Эми Хемпель

РАССКАЗЫ

Урожай

В год, когда я начала говорить «ва-а-аза» вместо «ваза», человек, с которым я недавно начала встречаться, едва меня не убил — чисто случайно.

Этот парень не пострадал, когда другая машина столкнулась с нашей. Он держал меня посреди улицы так, чтобы я не могла видеть своих ног. Я помню, как думала о том, что мне нельзя на них смотреть, а также о том, что все равно посмотрю, если будет возможность.

Одежда мужчины была запачкана моей кровью.

— Ты-то будешь в порядке, а вот свитер придется выбросить, — сказал он.

Я закричала от страха перед болью, хоть боли и не чувствовала. В больнице, после уколов, я поняла, что боль присутствовала в комнате, просто я не знала, чья именно она была.

На одну мою ногу нужно было наложить четыреста швов, которые превращались в пятьсот, когда я об этом рассказывала, потому что в действительности все не так плохо, как могло бы быть. Те пять дней, когда врачи решали, смогут ли спасти мою ногу, я растянула до десяти.

У моего адвоката был подвешен язык. Но к этому я вернусь через пару фраз.

Мы говорили о внешности — насколько она важна. Я назвала ее решающей. Я думаю, что внешность — решающий фактор. Но этот парень был адвокатом. Он сидел в бирюзовом кресле, приставленном к моей кровати. Этой беседой он пытался выяснить, насколько важна моя потеря привлекательной внешности на арене закона. Этот адвокат очень любил фразу «арена закона». Он рассказал, что трижды провалился, пока наконец не получил диплом. Он сказал, что в подарок к выпуску друзья сделали ему рельефные визитные карточки, где, вместо положенного «дипломированный адвокат» значилось «наконец-то адвокат».

Он уже рассказал о моих перспективах: потеря заработка, невозможность стать стюардессой. То, что я никогда не собиралась ей становиться, для суда является несущественным, сказал он.

— Есть еще кое-что. Мы должны поговорить о твоих перспективах замужества, — сказал он. «Перспективах чего?» — хотелось переспросить, хотя я сразу поняла, о чем он. Мне было восемнадцать. Я спросила:

— Вы хотели сказать, о моих перспективах с кем-нибудь встречаться?

К тому времени парень, с которым я попала в катастрофу, ушел от меня. Авария вынудила его вернуться к жене. «Ты думаешь, что внешность имеет значение?» — спросила я его перед тем, как он ушел. «Не первостепенное», — ответил он.

В моем районе живет парень, который был учителем химии, пока взрыв не превратил его лицо в то, чем оно является сейчас. Он аккуратно запаковывал туловище в деловые костюмы и отполированные ботинки. В колледж он ходил с портфелем. Единственное его утешение — его семья, так говорили люди, пока жена не ушла от него, забрав детей. Работница солярия показала мне его фотографию. «Раньше так выглядел мой сын», — сказала она.

Я проводила вечера в Диализе. Они были не против, если отделение было свободно. У них был широкоэкранный цветной телевизор, гораздо лучше, чем в Реабилитации.

По средам мы смотрели шоу, в котором дорого одетые женщины сидели на шикарных диванах и клялись выцарапать друг другу глаза. По одну сторону от меня сидел парень, который разговаривал только посредствам телефонных номеров. Если спросить у него, как он себя чувствует, он ответит «924-3130». Или, может, «757-1366». Иногда мы пытались угадать, кому могут принадлежать эти телефоны, но на самом деле никто так и не потратил монетку, чтобы узнать наверняка.

Иногда по другую сторону от меня сидел двенадцатилетний мальчик. У него были густые темные ресницы из-за кровяного давления. Он был следующим в очереди на пересадку, как только — они называли это «урожаем» — как только будет урожай на почку.

Мать этого мальчика уповала на пьяных водителей.

Я уповала на неразборчивого мужчину.

«Может быть, мы все — чей-то урожай?», — думала я.

По истечению часа дежурная медсестра отвезет меня в мою палату. Она скажет:

— Зачем смотреть этот мусор? Могла бы просто спросить у меня, как прошел день.

Перед сном в течение пятнадцати минут я сжимала резиновые тиски. Одно из лекарств сделало мои пальцы твердыми и нечувствительными. Доктор сказал, что я буду упражняться с тисками: пока не смогу пришить пуговицы к своей блузке — всего лишь фигура речи для человека в больничном халате.

— Милосердие тебя спасет, — сказал адвокат. Он расстегнул рубашку и показал точки на груди, которые иглоукалыватель смазал сиропом колы, воткнул четыре иглы и сказал, что его спасет милосердие.

— Спасет от чего? — спросила я.

— От несущественности.

Как только я узнала, что иду на поправку, я начала думать, что умерла, просто не знаю об этом. Я катилась сквозь дни, как отрубленная по приговору голова. Я ждала чего-то, какого-то события, которое вытащит меня из моей воображаемой жизни. Авария случилась на закате, и именно в это время суток мне было хуже всего. Мы собирались поужинать — с парнем, которого я знала всего неделю. Мы ехали на пляж, в бухту, где можно было видеть вечерний город и при этом не слышать его шума.

В последствии я поехала на этот пляж сама. Я вела машину. Это был первый солнечный день в том сезоне, на мне были шорты. Стоя у самой линии прибоя, я размотал бинты и вошла в воду. Мальчик в гидрокостюме посмотрел на мою ногу. Он спросил, не акула ли это сделала; по всему побережью были расставлены знаки, сообщающие об угрозе больших белых акул.

Я ответила, да, это сделала акула.

— И ты собираешься снова войти в воду? — спросил мальчик.

— И я собираюсь снова войти в воду, — ответила я.

Когда я говорю правду, я многое пропускаю. Равно как и когда пишу рассказ. Теперь я расскажу все, о чем умолчала в «Урожае» и, может быть, попытаюсь объяснить, зачем я это сделала.

Не было никакой другой машины. Была только одна — та, которая врезалась в меня, когда я ехала на мотоцикле позади водителя. Но только подумайте, как коряво звучит слово «мотоцикл», и вам, как и мне, захочется заменить его другим транспортным средством. Водитель машины был репортером местной газеты. Он был молод, недавно окончил университет и направлялся делать репортаж о прерванной забастовке. Тот факт, что я в тот момент училась на журналиста, может вызвать у вас недоверие.

В скорой помощи сказали, что на мою ногу нужно наложить вовсе не четыреста швов, а чуть больше трехсот. Я преувеличивала еще перед тем, как начала преувеличивать, потому что в действительности все и правда не так плохо, как могло бы быть.

Мой адвокат не был «наконец-то адвокатом». Он был компаньоном в одной из старейших юридических фирм города. Он никогда бы не расстегнул передо мной рубашку, чтобы показать следы иглоукалывания, лечение которым никогда не проходил.

«Перспективы замужества» было рабочим названием «Урожая».

Повреждения моей ноги посчитали поверхностными, хотя я до сих пор, 15 лет спустя, не могу встать на колени. Я получила компенсацию размером приблизительно в сто тысяч долларов. Страховка репортера возросла до 12 долларов 43 центов в месяц.

Мне советовали задрать юбку и протереть ногу льдом, чтобы проявить шрамы в суде, который состоялся три года спустя. В качестве доказательства. В любом случае, в зале суда льда не оказалось, а я так и не выяснила, хватило бы мне мужества прилюдно обнажить ноги.

Парень, который вел мотоцикл, не был женат. Но если бы вы думали, что у него есть жена. вы бы не обвинили меня в том, что я так просто позволила ему уйти. После аварии этот парень женился. Его невеста была моделью. («Ты думаешь, что внешность имеет значение?» — спросила я его перед тем, как он ушел. «Не первостепенное», — ответил он). В добавок к своей красоте эта девушка стоила миллионов. Вам бы понравилось прочитать в «Урожае», что успешная модель была еще и наследницей состояния?

Я сказала, что мы ехали ужинать, когда случилась авария, и это правда. Но ехали мы не на пляж, а к вершине горы Тамальпаза по извилистой горной дороге. Ужин мы везли с собой. По иронии судьбы, следующие несколько месяцев, прикованная к кровати, я смотрела в окно, выходящее на эту самую гору.

Я бы продолжила этот рассказ, если бы кто-нибудь поверил в то, что я напишу. Но кто поверит? Это случилось со мной, а мне все равно не верится.

В день моей третьей операции, в охраняемом с особой тщательностью отделении «Убойного ряда» тюрьмы Сан-Квентина была совершена попытка побега. Двадцатидевятилетний чернокожий Джордж Джексон по кличке «Одинокий брат» вытащил тайно пронесенный пистолет тридцать восьмого калибра, закричал «С меня хватит!» и открыл огонь. Джексон был убит; также были убиты трое охранников и двое заключенных, разносивших еду. Троим другим охранником перерезали горло.

Тюрьма находится в пяти минутах езды от больницы, где лечилась я, так что раненных охранников доставили туда. Их сопровождали вооруженные полицейские из дорожного патруля Калифорнии и местного департамента. Наряды полиции расположились на крыше больницы с винтовками, заполнили больничные коридоры, велев пациентам и посетителям разойтись по палатам. Когда некоторое время спустя меня на каталке вывезли из Реанимации, с забинтованной до щиколотки ногой, трое вооруженных полицейских и шериф меня обыскали.

Тем вечером в новостях показывали репортаж о побеге. Показали моего хирурга, разговаривающего с репортером, проводящего пальцем по шее, показывая, как он спас одного из охранников, зашив ему рану от уха до уха. Я смотрела на экран и, из-за того, что это был мой хирург, и из-за того, что все пациенты были поглощены своими проблемами, и из-за того, что я еще не отошла от наркоза, подумала, что хирург говорит обо мне. Я подумала, что он говорит: «Что же, она мертва. Я скажу ей об этом после отбоя». Психиатр, к которому меня направил хирург, сказала, что в подобных мыслях нет ничего необычного. Она сказала, что у жертв аварий, еще не оправившихся после травмы, часто возникает ощущение, что они мертвы, просто не знают об этом.

Большие белые акулы, обитающие в океане, рядом с которым я живу, нападают в среднем на семерых человек в год. Большинство их жертв — охотники за моллюсками, цена на которые поднялась до тридцати пяти долларов за фунт и продолжает расти. Департамент Рыболовства и Развлечений надеется, что акулы продолжат атаковать, поддерживая этим баланс видов.

В ванне

Мое сердце — я думала, оно остановилось. Так что я села в машину и направилась к Господу. Я проехала две церкви с припаркованными перед ними автомобилями. Потом я остановилась у третьей, потому что больше никто этого не сделал.

Это было после полудня, в середине недели. Я выбрала скамью в центре ряда. Епископальная или методистская — не было никакой разницы. Было тихо как в церкви.

Я подумала об ощущении отсутствия долгого удара и беспорядочности следующих за ним, будто пытавшихся заполнить тишину. Я сидела там — в огромной обители тишины и витражей — и прислушивалась.

В задних комнатах своего дома я могу стоять в свете, проникающем через стеклянную раздвижную дверь, и смотреть на землю. Из земли растут маргаритки и суккуленты в красных глиняных горшках. Один из горшков пуст. Он приземистый и широкий, и заполнен водой, будто ванночка для птиц.

Моя кошка дремлет в наружном цветочном ящике за окном. Ее серый подбородок осыпан радужной пыльцой с крыльев бабочек. Если я постучу по стеклу, кошка даже не поведет ухом.

Этот звук не будет похож на еду.

В детстве я сбегала по ночам. Я перелезала через забор и скрывалась в тени деревьев. Я ходила к стройке рядом с озером. Там брала емкость для перемешивания бетона, вытаскивала ее на берег и садилась в нее, как в блюдце. Я отталкивалась от песка одним украденным мною веслом и потом гребла, в полной тишине, часами.

Ванночка для птиц по форме напоминает ту емкость.

Я смотрю на свои ногти в резком свете ванной комнаты. Страх появляется подобно ряби на воде. Не меньше двух недель потребуется, чтобы привыкнуть к их виду.

Я запираю дверь и набираю в ванну воды.

Большую часть времени вы его вовсе не слышите. Пульс легче почувствовать, чем услышать. Даже если вы будете вести себя очень тихо. Иногда его можно услышать ночью через подушку. Но я знаю, что есть место, где можно услышать его еще отчетливей.

Вот что нужно сделать. Вы погружаетесь в ванну, опускаетесь в воду. Вы ложитесь и ждете, пока рябь на поверхности исчезнет. Затем вы делаете глубокий вдох и погружаете в воду голову, и слушаете игривый стук своего сердца.

Одолжение Холли

Парень, с которым у меня сегодня свидание вслепую, собирается заехать за мной, и, если мои волосы не отрастут хотя бы на дюйм к семи вечера, я ему не открою. Проблема в челке. Я подстригла ее сама; теперь выгляжу как Мамми Эйзенхауэр.

Холли сказала, нет, я похожа на Клаудетт Колберт. Но я знаю, что она говорит это только для того, чтобы я встретилась с этим парнем. Сегодняшний вечер — это одолжение Холли.

Я бы с большим удовольствием занялась сегодня тем же, чем мы занимаемся всегда — смешиваем ром и колу и пьем, устроившись на песочке, наблюдая закат.

Мы живем пляжной жизнью.

Я не про зонтики и курортную одежду. Я имею в виду, что мы живем на пляже. За дверью нашего дома песок. И еще океан, который мы видим каждый божий день.

Пляж находится рядом с аэропортом, в этом городке нет даже рейсов первого класса до Лос-Анжелеса. Зато есть персонал. Для них есть автобус, который за двенадцать минут довозит их от зала ожидания до дома — многоквартирного комплекса, построенного в поддельном испанском колониальном стиле.

Он копирует испанский стиль во всех деталях. Но разве должны там быть вычурные железные перила, взбегающие по бокам лестниц?

Еще во внутреннем дворе есть фонтан с мозаичной кладкой. Самое раздражающее в нем то, что плитка с самого начала была химически состарена. Когда видишь ее, хочется воскликнуть: «Взгляните! Отбросы превратились в реликвии!»

Это место называется Ранчо Ла Брио, но из-за живущих здесь стюардесс все называют его «Ранчо Либидо». В здешних квартирах ярко-белые потолки.

Холли не стюардесса, равно как и я. Мы снимаем квартиру, пока наш дом восстанавливают после недавнего наводнения — устраняют повреждения и выкачивают тину.

Холли поет на бэквокале и иногда записывается в студии. Изначально предполагалось, что она отправится в тур, а квартира будет полностью в моем распоряжении. Но она никуда не поехала. Ее последний альбом не оправдал ожиданий. Звукозаписывающая компания заявила, что им нужно пересмотреть список подопечных, так что, пока Холли ищет новый лэйбл, она дома каждую ночь и все три моих выходных.

Четыре дня в неделю я езжу в Ла Мирада, турагентство, где я работаю. Путь туда занимает пятьдесят пять минут, и я бы хотела, чтобы занимал еще больше. Мне нравится слушать радио, и еще — перестраиваться в разные полосы. Езда по скоростной автостраде похожа на пляжную жизнь — ты не чувствуешь хода времени, полностью сливаешься с дорогой, и вдруг оказываешься там, куда направлялся.

Моя работа отлично мне подходит. Я ничего не делаю, ничего не получаю, но, в конечном счете, это лучше, чем ничего.

Чувство юмора очень помогает.

Девиз нашего агентства — Мы Никогда Намеренно Не Испортим Ваш Отдых.

Мы устраиваем два больших тура в год, и ни одного из них — сейчас. Если я ничего не испорчу, то останусь на этой работе, пока не умрут родители.

Я думала, меня будет раздражать постоянное присутствие Холли, но это оказалось не так. По утрам мы ходим на фруктовый рынок Каса дэ Фрута. Там все размером со что-то другое: клубника размером с томаты, яблоки размером с грейпфруты, папайя как дыня. Однодневная распродажа мускусной дыни длится третью неделю. Мы покупаем достаточно для приготовления коктейлей, и еще яйца.

Но постойте, вернемся назад — потому что перед тем, как мы добрались до Каса дэ Фрута, мы надели выцветшие боксерские шорты бывшего парня Холли и вышли на пляж, где джип спасателей тащился по песку, словно гребень по спутанным волосам.

Мне нравится, когда мои следы на раскаленном асфальте оказываются первыми за день. Холли трет почерневшие ступни и проклинает гудрон.

Остаток дня проходит быстро. Обычно мы выпиваем пол цистерны какого-нибудь напитка, прогуливаясь по нашей территории. Холли называет это исследованиями — наше изучение парней, расположившихся на песочке неподалеку.

— Я бы с радостью замариновала себя и назвала бы это жизнью, — говорит Холли. — Но все эти исследования…

Иногда мы заглядываем к Сьюзи и Харду, незаконно вселившимся в дом в самом конце жилого комплекса. Их алюминиевая лачуга стоит здесь уже несколько лет. Суть в том, что Хард нашел Сьюзи на причале. Она кочевала от лодки к лодке, оставаясь с их обладателями, пока они ее не выгоняли.

У Сьюзи массивные, темные от загара руки и широкие бедра, неровно подрагивающие при ходьбе.

Хард высокий и тощий.

На самом деле его зовут Ховард, но Сьюзи говорит невнятно, так что получается Хард. Вроде бы ему подходит. У него черные волосы до плеч и круглый и рыхлый рот, напоминающий миногу.

Если все тихо, а погода влажная и безветренная, мы окунаемся в прибой. Иногда, пока мы плаваем под водой, начинается дождь.

Я никак не привыкну к жизни на пляже, к постоянному созерцанию водяного горизонта. Это окраина, боковые места в зрительном зале страны. По правде говоря, меня это совсем не радует. От людей, которые здесь живут, можно услышать только что-то вроде «я должен бы…», «я попробую…», «я мог бы…».

Никакого трения.

Приятное и жизнерадостное место.

Живя здесь, забываешь, что то, что ты перестал тонуть, еще не значит, что ты выбрался из воды.

Этим утром Холли подошла к телефону и приняла бронирование столика на вечер. Наш номер одной цифрой отличается от номера ресторана, и когда Холли в плохом настроении, она принимает заказы.

— Сколько человек будет на вашей вечеринке, сэр? — спрашивает она.

Теперь она опасается, что я не пойду на свидание, которое даже не было моей идеей. На самом деле, я не тот человек, кто ходит на свидания. Я не хочу знакомиться с мужчинами.

Я уже знаю нескольких.

Мы часто обсуждаем их, и тех, что знает Холли. Это еще одно из наших основных занятий в мои выходные.

— Ты моешь, я вытираю, — говорит Холли.

Я могу сбросить с себя это бремя, позвонив очередному человекообразному манекену и отменив свидание. Но тогда Холли снова будет рассказывать о том, что если бы ее бывший посмотрел фильм про то, как он с ней обращался, он бы ползал в кустах, схватился за нож, а потом попрощался бы и ушел.

Ее бывший по-прежнему присылает сними — свои фотографии во время похода на Эль Кэпитан или на берегу Моно Лэйк. Он наклеивает снимки на картон, из-за этого разрывать их немного сложнее.

Он даже останавливается у нас, когда приезжает в город, и мы делаем вид, что рады ему. Эти двое, Холли и ее бывший, сидят рядом и вгоняют друг друга в уныние. Они знают все слабые места и ошибки, так что могут унизить другого в два счета.

По словам Холли, отношения с ним были похожи на пляжный закат — когда солнце садится, песок быстро остывает. То, что десять минут назад приносило радость, сейчас уже не имеет значения.

Эти парни, не то чтобы мы не замечаем их попыток нас заинтересовать. Интуиция у нас хорошая; просто мы предпочитаем их игнорировать.

По какой-то причине мы продолжаем ждать, что люди изменятся.

Но эти люди, которые встречаются здесь, бывают только двух видов: одни катятся вниз, а другие не стремятся вверх.

Мне кажется, Сьюзи и Хард энергичнее нас всех, вместе взятых. Вчера ночью я слышала их. Сьюзи кричала. Она вопила, «Хард! Осторожнее! Ты же не хочешь никого угробить!»

Я видела все это из кухни. Я видела, как Хард берет диск колеса и бросает его в Сьюзи. Сьюзи визжала и брела в сторону, хотя он и пытался схватить ее за руку. Но потом она обернулась и помчалась к нему. Она схватила его руку и поднесла к губам. Широко открыла рот, чтобы укусить. Но крик, который последовал, принадлежал ей. Улица освещается, так что я могла отчетливо видеть ее белые зубы в его руке. Хард стоял, широко расставив ноги. Он размахнулся. Словно метатель дисков, идущий на рекорд, он зашвырнул вставную челюсть Сьюзи на крышу Ранчо Либидо.

Надеюсь, эта история поможет снять напряжение сегодня вечером.

Боже, я иду на свиданку ради Холли.

Пусть у меня слишком короткие волосы, зато мои зубы у меня во рту. Я буду Клаудетт или Эйзенхауэром, а он — симпатичным чудаком. Он будет сутенером, прошедшим проверку качества.

Он будет братом Харда.

Он будет так туп, что я даже не могу подобрать сравнения.

Ну хорошо, я улыбаюсь, когда говорю это. Но я надеюсь, что в качестве благодарности Холли больше никогда не будет устраивать мне свиданий.

По крайней мере, я могу заполнить скуку на свидании ожиданием возвращения домой. Холли будет меня ждать. Она сделает нам Поцелуй Кобры — коктейль из рома и гранатового сока. У нас будет пара секунд. Потом она аккуратно донесет себя до спальни, как какой-нибудь собранный паззл.

Я погашу свет и последую за ней.

Единственное освещение, которое я оставлю — лампа, создающая иллюзию пляшущих на потолке планет. В следующем месяце мы надеемся попрощаться с белыми потолками Ранчо Либидо. Наш прежний дом уже достаточно прибран. Непроницаемые ставни на окнах, фанерные укрепления на стенах. Когда следующий дождь выведет из берегов океан, мы уже не будем в вылавливать плавающую мебель.

А пока у нас есть наши угловые кровати. Холли спит головой на восток, потому что, по ее словам, в таком положении просыпаешься мягко и быстро. Мое изголовье направлено на северо-запад; если я не ошибаюсь, мертвецов хоронят головой на юго-восток.

* * *

Иногда мы говорим о путешествиях. Самое смешное, что при этом мы думаем о пляжах, путевки на которые предоставляет мое турагентство.

Нам просто нужно переехать — куда-нибудь, где нет водоемов и по крайней мере полгода погода сухая и холодная. Мы надеемся когда-нибудь это сделать.

— Ну конечно, — говорит Холли. — Подальше от людей, которые предоставили тебе Жирный Шанс.

По правде говоря, пляж — это как избыточный вес. Если ты его потеряешь, какое тогда у тебя будет оправдание?

Пару лет назад я действительно сбежала.

Я поехала на восток.

Это было ошибкой. Через несколько месяцев у меня заглох двигатель.

Тогда случилось кое-что, о чем я думала в последствии. Шоссе Один, проходящее вдоль берега, — очень живописное место. Иногда люди в попытке рассмотреть пляж перегибаются через парапет и падают со скалы. Иногда они приземляются в кусты, а иногда на камни. Существует даже клуб людей, упавших оттуда, причем членство присваивается посмертно.

Именно об этом я думала, когда разбился товарный состав. В этот момент вся моя жизнь полетела в грязный овраг, затопленный двухнедельным дождем. Одежда пропиталась жижей, в ботинках плясали ящерицы.

Дорожный знак бросался в глаза, но я все равно перестроилась и продолжила путь домой, на запад.

Я бы сказала, что знак был достаточно большой, чтобы его игнорировать.

Селия вернулась

— Удача — это вовсе не удача, — сказал отец своим детям. — Удача — это когда подготовка встречается с возможностью.

Мальчик занимал позицию отца.

— Слова, достойные победителя, — согласился он.

Мальчик и его сестра участвовали в конкурсе. Кухонный стол был завален опросниками и купонами с картонных коробок от хлопьев. Мальчик держал в руке фотографию синего Роллс-Ройса, главного приза в лотерее, в которой он не мог принять участие в силу возраста.

— Как думаешь, он обязательно должен быть синим? — спросил он. — Как думаешь, я могу перекрасить его?

— Это спорный вопрос, — ответила девочка. — Ты ведь не умеешь водить.

Она вырвала листок из блокнота и написала расписку. Согласно ей, Роллс Ройс достанется девочке, как только отец выиграет его в лотерее следующей осенью. Она провела линию для подписи и еще одну — над первой, и подписала «Засвидетельствовано».

У отца оставалось время перед еженедельным приемом у врача, так что он налил себе кофе и заполнил несколько бланков. Не смотря на его слова, отец знал, что он удачлив. С тех пор, как у него нет работы, он выиграл два приза. Он получил недельную поездку на двоих на Гаваи (стоимость билета включена) и полет на воздушном шаре.

Это лотереи были легкими, объяснил отец. Ничего не нужно было ни отгадывать, ни складывать картинки, не нужны были никакие особые навыки. Ты пишешь свое имя и адрес, затем опускаешь бумагу в воду, потом высушиваешь, она становится твердой и хрустящей, так что судьям легко вытащить ее из корзины. Ты можешь подать столько заявок, сколько захочешь — можешь хоть завалить ими студию, если приз стоит таких хлопот.

Отец поднял руку на манер индейца, говорящего «Хау».

— Запомните правило трех «эн», — сказал он детям. — Немного терпения, Настойчивость, Небольшие расходы. Люди, которые побеждают в лотереях, знают правило трех «эн».

Конкурсы отличаются от лотерей, сказал отец. Чтобы победить, нужен талант, или хотя бы сноровка.

— С.О.С., — объявил он, — Вам нужно запомнить: не бойтесь Самовыражения, будьте Оригинальными, оставайтесь Собой. Вот секрет победы.

Когда заявки для участия в лотереях были заполнены и запечатаны, дети попросили отца помочь им с конкурсом от компании, выпускающей пудинг «Джелл-О».

— Папочка поможет нам, — сказали они. — Папочка всегда побеждает!

— Ну хорошо, — ответил отец. — Но я не должен из-за вас опоздать на прием.

Вы должны рассказать судьям, почему любите пудинг «Джелл-О». Вы должны закончить фразу: «Я люблю пудинг «Джелл-О», потому что…».

Сначала отец взглянул на текст, который дети уже успели написать.

— Это честно, это то, что я называю «будь Собой», — сказал он. — Но как насчет Оригинальности?

Он сказал, что мысль, которая пришла в голову первой, наверняка посетила и других участников. Он сказал:

— Подумайте. Что там с этим пудингом? Что в нем особенного? — Он сделал такую длинную паузу, что дети переглянулись.

— Что? — спросила девочка.

Отец закрыл глаза и откинулся на спинку стула.

— Я люблю пудинг «Джелл-О», потому что я люблю перекусить чем-нибудь вкусным после прогулки в зимний день — чем-нибудь, что действительно меня согревает.

Мальчик усмехнулся, и девочка тоже.

Отец смутился.

— Ведь это конкурс пудинга «Джелл-О», верно? — сказал он. — Ну хорошо. Я люблю пудинг «Джелл-О», потому что баночка покрыта плотной мембраной, препятствующей расслоению пудинга. Нет, постойте, — перебил он сам себя. — Я люблю пудинг «Джелл-О», потому что у него самый фруктовый вкус. Вкус свежих фруктов, как будто только что из сада. Потому что он сушит мою кожу, защищая меня от влаги. О, этот «Джелл-О», — воскликнул отец, — Я люблю его, потому что он самый популярный из всех брендов. Он никуда не пропадет!

Он открыл глаза и увидел, как сын выходит из кухни. Звук, заставивший отца очнуться, был вызван брошенной сыном ручкой, ударившейся о пол.

— Ты мог бы уже быть победителем, — сказал отец ему вдогонку.

Он снова закрыл глаза.

— Знаете, — продолжил он, — Многие пудинги заставляют меня нервничать. Но только не «Джелл-О». В нем нет кофеина. Приятный вкус — и это главное в нем. Да, я люблю пудинг «Джелл-О», потому что он помогает избавиться от головной боли. Он избавит вас от неприятного запаха изо рта, пока запах не избавил вас от друзей.

Звук, который снова вернул отца в реальность, был звоном ключей от машины на брелке. Девочка сжимала их в руке.

— Папа, пойдем. Ты можешь опоздать, — сказала она.

— Я же предупреждал вас, — ответил отец. — Я сказал, что не должен из-за вас опоздать на прием.

Он пошел следом за дочкой к машине.

— Ты слышала, что я придумал по поводу этого пудинга?

Он не стал водить хуже.

Он ехал медленно, аккуратно, дочка сидела на пассажирском сидении. Он свернул с шоссе на широкую промышленную улицу с забегаловками и офисными зданиями. Он направлялся к зданию в самом конце улицы.

Светофор загорелся красным, отец остановился. Слева от себя он увидел Дом Марлен Дитрих. К одному из окон была прикреплена рукописная табличка. Она гласила: «Селия, прежде работавшая у мистера Эдварда, вернулась в нашу команду».

Руки отца расслабились на руле.

«Селия», — подумал он.

Селия вернулась, чтобы все наладить. Великолепная Селия явилась, чтобы помочь нуждающимся.

Светофор загорелся зеленым. «Она действительно вернулась?» — спрашивал он себя. — «Селия больше не уйдет?»

Не обращая внимания на гудки машин позади него и на легкие удары дочкиных кулаков, отец не трогался с места.

«Все будет хорошо» — подумал он. — «Теперь, когда Селия здесь».

Content

Эми Хемпель
РАССКАЗЫ

Урожай

В ванне

Одолжение Холли

Селия вернулась