскаты грома. Неожиданно сверкнувшая молния озарила миллионы дождинок вокруг Рауди, который подбежал к дверям гаража, принялся царапать правой лапой по грубому дереву и скулить. Старомодные двери двухместного гаража должны были распахиваться, а не автоматически открываться снизу вверх. Схватившись за ручку, я попыталась открыть дверь, которую яростно царапал Рауди, но она была заперта. Рауди по-прежнему скулил. Я перестала ломиться и приложила к двери ухо. До меня донеслись отдаленные злые мужские голоса. И крики Лии.

Глава 27

Можно было бы попытаться выломать двери гаража, разогнав машину, но и машина, и фургон были закрыты. Мои отчаянные попытки отыскать ключи ни к чему не привели. Рауди нервничал, скулил и натягивал поводок. Чертов ремень был прочным, но это был всего лишь стандартный поводок для тренировок, длиной ровно шесть футов, для данного случая маловато. Да и к тому же чем сильнее он тянул, тем глубже ошейник впивался ему в горло. Чтобы использовать его пыл, нужна была упряжь, — да-да, именно упряжь, которая сейчас преспокойно болталась на крючке у моей кухонной двери.

Боль в ребрах напомнила мне о веревке, на которой сидел Кайзер. Может, она привязана к дереву? Но ведь ножа-то у меня нет. Взяв висевший у дверей гаража фонарик, я потащила Рауди через газон и чуть было снова не споткнулась о веревку. Я приподняла ее, подергала и стала подбирать с земли. На том конце, что пристегивается к ошейнику, оказался металлический карабин. Другой конец был привязан не к дереву, а к прочному металлическому винтообразному колышку. Я вывинтила колышек из влажной земли, и мы с Рауди поспешили вернуться на свет.

Чтобы не поранить Рауди, тот конец веревки, на котором болтался колышек, следовало прикрепить к дверной ручке. Упряжь, которую я сварганила для Рауди из другого ее конца, с карабином, выглядела, прямо скажем, жалко. Хорошую упряжь делают из тканых ремней, а не из веревки. К тому же она, в отличие от той, что у меня получилась, должна быть с подкладкой. У каждой упряжи свое назначение: есть санная упряжь, закрепленная крест-накрест на спине у собаки, есть гоночная упряжь, есть упряжь для выступлений, а еще есть тягловая упряжь. Моей целью было соорудить хоть какую-нибудь, и в результате вышла странная конструкция, которая, к моему ужасу, грубо обвивалась вокруг груди, шеи и передних лап Рауди. Но если упряжь вообще окажется пригодной, то боль от резко впившихся в его тело веревок Рауди испытает всего лишь на несколько секунд, после чего дверь гаража приоткроется под его напором. Или отвалится дверная ручка. Или же ветхая мокрая веревка просто-напросто порвется. Даже совсем новенькая, она скорее подходила бы для сушки белья, а не для лазанья по горам. А тут Кайзер изо всех сил дергал ее, не раз пытаясь вырваться на свободу, да и погодные условия тоже не щадили. В нескольких местах она была связана узлами, а кое-где протерлась.

Конец веревки с металлическим колышком я привязала к наиболее прочной на вид дверной ручке гаража; опутанного противоположным концом Рауди я поставила спиной к гаражу, и сама встала за ним, ухватившись обеими руками за скользкую веревку. Помощь от меня в этом деле почти что никакая, но я твердо решила быть в одной упряжке со своим любимцем.

Дождик по-прежнему моросил, но грома и молнии больше не было, да и ветер совсем утих. Мокрая шерсть на спине Рауди мерцала передо мной в луче фонаря. Мой вымокший и линяющий пес сейчас представлял собой костлявое и нечесаное пугало, скорее похожее на косматого волка, чем на благородного маламута. Из-за дождя его белый пушистый хвост казался тоненьким и общипанным. Грязь облепила его лапы до самого брюха. И на этого тощего серого пса я сейчас возлагала все свои надежды.

— Тяни, Рауди! — крикнула я, пока самообладание еще не покинуло меня. — Тяни! — раздался мой слабеющий голос.

Когда он рванулся вперед, веревка натянулась и обожгла мои ладони, но дверь даже не скрипнула.

— Стоять! — приказала я.

Я выдохнула, и Рауди остановился. Он встряхнулся и обрызгал меня водой и грязью. Самым тяжелым грузом, который ему когда-либо приходилось тянуть, были сани с гладкими полозьями, которые беспрепятственно скользили по снегу. Его и в груженые-то сани никогда не впрягали, не говоря уже о мертвом грузе. И к тому же он не знал, что такое неудача. А теперь вот узнал. Но веревка не порвалась. Я снова схватилась за нее.

Слова, которые я нашептала на ухо Рауди, были те самые, которые Джек Лондон вложил в уста Торнтона, те, которые Торнтон прошептал своему великолепному псу Баку.

— Если любишь меня, — прошептала я. Повторив эту фразу громче, я продолжала уже от себя: — Если любишь меня, как я люблю тебя, Рауди. — Затем я перешла на крик: — ТЯНИ! РАУДИ, ТЯНИ! ТЯНИ, МАЛЬЧИК МОЙ! ТЯНИ!

Наклонив голову, согнув передние лапы, приникнув почти что к самой земле, Рауди сделал мощный рывок, от которого веревка снова дернулась и обожгла мои ладони. Мощные передние лапы моего пса напряглись, вслед за ними — задние, каждый мускул его тела устремился вперед.

Дверная ручка и обтрепанная веревка выдержали. Выдержал и мой напрягшийся изо всех сил пес. Внезапно затрещав, дверь гаража поддалась. Мне пришлось остановить Рауди, пока он не снес дверь с петель. Задача, которую я поставила перед ним, превышала все его возможности, но он, умница, справился с ней. И дело было не в мышцах, а в его собачьей воле, в стремлении тянуть во что бы то ни стало. Это уже, знаете ли, называется душой. Великой собачьей душой. Я опустилась на корточки и бросилась обнимать Рауди, он же просто лизал мне лицо и вилял хвостом. Прирожденный тягач.

Ножа под рукой не было, Рауди остался стоять привязанным к дверной ручке, а я проскользнула в темный гараж. Неподалеку по-прежнему раздавались громкие мужские голоса. Я включила фонарик. Передо мной была еще одна дверь. «Боже, сделай так, чтобы она не была заперта», — мысленно взмолилась я, и круглая ручка мягко повернулась в моей израненной ладони. Я пробежала лучом фонарика по «корвету» Митча-младшего, по большому автофургону цвета незрелого лимона, по побитой газонокосилке, по новенькому снегоочистителю и по коллекции заржавленных садовых инструментов, в которую, на счастье, входили садовые ножницы. Вынырнув из гаража, я принялась распиливать их тупыми лезвиями самодельную упряжь и высвобождать Рауди из пут. Когда с этим было покончено, я приказала ему быть рядом, и мы вернулись к той незапертой двери в гараже. Я бесшумно приоткрыла ее. Рауди тихонько сел рядом. Я вся превратилась в зрение и слух.

Подвал, должно быть, ремонтировали где-то в пятидесятые годы. Какой-то домашний умелец прилепил к потолку звукопоглощающую плитку и провел свет. Плитка была в водяных подтеках и кое-где отошла. Стены и лестница, уходящая вверх в дальнем конце комнаты, были грубо обиты дешевой сучковатой сосной. Мебель, выкрашенная в неимоверно кричащие оранжевые тона, состояла из каких-то разбитых табуреток и множества низких столиков — все это производило впечатление хлама, сваленного в сарай после пошлой вечеринки на открытом воздухе. В комнате также стояла длинная продавленная тахта и два одинаковых стула, обитых чем-то омерзительным, мохнатым и черным, напоминающим выкрашенные в домашних условиях человеческие волосы.

В самой середине тахты прямо и неподвижно сидела Лия. Руки она сложила на груди. Насколько мне показалось, до нее здесь никто не дотронулся. Кими я не видела. На одном из волосатых стульев сидел Вилли Джонсон, а старший из братьев, водитель «корвета», якобы обходительный Митч, сидел напротив Вилли на одной из оранжевых табуреток. Дейл расхаживал из стороны в сторону, время от времени прихлебывая пиво из банки, которую держал в руке. В другой руке у него был какой-то черный цилиндр. Он орал на братьев, которые в свою очередь орали на него.

Из всех троих оболтусов у Митча был наиболее пронзительный голос и наиболее членораздельное произношение. Его мысль я поняла достаточно быстро.

— Ты делаешь одну кретинскую ошибку за другой, — вопил он, тыча пальцем в направлении Дейла. Темный пиджак его висел на табуретке, белая рубашка взмокла от пота, а узел державного красного галстука был ослаблен. — Ты заваливаешь все, за что ни берешься. А потом, когда кто-то приходит и пытается это выправить, ты разве поможешь? Нет, черт возьми. Тебя там нет. Тебе не нужна ничья помощь, так ведь? Все, с меня хватит. Пускай твои дружки-трепачи не ввязываются в это дело.

Он откинулся на спинку стула и принялся теребить галстук.

Дейл сжал в кулаке пивную банку, бросил ее об стену и промычал, как мне показалось, какую-то защитную речь в адрес своих дружков-трепачей. После того как Митч-младший в ответ выложил ему что-то о своем «корвете», об университетском дипломе и о путях-дорогах, которые теперь открываются перед ним, несмотря на то что Дейл упорно тащит на дно и его, и всю их семью, братья перешли на отца.

— Иди разбуди старика, — с издевкой произнес Митч. Он встал, но тут же уселся обратно.

— Да пошел ты, Митч, — пьяным голосом промычал Дейл. — Правильно. Иди подлижись к папочке. И не надо базарить, Митч, будто всю свою жизнь ты из кожи вон лезешь, лишь бы только помочь мне. За всю жизнь ты и пальцем не пошевелил, чтобы помочь мне, ни разу этого не было, даже когда я был совсем маленьким. Помнишь Бадди, Митч? Помнишь Бадди? — Он подошел к Митчу и навис над ним. Грубое тупое напряжение было написано на его лице и звучало в его голосе. — Разве ты тогда постоял за меня?

Я думала, он сейчас расплачется, но вместо этого он, покачиваясь, пересек комнату и выдернул еще одну банку пива из упаковки, которая лежала на одном из оранжевых столиков еще на двух таких же, по шесть банок в каждой. С треском открыв банку, он стал вливать ее содержимое прямо себе в рот. В этот момент он был очень похож на бычка-альбиноса, жадно пьющего из рожка.

— Эй, Дейл, ты бы остыл немного, — сказал Митч, стирая с шеи пот.

— Да пошел ты, Митч, — пробормотал Дейл.

— Тебя, братишка, еще дела ждут, — сообщил ему Митч.

— Меня почему-то всегда ждут дела! Именно я всегда что-то должен. Еще со времен Бадди, так? Все дела почему-то ждут именно меня, так, Митч? — Нетвердой походкой он снова пересек комнату и уставился на Митча. — И я при этом вечно оказываюсь виноват, верно?

Бадди? Какой-то парнишка, с которым они вместе росли? Четвертый из братьев? Но в таком случае его имя наверняка бы красовалось на генеалогическом древе Эдны. А я вот теперь стой тут и гадай.

— Дейл, — спокойно сказал Митч, весь при этом как-то распрямившись, — мне очень неприятно тебе это говорить, но Бадди в любом случае постигла бы судьба Кайзера.

Все это время Вилли держался в стороне от спора братьев, разве что время от времени кивал головой и бормотал что-то в поддержку Митча. В основном он посматривал на Лию, которая сидела не шелохнувшись и уставившись в одну точку. Но теперь он решил изменить тактику.

— Заткнись, Митч, — сказал Вилли. — Это ты, а не Дейл вел себя мерзко с Бадди.

— Ага, — промычал Дейл, неровным шагом подойдя к Вилли и хлопнув его по спине, — а мама с папой ничего лучше не придумали и все, как всегда, свалили на меня.

Казалось, это говорит не юноша, а совсем еще ребенок. Затем, к моему большому удивлению, он отступил на шаг и принялся орать на Вилли.

— Конечно, а когда Бадди уже нет и когда они орали как сумасшедшие, стоило только Кайзеру появиться на пороге, она стала разрешать чертову Райтусу есть на кухне и спать в твоей кровати, и после этого она хоть раз заикнулась о блохах? Нет, черт возьми! Ведь это же другое дело! Это не просто собачка, а собачка малютки Вилли, верно я говорю?

— Верно, — сказал Митч. — А ты, Дейл, как всегда, не виноват, правда?

— Не виноват, черт побери, — согласился Дейл, который, казалось, окончательно потерял нить разговора. — Бога ради, Митч, я тогда был всего лишь ребенком!

— Дейл, мы сейчас говорим не о Бадди, — настаивал Митч. — Бадди — дело прошлое.

— Ладно тебе, Дейл, — вставил Вилли. — Мы все это уже миллион раз обсуждали.

— Да пошли вы, — заорал Дейл. — Пошли вы все подальше! Бадди был бы живехонек еще и сейчас! Стареньким был бы, но живым. А вы пошли все подальше! Он был бы и сейчас еще жив!

— Ага, как и та еврейка по соседству, — сказал Митч.

— То был несчастный случай, и вы это прекрасно знаете, — взвизгнул Дейл так, словно гибель Роз была лужицей, оставленной на полу щенком, которого он забыл выгулять. — И она сама во всем была виновата. Собака-то ведь моя. Моя собака, понимаете? И не ее ума это дело. Знаете, что она собиралась сделать? Она хотела отобрать у меня мою собаку. Если бы она не совала свой еврейский носище куда не надо, все было бы нормально.

Почему масса людей не решается произнести слово «еврей»? Потому что ублюдки типа Дейла Джонсона мерзко выхаркивают его, так что потом его и произносить страшно. Вот в чем дело-то.

Но Митчу от этого страшно не стало.

— Дейл, если ты делаешь что-то опасное для жизни человека и не уверен, убьет его это или нет, и в результате его это убивает, то это уже нельзя назвать несчастным случаем.

— Если бы ты не совал свой нос в мои дела, — хладнокровно добавил Вилли, — то мы бы не попали в эту переделку.

— Правда? Слушай, братишка, хочешь узнать, что подумала эта сучка? — спросил Дейл, зло косясь на Лию. — Она подумала, что ты ей не ровня. — Все более впадая в ярость, он добавил: — С моим братом никто так не обращался, не променивал его на какого-то жида и не смешивал с дерьмом.

Он схватил банку пива, открыл ее, осушил целиком и потянулся за следующей.

— Хватит, Дейл, — приказал ему Митч. — Нам еще кое-что надо сделать. А ты проваливай отсюда.

— Да пошел ты, ублюдок! Сам проваливай! — заорал Дейл. Обнаружив, что стоит у стены, он прислонился к ней.

Митч и Вилли некоторое время как будто изучали друг друга. Я ожидала, что сейчас они примутся посвящать Дейла в какой-то план, но они этого делать не стали. Вместо этого Митч набросился на Вилли, принялся обвинять его, а Вилли пытался защититься.

— Если бы ты не разевал свою варежку… — заорал Митч, но Вилли прервал его.

— Если бы я, как ты выражаешься, не разевал свою варежку, — сказал Вилли, — то она и ее тетушка засадили бы его за решетку, и не только из-за Кайзера, знаешь ли, Митч. Мне пришлось все выложить ему, Митч, все, как и тебе, честно выложить о том, что ее тетя знает про миссис Инглман. Я вчера вечером подслушал. Она спрашивала об электрических ошейниках. А от Лии я узнал, что у нее есть фотографии. Мне пришлось ему все рассказать, Митч.

— Дрянь, — сказал Дейл, — я их не боюсь. Они теперь у меня во где!

Он засмеялся и стал размахивать черным цилиндром.

— Дейл, — принялся было поучать его Митч, — ну что с того, что у ее тетки фотографии? Тебе-то с этого что?

— Да, Дейл, — добавил Вилли. — Теперь всем наплевать на собаку. Слышишь меня? Я же сказал тебе, она спрашивала об электроошейниках, и если ты в это дело влезешь, то все сведется к непредумышленному убийству. Но тебе это надо сделать. Пойми, это серьезно. Теперь уже всем наплевать на собаку.

— Вот именно, — с болью в голосе воскликнул Дейл, — всем наплевать, потому что это была моя собака.

— Боже правый, Вилли, — взмолился Митч, — да оставь ты в покое всех этих собак.

— Вот именно, оставь их в покое, — вставил Дейл. — Оставь, черт возьми, в покое моих собак. Собаки — мои, и их у меня никому не забрать.

— Ну и пошел ты со своей собакой вместе, — сказал Митч. — Никому она тут не нужна. Вали отсюда, а я займусь всем остальным.

Всем остальным. Лией. Кими.

— Дейл, да пойми же ты наконец. Что сделано, то сделано. Уже слишком поздно.

Митчу к тому времени уже явно не стоило совершать резких движений, однако ж он вскочил с места, сделал пару больших шагов в сторону Дейла и попытался выхватить у него из рук черный цилиндр. Дейл, который был крепче и проворнее Митча, просто отступил, и Митч налетел на один из кофейных столиков. Дейл принялся хохотать и размахивать цилиндром, а затем неожиданно остановился и направил черный предмет в вытянутой руке в дальний угол комнаты, скрытый от моих глаз. Глаза Дейла заблестели, а на его лице совсем некстати появилось какое-то блаженное выражение. Он нажал на кнопку.

Кимин визг зазвенел у меня в ушах. Лия, не переставая, кричала. Рауди, который все это время бесшумно сидел рядом со мной, внезапно рванул вперед, распахнул дверь и влетел в комнату. Не зная ни что у него на уме, ни что у меня самой, я последовала за ним. Далее события этой кошмарной ночи приняли совсем уж странный оборот.

С верхних ступенек лестницы раздался голос Эдны.

— Мальчики, — почти ласково позвала она. — Мальчики, что там у вас происходит?

По ее голосу можно было решить, что она вожатая в лагере у бойскаутов, которая застала своих подопечных во время сражения подушками.

Ее оклик произвел мгновенный эффект. Все три брата застыли на месте. Кими замолчала — Дейл, скорее всего, перестал нажимать на кнопку передатчика. Затем, словно по подсказке невидимого суфлера, Митч, Дейл и Вилли залились смехом.

— Все в порядке, мама, — отозвался Митч. — Иди спать.

— Мальчики, если вы не перестанете шуметь, — проворчала Эдна, — то непременно разбудите папу.

— Не волнуйся, ма, — выкрикнул Дейл. — Мы просто поймали воришку. Воришку поймали, слышишь?

На верхнем этаже раздался щелчок захлопнувшейся двери.

Возникшее замешательство я использовала по-своему. Схватив Рауди за ошейник, я вместе с ним подбежала к Кими. Мисс Сила Духа Маламута, которую до сих пор ничто и никогда не могло смутить, теперь дрожала мелкой дрожью. У нее на шее был толстый ошейник, обмотанный толстой черной изолентой. Электрошоковые ошейники — о, прошу прощения, электрические дрессировочные ошейники, — которые мне раньше случалось видеть в каталогах или рекламных объявлениях, были совсем не похожи на этот. Этот ошейник был гораздо толще их, тяжелее, и к тому же мне никак не удавалось найти на нем застежку. Он что, заклеил ее? Я стала судорожно ощупывать чертов ошейник в надежде найти хоть что-то, за что можно было бы потянуть. И тут меня заметил Дейл.

Он уставился на меня мутным взором, приподнял передатчик и ухмыльнулся. Он ничего не сказал. Все было понятно и без слов. Я села на пол рядом с Кими, подняла руку перед самым носом у Рауди, приказывая ему лечь рядом, и обняла обеих своих собак. Ту руку, что лежала на спине у Кими, я с трудом просунула под туго затянутый ошейник и нащупала два контакта. Я просунула пальцы между этими контактами и Киминой шеей и застыла в ожидании.

Глава 28

Напрасно Дейл Джонсон выдумал для Эдны ночного воришку, и напрасно его братья вовремя не остановили его. Этой троице должно было быть давно известно, что у их мамы напрочь отсутствует чувство юмора.

Из всей компании только мне была видна лестница, и я первая увидела спускающуюся по ней Эдну. Моя спасительница шла очень тихо. Сперва на лестнице появились ее ступни, обутые в поношенные махровые тапки зеленого цвета. За ними последовали тощие икры. Несколько дюймов черной кружевной ночнушки — черное кружево, кто бы мог подумать! — торчало из-под вискозного халата горчичного цвета. На большую часть ее прически была натянута сеточка для волос. В руках она держала дробовик. Я сразу узнала модель А-500, такую же, как у моего отца. Он купил ее, будучи одержим очередным приступом тщеславия. А-500 — это один из его «пунктов».

Снова принявшись за ругань, детки не услышали, как спустилась их мама. Митч орал на своих братьев и приказывал мне не двигаться с места. Он вопил, что если бы Дейл исчез на время, то в его отсутствие все бы утряслось. Никто из них не замечал Эдну, пока она не оказалась на последних ступеньках лестницы. Не знаю, кто раньше увидел ее — Вилли или Митч, — но быстрее всех отреагировал Дейл, который, во-первых, стоял, а во-вторых, находился к ней ближе.

— Бог ты мой, — мягко произнес он. — Мама, отдай-ка мне это.

Он поставил банку пива и передатчик на один из столов, подошел к ней и отобрал оружие. Эдна и не думала сопротивляться. Она так и осталась стоять, беспомощно опустив руки. Она выглядела совершенно сбитой с толку, но не более, чем в первую нашу встречу.

То ли ружье, то ли неожиданное появление матери, а может, и то и другое вернуло Дейлу силы. Он снова стал говорить братьям, что не собирается никуда уходить. Затем он принял роль невинного страдальца и пустился в беспорядочную череду обвинений. Большинство из них касалось Бадди, и ни одно не было направлено на Эдну, которая взирала на все происходящее пустыми глазами… В то время как Дейл был целиком поглощен своей тирадой, на лестнице появился мужчина, которого я еще ни разу не видела. Его имени я не знала, но по тесному пространству влажного подвала тут же разнеслась вонь, которую издавал его приятель-невидимка, малый по имени Джим Бим.

Хотя отец и сыновья все были похожи друг на друга, Митчел Дейл Джонсон-старший казался постаревшей, видавшей виды копией Дейла. У него были такие же широкие кости, тучное сложение, лишенное, правда, юношеской подвижности. Взглянув на его мутные, налитые кровью глаза, можно было с уверенностью сказать, что он пьян не меньше Дейла. Лицо его и шея были в неприятных морщинах желто-серого оттенка. Седые волосы странно топорщились на его голове какими-то волнами, как завитая, уложенная и покрытая лаком прическа древней старухи. В противоположность Эдне и вопреки собственному пьянству, отец семейства был тщательно и даже шикарно одет в дорогой клетчатый красный халат поверх белой льняной пижамы. Его черные кожаные шлепанцы блестели. На нем даже были надеты носки.

Судя по всему, он был трезв ровно настолько, чтобы понять суть жалоб Дейла.

— Заткни свою пьяную глотку и хватит о Бадди, — приказал он Дейлу.

Его речь была более внятной, чем я предполагала.

— Засранцем был твой Бадди, да и сейчас у тебя пес не лучше. Нечего было заморачиваться и травить его газом, надо было просто шею ему свернуть.

Дейл медленно повернулся к отцу. Счастливое выражение, которое было написано на его лице, пока он размахивал передатчиком, пропало без следа. Мало того, теперь его толстое, одутловатое лицо вообще ничего не выражало. Он спокойно поднял ружье, спустил курок и застрелил отца наповал. Трех ярдов для такого оружия вполне достаточно, и второй выстрел, который сделал Дейл, был уже лишним, но парень явно хотел добить свою жертву.

После выстрелов мне показалось, что мои уши наполнены горящим парафином. Запах крови и оружия в сочетании с парами пива и виски представлял собой омерзительную смесь. То, чем прежде был Митчел Дейл Джонсон-старший, красными, серыми и белыми брызгами покрыло ступеньки лестницы. Я не из слабонервных, но уж лучше б мне было не видеть его ног. На них по-прежнему были надеты носки и черные кожаные шлепанцы.

Не выпуская из рук ружья, Дейл наконец послушался совета Митча. Он прошмыгнул в дверь, ведущую в гараж. Через пару секунд раздался звук мотора, и Митч, который все это время пытался успокоить рыдающую Эдну, в ярости рванул к дверям.

— Мой «корвет»! — завопил он. — Он хочет угнать мой «корвет»!

Я воспользовалась создавшимся хаосом. Держа поводок Рауди в одной пораненной руке и орудие пыток Кими — в другой, я встала и кивком велела Лии следовать за мной. Бегству нашей четверки из гаража никто воспрепятствовать не пытался. Вилли был занят Эдной; кроме того, он наверняка слышал рев сирен и понял, что все кончено.

Выбравшись наружу, мы увидели, что две патрульные полицейские машины заблокировали улицу, а третья, с открытыми дверьми и ярко горящими фарами, затормозила примерно посередине подъездной аллеи. В конце аллеи стоял Митч, уставившись на разбитое ветровое стекло своего «корвета», которому так и не было суждено выехать на дорогу. Один полицейский держал в руках ружье, а двое других держали Дейла. На него уже надели наручники. По лицу Дейла стекала кровь, и он орал на полицейских:

— У меня течет кровь! Видите, что вы наделали?! Кровь течет! Подонки, вы выстрелили в меня! Выстрелили в меня!

А что еще им оставалось делать? Своим ружьем Дейл целился прямо в них. Им надо было защищаться. Пуля оцарапала ему ухо.

Глава 29

— Понимаешь, никогда, — с жаром произнесла Рита. — В этой семейке никто и никогда не мог покинуть дом. Это одна из сторон симптома матери.

— Перестань называть ее матерью, — попросила я. — Ее зовут Эдна.

— Извини, — сказала Рита. — У меня это профессиональная болезнь.

Уже два дня Дейл находился под арестом. Лия отправилась навестить Джеффа в больницу Ньютон-Веллесли, а мы с Ритой ужинали у нее на кухне, прихватив из китайского ресторана еду на вынос.

— В любом случае, — продолжала она, — агорафобия была знаменем их семьи, крестом, если хочешь, который она взвалила себе на плечи. И груз этот был не из легких. Она пошла на большую жертву, чтобы донести послание до всех своих домочадцев: «Не покидайте дом!» Ей было необходимо зарубить эту истину у них на носу, не допустить недопонимания. И все, конечно же, в этом ее поддерживали. Они помогли ей подбросить поленца в семейный очаг.

— Ходили за нее в магазин…

— И делали все остальное. Когда же все они покидали дом и уходили на работу, куда, по твоему, они направлялись?

— Все в тот же дом. Заниматься семейным бизнесом. Одни их имена чего стоят! Много ли найдется семей, где у детей и у родителей одинаковые имена?

— Само по себе, — заметила Рита, — это не так уж и патологично. Но в данном контексте, пожалуй.

— Рита, хочешь я тебе скажу одну весьма странную вещь? Это дико, но мне жалко Дейла. После всего того, что он сделал. И жалко мне его из-за Бадди. Все ведь началось именно с этого. Понимаешь, Джек Инглман знал обо всем. И Роз знала. Невероятно, но этот пес, Бадди, был куплен как лечебное средство. Когда Дейлу было лет семь или восемь, у него уже были проблемы, и кто-то из школьных педагогов уговорил родителей купить ему собаку. Чисто в терапевтических целях, понимаешь? Потому что Дейл был сорви-голова, драчун и тому подобное. А с помощью собаки он мог научиться нормальному общению.

— А вот к семейке приглядеться никто не подумал, — сказала Рита.

— Верно. И эти монстры действительно купили ему пса, но угадай, что было дальше? Они заставили ребенка дать им честное слово, что собакой заниматься будет только он. Но ведь он был совсем еще малыш! А на него возлагают такую ответственность. И это, естественно, ему не под силу. Он еще слишком маленький и к тому же взвинченный ребенок. Но его слабоумные родители считают, что у них появилась отличная возможность преподать ему урок послушания, научить ребенка брать на себя ответственность, выполнять обещания и все такое прочее. Это я узнала в ту ночь от Вилли и Митча. Короче говоря, родители отдали собаку в какой-то приют, а дома сказали Дейлу, что Бадди отравили газом, и изложили все это ему в таком свете, чтобы малыш понял, что это его наказывают, потому что он не сдержал своего слова. Ты можешь себе такое представить?!

— Могу, — грустно сказала Рита.

— То есть ты?…

— С моей профессией и не такого наслушаешься, — сказала Рита.

— Честное слово, Рита, всякий раз, когда он говорил о Бадди, он становился самим собой. Все остальное время он носился по комнате, орал, крушил все вокруг, но все это было как будто не по-настоящему. А когда он целился в своего отца? И даже когда выстрелил в него? Его лицо при этом абсолютно ничего не выражало. Оно было просто пустым. С таким же выражением можно перематывать кассету на видике с помощью дистанционного управления. Правда, вот передатчик на Кимин ошейник он направлял с очевидным удовольствием. Безусловно, ему нравилось причинять боль.

— Отдавать то, что он получил… — заметила Рита.

— Но когда он говорил о Бадди, на его лице была написана настоящая боль. И в голосе звучало отчаяние. В те минуты он был похож на ребенка. Казалось, будто эта ужасная история произошла с ним буквально на днях.

— Так оно и есть, — сказала Рита. — В этом-то все и дело. Для него эта история не имела конца, в его сознании она прокручивалась бесчисленное количество раз. Для него каждый был тем человеком, который отнимет у него собаку. Роз Инглман. Лия. Ты. Вы все для него превратились в одно лицо, которое травит газом его пса.

— Газ — это уже другой вопрос, — сказала я. — Недолго думая, его родители все рассказали ему о газовых камерах в приюте для собак или еще черт знает где. Да, именно в приюте. А у него в голове что-то щелкнуло и замкнулось на уничтожение евреев. Это мне Кевин рассказал. В этой семейке все были антисемитами, и, вероятно, когда Дейл уже вышел из детского возраста и услышал о концентрационных лагерях и прочих ужасах, он стал буквально одержим этой идеей. Но ведь скорее можно подумать, что он примет сторону жертв?

Рита покачала головой.

— Это называется отождествление с агрессором, — произнесла она. — С теми, кто травил. С теми, кто этим управлял. С теми, кто причинял боль. Он считал себя одним из них. Поверь мне, эта история стара как мир. Обиженный становится обидчиком.

— Вот, получается, он и отомстил, — сказала я. — Удивительно, что он еще и с Эдной не расправился. А что там у Лии?

— Ее утешает то обстоятельство, что с Джеффом все в порядке. Конечно, она очень зла на Вилли. Она чувствует, что ее предали. Она не понимает, что, живя в такой семейке, он просто обязан был все рассказать Дейлу. Вражда в их семье была столь же сильно развита, как и единство. Клубок был так замысловато запутан, что одна ниточка-судьба неминуемо тянула за собой другую. Так что, когда Вилли услышал, что ты спрашиваешь об электроошейниках, а Лия сболтнула что-то о фотографиях, он все это объединил в одну историю и побежал домой рассказывать Дейлу. А Дейл, недолго думая, принялся выяснять, где находится Лия. Вилли был на дрессировке вместе с Лией и Джеффом и видел, как они уехали. И Дейлу, конечно, большого труда не составило вытянуть все это из Вилли, да и к тому же Вилли знал, где живет Джефф. Все черным по белому написано в списках посещающих занятия по дрессировке. Так что Дейлу оставалось лишь подождать, пока Джефф подъедет к своему дому. А затем пуститься вслед за ними.

— Если бы я послушалась Стива, я бы…

— Кстати, как он? — прервала меня Рита.

— С ним все в порядке, — сказала я. — Но ему понадобилось так много времени, чтобы додуматься направить полицию к Джонсонам. Хотя, может, на самом деле и не так уж много, как казалось тогда. И все же в лесу они сильно задержались.

— Холли, если ты не знала, куда направляешься, то каким образом Стив мог знать об этом?

— Он ветеринар, — ответила я. — И, следовательно, должен знать все. Такое бремя накладывает на него его священный сан. Во всяком случае, он был прав, когда предложил заехать в лес, хотя и не угадал, от кого исходила идея туда забраться. А идея эта исходила от Лии. Мне это и в голову прийти не могло — я была уверена, что она знает, что они могут просто приехать сюда! Да и репутация Элиотовых лесов была мне известна. Именно я рассказывала Стиву об укромных уголках, которые там есть. У меня и в мыслях не было, что эта парочка может быть настолько глупа. Представляешь, их даже не было в машине, когда он разбил стекло. Он искал фотографии и думал, что они лежат именно там. Да и Кими была с ними и вовсе не пыталась защитить машину от взломщиков или еще что-то в этом роде. Она могла бы показать себя, когда он напал на Джеффа, но дело в том, что, когда Джефф пошел к машине проверить, что там происходит, он попросил Лию оставить собаку при себе. А впоследствии Лия уже ничего не могла поделать, потому что на Кими уже был надет этот чертов ошейник, и девочка изо всех сил пыталась защитить собаку.

— Кстати, о Кими, — сказала Рита. — Ей, наверно, тоже досталось? С ней все в порядке?

— Да, с ней все хорошо. Маламуты — крепкого десятка, а ее даже по маламутским меркам слабой не назовешь. Конечно, этот подвал она теперь будет за три версты обходить, но ее туда никто и не зовет. В ушах у нее наверняка все еще звенит — у меня так точно, — но надеюсь, со слухом у нее проблем не будет.

— Хорошо, тогда скажи мне одну вещь, — попросила Рита. — Он действительно планировал убить Роз? Но откуда он знал?…

— О кардиостимуляторе? Не думаю, что ему было о нем известно. Но зато он разбирался в электричестве. Как выяснилось, в школе он прослушал курс лекций по электронике. Когда я размышляла о том, кто может профессионально разбираться в электричестве, я остановилась на докторе Загер. У нее ведь там всякие стоматологические сверла, аппаратура разная… Но до меня не доходило, что если он способен бить собаку, то накинуть на нее электроошейник ему не составит никакого труда. Все это я поняла только тогда, когда увидела ружье у него в руках.

На лице Риты было написано недоумение.

— Понимаешь, такими вещами пользуются охотники, — объяснила я. — У дрессировщиков их не часто встретишь. А вот у охотников — сколько угодно. Среди них масса желающих приобрести электроошейник. Мне следовало бы знать. Да и к тому же на кофейном столике у Джонсонов лежал номер «Активного отдыха». Но вопрос, планировал ли он убить ее, тоже долго не давал мне покоя. Я понятия не имею, откуда он мог знать о кардиостимуляторе. С другой стороны, в школе он изучал меры безопасности при работе с электричеством. И должен знать об источниках опасности. То есть он должен был знать, что вода — это отличный проводник, что люди могут быть подвержены мощным электрическим ударам и что даже незначительный удар в пятьдесят вольт может убить человека. Вот ведь в чем весь ужас-то.

— О чем ты?

— Что он этого не знал. Не знаю, удастся ли кому-нибудь это доказать, но если тебя интересует мое мнение, то он, судя по всему, не знал, то ли ее просто сильно ударило, то ли свалило насмерть. Он думал, что убил Джеффа. Если бы ты увидела Джеффа, то поняла бы, почему он так думал. Я тоже думала, что мальчик погиб. Но в случае с Роз ему было просто наплевать. Вероятно, если бы она выжила, то он бы принялся угрожать ей расправой с Капризой и требовать от нее фотографий и полного молчания. Но ему было абсолютно безразлично, жива она или нет. И это немудрено, учитывая то, как с ним обошлись его собственные родители. После того как не стало Бадди. Понимаешь, Рита, после того как они убили его собаку, они наполовину убили и его самого. Ему было все равно.

Глава 30

Как вы помните, Митчелл Дейл Джонсон-младший, бесстрастно наблюдавший, как его брат Дейл наповал убивает их отца, потерял самообладание лишь в тот момент, когда понял, что Дейл угоняет его «корвет». После этой благородной демонстрации установившейся шкалы его жизненных ценностей Митч был поощрен опекунством над своей матерью Эдной, но я подозреваю, что у судей в данном случае просто не было выбора. Дейл на роль опекуна явно не подходил, а Вилли до нее еще не дорос. Во всяком случае, Митч быстренько продал их жилище, стоящее по соседству с домом Джека Инглмана, и купил в Кембридже неподалеку от Кендал-сквер квартиру с тремя спальнями. Одна из спален предназначалась для Эдны, которая после выписки из психиатрической лечебницы должна была поселиться вместе с сыном. Если вы думаете, что другая спальня дожидалась Вилли, то ошибаетесь — ее приберегли для Дейла, на случай если того отпустят из тюрьмы повидаться с родными или вообще пораньше выпустят на свободу. А Вилли, знаете ли, нарушил семейное правило. Его приняли в колледж с углубленным изучением всяких собачьих наук. Два года ему предстоит изучать уход и вождение собак. Не знаю, захочется ли ему после всего случившегося проведать своих родственников на Рождество.

Кстати, о Рождестве. Я так и не написала статью о Марсии Броли, хоть она и связала шарф для Бака, за который я ей, конечно, заплатила. Этот шарф так и лежит у меня дома в нафталине. Мне еще предстоит решить, стоит ли делать ему такой подарок. Если я все же пойду на это, то уж точно не скажу отцу, во что еще она укутывает шеи… конечно, собачьи.

Лечение фтором по методу доктора Шарлотты Загер сотворило чудо с моими зубами и, вопреки предсказаниям Бака, никак не подействовало на мои политические убеждения. Сын Шарлотты переехал в новую клинику, и, после того как Стив сообщил Рите, что больше ничем не может помочь Граучо, она стала возить свою собаку на акупунктурное лечение к доктору Дону Загеру. Граучо все такой же вялый и хромой, а его желтоватые глаза все пристальнее всматриваются в неизвестность. Рита при этом убеждена, что бодрости у ее собаки прибавляется, что методы доктора Загера ей по душе, как, впрочем, и он сам. Кстати, они ужинали пару раз вместе, но относительно их я не испытываю особого оптимизма. Приверженцы разных религий часто общаются без проблем, но отношения этих двоих, на мой взгляд, обречены: она молится на Кембридж, он же — набожный калифорниец.

Джим О'Брайан взял у Тины из приюта на воспитание суку маламута. Назвал ее Роз. Выбор имени мне показался странным, но Джек ничего против этого не имел. Он сказал мне, что по еврейской традиции детей называют именами покойных родственников и что Роз бы это польстило.

В конце августа Кими окончательно закрепила за собой звание Собаки-Товарища, успешно выступив в трех общих соревнованиях и заработав высокие баллы. Вожатым ее была Лия. Вскоре после этого, в то утро, когда Лия уезжала, телефон просто надрывался. Ни один из звонков не предназначался мне. Лия вышла проведать маму Кевина Деннеги и еще множество разных соседей. Чуть позже попрощаться с Лией зашли Мириам, Йен, Сиф и еще какая-то молодежь. Они включили музыку на всю катушку. Мириам пришла в свитерке, который я немедленно узнала, но ни слова не сказала на этот счет. Джефф принес одну-единственную красную розу, и тогда я вытащила собак во двор, чтобы Джефф мог побыть с Лией наедине.

Безусловно, Рауди и Кими знали, что Лия уезжает. Даже самый последний «двоечник» по дрессировке знает, когда кто-нибудь собирается уезжать, но наследственная память маламутов не позволяет им застревать на быстро тающей плавучей льдине ради убежавшего щенка. С горящими глазами, поджарые, уши торчком, новая шерсть блестит, они то и дело обнюхивали Лиины сумки, баррикадировали дверь, носились по комнатам и всем своим видом пытались сказать, что ей нельзя уезжать и бросать таких очаровательных собак.

Когда Лия и Джефф наконец-то вышли из комнаты, они плакали так заразительно, что и я не удержалась и, обняв их обоих, тоже разревелась. Собаки, конечно, в стороне не остались — мы все облепили Лию так, словно видели ее последний раз в жизни. Затем я отвезла ее в аэропорт, где мы встретили самолет Артура и Касси. Мне страшно не хотелось отдавать ее им. Снова и снова я говорила себе, что это разлука всего лишь на год.

Вернувшись домой, я поразилась, насколько там тихо. Мириам вернула мой свитер, и больше из моего гардероба ничто позаимствовано не было. Телефон молчал. Я пропылесосила квартиру. Надраила ванную. Никто не сводил на нет мою работу. Собаки по-прежнему всюду совали свои любопытные носы.

— Не надо так смотреть на меня, — попросила я их, — я ее не выгоняла. Ей просто надо было уехать. Ей надо было вернуться домой.

Затем мы втроем пошли в ее пустую комнату. Я села на Лиину кровать и, похлопав ладонью по матрасу, разрешила Рауди и Кими сесть рядом. Они меня послушались. Я не была одна. В компании двух маламутов никто не будет чувствовать себя в одиночестве. Или одиноким. Просто на нас нахлынули чувства.

Касси прислала мне благодарственное письмо-отписку, а Лия в течение нескольких месяцев позванивала в основном для того, чтобы узнать как там собаки. Тогда я протягивала трубку Рауди и Кими, чтобы они немножко повыли в нее, а затем сообщала Лии об их успехах на площадке. Лия рассказывала мне, как безумно она занята своей учебой, всеми этими тестами и подачей заявлений в университеты.

Как-то раз в ноябре раздался телефонный звонок. Голос Артура я сперва не узнала. Я подумала, что мне по ошибке дозвонился какой-то псих.

— Ты разрушила все ее будущее! Ты это понимаешь? — раздался взбешенный голос.

— Артур, это вы? — не веря свои ушам, спросила я.

— Я знал, что совершается непоправимая ошибка. Знал это, знал. Дешевле было бы купить для нее билет на самолет. Всю свою жизнь! Она губит всю свою жизнь!

— Успокойтесь, Артур. Присядьте. Дышите глубже — вдох, выдох!

— Я вам покажу «вдох-выдох»!

— Артур, это Холли Винтер, — сказала ему я. — Племянница Касси. Вы, случайно, не ошиблись номером?

Возможно, он и воспользовался моим советом вдохнуть глубже, но возникшее вслед за этим выдыхание вовсе не походило на безмолвную, успокаивающую нервы процедуру. Если он и вдохнул побольше воздуха, то использовал его лишь на насыщение своего гнева кислородом, после чего выдул все свои эмоции по телефонному проводу прямо в мое ни в чем не повинное левое ухо. Три слова я услышала вполне отчетливо. Ими были Лия, Гарвард и собаки. Затем он принялся стонать и плакать. Пока Лия гостила у меня, я, конечно же, стала подвергать критике взгляды моих родителей на Артура. Разве мог такой моральный и психический слабак произвести на свет Лию? Но тирада, которая сейчас доносилась до моих ушей, убедила меня раз и навсегда в правоте Бака и Марисы. В Лии преобладала материнская линия, наследственность Артура была подавлена, точнее, ее совсем не было.

Наконец трубку взяла Касси. Она была убита горем не меньше Артура, но все же ей хватило сил более или менее членораздельно объяснить мне, что стряслось. Вплоть до сегодняшнего дня родителям Лии казалось, что их дочь последовательно осуществляет план поступления в тот университет, что находится неподалеку от моего дома. Надо сказать, Лия преуспела в том, что касалось подачи заявления в университет. Она не просто сдала, но сдала с отличием многочисленные тесты по английскому языку, математике, химии и, помимо всего прочего, латыни. Оценки у нее были высокие, рекомендации прекрасные, она вела разнообразнейшую внеклассную работу. Иными словами, она являлась превосходным представителем своей породы, достойной продолжательницей рода, и судьи уж наверняка припасли для нее медаль. Так, по крайней мере, казалось. Но только до сегодняшнего дня. И во всем виновата была я.

Как будто бы поступление в Гарвард — это не совсем то же самое, что получение голубой призовой ленточки на собачьей выставке. На испытаниях по экстерьеру собаке следует ходить по кругу, держать позу и выглядеть радостной, невзирая на то что на нее глазеют и тычут пальцами. А на испытаниях по послушанию собаке необходимо продемонстрировать классное исполнение упражнений и полное внимание к командам вожатого. А победа? И там и тут собаке надо показать себя во всей красе, пройтись с чувством, ровно держать голову, энергично вышагивать и всем своим видом дать судьям понять, что перед ними единственный возможный призер. Мне казалось, что Лия все это с успехом проделала, но, как я уже говорила, между гарвардскими правилами и правилами Американского клуба собаководства существует одно важное отличие: собакам не полагается во всеуслышание выражать свое мнение. А вот Лии пришлось написать уйму эссе, и она, по крайней мере по мнению родителей, нарочно завалила это последнее упражнение.

Я отлично знала, что они сейчас чувствуют. Со мной тоже такое случалось. И в подготовительном, и в Открытом классе последнее упражнение всегда длительная укладка. Все предыдущие упражнения вы прошли на 200 баллов, вы уже без пяти секунд победители, но тут ваш пес решает, что пора сесть, и вы безнадежно опускаете руки. С таким же успехом он мог бы опоздать с выполнением команды, немного поторопиться, криво сесть, не откликнуться на подзыв, уронить гантель. Вы вообще могли бы его не дрессировать. И вообще дома сидеть могли бы. Либо, в случае с Лией, ходить в государственный детский сад, а не в Монтессори, читать полное собрание сочинений Роберта Ладлама, а не Джейн Остин и получить минус 800 баллов за все тесты. И вообще, оставалась бы она дома. Проводила бы время со своими родителями, а не со мной. К чему все это?

Касси прочитала мне заваленное эссе. Ее голос совсем не походил на голос моей мамы. Мне было искренне жаль Артура и Касси, но также я знала, что причин для волнений нет. Лиины доводы были лаконичны и правдивы. Почему она так хотела учиться в Гарварде? Что ж, Гарвард очень удобно расположен неподалеку от Нонантумского и Кембриджского клубов дрессировки собак. Гарвард-сквер — это действительно идеальное место для дрессировки студентов, потому что, черт возьми, здесь и правда много схожего с собачьими выставками. Veritas, знаете ли. Истина. Это девиз Гарвардского университета.

— Так в чем, собственно, проблема? — спросила я Касси. — Она же поступила. Следующей осенью приедет в Кембридж. Собаки будут на седьмом небе от счастья.

Касси повесила трубку.

Content

Сьюзан Конант
Пес, который взломал дверь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30