Гр. Федосеев

Меченый

У походных костров

Ю. Мостков

Эту книгу написал Григорий Анисимович Федосеев — настоящий землепроходец и настоящий писатель.

Он родился за год до наступления нашего века — в январе 1899. Его родители — крестьяне станицы Кардоникской на Северном Кавказе — вряд ли могли предположить, что их сын почти всю свою жизнь посвятит путешествиям, станет писателем, книги его разойдутся буквально по всему миру. Миллионными тиражами их издадут в Москве и Новосибирске (а первые книги увидели свет именно в Новосибирске), они выйдут в странах Европы, Америки, Азии.

В 1926 году Г. А. Федосеев окончил Кубанский политехнический институт и стал инженером-геодезистом, участником и руководителем экспедиций, задачей которых было составление карт малоисследованных районов нашей страны. Его маршруты пролегали по Хибинам и Забайкалью, по Саянам и Туве, по горам и ущельям Приангарья, побережью Охотского моря. Ему довелось поработать с картографами, уточнявшими наши южные границы.

Поразительные красоты открывались перед Григорием Анисимовичем. Он и ранее не мог равнодушно смотреть на природу, а тут оказался в местах, где до него порой не ступала нога человека. Он жадно вглядывался в пики неприступных вершин, проходил по обрывистым краям бездонных пропастей, часами выслеживал дичь. При этом охотничий трофей он ценил куда меньше, чем возможность наблюдать жизнь природы, как правило скрытую от людских глаз, — охоту ворона за птенцами куропатки, беззаботные игры молодых горных баранов, жестокую схватку двух медведей, властителей тайги.

Конечно же, эти путешествия не имели ничего общего с развлекательными прогулками туристов, охочих до новых впечатлений. Нет, это был повседневный, тяжелый труд, зачастую связанный со смертельным риском, требующий ежеминутной готовности к неожиданностям. Судьбе изыскателя Григорий Анисимович отдал три десятилетия. И как бы он ни уставал, какие бы испытания ни выпадали на его долю (а он, бывало, приходил в лагерь насквозь промокшим и замерзшим, иногда раненым, избежавшим гибели только благодаря присутствию духа) — вернувшись в лагерь, он заносил впечатления в дневник. Это он считал своим долгом. Писал негнущимися от холода пальцами, при свете костра.

Писатель Кондратий Урманов, дружески помогавший Г. А. Федосееву в работе над рукописями первых книг, вспоминает, что Григорий Анисимович говорил ему: «В походе я никогда не расставался с дневником и всегда старался вписать в него первое впечатление. Отложи я записи на завтра, и то огромное впечатление, которое я получил при первом знакомстве, невозможно было бы восстановить».

Эти дневники стали основой книг Г. А. Федосеева «Таежные встречи», «Мы идем по Восточному Саяну», «Загадки леса», «В тисках Джугдыра», «Тропою испытаний», «Пашка из Медвежьего Лога», «Злой дух Ямбуя», «Смерть меня подождет», «Последний костер».

В книги из дневников перешли не только события, пережитые автором, не только картины природы, увиденные им, но и образы его спутников, деливших с ним и ежедневный труд, и частые опасности.

Через все книги писателя проходит тема нравственной силы человека. Сила эта — больше, чем просто смелость; ведь готовность идти на риск еще не героизм. Героизм — поступок, в основе которого лежит высокая человечность, нравственная сила.

В предисловии к роману «Смерть меня подождет» Г. А. Федосеев признавался: «Труд исследователя всегда был тяжелым испытанием. Ему я посвятил всю свою жизнь. Но я не подозревал, что написать книгу куда труднее. Порою меня охватывало разочарование, я готов был бросить свою работу, и только долг перед своими мужественными спутниками заставлял меня снова и снова браться за перо».

Очень показательно, что писатель ощущал долг перед своими героями. Именно поэтому он предупреждает читателей романа «Смерть меня подождет»: «Это не роман и не повесть, а документальный рассказ о подвиге советских людей…»

Но, конечно же, дело тут не в жанре произведения, а в желании напомнить читателям: «Я не выдумал этих людей! Они и в самом деле такие прекрасные — преданные друзья, бесконечно благородные!» Автору удалось нарисовать выразительные портреты своих спутников, и в их числе — эвенка Улукиткана. Не случайно Мариэтта Шагинян утверждала: «Г. А. Федосеев создал незабываемый образ старика-проводника Улукиткана — один из лучших образов нашей советской литературы». Эта оценка требовательного мастера не нуждается в комментариях.

Улукиткан погиб в тайге, охотясь возле своих родных мест. Узнав об этом, писатель решил поставить памятник своему верному спутнику.

Непросто было найти в глухой тайге могильный холмик; еще труднее было доставить туда чугунные плиты, отлитые по заказу — ведь на машине тут не проедешь.

И все-таки Г. А. Федосеев выполнил свое намерение.

На четырех плитах надгробья — четыре надписи:

Улукиткан

1871—1963

Мать дает жизнь, годы — опыт.

Улукиткан

С тобой, Улукиткан, геодезисты штурмовали последние «белые пятна» на карте Родины.

1947—1953 гг.

Ему были доступны тайны природы.

Он был великим следопытом, советчиком, другом.

Гр. Федосеев

Так появился памятник другу — от друга, и в то же время — литературному герою — от писателя. Должно быть, эта верность в дружбе лучше всего объясняет, почему так чутко отзывались читательские сердца на строки Г. Федосеева о своих спутниках.

Григорий Анисимович Федосеев не дожил до своего семидесятилетия полгода. Он скончался в июне 1968 года.

Писатель завещал похоронить его у подножия пика Грандиозного, главной вершины Восточного Саяна. Геодезисты выполнили последнюю волю товарища.

Памятник возвели верные, испытанные в совместных походах друзья, герои его книг. Их знали читатели в разных концах Земли по книгам, которые выходили на разных языках — болгарском, чешском, немецком, венгерском, словацком, польском, финском, иврите, английском, бенгальском, французском, голландском, шведском… В книгах они были выведены под собственными именами — Михаил Куцый, Кирилл Лебедев, Трофим Пугачев… Возвести памятник помогли вертолетчики, доставившие их и грузы к перевалу. Помогли друзья, сыновья, совсем незнакомые люди, которым была дорога память о писателе-геодезисте. Над прозрачным горным озерком, где когда-то горел походный костер изыскателей, поднялся обелиск из серебристого сплава — он виден издалека и может служить ориентиром для путников, топографическим знаком для геодезистов.

Писатель Александр Смердов, долгие годы друживший с Григорием Федосеевым и помогавший ему сделать первые шаги на литературном поприще, так описывает памятник:

«На одной из металлических плит пьедестала отлиты барельеф, даты рождения и кончины вожака землепроходцев-современников и певца этих суровых и величавых вершил, на другой — его мужественные, сильные своей жизненной убежденностью слова:

«… Карта…

Как просто на нее смотреть и как не просто, порою мучительно трудно создавать ее!..»

Писателя с нами нет, а книги его продолжают жить. Они рисуют героические характеры таежных следопытов, поэтически отображают природу Сибири, снова и снова заставляют переживать драматизм событий, выпавших на долю изыскателей.

Пожалуй, точнее всех сказала о книгах Г. А. Федосеева Мариэтта Шагинян: «Книги бывают разные. Одни подобны окнам, сквозь стекла которых (светлые или мутные) читатель лишь наблюдает людей и природу, какими их описывает автор. Другие — словно раскрытые двери, и вы сразу, с первой страницы, входите в них: дышите свежим воздухом, ощущаете землю под ногами, слышите говор людей, птиц, шум реки, шум леса, словно вступили в реальную жизнь — не читателем книги, а ее участником. Вот таким свойством вовлечения в свой мир обладает Г. А. Федосеев, свойством, надо сказать, очень редким и драгоценным у рассказчика. Я раскрыла его книгу «Тропою испытаний», стоя у письменного стола, с намерением только посмотреть, полистать… Но… пахнуло ледяной свежестью, снежным бураном на далекой маленькой станции, кинулись навстречу собаки Кучум и Бойка, заскрипели полозья под грузом экспедиции, все задвигалось, ожило, потянулось вперед — и я, потянувшись вместе с ними в мир настоящих, захватывающих приключений, так и осталась стоять у стола, погруженная с головой в книгу…»

В сборник, который вы сейчас держите в руках, включены две повести Григория. Федосеева — «Меченый» и «Поиск». Ни одна из них еще не выходила до этого отдельным изданием.

Мне остается только пригласить читателей распахнуть эту книгу и войти в ее мир, который запечатлен писателем искренними и честными словами.

Меченый

Из жизни волчьей стаи

Вместо пролога

Много лет тому назад бродил я с ружьем по звериному царству — горной стране Бэюн-Куту, расположенной на восход солнца от реки Великий Мугой.

Вечером, когда остывшее солнце покидало тайгу, я поднялся на вершину скалы, чтобы заглянуть в соседнее ущелье, нет ли там подходящего места для ночевки.

В сумраке терялись дали. Справа теснился Колар — мрачный хребет с заснеженными вершинами, весь в зубцах и провалах. Ближе и левее, где копился редеющий туман, бугристую землю прикрывали темные полы соснового бора, а позади него лежало таинственное озеро Амудиго — мать Великого Мугоя.

Я еще не успел наметить место для ночевки, как снизу долетел крик ворона. Он о чем-то важном оповещал жителей леса. Я тогда еще плохо понимал язык этой птицы и, чтобы не гадать, решил спуститься к ней.

То, что я увидел внизу, под высокой и мрачной скалой, поразило меня. Снег был взбит буграми и залит кровью. Следы продолжительной борьбы говорили о том, что под скалою разыгралась какая-то трагедия между волками. От одного зверя остались всего лишь обглоданные кости, остальные разошлись в разные стороны, не оставив на следу и капли крови. Я стал осматривать местность. Глубокая вмятина в снегу; недавно скатившиеся со скалы камни. Видимо, один из волков упал сверху и был растерзан.

Я увидел под скалою множество костей и черепов крупных животных, тоже, вероятно, когда-то свалившихся сверху. Надо было подняться наверх, узнать, что это там за таинственный выступ навис над скалою, почему с него бросаются звери в пропасть, но солнце покидало тайгу, густел сумрак наступающей ночи, и я решил отложить расследование до утра.

Покидая площадку, я увидел на снегу уцелевшую голову растерзанного волка. Она была нетронутой, и по ее форме мне легко удалось установить, что голова принадлежала самке. Ее зубы имели много удач и от работы расшатались, а клыки притупились и поржавели. Рядом с головой лежал клок белой шерсти. И тут только я вспомнил, что в Бэюн-Куту уже много лет свирепствовала стая белогрудых волков. Клочок белой шерсти служил доказательством того, что сорвавшаяся со скалы волчица была из этой прославленной стаи.

Но меня ожидало еще большее удивление. На том месте, где лежала голова старого хищника, судя по следу, самый крупный волк сделал на снегу когтями глубокие борозды. Волчьи «росписи» являются предупреждением всем жителям леса — не трогать остатки их трапезы…

Все это взбудоражило мое любопытство. Захотелось узнать, что это за звериное кладбище под скалой, кто сбросил с выступа в пропасть волчицу и почему ее голова осталась нетронутой?

В темной лазури неба загорались звезды. Лес дремал, все больше погружаясь в молчание. Впереди неожиданно появилась поляна, окруженная высокой стеною лохматых сосен. Посредине росла многоярусная елка, высоко поднявшая остроконечную вершину над окружающим лесом.

Елка была убрана снежными гирляндами, свисающими почти до земли. Тысячи разноцветных фонариков вспыхивали и гасли, отражая холодный свет луны. Среди задумчивых сосен елка казалась действительно сказочной.

Она гостеприимно приняла меня под свой могучий свод. Маленький костер и кружка горячего чая были мне достойной наградой за утомительный день.

Я подбросил в костер дров, долго не спал. Много раз я посещал Бэюн-Куту зимою. Мне часто приходилось видеть кости съеденных хищниками коз, оленей, сохатых. Я только теперь я твердо мог сказать, что все это была работа стаи белогрудых волков.

Я не мог уйти из Бэюн-Куту, не разгадав, что за трагедия разыгралась под скалою с волчьей стаей.

Много дней я бродил по сосновому бору, заглядывал в самые затаенные уголки его, ходил по горам, не раз посетил озеро Амудиго. Внимание мое привлекали оставшиеся на снегу следы зимних разбойничьих набегов стаи белогрудых волков. Они встречались всюду, их было много.

Когда мой дневник наполнился заметками о жизни стаи, о подвигах ее и набегах — я решил покинуть Бэюн-Куту.

Часть первая

У волчьих нор

Перед могучей силой медведя, перед его клыкастой пастью трепещут все звери тайги. При одном только свисте крыльев приближающегося сапсана, с его смертоносными когтями, весь пернатый мир приходит в содрогание. Чем же ты, волк, прославил свою жизнь, какими подвигами увековечил свои тропы?…

I

Звери отлично понимают друг друга. Любое, самое незначительное движение глаз, губ, хвоста, головы имеет у них свое значение. Из всех языков земного шара язык хищников самый лаконичный. Оно и понятно, сильный не должен быть болтливым. Острые клыки и могучие мышцы заменяют ему длинные речи. Волку-вожаку достаточно приподнять брови, и вся стая рванется вперед, если даже там ее поджидает смертельная опасность.

Бессловесный язык зверей переходит из поколения в поколение без изменений. Время давно отсеяло ненужное, утвердив только необходимое для борьбы за существование.

Вот несколько таких разговорных знаков, которыми пользуются вожаки волчьей стаи: если вожак облизнется — близко добыча; вытянет хвост — не отставать; опустит хвост — затаиться; выгнет спину — доволен охотой; сморщит нос — гневается; вытянет шею — близко чужой, осторожно! Прижмет уши — врассыпную. Оскалит зубы — отойди или тебе — конец! И т. д.

Это далеко не полный перечень условных знаков, хорошо понятных только волкам. Но существуют еще звуковые сигналы, понятные всем обитателям Бэюн-Куту. Они выработались благодаря постоянной зависимости животных друг от друга.

Если ворон прокричит:

— Крра… крра… — это значит: сюда, сюда, тут есть пожива, — и гости не заставят себя ждать. Слетятся хищные птицы, прибегут колонки, рысь, а то и медведь приплетется — все они хорошо понимают, что значит этот крик.

Но если он прокричит несколько иначе:

— Карра-а! карра-а!.. — Помогите! Помогите! — тут уж знай, что ворон выследил что-то съедобное, но не может удержать или одолеть, зовет на помощь.

Иногда же из глотки ворона вылетают и добродушные, как бы музыкальные, звуки:

— Дзинь-ко-ко… дзинь-ко-ко… — Я сыт… Я сыт… На остальных мне наплевать!

Но есть звуки, которые воспринимаются по-разному. Скажем, в бору вдруг послышался душераздирающий крик зайца. Косой попался кому-то в лапы. Крик приводит в содрогание парнокопытных. А хищникам сулит поживу.

При встречах звери не расспрашивают друг друга, где были, что делали, какие удачи имели. Это не принято, да у них и нет таких условных знаков, чтобы объяснить прошлое. Но это не значит, что они не узнают, что было с каждым из них за последнее время. Тут помогает прекрасное чутье. По запаху, принесенному на шубе, на лапах, на морде, звери легко догадываются, где кто был, переходил ли согру, бродил ли по болоту, скрадывал или гоном брал добычу, сыт или голоден, давно ли спал.

Кроме того, звери обладают еще одной удивительной способностью — угадывать силу противника. Им достаточно посмотреть друг другу в глаза, чтобы без драки решить — на чьей стороне преимущество.

Теперь можно представить себе, какие обширные возможности у зверей общаться друг с другом. И не так уж замкнута их жизнь. Она полна волнений, горечи, радости, самых больших неожиданностей и трагедий…

За синий Коларский хребет упало солнце. Вспыхнули и погасли вершины гор. Лиловая муть прикрыла отогретые дали. Тихо в сосновом бору; любители тепла и света, закончив суетливый день, попрятались уже в дуплах, в чаще, под листвою, а ночные звери и птицы еще не начали жить.

Но вот из-за пологих хребтов появилась луна. Она осветила лес, прочертила четкие тени стволов, разбросала переменчивые тени густых крон.

Под холодным светом луны забелели по косогору кости крупных и мелких зверей. На краю узенькой поляны под ольховым кустом были волчьи норы, вход в них прикрывался толстыми ветками упавшей сосны и был почти незаметен для постороннего глаза. С тех сторон норы охранялись осиновой чащей да сосновой порослью. Много лет они служили убежищем волчьей семьи. Волки не терпели чужаков — вот почему поблизости от нор и не жил никто. Волки почти уничтожили зайцев, глухарей, мелких хищников. Не один смельчак поплатился жизнью за попытку проникнуть в этот уголок старого бора. Разве только весною да осенью, соблазнившись кудрявыми соснами, заночует тут стая перелетных птиц, да зимою случайно забредет сюда, в поисках корма, сохатый.

Но вот погас и вечерний свет. Сгустилась тьма.

У норы лежала старая волчица, опустив тяжелую голову на вытянутые передние лапы. Заживший шрам пересекал наискось широкую бровь, затемнив навсегда левый глаз. Уши волчицы чутко сторожили тишину.

Она изредка приподнимала голову, втягивала влажными ноздрями воздух, ждала. Из норы выглядывали пять нетерпеливых щенков. Вечерний сумрак возбуждал их, им хотелось бегать, играть, но они не смели без разрешения матери покинуть свое душное убежище.

На таежные травы легла прохлада. Волчица приподнялась, настороженно осмотрела лес, затем долго обнюхивала воздух. Убедившись, что в старом бору все остается без изменений, она встала. Как по команде, из норы выкатились щенки, и пошла потасовка. Волчата бросились к ключу, прыгали через валежник, кувыркались, таскали друг друга за хвосты.

Волчица была равнодушна к игре малышей. Волчата же, для которых мать являлась воплощением не столько любви, сколько чрезмерной строгости, следили за каждым ее движением. Пусть посмеет кто-нибудь из щенят не заметить ее молчаливого приказа, он будет жестоко наказан и надолго запомнит, что нужно быть наблюдательным. Малыши знали, что мать никому поблажки не дает и ничего не прощает. Но и угодить ей было почти невозможно, уж слишком строго судила она поступки щенят.

Игра продолжалась. Мелькали серые комки на поляне. Кто-то из щенят схватил сухое старое сохатиное ухо и бросился наутек. Остальные стали догонять его. Добычу с азартом отнимали друг у друга, злились, готовы были подраться. Вот один, самый резвый и ловкий из всех, прорвался с сохатиным ухом вперед. Он сделал хитрую петлю и замер, вытянувшись вдоль колоды. На него налетел сзади другой. Два прыжка, схватка — и всерьез сцепившиеся щенята подкатились к ногам волчицы. Игра вмиг перешла в яростную драку. Первый, подмяв под себя противника, неистовствовал, впившись в него зубами. К дерущимся подбежали остальные щенки. Все смешалось, зарычало, по-звериному оскалились морды волчат. Но, как ни странно, даже и теперь мать была равнодушна.

Щенки дрались злобно, долго. Тут уж было не до сохатиного уха, о нем забыли. Первый волчонок свирепствовал больше всех. В беспощадности, с какой он набрасывался на противников, уже чувствовалось нечто звериное, появившееся в нем раньше времени. Он разбрасывал всех, не считаясь, кто за него, кто против, будто понимал, что в такой схватке важно, чтобы и свои, и чужие знали силу его клыков. Но и ему крепко досталось: расчесали загривок и прокусили ногу. Молча, тяжело дыша и корчась от боли, он подошел к волчице и сел, точно копируя ее позу. Мать все заметила и по достоинству оделила щенка, она скупо лизнула его влажным языком — это считалось в волчьей семье высшей наградой.

В бору снова стало тихо. Забившись под кусты и валежник, щенки зализывали свои раны. Только один продолжал сидеть рядом с матерью, не выдавая боли. Ростом он был чуточку длиннее и выше своих братьев и сестер. По его спине ремнем сбегала от шеи к хвосту темная полоска. На груди он носил родовую светлую манишку. Прямые и крепкие ноги заканчивались широкими ступнями с пальцами, хорошо вооруженными когтями. Через весь лоб у него лежал широкий, только что заживший шрам. Им-то он и был приметен среди остальных волчат. Еще будучи слепым, он умел быстрее своих братьев и сестер находить у матери соски, отнимать их у других, питался лучше. А когда прозрел, стал применять силу при дележке пищи и получал лучшие куски. Все это позволило ему окрепнуть быстрее других и превзойти их ростом.

Этот упрямый щенок слишком рано стал вписывать в свою звериную биографию геройские дела. Не в игре на поляне, не в драке с братьями он рассек себе лоб. Несколько ночей назад, когда мать и отец были на охоте, на спящих у нор волчат камнем упал филин.

Не растерялся щенок с темной спиной. Бросок — и его острые зубы впились в горло птицы. Завязалась борьба. Филин пытался освободиться от прилипшей к груди тяжести, сильные крылья помогли ему оторваться от земли, закачался филин со страшной ношей, брызнула на землю кровь из разорванного горла.

Волчонок, не разжав челюсти, так и упал на землю вместе с мертвой птицей.

Филин располосовал волчонку лоб, дав повод для достойного имени герою нашего повествования.

Так мы и станем называть его — Меченый.

Будущие волки проходили суровую школу под строгим началом матери. Волчица хорошо знала жизнь. Изломанное ребро, шрам на брови, вырванный глаз — все это не позволяло ей преувеличивать волчье счастье. Она была от природы угрюмой, замкнутой. И с первых дней, как только у волчат прорезались глаза, воспитывала в щенках терпение, необходимое хищнику. Но прежде всего — дисциплина. Волчица жестко наказывала щенят за малейшее непослушание. Она не терпела нарушителей порядка. Больше всего щенкам доставалось за трусость. Не щадила волчица тех, кто в драке взвизгнет, сжалится над врагом или не сумеет отомстить. Она не ласкала щенят и не принимала ласки от них, держала «в черном теле», будто понимала, что только жестокий, хитрый и терпеливый волк способен к борьбе за существование.

В полночь, когда густая роса посеребрила хвою старых сосен, щенки мирно уснули, сбившись кучей у входа в нору. Волчицу ни на минуту не покидало напряжение. Малейший шорох тревожил ее. Вот где-то, далеко за краем бора, хрустнула веточка. Волчица вскочила и, вытянувшись во всю длину, замерла. Еле уловимый звук поднял и щенят. В их позах растерянность: если это опасность, то нужно немедленно спрятаться в норе. Но почему же мать не подает знака? Может быть, это предвещает вкусный ужин?… И малыши в ожидании застыли, навострив уши. Под одним из них от неловкого движения зашевелился сухой прошлогодний лист, и волчица мгновенно обернулась. Одного предупреждающего взгляда было достаточно, чтобы все щенки в смертельном страхе припали к земле и уже не сводили глаз с матери. А шорох слышался ближе и яснее, между сосен мелькнула тень. Но теперь в поведении волчицы не было заметно тревоги, и щенки посмелели.

Еще минута, и на поляну нехотя вышел старый волк. Щенята бросились к нему. Мать же с одного взгляда догадалась, что и на этот раз отец вернулся с охоты ни с чем. Волк виновато сгорбился и, отворачивая морду, хотел вернуться обратно в бор, но волчица преградила ему путь. Рядом замерли щенки. Они требовали пищи. Одноглазая обнюхала его морду, прикасаясь влажным носом к нижней губе, и волк унизительно съежился, опустил голову. Вдруг на морде волчицы отразилась злоба, и она, сморщив нос, показала волку острые клыки. Разве мог он не подчиниться Одноглазой, хорошо зная, что за предупреждением кроется страшный гнев и если он выльется наружу, то долго у волка не заживут раны на боках и на загривке. Так лучше уж покориться. И волк, выпрямившись, привычным движением стал сжимать бока, пока не отрыгнул темный комочек.

Крысу одновременно схватили три щенка, и никакая сила уже не могла заставить их разжать челюсти. Меченому ничего не досталось, но нужно было посмотреть на его работу! Он показал, как надо пользоваться зубами и для чего волку даны когти. Неважно, что крысу съели другие. Меченый остался доволен тем, что всем задал трепки. В этом он уже находил удовлетворение.

Волк отошел за ольховый куст и там прилег, все еще прислушиваясь к возне малышей. Какой жалкий вид у этого зверя: шуба потрепанная, бока ввалились, на худой спине тупыми зубьями торчит позвоночник, а хвост облез и висит коротким обрубком. С одного взгляда можно было догадаться, что на нем лежит в этой прожорливой семье черная, неблагодарная работа и что ему последнее время не везло на охоте. Всю ночь он рыскал по тайге, забегал даже в соседние владения, за границу соснового бора, выжидал добычу на тропах, бродил по болотам, и все напрасно! Жители бора знали о существовании прожорливой волчьей семьи и вели скрытный образ жизни, старались не попадаться им на глаза или уходили на лето в далекие горы. Птицы держались больше на деревьях и почти не спускались на землю. Но щенки ничего не признавали и с каждым днем требовали все больше и больше еды.

Волк молча стал зализывать примятые подошвы лап и раздумывать, куда бы еще отправиться за добычей. Как был бы рад он куропатке, не говоря уже о зайце! Воспоминание о еде взбудоражило голодного зверя. Но вдруг шорох заставил его обернуться. Рядом стояла волчица. Еле уловимым движением головы она дала ему приказ: сидеть у нор и никуда не отлучаться. Затем медленно вонзила в землю когти передних лап, что в данном случае означало: иду сама на охоту.

Через минуту во мраке густой чащи стихли ее торопливые шаги.

II

В этот час из ольховой чащи вышло семейство оленей: мать и два маленьких телка.

Знойный день приносил животным много мучений. Их немилосердно кусали комары, в уши и в нос набивалась мошка, и они вынуждены были с утра до вечера лежать, забившись в кусты.

Но вот наконец-то наступил долгожданный час, на скалистых вершинах гор погас отсвет зари. В лесу замерли последние звуки. Сумрак возбуждал у оленей желание побродить по лесу, полазить по горам, понежиться в прохладе. К тому же они проголодались за долгий летний день.

Выйдя из чащи, мать остановилась. Она знала, куда на этот раз повести малышей. Всюду было хорошо: возле гор больше прохлады, гуще и зеленее трава, в бору — слаще и разнообразнее корм, к тому же там безопаснее.

Ветерок донес шум дремавшего ручейка, который протекал через знакомую поляну в широком логу. К нему и направилось семейство оленей.

Пробирались бором. Впереди шла мать, осторожно притаптывая влажную от росы траву. Следом за нею, словно две тени, торопливо шагали малыши. Густой колючий подлесок переплетал их путь. Невидимая глазу тропа была прикрыта вечнозеленым брусничником, пахучим папоротником да мягким мхом. Холодный свет луны серебристыми нитями пронизывал хвойный свод старого бора.

Мать хорошо знала все тропы в лесу, никогда не повторяла путь, и малыши каждый день кормились в новых уголках Бэюн-Куту.

За каменистым перевалом пошел спуск в глубокую падь. Тропа, смягчая крутизну, повела оленей по косогору навстречу огромной луне. Передвигались медленно, обходя валежник, рытвины, завалы. Вдруг впереди светлой щелью раскололся лесной сумрак, молчаливо раздвинулись деревья. Еще несколько шагов — и лес оборвался отвесной стеною. Перед ними широко открылась поляна, с густым зеленым ерником по краю. Пахнуло свежестью, сочной травою и запахом цветов. Телята бросились было вперед, но короткий окрик матери остановил их. Нужно хорошо осмотреться, нельзя доверять тишине.

Долго стояли олени в тени старой сосны. Телята еще плохо разбирались в запахах. Они совсем не знали, где и какой запах рождается и что несет он: опасность или покой, ведь все, что есть, все, что живет, растет, даже земля, камень, вода — издает свой запах. Телята путались в звуках. Им казалось, что в этом огромном ночном мире без комаров и зноя все очень просто. Они верили, что и душистая трава, и мелодичная песня варакушки, и тихие сосны, и луна, и прохлада — словом, все-все создано для них, и не понимали — зачем мать ко всему относится с постоянной подозрительностью. Им было слишком хорошо в лесу, среди ночной тишины. Но мать знала, что именно в этой тишине таятся враги, и ни на минуту не забывала об опасности.

В глубокий сон погрузилась природа; казалось, жил только один ручеек да темная ночная птица, облетая бор, тихо шелестела крыльями. Семейство оленей вышло из леса, но на краю ерниковых зарослей снова задержалось. Мать продолжала прислушиваться к тишине, обнюхивать воздух. Малыши во всем подражали ей: так же вытягивали свои крошечные мордочки, глотали воздух и всматривались в ночной сумрак, насторожив непослушные уши. Им не терпелось. Перегоняя друг друга, телята помчались к противоположному краю поляны; они то забегали под тень сосен, перепрыгивали ручей, то вдруг останавливались и начинали бодаться. Сколько беззаботного веселья было в их игре! Они чуть не задавили отдыхающего в траве коростеля, а в дальнем углу поляны наскочили на старую зайчиху. Что с ней было! Бедняжка, она так перепугалась, что, удирая, сбилась с тропы и о сучья вконец изорвала свою шубку. А телятам хоть бы что! Они повернули обратно и продолжали резвиться.

Мать еще стояла на краю ерника. Осторожность ни на минуту не покидала ее. Она уже в который раз осматривала толстую колоду, которая лежала у края поляны, кочки близ ручья и поминутно прислушивалась к бору. Кругом было спокойно. В полумраке дремала тайга и, как всегда играя по камням, шумел ручей.

Только теперь олениха вышла на поляну и, срывая верхушки сочного пырья, долго кормилась…

А ночь продолжалась теплая, лунная, тихая. Пахло свежестью, черемуховым цветом, отсыревшими лишайниками. Уже слышалось осторожное тиканье пеночки, и предрассветный ветерок, шевеля вершины сосен, бежал по обширной стране Бэюн-Куту.

Малышам надоело резвиться. Они проголодались и вспомнили про мать. Подойдя к ней с двух сторон, телята жадно сосали молоко. Но и тут их не покидало озорство. Отнимая друг у друга соски, они взбивали мокрыми мордочками вымя матери, угрожающе били ножками о землю и от наслаждения беспрерывно дергали своими маленькими хвостиками. Мать, вытянув шею, стояла настороже. Ее материнское чувство было удовлетворено близостью детей, и она изредка зализывала на их спинах взъерошенную шерсть.

Далеко за сосновым бором прорезались очертания далеких гор. Нарождалась румяная зорька…

Телята разлеглись на траве и, разбросав ноги, уснули. Хорошо им было на поляне, среди душистых цветов, в тишине, рядом с журчащим ручейком. Мать, и только мать, оберегала их покой. Но, находясь в постоянной тревоге, она страшно уставала. Прошлую ночь ей не дал уснуть хищный филин, долго круживший над поляной, где резвились малыши, а днем — надоедал гнус. Вот почему она и задремала, стоя возле телят, и не слышала, как хрустнула веточка у ближней сосны, и не заметила, как черная тень воровски подобралась к колоде, что лежала у края поляны.

Это была волчица. В поисках добычи она успела обежать полбора, гоняясь за зайцем, но у того оказалась такая узкая с бесконечными поворотами тропа в чаще, что Одноглазая до крови разодрала бока об корни и бросила охоту. Забегала к остаткам прежней добычи, но и там неудача, пройдоха росомаха все догрызла. На этот раз и волчице не повезло. Но так бывало редко. В стране Бэюн-Куту никто не мог сравниться с Одноглазой по ловкости и силе. Сохатый, олени, кабарожки, лисы, зайцы, мыши — словом, все, что было способно ходить по земле, избегало встречи с волчицей. Слух о ее набегах разнесся далеко за пределы Бэюн-Куту, и с тех пор ни одна стая не смела перейти границу этой чудесной страны.

Никто не знал, сколько ей лет, откуда она пришла и как долго будет властвовать в Бэюн-Куту.

Волчица пришла в Бэюн-Куту давно, в голодную зиму. Тогда этой страной владела многочисленная стая рыжих волков, очень сильных и смелых. Волчица решила отобрать у них богатую зверем страну, завладеть ею, но сил для борьбы у нее не было. Тут-то ей помогла хитрость. Волчица поселилась по соседству, объединилась с чужими стаями и совместными частыми набегами изматывала силы рыжих, ловила их в одиночку, пока не обескровила врагов. Так она завладела этой страной, но чужим стаям, помогавшим ей захватить Бэюн-Куту, не разрешила перейти границу.

Тогда в поединке с вожаком рыжих волков она и потеряла глаз. С тех пор волчица считала Бэюн-Куту своим владением. Она установила границы и заставила всех своих врагов уважать их. Границы были обозначены приметными деревьями, выступами скал, пнями, валежником, камнями. Вход в страну с того времени навсегда был закрыт чужим стаям. Тот, кто проникал сюда, живым не возвращался.

В основе жизни и борьбы Одноглазой лежали незыблемые правила, проверенные всей многотрудной волчьей породой. На человеческом языке эти правила можно выразить приблизительно так:

Не ходи по ветру, сдохнешь с голоду.

Доверяй больше нюху, уши и глаза могут подвести.

Берегись незнакомого запаха.

Помни, враг съедобен!

Только дурак уступает добычу.

С голодом борись терпением.

Будь беспощаден ко всему бегущему от тебя.

И вот очередная охота. Надо накормить прожорливое семейство. Водяная крыса только раздразнила волчат.

Но сегодня Одноглазую постигла неудача. Вконец измотав свои силы, волчица ни с чем возвращалась к норам.

Ночь покидала сосновый бор. За синеющими горами наливалась заря. Усталая луна бочком прильнула к горизонту. Одноглазая шла нехотя, знала, без добычи ее злобно встретят у нор. Она перешла ручей далеко ниже поляны, где отдыхали олени, и уже хотела скрыться в бору, как вдруг резко пахнуло добычей. Она замерла, и острые когти сильных лап вонзились во влажную почву. Еще секунда — и Одноглазая, взглянув с досадой на рассвет, бросилась вверх по пади.

Ее прыжки, несмотря на стремительность, были бесшумны. Словно тень, скользила она по чаще, перепрыгивала через валежник, пни. Временами останавливалась, нюхала воздух и, подняв торчмя уши, прислушивалась к предутренней тишине.

Вот и поляна. Волчица замерла в последнем прыжке, напружинив ноги, готовые вмиг бросить гибкое туловище вперед, следом за добычей. Но тишина не выдавала звуков, будто никого и не было на поляне. Одноглазая, вытянув шею, выглянула из-за пня. Место оказалось неудобным для нападения, мешал ерник. Тогда она, пятясь задом, отступила метров на десять и, приподнявшись, осторожно выглянула. Отдыхающих оленей не было видно, но она верила своему чутью и хорошо знала, что оно ее никогда не обманывало.

Прильнув к застывшей земле, волчица поползла напрямик к колоде и выглянула. Вот тогда и хрустнула веточка под тяжелыми лапами. Но этот звук бесследно замер в тишине.

В пяти метрах от колоды, стоя, дремала уставшая мать. А где же остальные? И волчица положила передние лапы на колоду, приподнялась. Совсем близко в траве спали телята. Теперь надо было торопиться: редел мрак ночи. Надо было одним прыжком накрыть жертву. Она знала, как это сделать. Сгорбив до предела костлявую спину и пропустив далеко вперед задние ноги, волчица взметнулась вверх!

Отчаянный крик разорвал лесную тишину и пугающим эхом расползся по бору. Мать в испуге бросилась к кустам, но вдруг остановилась. На траве, под хищником, барахтался задавленный теленок. Одно мгновение — и кроткой, пугливой матерью овладел гнев. В больших добрых оленьих глазах вспыхнул злой зеленоватый огонек. Несколько прыжков — и олениха ударом передней ноги отбросила к колоде Одноглазую.

Трудно сказать, чем бы все это кончилось, если бы из кустов не послышался тревожный крик второго теленка.

— Бек-бек, — тревожно прокричала мать, подбегая к малышу, и олени, перескочив ручей, исчезли в бору. На перевале они остановились, и мать долго кричала, долго звала оставшегося на поляне теленка.

А волчица расправлялась с добычей. Разорвав брюшину и запустив глубоко внутрь свою морду, она сожрала печенку, сердце, вылакала кровь и принялась за тушу.

Через полчаса на примятой траве лежали остатки молодого телка. Только теперь Одноглазая заметила, что поднялось солнце, уже исчез утренний туман и свистели птицы. Волчица стала кататься по влажной траве: нужно было смыть с шерсти кровь, иначе запах свежей добычи далеко потянется по следу, а по нему рысь, соболь, колонок легко могут найти остатки и не замедлят растащить все.

— Кар-кар… кар-кар… — послышался крик ворона, а затем и шум крыльев.

Ночуя далеко, на краю соснового бора, ворон слышал на рассвете крик молодого оленя и сразу догадался, что произошло на поляне. Он решил, что нужно торопиться, и полетел на крик.

Скоро ворон появился над падью. Усевшись на вершине старой сосны, он стал осматривать поляну. С высоты ему хорошо были видны и поляна, и край ерника, и даже примятая трава с красными пятнами на ней.

Это был старый ворон. Он лучше других знал страну Бэюн-Куту. Знал, сколько в ней зверей, птиц, в каких местах они кормятся, куда ходят на водопой, где прячут потомство, кто с кем враждует. Волки считали его своим. Ни одно событие в этой стране не обходилось без его участия. Жители соснового бора старались не попадаться старому ворону на глаза. Крик его был всегда вестником несчастья.

На примятой траве лежали куски мяса.

— Дзинь-рру-рр… — вырвалось у ворона от радости.

Он хотел было спуститься, ведь скоро сбежится хищная мелочь, но увидел возле колоды волчицу.

Морда у нее подобрела, глаз от сытости стал маленьким, бока раздулись.

— Ка-ар… ка-ар… — прохрипел ворон, глядя на Одноглазую.

Они хорошо знали друг друга. Старый ворон не раз помогал волчице находить добычу.

Увидев ворона, волчица засуетилась. Жадность не позволяла ей делиться с ним добычей, да и за что, ведь телка нашла она сама, без его помощи! Однако старый ворон не медлил: легкий взмах крыльев — и он уже сидел на мясе, отрывая клювом куски мякоти. Одноглазая прыжком угнала птицу от добычи. Она схватила зубами остатки телка и, пятясь, волоком потащила в кусты. Ворону это не понравилось. Хотя он и не обладал волчьей силой, но умел мстить. Этого не учла волчица. Ворон считал себя хозяином дневных остатков от волчьих трапез и не собирался их уступать Одноглазой.

Он снова взлетел на вершину старой сосны.

— Крра… крра… крра… — бросил ворон по лесу призывный клич.

Сейчас же из бора донеслись ответные крики. Со всех сторон стало слетаться воронье племя. Птицы бесцеремонно садились возле колоды, хватали кишки, кости, силились отнять тушу. Более сильные налетали даже на волчицу, пытаясь ударить ее клювом. Одноглазая стала через силу глотать остатки. Но где же ей съесть всего теленка!

Утро широким разливом обогрело тайгу. В брызгах студеного ключа купались лучи яркого солнца. Свежий ласкающий ветерок пробегал по лесному простору. Медленно, тяжело шла волчица к норе. Теперь можно было и не торопиться…

А на краю соснового бора у нор злобились голодные волчата. Беспокоился и старый волк: уже поднялось солнце, а матери все нет. Щенята, чего доброго, разбредутся по тайге, наследят, и все узнают, где волки прячут свое потомство. Тогда жди гостей: рысь или росомаху, от них трудно уберечь малышей.

Но вот послышался знакомый шорох — из леса появилась волчица. Щенки замерли, не смея пошевелиться. Мать окинула строгим взглядом поляну, покосилась на волка, на застывших в нетерпеливом ожидании щенят. Наконец она закрыла глаз, что означало: «Подойдите ко мне». Волчата этого и ждали. Они быстро подбежали к ней, обнюхали шерсть, морду, уши. Запах оленя уже был им знаком. И Одноглазая накормила щенят.

Волк встал, осторожно обошел Одноглазую сзади и подобрал маленький кусочек, что лежал поодаль от кучи.

Одноглазая, в мгновение ока, подмяв под себя волка, сдавила ему горло.

К дерущимся подскочил Меченый.

Он понимал, что нужно быть беспощадным к слабому. В этот момент для него неважно было, кто кого душит: главное быть всегда на стороне сильного. Меченый, стервенея, стал подбираться к горлу волка. В такие моменты родства между дерущимися не существует.

Волк задыхался, хватал открытой пастью воздух, глаза от страшной боли выкатились из орбит, но он не просил пощады, это бесполезно. Только приглушенный хрип вылетал из сдавленного горла.

Каким терпением нужно обладать волку, чтобы оставаться живым волком!

Но вот Одноглазая разжала челюсти и приказала Меченому отступить. Волк встал, стряхнул с шерсти прилипший мусор и еще долго стоял, покорно опустив голову. Затем, хромая на все четыре ноги, отошел в сторону и стал зализывать раны.

III

…Давно прошла пора любовных песен. В сухом пахучем воздухе нет-нет да и проплывет паутина, вестница приближающейся осени…

Сохатые покидали болота, уходили в боры на грибы. Олени неохотно спускались с гольцов к нижним альпийским лужайкам. Медведи жирели, набивая желудки ягодами да корешками сладких растений. На птичьих пролетных дорогах стояли дозором пернатые хищники.

Обитатели Бэюн-Куту были заняты воспитанием потомства. Они понимали, жить — значит уметь добывать пищу, нападать, прятаться, защищаться. В борьбе за существование нет места ротозеям. Ошибись, прозевай, не успей увернуться, и — конец.

Чтобы сохранить потомство, нужно приспособить его к окружающей обстановке. Поэтому одни прививали своим детям страх и подозрительность, другие — смелость и жестокость, но все строго в пределах врожденных инстинктов, передаваемых из поколения в поколение.

Когда щенята повзрослели, мать стала приучать их разбираться в следах, распознавать запахи и выслеживать добычу. Теперь отец утрами приносил к норам живую ондатру, барсучонка, а то и маленького лиса. Мать позволяла волчатам обнюхивать, немного потрепать добычу, затем уносила ее куда-нибудь в бор, делая по пути сложные петли и прячась в чаще. Через некоторое время щенки бросались разыскивать мать. Это им удавалось с первого урока, благодаря врожденной способности. И тогда они расправлялись с жертвой! С раннего возраста запах крови и теплого мяса был для волчат превыше всего, за него можно было драться насмерть.

Позже Одноглазая стала отпускать на волю живую добычу, приносимую отцом, причем делала это на глазах у щенят и, испытывая их терпение, долго не позволяла им разыскивать обреченную жертву. Когда же, получив свободу, волчата бросались вдогонку, мать бежала следом, оценивала работу малышей.

Так, день за днем, все шире и шире, открывался перед молодыми хищниками таинственный мир волчьей жизни, в который они готовились вступить.

День угасал. Посвежело. Стихли звуки. Лишь изредка на макушках сосен перекликались пеночки да певчий дрозд в кустах заканчивал свою песню.

По краю бора, избегая просветов, неслышно скользили две волчьи тени: Одноглазая вела Меченого на первую охоту. Они торопились. Им нужно было до наступления полной темноты добраться до края своих владений, где, среди гор, пряталось большое озеро Амудиго — мать реки Великий Мугой… Там, на песчаных отмелях, ночуют утки.

Хищники перебрели последний ключ и, выскочив на вершину холма, задержались. Надо узнать, нет ли поблизости соперников, а то и свежей добычи. И Одноглазая, навострив уши, неслышно втягивала влажным носом воздух. Меченый стоял рядом. Его не узнать: подрос, вытянулся, черная полоса на спине разрослась до боков. В походке, во взгляде этого волчонка чувствовался будущий сильный и жестокий зверь.

Волки, убедившись, что их никто не заметил, спустились к подножию холма. В тени кустов они остановились. Впереди темным пятном виднелось озеро. Между лесом и водою лежал песчаный берег. Сонная волна, перебирая гальку, нарушала безмолвие ночи, да где-то позади ухала ночная сова.

От напряженного взгляда Одноглазой ничто не ускользало: качнется ли былинка под тяжестью росы, промелькнет ли вспугнутая птица, упадет ли звезда, все-все она видела и как-то по-своему оценивала. В это время работал и слух. Сколько звуков живет в ночной тишине! Тут и дыхание леса, и шорох букашек, листвы, и скрежет короеда, и чей-то скользящий полет в темноте. Все это она хорошо улавливает. Одни звуки вызывают в ней подозрение, другие бесследно пролетают мимо. Но больше всего она доверяет обонянию, оно не обманывает ее. Каким же нужно обладать прекрасным чутьем, чтобы в сотне самых разнообразных запахов, заполняющих окружающую среду, обнаружить нужный запах зверя или птицы! Ведь хвоя, кора, дупла, сгнившие деревья, папоротники, мышиные норы, смола, птичьи гнезда, помет, множество цветов, свежие и старые следы зверей, остатки недоеденной пищи, отмершие и еще не убранные «санитарами» букашки — все-все, из чего сложен мир Бэюн-Куту, ночью так же пахнет, как и днем.

Волчица через минуту ясно представляла, что делалось поблизости, кто ходил днем по песчаному берегу, кто спал в чаще, кто поблизости кормился.

— Шит… шит… — чуть слышно донеслось с озера. Но никого не было видно.

Волки прижались к земле и стали ждать. Принято считать, что ночные хищники хорошо видят в темноте, но это не совсем верно. Свет им нужен, но, может быть, в меньшей мере, нежели жителям дня. Вот почему, как ни присматривалась Одноглазая, она не могла понять, кто это там в темноте колышет воду.

Вдруг словно поредела темнота. Вдоль берега проплыли, слегка волнуя поверхность, серые тени, и тотчас же ветерок набросил пахучий запах гусей. Меченый еще сильнее прижался к холодной земле. Чуткое ухо молодого зверя уловило, как птицы, обогнув косу, вышли на песок, стряхнули с себя влагу, потоптались и стали устраиваться на ночлег.

Дождавшись, когда на косе все стихло, волчица слегка приподнялась на передних ногах, медленно поползла по песчаному берегу к добыче и Меченому приказала не торопиться. Подкрадывались оба бесшумно, густая шерсть на лапах и на боках глушила шорох.

От звезд немного посветлело.

У куста хищники задержались. Гуси мирно спали на краю косы на таком расстоянии от куста, что по тревоге могли спастись в воде. Подкрасться ближе к ним нельзя: только высунься, как сейчас же заметит сторож, ишь как он высоко держит голову! Волчица осмотрела край косы, заливчик за ней и, оставив Меченого под кустом, поползла обратно к лесу.

Меченый настороженно прислушивался к еле уловимому шороху. Это мать обходила большим полукругом гусей, чтобы появиться с противоположной стороны, за заливчиком. Волчонок с нетерпением ждал условного сигнала, и тогда… Но он и сам не знал, что же будет тогда?

— А-у-у-у… — вдруг расползся по пустынному берегу сдержанный волчий вой.

С воды, шумно хлопая крыльями, поднялся табун уток. По-над берегом пугливо пролетела стайка куличков-перевозчиков.

— Го-го-го-го… — разом заговорили проснувшиеся гуси. Подняв высоко головы, они всматривались в противоположный берег. Вожак подал знак подойти поближе к воде. Но никто не подумал оглянуться.

Вдруг что-то огромное свалилось на птиц. Взметнулся табун. Гусиный крик, хлопанье крыльев и всплеск воды смешались с хрустом костей. Гуси бросились в заливчик и скоро исчезли в темноте. Но одного между ними не оказалось.

На краю песчаной косы ликовал Меченый. Необыкновенно вкусной показалась ему первая добыча. Вернувшись, волчица съела остатки: гусиную голову, лапки да крылышки.

Случайный ветерок пригнал к берегу ленивую волну, разнес по песчаной косе пух и перо. Волки покатались на месте пира, выражая этим полное удовлетворение.

Пока не взошла луна, волчица решила обежать владения, чтобы оставить на них свой запах — новое грозное предупреждение соседям — не подходить к Бэюн-Куту.

Немногие животные так привязываются к местности, как волки, и так усиленно оберегают свои владения. Только длительная голодовка или появление поблизости другой, более сильной, стаи может заставить их покинуть обжитое место.

Граница владений Одноглазой шла от озера Амудиго вниз по течению Великого Мугоя, захватывала с севера высоченные Дырындинские гольцы, затем по вершинам Коларского хребта сворачивала на юг и подходила к озеру с противоположной стороны. Весь Бэюн-Куту, со старинным сосновым бором, с марями, ключами, перелесками и с многочисленными обитателями, принадлежал волчице. Это была поистине богатая страна. Ею могли владеть только достойные вожаки.

Одноглазая строго следила за границами, ведь только отступись, не напомни о себе, сразу насядут чужаки. Но годы делали свое дело: она стала уставать, притупилось зрение, не стало прежней легкости в ногах, и Одноглазая как-то по-своему печалилась, что до сих пор не родила достойного вожака. И вот появился Меченый.

Одноглазая торопится привить ему навыки настоящего волка, радуется его силе.

Теперь она хотела показать ему границы Бэюн-Куту. Кто знает, может быть, совсем скоро ей придется уступить место Меченому.

Волки торопились. Не много оставалось ночи, а путь далекий. Они выскочили на вершину холма. Позади в глубокой впадине лежало озеро Амудиго. На его песчаных отмелях теперь тревожно спали табуны гусей, уток, куликов. А впереди темень соснового бора, за которым маячил Коларский хребет, — все это нужно было обежать до рассвета.

За короткое время волки обежали много и оставили позади Великий Мугой. В приметных местах Одноглазая тщательно обнюхивала пни, валежник, кусты, а Меченый делал на них заметки, и они бежали дальше. Они уже приближались к повороту на запад, как вдруг волчица остановилась. Запах свежего следа взбесил ее. Кто здесь наследил? Он даже оставил свои заметки на колоде, — какая дерзость! Одноглазая, посмотрев строго в глаза Меченого, вытянула хвост, что означало — иди за мной и не отставай.

Быстро мчались они по следу незваного гостя. В гневе была забыта осторожность, в прыжках не замечали, как хлестали ветки по бокам, как взлетали из-под ног вспугнутые рябчики. Вдруг впереди треск. Кто-то пугливо шарахнулся в сторону и стал удирать. Волки бросились наперерез. Враг заметался на поляне. Теперь ему не уйти, не спастись от расправы!

Три серых зверя, сомкнувшись, покатились по влажной траве.

В короткой схватке замелькали разъяренные пасти, полетели. клочья шерсти, послышался приглушенный хрип. И тотчас же над поляной появился филин. Одноглазая вдруг отскочила и подала знак Меченому отойти. Тот продолжал работать клыками, запускал глубоко под кожу противника острые когти и чуть слышно стонал, давясь от злобы. Но вот он случайно поймал на себе угрожающий взгляд матери и нехотя отступил.

Чужой волк с трудом поднялся на ноги. Это был молодой зверь — переярок, рослый и сильный. Он откинул голову в сторону Меченого, их взгляды встретились да так и замерли, пронизывая друг друга ненавистью. О, если бы не Одноглазая, он расправился бы с этим щенком, показал бы ему, как нужно сжимать челюстями горло. К. нему подошла волчица и показала зубы, что означало — немедленно убирайся или будешь растерзан. У того вдруг взъерошилась шерсть на худой спине, а хвост глубоко запал между задними ногами. Но во взгляде, которым пришлый волк смерил Одноглазую, не было страха. Можно было подумать, что они хорошо знали друг друга. Медленно, сохраняя независимость, переярок ушел с поляны и скрылся под сводом ольховой чащи.

На границе, у старой полусгнившей колоды, он полежал на мягком мху, зализал широкую рану на правом боку, затем ушел к себе, за Великий Мугой.

Кто он? Почему пощадила его Одноглазая? Не было случая, чтобы такой гость ушел из Бэюн-Куту живым.

Но на этот раз границу перешел свой, старший ее сын, белогрудый волк. Перешел преждевременно, еще рано собираться стае, об этом он должен был знать, вот и получил добрую встряску, теперь запомнит надолго.

А время уже приближалось к полуночи. Вот-вот появится луна. Одноглазая вспомнила про волчат, что остались у нор, и решила заняться охотой. Но куда идти, где будет удача? Скорее всего, ротозея можно поймать на поляне, у той многоярусной елки.

Туда они и направились с Меченым.

IV

Миновав широкий лог и нижнюю гряду скал, волки появились на опушке леса. А кругом тихо-тихо, как в осеннюю ночь после первого снегопада. Неужели никто не вышел встречать луну? И Одноглазая, вытянув вперед морду, долго прислушивалась…

Вдруг справа донеслось чуть слышное «пи-пи-пи…»

Кто это там неразборчиво кричит и почему? Волку надо все знать. Если это предсмертный писк пойманной кем-то жертвы, то нужно торопиться, отобрать добычу. Если же это случайный звук разыгравшихся зверьков, то необходима осторожность. Жители бора страшно напуганы последними событиями: хищники стали живьем таскать у них малышей. Взрослые почти не покидали детей и вели себя очень скрытно. К тому же и малыши подросли, кое-чему научились. Нужна дьявольская осторожность, чтобы подобраться к ним, а тем более поймать.

Волчица стояла неподвижно. Она даже не повернула голову в сторону звука, будто боялась, как бы не скрипнула ее старая шея. Рядом с ней замер и Меченый.

Легкий ветерок набросил с поляны желанный запах. Зайчата. И как много этого запаха скопилось возле елки! У Меченого даже потекла слюна. Он смахнул ее длинным языком и, приподнявшись на передних ногах, посмотрел вперед. Под елкой чуть заметно колыхалась трава и доносился дразнящий шелест. Волчонок, мучимый нетерпением, прикоснулся носом к влажной шубе матери, как бы спрашивая: что будем делать? Та строго посмотрела ему в глаза, затем, отвернувшись, вытянула морду в сторону шороха — это означало: иди скрадывай сам.

Во взгляде волчицы Меченый угадал еще один наказ: добыча должна быть поймана живьем…

Молодой хищник медленно скользил в тени деревьев, избегая попадать в яркие полосы лунного света, все чаще задерживаясь и прислушиваясь. Теперь он полз на запах, вытянув вперед свой нос. Раздутые ноздри торопливо глотали воздух, сердце стучало сильно-сильно, и по телу, от влажного носа до кончика хвоста, пробегала дрожь. Все в нем было напряжено до предела.

Нужно было торопиться, уже застучали дятлы, вот-вот зайчата покинут поляну.

Луна поднималась выше и выше. Все на поляне было мирно, хорошо и не вызывало у зайчат тревоги. Вот один самый бойкий из зайчат сбил с ног другого, перепрыгнул через третьего и пустился наутек. Но вдруг над ним всплыло что-то лохматое, страшное и придавило к земле. Жалобный крик пойманного зайца расползся по округе и разбудил жителей бора. Где-то близко заухал от досады филин. В испуге прокричали на опушке куропатки.

Остальных зайцев словно ветром сдуло с поляны.

Под лапами Меченого билась живая добыча. С каким наслаждением он проглотил бы ее целиком, вместе с шубой, лапками, косточками, да не посмел… Волчонок не забыл наказа матери: поймать добычу живьем. И он осторожно прижимал лапами жертву к земле. Подошла мать. Она внимательно обнюхала добычу и медленно выгнула спину, выражая одобрение.

Теперь надо было донести зайца живым до нор, чтобы позабавить волчат охотой…

У последнего ложка волчица остановилась. Долго прислушивалась, всматривалась в синеву тающих сумерек. По ветру летели на кормежку кедровки. У горизонта сдержанно постукивал гром. День обещал быть холодным.

— А-у-у-у… — коротко пропела Одноглазая, приподнимая морду и прислушиваясь.

Разнесся волчий вой пугающим звуком по всему бору. Всполошились звери. Поднялся на задние ноги медведь, отдыхающий на поляне за ключом, и долго нюхал воздух, морща нос, — волчий запах никто не любит.

— Ау-уу… — послышался ответный вой, сдержанный, робкий, означавший, что у нор все спокойно, можно идти.

Волчата выскочили на край поляны, замерли в ожидании. Еще несколько минут — и шорох оповестил жителей нор о возвращении охотников. Заметив что-то в зубах Меченого, волчата бросились к нему, но тот, не выпуская добычи, угрожающе сморщил нос. Все хорошо знали, что это значило. С ним лучше не связываться! Кому охота ходить с разодранным боком или пораненной ногой?

Щенки замерли в нетерпеливом ожидании команды. Мать строго предупредила волчат не трогать зайчонка зубами. Меченому же она запретила участвовать в потехе. Тот, повинуясь, оставил зайца и отошел в сторону.

Косого тотчас же подхватили волчата, и пошла забава. Они подбрасывали его, валяли по земле, заставляли бегать, гонялись за ним. Когда же он окончательно выбился из сил и уже не мог изображать живую добычу, Одноглазая приказала всем отойти, сделать передышку.

Но что это за странный звук долетел из леса? Первым вскочил Меченый. Поднялась волчица. Встревожились и остальные. Из-под укрытия вышел и старый волк, вернувшийся тайком с неудачной охоты.

— Урру-хо-хо-хо-о… — повторилось ближе.

Вдруг совсем рядом затрещали кусты, и под чьими-то лапами стал ломаться валежник. Все это привело щенят в ужас. Тут уж было не до зайца.

Тот встрепенулся, и измятая шубка быстро замелькала по просветам.

Внезапно кто-то черный, огромный высунулся из леса, остановился и, осмотрев поляну, покачивающейся походкой зашагал к норам.

— Урру-у-ой-ой-урру… — ворчал он весело и беззаботно, но вдруг остановился, сморщил нос. — Фырт-фырт!.. Ух-ух…

Это был медведь Бургу — большой шутник. Вот уж кому вольготно жилось в бору! Он мог сердиться, мог петь песни, кому какое дело! В стране Бэюн-Куту он самый страшный. При его появлении все бежало, пряталось, трепетало. Его даже волки не трогали, не то чтобы боялись, а просто не связывались.

Жил Бургу все лето на гольце, там прохладнее и меньше гнуса. Но раз в неделю спускался в бор, на одну из полян, чтобы полакомиться необыкновенными корешками, только ему одному известными, от которых он пьянел.

В нем исчезала злоба, он становился добродушным, как старый лось. И вот, возвращаясь к себе на голец, Бургу сбился с тропы и случайно попал на волчью поляну.

У медведя с Одноглазой были старые счеты. Однажды он отобрал у волчицы зарезанного ею сохатенка.

Волки боялись высунуть нос. А медведь буянил, свирепел, нагребал в нору земли и, наконец, заткнул ее дубинкой. В этот момент позади Бургу появился Меченый. Все в нем клокотало от гнева. Два-три прыжка — и этот не в меру отчаянный щенок был возле врага. Его острые зубы впились в заднюю лапу медведя. Тот взревел, хотел повернуться, но спьяна пошатнулся и, не удержавшись, свалился на землю. На помощь Меченому выскочили Одноглазая с волком. Да и щенки, решив, что попалась добыча, бросились делить ее — тут уж не до страха!

Подвели Бургу корешки, потерял он ловкость, хотел вскочить, но в ногах не стало силы. Сомкнулись над ним серым рыжим войлоком волки, полетели клочья шерсти, брызнула на землю теплая медвежья кровь. Еще минута — и из Бургу вылетел хмель. Как стая вспугнутых коршуном птиц, рассыпались волки.

Бургу бросился к Одноглазой, но где ему теперь поймать ее! Ноги в страшных ранах, распорот бок, шея разорвана, — волки умеют работать зубами, они не кусают, а рвут.

Постоял медведь, поразмыслил, что к чему, страшно вдруг стало ему возле нор, и потянул он свой кровавый след за голец.

V

С вершины заснеженных гор в долины Бэюн-Куту спускалась зима.

Для хищников наступила тяжелая пора. Теперь семейство Одноглазой редко возвращалось к норам с ночных набегов. Чтобы добыть пищу, волкам приходилось обшаривать огромные пространства Бэюн-Куту и вести бродячий образ жизни.

Одноглазая хорошо понимала, что сулят волкам заморозки и грядущие снегопады. С тревогой прислушивалась она к холодным ветрам, как бы силясь угадать, какую удачу принесет эта зима. Чтобы просуществовать волку до весны, мало иметь силу и выносливость и даже быть храбрым, нужно знать, как загонять сохатого, обескровить оленя, обмануть козла, а все это дается хищнику с годами. В первую зиму молодняк еще не обладает достаточным опытом, и вся тяжесть борьбы за существование ложится на старших.

Трудно волку зимой. Ведь в это время в тайге не найти доверчивых телят, беспечных птиц или глупых зайчат, все повзрослело, одни стали быстроногими, научились защищаться, другие надолго отлетели на юг. На пропитание волкам остались крупные звери, но в одиночку, даже самому сильному волку, никого из них не взять. Теперь только сообща, усилиями большой стаи, и можно волку добыть кусок мяса.

Одноглазая втайне надеялась на Меченого, но побаивалась, что этот, не по возрасту дерзкий и властный волчонок, чего доброго, захватит власть слишком рано. Тогда жди беды. У него еще нет нужного опыта, размечет выводок в бесстрашных набегах, придут чужие стаи, и некому будет отстаивать принадлежащую белогрудым волкам страну Бэюн-Куту.

Одноглазая решила пораньше собрать возле себя детей двух старших поколений. Так надежнее. Они уже настоящие охотники, с ними легче прозимовать, а главное не так вольно будет Меченому.

Одноглазая пробиралась по чаще, оставив в конце приметного лога свою стаю. Волчица не собиралась разыскивать свое потомство по соседним владениям. Она знала, что ее потомки давно бродят близ Бэюн-Куту и без разрешения не смеют переступить границу родной страны, откуда они были изгнаны ранней весной. Одноглазой нужно только подать знак, и все они сами разыщут ее. У каждого поворота границы она задерживалась, обнюхивала пни, разбиралась в свежих росписях и узнавала, что делалось за пределами ее страны. Затем она оставила свои особые отметки, понятные только белогрудым волкам, говорящие, что вход в Бэюн-Куту открыт.

Ничто не ускользало от ее пристального взгляда. Волчица узнала, что границу перешло семейство лосей, росомахи, что козы уже табунятся и скоро покинут Бэюн-Куту, уйдут на юг, где мелкие снега. Надо быстрее показать волчатам, как ловить этих быстроногих животных.

Узнала она и другое: к границе подходили чужие волчьи стаи, с явным намерением завладеть богатой страною Бэюн-Куту. Их надо проучить!

Она чуяла, что годы убавили силы, утратилась ловкость, ослабла мертвая хватка, и обо всем этом пронюхали враги. Вот и топчутся они у границы, ждут случая свести с Одноглазой старые счеты. Задерживаясь на возвышенностях, волчица подолгу всматривалась в ночной сумрак, прикрывавший соседнюю страну.

На рассвете Одноглазая замкнула круг и вернулась к своим. Следом за нею в стаю пришли два прибылых самца.

Одноглазая встретила их равнодушно. Чего доброго, подумают, что в них нуждаются! Но для волчат появление незнакомцев оказалось неожиданностью. Все они вмиг скучились возле самцов, стали обнюхивать, надо же было узнать, откуда они пришли и зачем, почему у них тоже белая манишка на груди, заглядывали волкам в глаза, угадывая силу и определяя, какое место те займут в стае.

Позже всех нехотя поднялся Меченый. В его позе уже сквозила гордость вожака. Независимым взглядом осмотрел он незнакомцев, зевнул, широко распахнув пасть, и как бы нарочито показал острые клыки. Затем стал потягиваться, выгибая упругий хребет, поочередно расставляя сильные задние ноги. Переярки переглянулись, не понимая, откуда он взялся. Подошли ближе, хотели обнюхать его, но Меченый вдруг ощетинился, начал когтями чертить по мерзлой земле глубокие борозды. Уж этого никто не ожидал! Такие росчерки мог делать только вожак стаи.

Волки замерли в ожидании.

Рассвирепевшая Одноглазая вцепилась в загривок Меченого, она хотела бросить его, как щенка, на землю, но не тут-то было! Меченый продолжал стоять, широко расставив пружинистые ноги. Он даже не огрызнулся и не попросил пощады. Казалось, ни один волосок на нем не пошевелился, будто весь он вылит из металла. Никогда еще молодой хищник не выглядел таким могучим и таким властным, как в эти минуты первой ссоры с матерью. И все же какая-то внутренняя сила ломала натуру Меченого. В нем еще было живо что-то щенячье. Для него мать еще была необходимой наставницей, проводницей в ту жизнь, куда он спешил войти. Это и заставило молодого волка подойти к Одноглазой и покорно лизнуть ей лапу.

Над бором в вышине копились тучи. Ожидался первый снегопад.

Одноглазая решила увести стаю от этого ложка и как можно дальше. Ничто не должно напоминать стае о случае с Меченым, о ее старости.

К полдню волки стояли около озера Амудиго. Там надо было переждать, пока не подойдут другие, оставшиеся в живых, из прежних выводков.

Когда возле Одноглазой собрались все волки, осталось установить порядок. Ни в одном зверином табуне, даже у животных, ведущих стадный образ жизни, нет такого строгого разграничения обязанностей, как в волчьей стае. Тут каждому — по его силе, по его ловкости. Больных, слабых — нет, они уничтожаются своими.

Только здоровые остаются для борьбы за существование.

Но зимою и этим сильным и хорошо приспособленным удачи даются с трудом.

Одноглазая умела наводить порядок. Каждому волку она определяла место в стае. Пронырливые должны были находить зверя, быстроногие — гнать зверя в нужном направлении, где его легче обессилить и взять. Более сильные — находить и на скаку брать мертвой хваткой бегущую жертву. На самых опытных ложилась более трудная и рискованная работа: валить добычу на землю.

Кончать с жертвой мог только вожак.

Ему одному принадлежало право первому хлебнуть горячей крови. С сегодняшней ночи стая начнет свои беспощадные набеги. Голод, неудачи, лютые морозы будут верными спутниками в ее борьбе за жизнь. Тут уж никто не промахнись, не оплошай и больше всего бойся своих. Родственные чувства у волка пробуждаются только при сытом желудке.

Прежде всего нужно устроить хороший пир по случаю начала зимней охоты. Пусть все посмотрят, на что еще способна Одноглазая. Удача непременно закрепит за ней былую славу и уймет врагов. Но куда повести стаю? В бору зимою ротозеев нет, а те, кто живет в нем и в это холодное время, держатся скрытно, стараются не оставлять следа на снегу, поэтому-то и нелегко их обнаружить.

С неба падали на остывшую землю невесомые пушинки снега. Порывы ветра подхватывали их и разносили далеко по лесному пространству.

Одноглазая поднялась на ноги, стряхнула с шерсти снег, долго всматривалась в помутневшие сумерки и, подав волкам знак — следовать за нею, покинула пригорок. В густой чаще скрылась серая воровская вязка.

Так начала Одноглазая свои набеги по Бэюн-Куту в холодную зиму.

Совсем иначе теперь в Бэюн-Куту! На земле не осталось ни рытвин, ни бугров, все сглажено снежной белизною. Мороз усмирил свирепый Мугой, и тот, словно стреноженный конь, притих в ледяных оковах. И с жителями тайги зима обошлась по-своему: одних загнала в глубокие норы, других распылила по щелям и дуплам, многих умертвила. Зима не терпит суеты, шума, и холодное безмолвие всегда царит в ее пределах.

На снегу уже показались синеющие тени долгого зимнего вечера. Но на хвойных завитушках высоких деревьев еще догорал закат, да одинокое облачко в небесной синеве пронизывали лучи уходящего солнца.

Вдруг короткий шорох пробежал по лесу — это белка уронила шишку с вершины сосны. Бойкий зверек без сожаления проводил ее глазами до земли, посмотрел на дотлевающий закат и забеспокоился: пора возвращаться в гайно, скоро сумрак разбудит хищников.

Белка, шурша коготками по стволу, спустилась к последнему сучку, насторожилась: что-то подозрительное почудилось ей. Ее крошечное сердечко забилось часто-часто. А тут, как на грех, стало темнеть, и она не заметила пары острых глаз, давно наблюдающих за нею с земли. Снег у основания сосны взвихрился, и вырвавшийся оттуда темно-бурый соболь прилип к стволу сосны.

Белка в мгновение ока была на вершине сосны. В глазах ее муть, в прыжках — растерянность. Но хищник не ловит белку, а гонит дальше. Белку охватывает дикий страх, второпях она прыгает на ветку соседнего дерева, срывается и падает в снег. А соболь уже там. Снова белка спешит на вершину сосны. В цепких лапках уже нет той ловкости, словно притупились коготки, не стал пружинить хвост. А соболь гонится, торопит, не дает передышки. Еще один неудачный прыжок, падение, писк — и она в зубах хищника.

Не часто так легко дается соболю добыча. Половину съел, половину оставил про запас. Соболь знал: голод ненадолго покинул его. Зимою черные дни, как тень, преследуют всякого. И хищник острым взглядом осмотрел местность. За колодой он увидел глубокую вмятину в снегу, чего лучше — спрятать в ней остатки вечерней трапезы. Но вдруг остановился, пораженный неожиданностью, даже выронил добычу. Понять не мог, откуда это набросило противным запахом? Он подполз к вмятине, обнюхал ее — медвежий след. Не слыхано было, чтобы зимою по Бэюн-Куту бродил косолапый…

…Тяжелой поступью медведь Бургу перешел ложок и прямехонько потянул на юг. Он нигде не задержался, не прилег, уходил все дальше и дальше, в глубь бора. Соболь бежал его следом.

В бору уже ночь, но зверек неплохо видел в темноте. Ему вспомнилось, что где-то недалеко впереди видел он осенью свежую берлогу, значит, к ней идет Бургу, и соболь пожалел, что раньше не догадался, столько времени потратил зря. Он хотел повернуть назад, к остаткам вечерней трапезы, как на него пахнул запах крови и свежего медвежьего мяса.

Соболь растерялся. Неужели Бургу погиб? Как могло такое случиться? Ведь сильнее его никого не было в бору. Соболь еще потянул носом — действительно пахло мясом. Зверек взобрался на пень и посмотрел вперед. Снег взбит и окровавлен. На дне глубокой ямы бесформенные куски медвежьего мяса.

Что это — на мясе бурая шерсть? Но Бургу всегда носил черную шубу. Соболь обнюхал куски мяса — нет, это не Бургу… Вот и чело берлоги. Зверек просунул в него морду и сразу отскочил — из берлоги несло слежавшейся подстилкой и душным медвежьим запахом. Значит, в ней лежал тот самый медведь, которого убил Бургу.

И соболь стал разбираться в следах…

…Бургу пришел к чужой берлоге прямехонько, видно, знал, где она. Берлога оказалась занятой. Он разворотил чело — входное отверстие, растревожил спящего медведя и долго выманивал его наружу. Когда тот вылез, между медведями произошла смертельная схватка. Все свидетели этого побоища считали, что Бургу решил захватить берлогу.

Но Бургу, покончив с противником, не воспользовался его теплым убежищем и ушел дальше по тайге в холод и снег.

Да… Не оправился медведь вовремя от волчьих укусов. Не просто оказалось залечить раны. Ему пришлось покинуть излюбленные места на горах и переселиться в тайгу. Там было меньше гнуса. Лечился испытанным средством — языком да слюной. Питался больше троелистом. В знойные дни медведь уходил к болотам и, чтобы заглушить боль, подолгу валялся в грязи. Раны от волчьих зубов плохо заживали. А время быстро бежало, бежало навстречу великому перелому.

Неладно получилось в тот год с Бургу. Все его собратья успели накопить жиру, одеться потеплее и вырыть берлогу. Да разве только медведи приготовились к Зиме? Даже невзрачный бурундук и тот натаскал себе в нору ягод, орехов, корешков, — хватит ему до весны. Или взять барсука, как он раздобрел — еле ходит. Но, пока все жители бора усиленно отъедались, запасались кормом, устраивали жилища, Бургу болел. Так и остался он в зиму ходить в полуоблезлой шубе. И хотя к этому времени раны залечил, но жиру для зимовки не накопил. А без жиру как зарываться на зиму в землю? Не вырыл берлогу, вот и шатается, как шальной, по бору. Непривычна ему белизна, холод, сам не знает, что с ним творится, а тут, как на грех, выпавший снег прикрыл ягодные поляны, стланик, где он собирал орехи, и теперь, ко всему прочему, он стал голодать. И вот вспомнилось ему, что еще осенью он видел на краю бора вырытую кем-то берлогу. По тому, как она была сделана, по ее размерам Бургу догадался, что зимовать в ней будет молодой медведь.

Вышел Бургу на бугорок, огляделся и потянул свой след прямехонько к берлоге, словно шнуром отбил. Ходить-то по тайге он умел.

Хозяин не захотел уступить свое теплое жилье. Кому охота зимовать под открытым небом? Но Бургу настоял на своем, вытащил медведя, а сил-то прежних нет у Бургу, не смог одним приемом покончить с ним, ну и пошла битва.

Затрещал лес, взвихрился под лапами снег, застонала от звериного рева тайга. Кто видел страшную схватку медведей, того уж ничем не удивишь. Сколько злобы, сколько свирепости живет в этом, с виду добродушном, звере. И какая страшная сила таится в его огромной пасти!

Как всякая борьба, так и эта должна была иметь конец. Бургу с большим трудом одолел хозяина берлоги, разорвал добычу на куски, наелся до отвала, но в берлогу не залег, словно понимая, что без накопленного жира ему в берлоге не прозимовать.

Гонит, гонит его какая-то неведомая сила дальше и дальше по тайге.

Вместе со снегопадом нагрянул мороз. Бургу тянул по тайге свой след сплошной глубокой бороздою. Ноги оказались короткими, не приспособленными к ходьбе по снегу. Шел он бесцельно, шел, потому что мороз не давал прилечь. Теперь все для него в родном бору было чужим, ведь о зиме медведь имел смутное представление. Он прилег на снег, и, как всегда после сытного ужина, его потянуло ко сну. Но вдруг кто-то большой ущипнул его за ухо, за нос. Медведь открыл глаза и удивился: поблизости никого не было. Он подобрал под себя босые лапы, свернулся в клубок, хотя раньше никогда так не спал, и уже начал дремать, как опять, но теперь кто-то прошелся по спине чем-то острым.

Бургу вскочил, и, как ни осматривался по сторонам, снова никого поблизости не оказалось. Тогда он решил уйти с этого беспокойного места.

В холодном бору все спало, и только одинокие шаги медведя по мягкому снегу нарушали покой зимней ночи да хозяйничал мороз. Ух, как он рассвирепел! Всех позагнал по своим местам и, конечно, не мог не заметить медведя, бесцельно шатающегося по пустому бору.

Пошел снег. Мокрая шерсть на звере начала леденеть, по телу побежали холодные мурашки, и пришло самое страшное — у Бургу начали мерзнуть лапы. У лисы, у зайца или росомахи на лапах между пальцев вырастает зимою длинная шерсть, она утепляет ступни, а у медведя ничего подобного нет, лапа снизу голая. Одно спасение — прилечь, подложить лапы под себя и согреть, но мороз пробирался под шерсть, — и медведь шел дальше сквозь ночь, все больше слабея.

И вот утро. Как только выкроились лохматые контуры сосен и в чаще поредел мрак, старый ворон покинул ночлег. Поднявшись высоко над бором, он увидел медвежий след.

— Карра… карра…

Теперь только догнать его, а там все пойдет как надо.

Наконец впереди на мари показалось темное пятно. Далеко еще не долетев до него, старый ворон узнал Бургу. Он стал кружиться над медведем, каркать. Тот злобно покосился на черную птицу и свернул с открытой мари в лес. А ворон помахал ему щербатыми крыльями, как бы обещая скоро вернуться, и улетел.

Теперь надо было торопиться разыскать Одноглазую.

Старый ворон облетел предгорье, побывал над озером — и все напрасно.

Он хорошо знал местность, а тем более Большой холм с единственной сосною, с которой он не раз выслеживал живую добычу для волчьей стаи. Скоро холм высунулся снежной шапкой из-за темных сосен. Ворон облетел его, осмотрел прилегающую к холму тайгу, спустился даже под кроны деревьев, но поблизости не оказалось ни единого живого существа.

Старый ворон вернулся к холму, уселся на вершине сосны. Ему все было видно на огромном пространстве, покрытом снежной белизной. И вдруг у подножия холма от чьего-то прикосновения вздрогнула сосенка. Кто это там так неосторожно ходит? Ворону все надо знать, и он, распластав по воздуху зубчатые крылья, спланировал туда.

— Карра-ка-ка!.. — закричал старый ворон, увидав затаившихся в снегу Одноглазую и Меченого. Волчица сморщила нос, показала черной птице зубы, дескать — молчи, иначе сорвешь охоту.

Ворон, оторвавшись от вершины, полетел осмотреть бор.

Он уже замыкал большой круг у холма, когда заметил табун коз. Животные пугливо выкатились на опушку леса, и все разом замерли, повернув настороженные головы. Кого они испугались? Ворон подлетел к ним. А козы, сорвавшись с места, уже неслись огромными прыжками по своему следу.

За ними, развернувшись полукругом, бежала волчья стая. Она намеренно направляла уставший табунчик к Большому холму, на засаду.

Слух Одноглазой уловил долгожданный шум снега под крошечными копытцами коз. Волчица, спружинив спину, пропустила далеко вперед задние ноги, так легче бросить тело вперед. Ее позу точно скопировал молодой хищник. Его большие глаза налились кровью, кончики ушей чуть-чуть дрожали. Он весь был поглощен приближающимся шорохом.

Табун бежал полным ходом на засаду. Быстро сокращалось расстояние. Козы уже достигли подножия холма, как вдруг перед ними, словно из-под земли, поднялся снежный столб пыли. Душераздирающий крик двух пойманных коз нарушил утреннюю дрему.

— Карра… карра… — прохрипел старый ворон.

Из-за леса показалось солнце. Оно осветило холодными лучами печальную картину: на снегу у холма волки доедали добычу. Но что для стаи в тринадцать волков две козы? Не так уж велика удача.

Вот тут-то, как нельзя кстати, и подвернулся старый ворон. Он повел Одноглазую, а за ней и всю стаю от Большого холма.

Волки торопились. Они знали, не на добрые дела вел старый ворон их стаю.

Волки бежали гуськом, отпечатывая на снегу всего лишь один, сильно примятый след. Давно остались позади и Большой холм, и приметные ключи, широкие пади.

Но вот волки наскочили на свежий след сокжоя. Одноглазая повернула к нему, думая, что именно к сокжою вел их старый ворон. Однако тот звал стаю дальше.

Бег затянулся. Уже и солнце поднялось высоко, дятлы, кедровки, поползни прекратили кормежку, даже чуточку потеплело, а старый ворон вел волков дальше. Они уже проголодались. Наконец ворон облетел кромкой бора кочковатую марь и вывел стаю на медвежий след.

Все оторопели.

— Крра-ка-ка… — радостно прокричала черная птица.

Первым пришел в себя Меченый. Не ожидая команды вожака, он понесся по следу Бургу, увлекая за собою стаю. В другое время Одноглазая жестоко расправилась бы с ним, но теперь вполне разделяла его желание скорее догнать Бургу.

Когда волки охвачены одним желанием — нет более дружной и грозной силы. Трудно даже представить, кто в тайге мог бы противостоять ей, кто бы мог выдержать бешеный натиск хорошо организованных белогрудых волков…

С какой стремительностью несся Меченый! Мелькал валежник, кусты, промоины, взлетали вспугнутые птицы, без оглядки бежали зайцы.

По силе запаха на следу волки догадывались, что Бургу уже близко, и это придавало им силы. Вот стая выкатилась на верх отрога и там на какое-то мгновение остановилась. Надо же было убедиться, что движущаяся впереди черная точка и есть медведь. Одноглазая, воспользовавшись остановкой, выскочила вперед и повела стаю уверенно, напрямик к Бургу.

А тот, ничего не подозревая, продолжал бесцельно брести по снегу. Его сковала невероятная усталость, плохонькая шуба не спасала от наседающего мороза, лапы закоченели. Бургу часто останавливался, чтобы как-то отогреть их, но щемящая, непривычная боль гнала дальше. Иногда он падал, и от досады из его горла вылетал рев, наводивший ужас на обитателей бора.

И вдруг до его слуха долетел неясный шум. Он оглянулся. Волки! Бургу еще не успел ничего сообразить, как Меченый уже наскочил на него. Подоспели остальные, и все вдруг сомкнулось в один пестрый клубок, взревело, покатилось по снегу.

— Карра-карра!.. — кричал обрадованный ворон, уже кружившийся над дерущимися.

Медведь вскочил и с безнадежностью обнаружил, что замерзшие лапы оказались неспособными защищать его, а когти, верно служившие ему до сих пор, совсем вышли из повиновения. Надежда только на челюсти. Бургу, распахнув свою страшную пасть, бросился в стаю. Снова свалка, рев, снежная пыль…

Прозевала, не успела увернуться одна волчица, поймал ее медведь и, конечно, прикончил бы сразу, ведь в нем еще таилась огромная сила, но подоспел Меченый. Отчаянным прыжком он бросился на Бургу, резанул его клыком по левому глазу, и тот разжал челюсти. Волчица корчилась на снегу. Медведь расклинил стаю, вырвался из круга, и его след заметался по бору пьяной бороздой.

Волки задержались. Медведь никуда не уйдет от своего следа, прежде нужно было покончить с раненой. Закон жесток: тот, кто не может продолжать борьбу, — не должен жить. И стая плотным кольцом окружила молодую волчицу. Ждали команду Одноглазой.

Но в кругу рядом с Шустрой (так мы назовем эту молодую волчицу), словно из-под земли, вырос Меченый. В его позе, в широко расставленных ногах, в сгорбленной спине и покрасневших глазах — решительность. Это было против волчьего закона.

Высунулся старый волк. И вся стая, как по команде, разом набросилась со всех сторон на Меченого. Полетели комки снега, послышался визг, лязганье зубов — волки умели драться. Давно они дожидались этого случая. А Меченый только отбивался и как будто накапливал силы. Вдруг хватил первого попавшегося, и у того как не бывало полбока. Затем хватил другого, третьего. Все в нем пришло в ярость, и стая вмиг разлетелась, как табун уток, настигнутый сапсаном. Только Одноглазая оставалась равнодушной к драке, на этот раз она не хотела ссориться с Меченым.

Он улегся рядом с Шустрой и ни единым движением не выдал боль, что вошла в его тело после схватки.

Небольшая передышка. Одноглазая подала знак подниматься, впереди еще большая работа. Все вскочили. Встал и Меченый. Только Шустрая продолжала лежать, с тревогой посматривая на волков. Еще минута, и стая неслась по следу медведя.

Меченый стоял в нерешительности, будто не зная, что делать: остаться возле Шустрой или уйти со всеми. Но как только стая скрылась за холмами, в нем вдруг пробудился волк, злой, мстительный, лишенный добрых чувств. Меченый огромными прыжками стал настигать стаю…

Бургу уходил густым бором, таща за собой кровавый след, часто останавливался и поворачивал лобастую голову, с тревогой прислушиваясь к шуму старых сосен. И уже не бежал, а еле плелся дальше. Силы окончательно покидали его, а холод не давал ни на минуту прилечь. Медведь оглянулся. В просвете бора появились черные точки и быстро стали нагонять его. И в этот момент надвигающейся смертельной опасности он бросился к сосне, но лапы замерзли, когти бездействовали. И все же, напрягая последние силы, он взобрался на первый сучок, всего на один свой рост от земли.

Стаю вел Меченый. Одноглазая бежала стороной, наблюдая за его работой. За свою долгую жизнь она не видела такого быстрого бега, такой ловкости, силы и решительности.

Меченый вовремя заметил взбирающегося на дерево Бургу. Волк, еще не добежав до сосны, сгорбился в беге и огромным прыжком бросился на медведя. Тот хотел было обнять передними лапами ствол, но когти не удержали его, и он, вместе с прилипшим грузом, свалился на землю. На помощь Меченому подскочила стая.

Протяжный рев оповестил жителей Бэюн-Куту о кончине Бургу.

За горы заходило солнце. Сумрак окутывал бор. Усиливался ветер. Волки, кончив пировать, отдыхали, зализывали подошвы лап, примятые в долгом беге. Между ними не было Меченого. Ночная совушка видела его за марью. Он возвращался к Шустрой, чтобы поделиться с нею добычей.

VI

Зима в тот год не была суровой, и стая Одноглазой удачно совершала свои набеги. Но подошел месяц больших снегопадов, многие районы Бэюн-Куту стали недоступными для волков. Волки голодали.

В недавней схватке с сохатым стая потеряла двух переярков и старика, но продолжала существовать и всюду сеяла смерть…

Уходила ночь. По лесу растекался шорох снегопада. Все затаилось, скованное беспредельной зимней белизною, падающей на землю с мутного неба.

На старой сосне неуловимо дрогнула веточка, и пестрый дятел, взлетев, поднял неистовый крик. Любопытная кукша бесшумно перемахнула поляну, хотела нырнуть под заснеженные ветви подозрительной сосны, как нечто страшное поразило и отбросило ее. Она круто повернула назад, чуть не разбилась о ствол, но, оправившись, быстро сообразила, что тут готовится какое-то хитрое дело и не следует далеко улетать.

Усевшись поудобнее на соседнем дереве, кукша стала заглядывать под навесы старой сосны. Она беспрерывно вертела чубатой головою, рассматривая то правым, то левым глазом серый ком, прилипший к толстой ветви старой сосны. Надо быть кукшей, чтобы с налету разгадать, кто это так ловко замаскировался.

Птица не сводила хищных глаз с серого кома. Она различала теперь в нем лобастую морду с острыми стоячими ушами, с длинными светло-серыми бакенбардами. Голова лежала на толстых лапах, прилипших когтистыми пальцами к развилке ветви.

Это старая рысь притаилась над звериной тропою. Ее чуточку сгорбленная спина покрыта слоем снега.

Притаясь под хвойными козырьками старой сосны, рысь, казалось, лениво дремала, сторожа пустой бор. В серо-зеленоватых глазах, выглядывающих из-за приоткрытых век, покой. Можно было подумать, что хищник отдыхает после удачной охоты. Однако толщина снежного слоя на спине рыси говорила о том, что рысь сидит тут давно.

Каким чудовищным терпением нужно обладать, чтобы за долгую ночь и день даже не пошевелиться!

На это способна только рысь.

Затуманенный снегопадом, бор стоял в безмолвии.

К полудню появились вестники изменения погоды, воздух стал звучнее, яснее улавливался шорох снегопада. И хотя небо по-прежнему оставалось хмурым и с туч все еще сыпалась на землю белизна, проголодавшиеся обитатели старого бора уже знали, что непогоде конец, и готовы были покинуть свои скрытые убежища в поисках корма. Неважно, что старинные тропы, соединяющие районы страны Бэюн-Куту, бесследно завалило снегом. Память поможет им разыскать основные проходы. Именно над таким проходом, соединяющим район озера Амудиго с гольцами, и поджидала старая рысь очередную жертву.

Ждала и кукша. Она знала, что вот-вот растает небесная муть, выглянет солнце и наполнится бор живыми звуками, побегут по снежной белизне следы зверей, защелкает белка, сбивая с веток пушистую кухту. Где же, как не возле этой опытной рыси, можно поживиться?! Только бы дождаться, не прозевать.

И вот небо посветлело. Распахнулась лесная ширь, и за волнистым контуром сосен взметнулся высоко Коларский хребет, весь в расщелинах, запорошенных снегом. Тучи отходили на запад. Какое-то время тишина еще владела бором, и его пробудившиеся обитатели только потягивались, расправляя онемевшие конечности после долгой лежки.

Где-то далеко-далеко стукнул дятел. Появился и исчез колонок. Но все это не тревожило рысь. Она по-прежнему лежала, вытянувшись на стволе, с полуоткрытыми глазами, будто ничего не замечая.

Вдруг на ее острых стоячих ушах вздрогнули пучки черных волос. Уши медленно вывернулись вправо и замерли, а морда продолжала сохранять спокойствие и глаза оставались по-прежнему полузакрытыми, как бы равнодушными ко всему окружающему. Насторожилась и кукша. Она взлетела на вершину сухостоя, стала оглядываться. Бор пустовал в снежной белизне. Косые лучи солнца рылись в свежих сугробах. Все пылало, искрилось, где-то в чаще за поляной посвистывал снегирь.

Что это там высунулось из-за толстой сосны и замерло рыжим пнем на сугробе? Будто коза… Так и есть, да еще и не одна, их, кажется, три. Они не торопясь подходят к поляне.

И только теперь у рыси скосились глаза. Но в позе прежнее спокойствие.

На поляне козы задержались. Это была одна семья: мать, взрослая дочь и козленок. Ловко разгребая снег крошечными копытцами, они кормились.

Козы пододвинулись на середину поляны и там решили отдохнуть. Уже день. К тому же лучшего места и не найти — поляна широкая, чистая, все вокруг видно далеко. Не так просто подкрасться к ним хищнику. Козы разгребли снег, содрали копытцами весь растительный покров и улеглись на черной земле. Хорошо им тут под теплыми лучами солнца, в сторожкой тишине леса. Но не долгим был их отдых…

Какой-то непонятный звук долетел до поляны. Козы вскочили, скучились и замерли. Из глубины бора уже яснее слышался скрип снега под тяжелыми копытами — значит, это не хищники. Но ради осторожности животные поскакали к краю поляны. Кто же нарушает так бесцеремонно тишину?!

О, да это олень! Дымчато-серый, с огромными рогами. Он высунулся из леса и стал кормиться на опушке, срезая острыми зубами молодые побеги берез. Козы еще долго стояли в настороженных позах, затем решили удалиться, близость посторонних всегда вызывала в них беспокойство. Вот тогда-то и направились они к старой сосне.

Кукша заерзала от нетерпения на сучке, не выдержала, крикнула. Табунчик задержался, но ненадолго.

Никто и не подумал взглянуть на снежный ком, нависший над проходом…

Для рыси в этот момент ничего не существовало, ничего она не видела, кроме приближающихся коз. Хищник чуточку приподнялся на передних лапах, и только теперь разломился на его спине слой снега. Козы в недоумении задержались, но было уже поздно.

Как молния, упала рысь на табунчик. Взревела от боли старая коза, бросилась назад вместе с впившимся в спину хищником. Но где же ей спастись! Рыси не впервой справляться с крупной добычей. Облапив жертву, поймав зубастой пастью загривок, она свалила своей тяжестью козу, и та уже больше не встала.

…Кукша дождалась, когда рысь закончит пир, и отвела свою душу на свежем козьем мясе. А рысь ушла в чащу и там притаилась в темном углу, под огромной выскорью. Она не торопясь слизала с груди и с лап прилипшую кровь, стала дремать. Ее лукавые глаза были почти закрыты, уши расслабли, нижняя челюсть слегка отвисла. Она тихо мурлыкала, наслаждаясь покоем и ленью.

А в бору снова тишина. Казалось, на том и закончились события скучного зимнего дня. Но это не так. Гибель козы породила другую трагедию, о которой долго не могли забыть жители Бэюн-Куту…

Крик козы испугал оленя. Он бросился наутек и бежал натужно, долго, не щадя сил.

Олень достиг предгорья и решил там отдохнуть и покормиться. Он и не подозревал, какая страшная опасность таилась совсем близко от него…

Невдалеке, на пригорке, грелась волчья стая.

Сторож караулил тишину бора. Он лежал на снегу, слегка сгорбив костлявую спину, и беспрерывно поворачивал голову то в одну, то в другую сторону. Пролетит ли стайка птиц, ухнет ли, оседая, снег, или ветерок набросит подозрительный запах. Ничто не ускользало от его внимания. Остальные спали.

Меченый спал на сугробе, положив лобастую голову на вытянутые лапы.

Поодаль от него в полузабытьи дремала Одноглазая. Знала старая волчица, что с приходом весеннего тепла стая распадется, такой закон в этой стране. Молодежь покинет Бэюн-Куту и начнет самостоятельную жизнь, а ей придется вернуться к норам и к новому потомству.

У края пригорка лежал самый худой, забитый переярок. Малейший шорох настораживал его. Переярок уже не раз ловил на себе недобрый взгляд Меченого и понимал, что это значит.

Удача покинула стаю. Глубокий снег. Бор недоступен для набегов.

Но Одноглазая чуяла, что скоро потеплеет, что по ночам будет настывать снежная корка — наст, — и тогда стая непременно устроит богатый пир, и не один.

А покуда волки уже много дней не покидают пригорок. Голод озлобил их…

Солнце подобралось к полдню. Отогрелся лес, запахло хвоей, корой, старыми дуплами. Снег посинел, стал нагреваться, и поползли по нему неведомо откуда букашки, паучки, разбуженные вестниками большого перелома. Стайки чечеток, снегирей уже правили на север. Тайно, исподволь заводились новые порядки в лесу…

Чу, что это донеслось до пригорка? Волки вскочили, повернули морды на звук, замерли.

— Тщеп… тщеп… тщеп… — мерно неслось по лесу.

Это все тот же дымчато-серый олень двигался по бору, разгребая грудью размякший снег. Шел он торопясь, тяжело переставляя ноги, направляясь к крутякам. Волки бросились наперерез оленю.

Да не тут-то было! В размякшем снегу они тонули по самые уши. Так ни с чем и вернулись на пригорок. А олень не торопясь уходил дальше и скрылся в глубине бора.

Солнце продолжало пригревать. Над вершинами курчавых сосен, в синеющем небе вдруг появилось и растаяло облачко — это к ведру. Чище, звучнее становился воздух в лесу — тоже вестник ясной погоды. Но Одноглазая по каким-то другим приметам точно угадывала, что ночь будет звездная, что к утру непременно настынет наст, и тогда будет большой, последний пир, и старая волчица покинет стаю. Пора расходиться!

Одноглазая не ошиблась: солнце еще не село, еще продолжался день, а уже повеяло холодом. На снегу не осталось букашек, паучков, не стало капать с сосен, а те, кто, поверив теплу, покинули свои убежища, вынуждены были вернуться восвояси, чтобы не отморозить ножки. Только волки радовались похолоданию и проявляли заметное нетерпение.

Тайга встречала ночь настороженно. На темном небе высыпали звезды. Ни единого звука, все угомонилось, попряталось. Опять зима, опять крепко приморозило. Волки не покидали пригорок, терпеливо ждали, прислушивались к шороху настывающего снега.

Уже была полночь. Над темным бором звездное небо, покой. Одни совы шныряли, да изредка бубнил филин-пугач. Одноглазая поднялась с лежки, потянулась, выгибая костлявый хребет, и осторожно пошагала по насту, да вдруг провалилась. Пришлось вернуться на пригорок и еще ждать…

Только под утро сковало снег крепкой коркой. Словно ветер в чистом иоле, неслись волки дневным следом старого оленя. Впереди Меченый. Как легко несет он свое гибкое тело на сильных ногах, отмеряя расстояние огромными прыжками. Весь он был собран в своем желании, в своем неудержимом стремлении заглушить голод, и, казалось, не было предела его силе. Остальные еле поспевали за ним. Теперь все волки снова были дружны и бесстрашны.

Мелькали сосны, бугры, овраги. Сокращалось расстояние до цели. Но даже в этом бешеном беге волки не забывали про порядок: бежали гуськом, бесшумно, воровской вязкой.

На холме пахнуло свежей добычей. Впереди, во мгле бесцветного тумана, в заиндевевших соснах темнел обширный лог. Именно оттуда, из глубины его, ветерок и доносил желанный олений запах.

Одноглазая с беспокойством посмотрела на зарю. Дятел уже возвещал утро, надо торопиться, наст продержится четверть дня, а то и того меньше. Не так просто за это время загнать рогача.

Старая волчица бесшумно повела стаю в глубь леса. Хрустнул под волчьими лапами колкий наст. С криком взметнулась с «пола» перепуганная кедровка.

Вспугнутый олень убегал редколесьем. Бежал легко, уверенно. Вот он выкатился на верх пологой сопки, вдруг остановился весь на виду, настороженный, огромный. Тихо, медленно выползло из-за горизонта солнце. Потоки холодного света лились по бору, и в мутной дали четко выкроились силуэты горных вершин. Снег заголубел, еще чище, еще прозрачнее стал воздух.

Олень стоял вполуоборот к своему следу, охваченный тревогой. Как весь он напряжен в момент опасности! Глаза, уши, нос, казалось, — все до шерстинки, до дыхания было захвачено желанием разгадать, насколько опасен шорох, что спугнул его с кормежки? От него веяло бычиной силой, дикой вольностью. В широко расставленных ногах, в гордо откинутой голове, в раздутых ноздрях было что-то непримиримое.

Но вот опять шорох, теперь ближе, яснее. Олень весь повернулся к нему и потряс угрожающе рогами, еще не понимая, кто это бежит его следом. Набрось ветром запах хищников, и он был бы уже далеко. Но вот между сосен по снежной белизне замелькали серые тени. Рогач всполошился, он узнал волков. Скорей, скорей на гольцы!

Солнце поднималось все выше и выше. Заиндевевшие вершины сосен пылали ослепительным блеском. Отмяк, потеплел воздух. В птичьем гомоне, в шелесте крон, в дыхании всей природы чувствовался перелом. Не заглушить больше зиме ни пургой, ни ночными морозами крик желны, бормотанье косача, стук токующего дятла, подледный вздох ручья…

Рогач уходил тенистым бором на восток, к Мугою, там он рассчитывал найти помельче снег. У него еще был запас сил, и он надеялся на свои ноги, на легкий бег. К тому же олень не успел утром набить свой желудок кормом, и теперь ему легко было справляться с расстоянием. Однако солнце пригревало сильнее, слабел наст.

И вдруг под острыми копытами рогача он проломился, и олень всей своей огромной тушей завалился в сугроб. Небольшое усилие — и рогач снова наверху. Только теперь его прыжки сузились, утратилась в беге прежняя уверенность. Страх вселился в него. Оленя стали пугать колоды, кусты, пни. А следом все ближе подбирался зловещий волчий шорох.

Для стаи наступил решительный момент. Скоро наст совсем размякнет, не будет держать и волков.

Одноглазая подала знак к нападению.

Вперед вырвался Меченый. На бегу волк схватил пастью снег, пытаясь приглушить тяжелое дыхание. Глаза были красные, цепкие. Для него в этот момент существовало только желание — свалить жертву. Едва касаясь наста, он стал нагонять рогача.

Страх все больше овладевал оленем. Рогач стал чаще заваливаться в снег, резал ноги о твердую корку, напрасно бросался то в одну, то в другую сторону, всюду теперь его подкарауливал предательский наст. А до Мугоя было еще далеко, чувствовал он — не добраться. Справа, между сосен, мелькнула серая тень, быстро понеслась вперед — это Меченый перерезал ему путь. Рогач догадался, метнулся влево, но наскочил на Одноглазую и в нерешительности замер. Быстрым взглядом он окинул местность и вдруг понесся навстречу Меченому.

Два непримиримых врага сходились в быстром беге. Рогач, прокладывая себе путь тяжелыми прыжками, утопал в снегу, но ни на шаг не свернул с взятого направления.

Быстро надвигалась минута развязки. Меченый втянул в рот свисавший язык, напрягся, готовясь к прыжку. В бору все замерло в напряженном ожидании исхода поединка. Меченый спружинил спину и хотел оттолкнуться, чтобы вцепиться зубами в грудь жертвы, как под ним провалился сугроб, и он попал под рогача. Тот сильным ударом передней ноги отбросил волка назад и, собрав остатки сил, понесся по бору. Скорей, скорей к показавшимся впереди скалам!

Стая замерла, готовая броситься на Меченого, чтобы покончить с ним, но тот вскочил. Грозным взглядом он предупредил всех о готовности растерзать любого, кто усомнится в его силе или посмеет подойти к нему, и, не дожидаясь команды Одноглазой, бросился за рогачом. Теперь он решил свести с ним счеты…

Наст слабел. Меченый чаще заваливался в снег, он отстал от стаи.

Олень выбился из сил. Голова упала под тяжестью рогов, шерсть взъерошилась и потеряла лоск. Ноги до костей были разорваны настом, и теплая кровь окропляла его след. Бежал он медленно. Скорее бы к скалам! Он вспомнил выступ над провалом и решил, что только там можно спастись. Но волки не стали ждать ни минуты. Пока держал их наст, Одноглазая решила кончать с оленем. На бегу она подала знак остальным — нападать. Вперед выкатилась Шустрая. Она обошла рогача полукругом и бросилась на него сбоку, вцепилась зубами в загривок, повисла на нем. Ей на помощь подоспели остальные. Взревел олень от страшной боли, и далеко по бору разнеслось громкое эхо…

Старый ворон каркал на всю тайгу. Из чащи стали выползать четвероногие «нахлебники». Ожил хищный мир Бэюн-Куту.

Но до развязки было еще далеко. Рогач не сдался. Не так просто оказалось завладеть им в глубоком снегу, где волки тонули с головой. Вот олень сделал невероятное усилие, взмах рогами, прыжок, и переярок распластался у него под ногами. Еще бросок в сторону, падение, но какая-то неведомая сила и тут выручила старого доброго оленя, он вскочил, стряхнул с себя страшную тяжесть и снова один понесся вперед. Кровь заливала снег. Его глаза уже с трудом различали стволы деревьев, колоды, пни. Он стал спотыкаться, ноги отказывались служить. И все же он пробивался вперед к скале с уступом, все больше слабея.

Волки отстали. Солнце окончательно растопило наст, и дальнейшая погоня не обещала хищникам успеха. Знала Одноглазая, что олень тяжело ранен, обессилел, не сможет далеко уйти, где-то близко заляжет. Нужно было переждать до утра, за ночь снова настынет снежная корка, и на рассвете они возьмут оленя. Волки стали выбирать место для дневки. Но тут подлетел старый ворон, стал что-то скрипеть, махал крыльями и, перелетая от сосны к сосне, звал хищников за собою по следу оленя. Там, куда убегали неровной стежкой следы рогача, маячили кудрявые сосны, а за ними, на фоне голубого неба, торчали мрачные силуэты гранитных откосов. Среди них Одноглазая узнала скалу с выступом и звериным кладбищем под нею, и тут ей стало понятно, что именно туда отступает рогач. Теперь уже не уйти ему от расправы!

Старый ворон нагнал оленя, кружился над ним, кричал. Следом летели стаями вороны, и их зловещее карканье разносилось далеко по бору. Знал рогач: не к добру кричат черные птицы. Он истекал кровью и уже не способен был сопротивляться. Теперь бы только выбраться на верх скалы, на выступ, что нависает над провалом.

Ноги оленя окончательно онемели и почти не сгибались. И все же он продолжал брести по глубокому снегу к скале…

Волки не торопились. За свою долгую жизнь Одноглазая не помнит случая, чтобы загнанное на выступ животное осталось живым. Об этом свидетельствуют многочисленные скелеты крупных зверей, скопившиеся под мрачной скалою. Теперь у волков одна забота — преследовать рогача не торопясь, пока он не добредет до выступа.

Волки разделились. Одноглазая решила сама преследовать жертву до выступа, а Меченый с Шустрой и остальными бросились к подножию скалы, к месту предстоящего пира.

Олень шагал, уже не оглядываясь, вслепую взбирался по крутому косогору на верх отрога, все чаще падая от изнеможения. За ним, теперь почти по пятам, бежала Одноглазая. Ее подбадривала близость развязки, и она не щадила себя в этом последнем беге. Вот они оба почти вместе оказались на скале рядом с выступом.

Природа будто нарочно сделала тут выступ, вернее, площадку над скалою, чтобы на ней могли спасаться от хищников копытные звери. Площадка была крошечная, неровная, с покатом в одну сторону и нависала над глубокой пропастью. Попасть на нее можно было только через узкую щель в гранитной стене, обрамляющей верх скалы. Именно на эту площадку и спешил олень. Того же хотели и волки, зная, что с площадки никто живым не уходил.

Рогач огромным прыжком выбросил себя на выступ и в одно мгновение, повернувшись к проходу, запер его своими рогами. Тут-то и произошло неожиданное…

Одноглазая не удержалась на крутом спуске к выступу и сползла оленю на рога. Ужас исказил ее озлобленную морду. Она пыталась отскочить, но было поздно: острые концы рогов пронзили ее бока. Рогач собрал последние силы и сбросил старую волчицу в пропасть…

Стая видела, как что-то серое, распластавшись в воздухе, ударилось об острую грань карниза, взвизгнуло, перевернулось и, вместе с камнями, упало под скалу.

Волки узнали мать.

Но для них она теперь была всего лишь добычей.

Меченый и Шустрая подскочили к ней. Одноглазая еще была жива, и, корчась от смертельной боли, мутным глазом напрасно выпрашивала пощады.

Волки остались верны своему закону…

Вечерело. Солнце вырвалось из-за туч и, прячась за грядами Коларского хребта, осветило подножье скалы. На окровавленном снегу лежали останки Одноглазой: клочья шерсти да обглоданные кости. Нетронутой осталась только ее голова. Она даже после смерти сохранила черты жестокой властительницы Бэюн-Куту и наводила страх на хищную мелочь.

Так закончила свое существование Одноглазая — вожак стаи неустрашимых белогрудых волков.

Меченый и Шустрая лежали недалеко от останков волчицы, зализывая примятые подошвы лап. Теперь надо было выспаться. О завтрашнем дне сытый волк не думает.

Потухли последние отсветы заката. Похолодало, к ночи снова начал настывать наст. В густых вечерних сумерках пряталось все окружающее. Рогач давно покинул выступ на скале. Он с трудом добрался до разлапистой сосны, что росла на крутом склоне отрога, и там решил передохнуть. Ровно раздувались его бока, уши спокойно сторожили местность. Жизнь старика была вне опасности, и добрые жители бора радовались за него.

Пусто под скалою. Стая распалась. Волки разбрелись по своим местам.

Теперь на Бэюн-Куту остались только Меченый и Шустрая.

Часть вторая

Воровская вязка

I

Жизнь в Бэюн-Куту шла своим чередом. Только у волчьих нор в тот год было пусто. Все поросло бурьяном, исчезли тропы. Над старой упавшей сосною, рядом с входом в нору, рябчики свили гнездо, вывели птенцов и объявили этот уголок бора своим. Однако норы не занимал никто. Все жители бора знали, что с гибелью Одноглазой не кончился род белогрудых волков, что его продлит Меченый. Он по праву должен стать вожаком. Меченого не покидала Шустрая. Они все лето охотились, гоняли зайцев, скрадывали уток, гусей и держали жителей Бэюн-Куту в напряжении.

К осени, как всегда, стало труднее добывать пищу. Молодежь подросла, окрепла. О взрослых, скажем, о лосе или олене, нечего было и думать — не взять их вдвоем. И вот с наступлением первых заморозков пришел к волкам голод. Настала пора собрать стаю.

Меченый обошел границы Бэюн-Куту и на «пограничных столбах» — старых пнях, колодах, приметных камнях, сделал свои пометки…

Со всех концов в одиночку собирались белогрудые волки у Большого холма, чтобы начать свои набеги.

Осенний ветер с шумом ходил по вершинам старых сосен, унося в вечерний сумрак пушинки холодного снега. До земли гнулись оголенные березы. Все живое погрузилось в сон, и только на мари кто-то жалостно стонал, как бы сожалея о прошедшем лете.

На большом холме стоял Меченый, всматриваясь в мутное пространство. Что тревожило хищника, что заставляло прислушиваться к вою ветра? Теперь — в полном расцвете сил, длинный, подбористый, на крепких ногах, с лобастой головой, вооруженный острыми клыками, Меченый казался могучим по сравнению с волками своей стаи.

Он был признан вожаком белогрудых без спора.

Вдруг над холмом в этот поздний час появился старый ворон. Заметив стаю, задержался, беспрерывно крича:

— Карра… Карра…

Меченый встревожился. Недобрые вести принес ему ворон — близко враги.

У границ Бэюн-Куту появились бродячие длинноголовые волки, не имеющие своей страны. Зимой они опустошали огромные пространства тайги. Никто не мог спастись от их быстрого бега, напористости, с какой они умели гнать жертву.

А кто не знал их достойного вожака, нажившего большую славу в частых схватках с врагами? Лучше его никто не умел работать челюстями. Это был опасный противник Одноглазой, давно он ждал случая напомнить ей о себе и рассчитаться за все.

И вот он узнал о гибели Одноглазой. Для него настал момент попытаться завладеть Бэюн-Куту. Он собрал три поколения бродячих длинноголовых, ворвался с ними в Бэюн-Куту и уже успел зарезать крупного оленя.

Неизвестно, на что рассчитывал Меченый, решившись первым напасть на стаю длинноголовых волков, почти вдвое большую, чем его стая? Но медлить было нельзя.

Сгустился мрак. Ветер не унимался. Меченый вел белогрудых глухими перелесками. Шли гуськом, бесшумно, по мягкому снегу.

А в это время на краю поляны при входе в узкое ущелье заканчивала пир пришлая стая. От оленя остались только копыта да обглоданные кости.

С края поляны донесся неясный звук.

Насторожились волки. Приподнял голову вожак, быстрым взглядом окинул стаю. Все были в сборе. Кто же это ходит? Неожиданно раздвинулись кусты, и показалась голова белогрудого переярка.

Одно мгновение — и три самых быстроногих волка отправились проучить незваного гостя. Началась погоня. С набитым желудком трудно догнать голодного врага. Переярок обладал хорошим бегом, но все время держался на виду у преследователей, уводя их дальше и дальше. Это злило волков, и они гнались следом. Но вот переярок стал сдавать, ослабил бег, остановился, погоня настигла его и… словно из-под земли, поднялись белогрудые!

Свалка. Визг. Скрежет зубов. Короткая схватка — и на примятом снегу три разорванных длинноголовых волка.

Меченый никому не разрешил дотронуться до мяса. Голодный волк злее. Именно это должно решить исход предстоящей схватки.

Снова переярок отправился к поляне, на край узкого ущелья. Он должен был вырвать из стаи противника еще двух-трех волков, и тогда будет легче расправиться с остальными. Но на этот раз в засаде никто не остался. Этого и не нужно было. Меченый увел стаю окружным путем и незаметно подкрался к поляне, где отдыхали его враги.

Из-за укрытия он видел вожака, слизывающего с толстых лап присохшую оленью кровь. Это был крепкий зверь, с длинной лобастой головою и большими рысьими бакенбардами. Вот он встал, потянулся и, как бы проверяя силу лап, стал когтями взрывать заснеженную землю.

А в это время в просвете между кустов опять появилась морда того же переярка. Вожак насторожился. Всполошились и остальные. Не могли понять, почему он жив, куда девались три быстроногих волка? И Меченый заметил, что вожак подал знак двум самым сильным самцам.

Как только в лесу затих шорох погони, Меченый встал, и стая белогрудых выкатилась на поляну.

Застигнутые врасплох длинноголовые на миг растерялись, но быстро скучились, стали стеной. Противники сомкнулись в яростной схватке. Мелькали клыкастые пасти, летели клочья шерсти, обагрился кровью снег. Падали и снова вскакивали раненые хищники, бросались на врагов.

Вожак бродячих угадал в Меченом вожака и грудью налетел на него. От его первого удара Меченый пошатнулся, зубастая пасть противника впилась в его загривок. Пытаясь освободиться, Меченый хватал ртом холодный воздух, гнул спину, тужился и все-таки вывернулся.

Взгляды зверей сошлись. У того и у другого было чем защищать свое право. Начался поединок. Стало ясно, что только один из них останется жив…

Два-три глотка свежего воздуха — и Меченый на ногах. Теперь его бешенству не было предела. Он схватил пастью противника за хребет, приподнял и так ударил о землю, что у того хрустнули ребра. Через минуту вожак длинноголовых бродяг лежал на снегу распластанным трупом. Теперь — остальные…

Только трех волков из чужой стаи Меченый оставил в живых. Какой жалкий вид был у них, когда они, истекая кровью, волоча ноги, бежали с поляны. Никто их не преследовал. Пусть враги смотрят и помнят, что страной Бэюн-Куту владеет Меченый.

Тяжелый рассвет выползал из-за гор. Голубоватый дым распадался и таял в долине.

Стая Меченого заканчивала свою трапезу.

Теперь взобраться куда-нибудь на открытый холм и уснуть. Пусть день пройдет незаметно. Жизнь стаи начнется снова с наступлением темноты. Меченый, подав знак следовать за ним, скрылся под сводом заснеженных сосен…

Отставая от стаи, шел раненый волк. Шел неохотно. Чуя, что жить ему осталось недолго — до первой голодовки.

Но не идти не мог…

Хмурилось мглистое небо. Шумел по ночам бор, растревоженный холодными ветрами.

Зима уже застала на озерах гусей, уток, лебедей; в берлогах скрылись медведи, в землю зарылись бурундуки; смолкла в горах брачная песня марала. Изредка в лесной тишине стукнет дятел или щелкнет белка, да на заре пройдет по скрипучему снегу сохатый.

Частые снегопады взбудоражили коз. Сбившись в табуны, они покидали на зиму Бэюн-Куту, отправлялись на юг, в районы мелких снегов. Козы шли туда одним извечным путем, проложенным еще далекими предками.

В тот вечер в тайге было тихо. В темнеющем небе мерцала одна-единственная звезда над всей страною Бэюн-Куту.

Вспуганный шорохом падающего с деревьев снега, из чащи выскочил табун коз. Впереди огромный самец. Как гордо он держит рогатую голову. Какими невероятными прыжками он несется вперед, легко перескакивая через кусты, рытвины, валежник. Следом за ним мчатся остальные.

Уже стемнело, когда козы миновали ложок и, выскочив на пригорок, замерли.

Где-то, за краем бора, переправа через Мугой — самое опасное место на всем их длинном пути. Здесь коз часто подкарауливали хищники.

Ночь вступила в свои права. Козы продолжали путь. Вот показался знакомый просвет — край бора. Вожак обошел его слева и там случайно наткнулся на тропу. По запаху, еще сохранившемуся на снегу, по отпечаткам крошечных копытцев он догадался, что ее проложили такие же табуны, как и его, направляясь к югу на зимовку.

Тропа, виляя между высоких кочек, убегала темной полоской к переправе. Козы не торопились, осторожность никогда не покидала их. Табун передвигался рывками: побежит, остановится, послушает, осмотрится и снова попрыгает дальше. Чуть что — козы вмиг насторожатся, готовые броситься обратно в бор. Ведь ночью рытвины, сугробы таили страшную опасность. И как некстати светила луна, выдавая табун. Да и тишина не союзница козам, в тишине их скрипучие прыжки слышались далеко.

Но вот впереди зачернела река, и ветерок донес оттуда пугающий скрежет шуги. Пробежать оставалось немного, и там за Мугоем, в редколесье, можно будет отдохнуть и покормиться. Откинув страх, животные со всех ног бросились вперед. Вот и давно желанный берег…

Вдруг перед ними, словно от взрыва, взвихрился снег. Табун в испуге шарахнулся в сторону, а вожак от тяжелого удара перевернулся в воздухе и вместе с прилипшим грузом упал на землю. Что-то острое впилось в загривок. Рядом предсмертным голосом взревела коза и огромным серым клубком покатилась по снегу. Вожак вскочил. Волчий запах обжег ему ноздри. Из раны брызнула теплая кровь. Но еще не все кончено. Страх вернул ему силы. Козел рванулся к реке. Но когда он оторвался последним прыжком от берега, его оседлал волк. С ним он и завалился в воду.

Брызгами разлетелась шуга, пропустив глубоко под себя козла со страшной ношей на спине.

Козел появился на поверхности ниже переката. Он стряхнул с рогатой головы воду, пугливо оглянулся и стал быстро грести ногами, торопясь скорее добраться до противоположного берега. Но увы!.. Не просто вырваться из холодных объятий реки. Течение сносило козла вниз, откуда доносился шум беснующегося потока.

Рядом вынырнул волк. Жадность не позволяла ему заметить смертельную опасность, не слышал он рокота воды, доносившегося из-за поворота.

Волк, разгребая лапами шугу, стал подбираться к козлу. А течение уносило их ниже и ниже.

Вот сквозь густой вечерний сумрак показались черные камни. Опасность стала настолько очевидной, что волк и козел вдруг забыли о существовании друг друга. Надо было спасаться. Один бросился обратно к берегу, где поджидала его стая, а другого инстинкт гнал на противоположную сторону. Но течение вдруг подхватило их, смешало с шугой и бросило в бурлящий поток.

Края переката не было видно.

На воде козел имел больше преимуществ перед волком. Он тонул лишь до полбока. В этом ему помогал легкий вес и длинная, очень плотная шерсть, сквозь которую не проникала вода. Все это позволяло ему лавировать на воде и даже бороться с течением. Другое дело волк. Он тяжелее, у него очень быстро намокает шуба. А уж как шерсть напитается водой и она доберется до кожи, хищник начинает мерзнуть, теряет способность сопротивляться.

Перекат ревел, разбивал холодные волны о каменные гряды. В этой страшной схватке воды с камнями животные казались невесомыми пушинками. Волны, точно ради шутки, то бросали их друг на друга, то тесно прижимали одного к другому. Усталость, жадность, страх — все у них отступило перед лицом надвигающейся смерти. Они барахтались, раздвигали беспомощно шугу, цеплялись ногами за обледеневшие камни. А течение несло их ниже и ниже. У волка сломились и повисли уши, намокший хвост тянул на дно. Волк стал захлебываться. Окончательно обессилел и козел. Ноги уже не работали, голова сваливалась набок, ноздри заливала вода и не давала дышать… Еще раз бугром поднялась вода, и какая-то сила бросила полумертвых животных далеко вперед, на крошечную, еще не совсем смерзшуюся льдину. Какое-то время и волк, и козел лежали на ней рядом без движения. Опасность примирила их.

Время шло к развязке. Где-то позади затихал перекат. В темноту уходила уставшая река. По берегу бежали волки. Звери, не отрывая глаз, напряженно следили за плывущей посредине реки льдиной.

Но вот за поворотом льдина свернула в тиховодину и поплыла медленно. Снова донесся с реки дразнящий запах добычи. Шустрая не выдержала, шагнула к реке и, упершись передними лапами в землю, подняла лобастую морду.

— А-у-у-оо, — вырвалось протяжное из ее горла.

Волк и козел лежали вместе, одним мокрым пятном. Судя по тому, как беспечно переплелись их ноги, как спокойно лежала голова козла у клыкастой морды волка, можно было поверить, что их покинули и голод, и страх, словом — все, что привело этих животных на льдину. Но в каждом из них еще копошилась жизнь.

Лежал на льдине волк. Это был один из многих потомков Одноглазой. Промокшая насквозь шуба прилипла к худым бокам. Голова с помутневшими глазами теперь казалась непомерно большой. К концу хвоста, свалившегося в воду, комком прилипла шуга. Но ребра все еще вздымались, да чуть-чуть парились ноздри. Козел лежал с открытыми глазами, обращенными к небу, готовый встретить любой конец.

В тот момент, когда льдину уже подносило к следующему перекату, с берега послышался одинокий голодный вой. Он расползся по реке грозным предупреждением и замолк в тиши зимней ночи высокой жалобной нотой. Дрожь пробежала по закоченевшему телу козла. Он с трудом приподнялся на колени и какое-то время не мог понять, что с ним, почему под ногами у него лед? Но вдруг вспомнилась погоня, прыжок в шугу, борьба в воде и волны бушующего переката.

Он оглянулся. Справа тянулась к нему морда волка. Хищник пытался вскочить, чтобы наконец-то покончить с жертвой. Вой в нем пробудил прежнего зверя, но не хватало сил подняться.

Не уйти теперь хищнику с реки, не бегать со стаей по бору. Но, даже пропадая, он не мог смириться с тем, что рядом остается неубитая, живая добыча. И волк в бессильном отчаянии хватал пастью сырой холодный воздух.

Стая видела, как льдину снова подхватило течение, бросило к скале и как с нее соскочил козел. Он добрался до противоположного берега, стряхнул с себя воду и скрылся в чаще.

А волки еще долго бегали по берегу, следя за своим собратом на льдине.

II

У хищников к ночи одна забота — поесть. Хорошо козам: разгребут снег копытами — и, пожалуйста, всякая травка, ешь вдоволь, а оленям или сохатым еще лучше: едят побеги берез, осин, даже кору. Колонку прожить зиму куда труднее, если иногда и случится удача, так соберется столько «родственников», что без драки тут не обойтись.

Колонок взобрался на пень, взбил коготками слежавшуюся за день шерсть на боках, продул нос и — в путь, на добычу. Но куда?

На мари он был прошлую ночь, промышлял неудачно и в соседнем ложке. Разве податься поближе к горам.

Ему все равно, где бы ни застал день, переспать место найдется. И зверек запрыгал по снегу.

Колонку в тайге все доступно, у него длинное, гибкое тело и цепкие когти. Его не удержат узкие щели, россыпи, скалы, дупла — всюду пролезет, проберется. И нет в бору другого такого дерзкого хищника. Он способен затеять драку с более сильным противником, очень раздражителен, и раздражение у него быстро переходит в припадок бешеного гнева, и тогда это слепое чувство охватывает все его существо.

Не будь он таким смелым, ему пришлось бы постоянно уступать свое место другим…

Колонок и не подозревал, какая неожиданность ждала его на отроге, куда он спешил.

Оставалось несколько прыжков, и он был бы наверху, да вдруг уловил запах теплого мяса. Колонок поднялся свечой, осмотрелся, потянул носом воздух. Действительно пахло свежим мясом. О, да тут, кажется, сова пирует! И хищник, уже охваченный звериной ревностью, поспешил на запах. Но что это?

В ствол сосны впилась когтями совиная лапа, оторванная от совы вместе с большим куском еще теплого мяса. Зверек терпеть не мог совиного запаха, но голод переборол. Колонок обглодал лапу, наглотался окровавленного снега…

Куда же девалась сама сова? Колонок считал ее своей добычей и готов был драться за нее хоть с кем.

От сосны убегал на дно лощины след крошечного оленя-кабарги, а рядом тянулась полоска крови.

Знал ли дерзкий зверек, что кабарга несла на своей спине сову? Сова поймала ее на вечерней кормежке. Но как было ей оборвать стремительный бег жертвы? И сова на скаку зацепилась лапой за сосну…

Сова беспомощно лежала на снегу, насторожив клюв, готовая защищаться. Да где же ей теперь отбиться от колонка! Один удачный прыжок, писк — и птица забилась с разорванным горлом в снегу. Хищник напился крови, оттащил сову, зарыл в снег и — дальше, за кабаргою.

Колонку везло в эту ночь: удача за удачей и ни одного соперника. Немного пробежал он от совы и наскочил на раненую кабарожку. Не успела та вскочить, как хищник уже прилип к ее спине, впился зубами в загривок. Животное, и без того еле живое, решило спасаться бегством, ничем другим оно не обладало для защиты от врагов. Кабарожка кричала, падала, истекая кровью.

Пугающий крик кабарги, пробежавшей по ложку со странной ношей, вспугнул кормившихся там оленей — самку с телком.

И надо же было так случиться: уходя от кабарожьего крика, они наскочили на волков, которые отдыхали у пологих холмов.

Бежали олени натужно, долго, не щадя себя. Мать впереди. Ее след покрывал сын. Уже вдали сквозь поредевший лес блеснули заснеженные горы, куда стремились животные. Оставалось только обежать холм, но вдруг впереди шорох — и, словно из-под земли, снова вынырнули волки. Олени еще не успели сообразить, что случилось, а стая уже начала за ними погоню.

Уже который день стая Меченого рыскала по тайге в поисках куска мяса! Она обшарила берег Амудиго, западный край бора, но ни одной удачи, а то, что попадалось, или успевало уйти, или было незначительным. А ведь последний ужин был давно и не очень-то сытный: съели волка, покалеченного в неудачной схватке с лосем, и это на стаю хищников, которая зараз съедала двухгодовалого лося.

Белогрудые побывали на костях погибшей стаи длинноголовых, но там похозяйничали росомахи, рыси, соболи, воронье и растащили остатки. Меченый привел стаю к вершине Ушмуна и там решил передневать. Он не знал, куда податься, где найти добычу, а голод уже порождал среди волков вражду. Каждый стал опасаться соседа. Боялись Меченого, что он с голоду начнет расправляться со своими. Трудно сказать, чем бы все это могло кончиться, если бы олени сами не наскочили на стаю.

Далеко услышали волки приближающийся бег. В одно мгновенье к хищникам вернулась их напористость. Однако с первого наскока стае не удалось срезать оленей. Те были при силе и могли поспорить с волками в беге по глубокому снегу.

Началась борьба.

Олени в панике бросились вниз к реке, но быстро сообразили, что там, на льду, их могут легко задавить, и повернули вправо, к гольцам. По следам за ними полз зловещий волчий шорох, полз не торопясь, то отставая, то нагоняя.

Стаю вел Меченый. Тяжелыми прыжками он раздвигал пушистый снег. За ним бежала Шустрая, точно повторяя движения вожака. Он выгодно отличался от всей стаи. С каждым появлением новой луны Меченый креп, мужал, пухли мышцы на челюстях, на лапах. На спине заметней темнел черный ремень. Вожак ни с чем не считался, не боялся опасности, и все слепо повиновались ему.

Не в натуре волков торопиться, это удел их жертв. Они хорошо знают повадки животных, их слабые стороны. Каждого зверя они брали особым, давно испытанным приемом.

Меченый подал знак стае не отставать и, оторвавшись от следа оленей, стал обходить их справа, намереваясь завернуть животных к сопкам, что виднелись в глубине Бэюн-Куту. Скрытыми ложками, пересекая заледеневшие ключи, овраги, стая бросилась напрямик и скоро оказалась на тропе, опередив животных.

Олени бежали устало, тяжело. Клубы горячего пара, вылетая из красных ноздрей, затуманивали глаза. Ноги с трудом передвигались. Животные благополучно обежали россыпистые сопки и уже были близко от тех мест, куда стремились попасть, как снова и так же неожиданно впереди взвихрился снег. Олени бросались то в одну, то в другую сторону, но уже было поздно, отовсюду на них лезли волки.

Они действовали скопом, дружно. Несколько минут отчаянной схватки — и сомкнувшийся круг разорвался.

Олени прорвались назад — в бор и, отступая от смертельной опасности, тащили за собой кровавый след.

Стая задержалась. Меченый, провожая прищуренными глазами удирающих оленей, увидел за краем бора черную скалу с выступом, под которой звериное кладбище, и облизнулся.

Рядом на взбитом снегу лежал смертельно раненный переярок.

Меченый подал знак Шустрой.

Тяжелый прыжок, приглушенный стон — и через минуту на снегу остались только клочья шерсти да пятна крови.

Короткая передышка — и снова по снегу побежал след воровской вязки. Теперь в коротких, отрывистых прыжках волков видна была слепая уверенность в успехе.

Вечерело. К закату собирались перистые облака. На сугробах догорал отсвет зари. В воздухе висел морозный шорох. Где-то в чаще стройных сосен дятел отбил последние часы ушедшего дня, и ночь спустилась на бор.

Олени уходили в темную чащу бора. Теперь все в лесу стало чужим. Пни, шорох падающего снега, мрак ночи таили смертельную опасность. Молодой олень отстал, не поспевал за матерью. Он потерял много крови и еле-еле плелся по глубокому снегу, падал. Но страх поднимал его, гнал дальше.

В глухую полночь олени выбрались на перевал к Мугою, за ними, во мраке холодной ночи, терялся сосновый бор. Дальше не пошли, ноги почти не повиновались. У животных, казалось, притупился страх, и опасность потеряла свою остроту. Только слух продолжал чутко сторожить тишину. Олениха знала, что волки не отстанут от кровавого следа. Только бы дали отдохнуть, и она уведет пораненного сына ближе к гольцам и там проживет с ним зиму.

Но снова — зловещий шорох погони. Он надвигается быстро, неотвратимо. Опять ими овладел страх. Животные бросились вниз с перевала, все еще надеясь уйти от врагов.

Но всему приходит конец…

Молодой олень окончательно обескровился, ослаб. Ноги стали непослушными, чужими, темень затуманила глаза, все слилось с ночью. Он стал спотыкаться, все чаще ложился. И вот случилось неизбежное: ноги не выдержали, подломились на бегу, рухнул молодой олень в глубокий снег и уже не пытался встать. Собрав остатки сил, он поднял тяжелую голову и посмотрел на свой след, откуда молча подкрадывалась к нему смерть.

Мать остановилась, тревожно промычала, но ответом ей была тишина морозной ночи да далекий шорох снега.

Через минуту олениха бежала навстречу волчьей стае. Она была охвачена одним желанием — спасти сына.

Близился рассвет, но в бору все еще было придавлено тяжелым мраком зимней ночи.

Хищники заметили впереди мелькнувшую тень, и тотчас же ветерок набросил знакомый запах. Стая затаилась в сугробах.

Но олениха вовремя заметила волков, материнский инстинкт притупил в ней страх, она не собиралась сдаваться. Главное — сбить их со следа сына. Несколько прыжков вперед, и олениха круто повернула влево. Вырвалась из засады стая и беспорядочным скопом бросилась за оленихой.

Волки, подбодренные близостью добычи, не щадили сил и уходили все дальше и дальше от кровавого следа молодого оленя. Но и на этот раз глубокий снег не позволял им ускорить развязку.

Вот они все, почти разом с жертвой, выкатились на верх пологого отрога, за которым тянулся вдаль Коларский хребет. Из-за дальних вершин уже сочился холодный рассвет. Куда-то на кормежку молча летели кедровки. Справа на горизонте оконтурились черные скалы, все в расщелинах, с отвесными стенами. Среди них Меченый узнал скалу смерти. Где же, как не там, быть пиру. Только бы выгнать на скалу олениху. Одним коротким взглядом он прощупал местность, крутой склон, ведущий к скалам, и подал знак стае следовать за ним.

Меченый свернул с оленьего следа, повел стаю в обход. Нужно было сбить жертву с ее направления, заставить свернуть к скалам. После гибели Одноглазой не раз стаю выручала эта скала. Под ее отвесной стеной прибавилось много свежих скелетов крупных животных.

Для парнокопытных это была волчья ловушка. И только рогач избежал участи остальных, но он ничего не мог рассказать другим, стая же за его смелость заплатила жизнью Одноглазой.

Волки опередили олениху и стали теснить ее к мрачным скалам. А та и сама решила искать спасения на утесах, поднимающихся высоко над Бэюн-Куту. Горы с крутыми склонами — ее родина. Она видела, что там, у верхней грани обнаженных громад, есть выступ, только бы попасть на него, а тогда можно наверняка спастись от любой стаи хищников.

Олениха не впервые пробиралась к этим скалам. Все ей там было давно знакомо. Весною она любила отдыхать на карнизах, нежась на солнышке. В летние знойные дни она выходила на утесы, торчащие высоко над провалом, и на ветерке спасалась от гнуса. Бывала она там и зимою, в период затяжной пурги. Но теперь ее гнала туда лютая стая Меченого.

Оставалось совсем немного каменистого подъема до знакомого выступа, как вдруг волки оторвались от ее следа и бросились вниз, к подножию скалы, где уже собралось воронье и хищная мелочь. Это насторожило олениху.

Собрав остатки сил, олениха с трудом выбралась на верх скалы. Уже близко и до края выступа. Обрадовалась. А сзади матерый волк настигает ее, торопит. И в тот самый момент, когда олениха сделала последний прыжок, чтобы проскочить в щель на выступ скалы, позади, совсем рядом, громко щелкнула пасть хищника, едва не успевшего поймать ее за заднюю ногу. Но дальше волк не посмел сделать и полшага. Не повторил ошибку матери. Он был в прошлую зиму участником той последней охоты, когда Одноглазая расплатилась жизнью за неосторожный шаг у этого выступа.

Внизу под скалой скопилось много хищников. Макушки деревьев облепили вороны, на снегу были заметны свежие следы соболей, колонков, сбежавшихся туда со всего бора, всюду по веткам шныряли кукши.

Волки лежали, сторожко поглядывая на выступ, где стояла олениха. Чуть что: послышится ли шорох или сорвется оттуда камень, — они вскакивали и замирали в ожидании, не упадет ли следом за камнем и добыча.

Прибежал молодой горностай. Судя по тому, с каким любопытством зверек осматривал местность, было ясно, что он здесь впервые. Перебегая от колоды к колоде, горностай то припадал к снегу, прячась от наблюдавших за ним воронов, то взбирался на пень и жадными глазами искал ответа — зачем так много хищников скопилось здесь и чего ждут они, посматривая на скалу?

Солнце поднималось все выше и выше, обливая ярким светом обширную страну Бэюн-Куту. По дну глубокого ущелья еще плавали прозрачные остатки тумана. Но день тянулся в бесконечной зимней тишине. И только изредка в нее врывалась злобная грызня росомах, сцепившихся в нетерпеливом ожидании поживы.

Все хищники жадно следили за вершиной скалы, где шел молчаливый поединок между оленихой и волком.

Но там все было спокойно, и, кажется, никому не грозила опасность.

Миновал полдень, солнце повисло низко над горизонтом, а у скал и теперь ничто не изменилось. Всех мучил голод. Олениха, привыкшая по два-три раза в день набивать свой огромный желудок пищей, теперь, как никогда, ощущала голод. Она обгрызла на ближайших камнях налипшие лишайники, выдрала из щелей скалы корневища растений, обглодала ветки карликовой березки, что свисала над выступом, но все это не заглушало голод. Однако больше всего ее мучила усталость. Ноги ослабли, а тело все больше тяжелело. Она хотела прилечь, дать им передышку, но площадка оказалась слишком узкой, короткой, скошена набок, на ней можно было только стоять, да и то с трудом. Значит, и отдохнуть она могла, только покинув скалу. Но волк не уходил от прохода, ждал, ни на минуту не отрывая глаз от жертвы.

Поединок продолжался все так же молча, терпеливо. Оленихе никогда не приходилось быть так близко со своим заклятым врагом, и она не понимала, почему от его взгляда у нее слабеют мышцы, подкашиваются ноги? Она отворачивала голову, закрывала глаза, но снова и снова ловила голодный взгляд волка. Теперь олениха впервые ощутила пропасть, что таилась за гранью крошечной площадки. И ей стало страшно.

А день уже заканчивался. Скрылось солнце. Из мрачных расщелин выползала ночь, обнимая синим мраком лесные пространства. Все чаще и чаще стали скатываться камни с выступа. Хищники заволновались. Воронье безудержно орало. Шныряла четвероногая мелочь. Волки уже не ложились, злобно сторожили друг друга. Иногда они подходили к скале и, став на задние ноги, начинали нетерпеливо царапать когтями стену, оставляя на граните замысловатые бороздки.

Олениха осунулась, искривился хребет, взгляд потускнел. Она не раз падала коленками на острые камни, но еще находила в себе силы подняться, еще собиралась сопротивляться, жить. Но стоять не было сил и некуда податься, всюду смерть. Ноги окончательно ослабли, подломились, и олениха упала на острые камни выступа. Она уже не ощущала боли. Задние ноги попали в пустоту и беспомощно повисли над пропастью. Загремели, скатываясь, обломки. Волк бросился было вниз, но что-то задержало его. Олениха невероятными усилиями приподнялась на передние ноги, закрепилась еще, хотела встать, взглянуть на знакомые утесы, на родную тайгу и тот далекий, маячивший в темноте, Коларский хребет, где оставила сына, но глаза уже ничего не различали…

Внизу вдруг раздался вой стаи. Олениха так и не поднялась. Вой лишил ее последних сил. Откинув голову, как бы облегчая падение, она сползла с грани выступа и вместе с камнями полетела в пропасть…

Когда взошла луна, хищники закончили расправу. Меченый лежал у сосны. Глаза его слипались, голова лежала на передних лапах Шустрой, и та лениво зализывала черную шерсть на загривке вожака.

У останков оленихи шла обычная грызня мелких хищников. Кричало голодное воронье. Груда костей пополнилась. На стенках скалы появились новые царапины.

III

Кругом привычный покой зимней ночи. Синие тени разбрелись по бору. Воздух чист, беззвучен…

Лось постоял, послушал… Весь на виду, при лунном свете он кажется великаном. Прет из него силища звериная, и кажется — нет ей равной. Грудь у лося широкая, мускулистая, шея короткая, толстая. Шуба на нем темно-бурая, длинношерстная, теплая, на ногах высокие бледно-желтые чулки.

Давно живет лось в Бэюн-Куту. Никого не обижает, ни с кем не ссорится.

Зайчишка заметил сохатого и не отстает от него. Знает косой, что сломанная лосем березка вершиной ляжет на снег.

Зайчишка доволен, идет за великаном, похрустывает, шевелит ушами, то и дело продувает нос.

Неизвестно откуда набежавшее облачко заслонило луну, и бор помрачнел. Погас свет на сугробах. В свинцовой тишине то треснет старое дерево, то пикнет сонная синичка, то ухнет, оседая, снег. Однако эти звуки не беспокоили ни лося, ни зайца.

Так продолжалось долго. Голод утолен, можно и отдохнуть. Но вот что-то встревожило лося. Он вздрогнул, замер в испуге, приподнял высоко голову, и изо рта выпала на снег веточка. Затяжным глотком зверь потянул в себя воздух, и в больших круглых глазах отразился страх. Лось прыгнул, но, еще не веря себе, задержался. Повернув голову в сторону разложины, что синела за краем бора, еще раз потянул ноздрями и, ломая широкой грудью чащу леса, рванулся в глубь бора. Следом за ним уползал треск сломленных кустов.

Зайчишка с перепугу припал к снегу, затаился. Он решил, что где-то близко появилась сова. Лежит, не дышит, слушает. Приподнял голову — никого не видно. Но вот издалека долетел странный шорох.

Что бы это могло быть? Заяц вскакивает, крутит головою, прядет длинными ушами. А шорох становится яснее, приближается и уже заполняет ближнее пространство.

Да ведь это волки! Спасайся!.. И его ноги замелькали по бору.

Косой так наддал, что и не заметил, как с ходу налетел на валежник. Только пыль взвихрилась и бросила зайца на табун уснувших косачей. Всполошились птицы, крик, шум. Вырываясь из снега, они били зайца крыльями, царапали бока, а у того задрожало сердечко, ноги онемели, понять не может, что случилось.

— А-а-а! — заорал он на весь бор.

Вот рядом треснул сук, и что-то черное, огромное заслонило луну, больно ударило зайца когтистой лапой, и еще раз, и еще — вдавило глубоко в снег.

Это бежала стая Меченого.

Тут уж не до зайца! Не время связываться с мелочью, когда впереди лось. Только бы взять его… И волки, напрягая силы, замелькали под сводом потускневших сосен.

Но не так просто загнать зимой крупного зверя по глубокому снегу! У него ведь метровые ноги, пошел и пошел, только сучья трещат, да из-под широких копыт белая пыль поднимается.

А силища какая: ногою хлестнет — из одного волка два станет; рогом ударит — насквозь прошибет. Зря стая с ним связалась, не догнать! Далеко ушел и все норовит логами, где глубже снег. Понимает, что делает. Волки бегут по брюхо в снегу, передний грудью путь прокладывает.

Лось уходит в глубь бора, в самую чащу леса и все махом, без передышки. Много пробежал, ой, как много, хищникам не догнать! Только перед рассветом он попал в знакомый лог, куда спешил. Тут уж его никто не потревожит: глушь, чаща, к тому же место кормистое, можно беспечно прожить много дней.

Лось затормозил бег. Тяжелое дыхание выдавало усталость. Он казался еще более неповоротливым, еще более грузным.

Лосю, как никогда, хотелось прилечь, уставшие ноги требовали передышки. Он теперь не верил тишине, лишился покоя. Кочки, пни, тени деревьев пугали его, он подолгу всматривался в густой сумрак леса. Но усталость брала верх, и зверь сдался. Через минуту он лежал на снегу, разбросав ноги, откинув рогатую голову.

Его и сонного не покидала тревога. Тяжело дышал, ерзал всеми четырьмя ногами по снегу, удирая от кого-то, и, наконец, вскочил, шарахнулся в сторону, да вдруг остановился, не узнав места, в котором оказался. Ноздри раздулись, уши поднялись торчмя, мутными глазами смотрел на свой след, прикрытый сумраком. Вокруг тишина, ничто не шевелилось, только мороз немою поступью бродил по бору, и где-то далеко знакомо постукивал дятел, — значит, уже утро.

Зверь осмотрелся, пошагал по скрипучему снегу, постоял у края осинника, послушал… В коротком сне не отдохнули ноги, наоборот, еще больше расслабли. Только длительная передышка могла вернуть силы лесному великану, и он тяжело, безвольно опустился на землю. Но сон на этот раз был еще короче, да, вернее, он и не начинался. Лось не успел закрыть глаза, как из далекого края бора в утреннюю тишину просочился еле уловимый звук — то где-то далеко, на его следу, выл голодный волк.

Лось вскочил. Вой повторился, еще более заунывный и жуткий.

Лось, не разбираясь, что впереди, бросился по чаще в глубь лога.

Какая страшная сила была в волчьем вое! Легкими прыжками Меченый рассекал снег. В его движениях не было торопливости, будто понимал волк — куда бы ни бросился лось, как бы ни петлял по тайге, а уж коль отдал свой след волкам — не миновать ему схватки со стаей.

Глубокий снег изматывал волчью силу, но впереди богатый пир, не важно, где и когда он будет, у хищников хватит терпения дождаться. И они упрямо пробивались вперед, по следу лося. Казалось, сам лось манил их за собой к развязке.

Только к полудню стая наткнулась на лежки в логу, где перед утром отдыхал зверь, и там задержалась. Требовалась хотя бы небольшая передышка, ведь впереди еще большой и трудный путь, полный неизвестности. Все знали, что лось просто так не дастся.

Волки задержались, Меченый вышел вперед. Опираясь на крепкие ноги, он приподнял злобную морду к небу и завыл, он потрясал бор своим могучим воем, гнал сохатого дальше и дальше, не давал отдохнуть и покормиться.

Во второй половине дня расстояние между стаей и лосем резко сократилось. Лось стал петлять, бросался куда не нужно, участились лежки. Животное изнемогало от собственной тяжести. Близость добычи подбодрила стаю. Все настороженно следили за Меченым, ждали сигнала, чтобы броситься вперед или затаиться. Вот-вот где-то близко должна мелькнуть темная тень зверя — и тогда…

Чуткое ухо сохатого давно уже уловило позади себя надвигающийся шум. Теперь только схватка и могла решить судьбу лесного великана.

Но пока что он — вот уже сутки — уходит от погони.

А тем временем солнце скрылось за гольцами, разлив по тайге розовый свет угасающего дня.

Последняя надежда на горы, на глубинный снег. Вот уже в просветах леса мелькнула лысая гора, окутанная холодным сумраком. Последнее усилие, и он вырвется из леса.

Но Меченый понял, чего хочет лось, увлекая стаю к заснеженным отрогам. Он подал знак Шустрой перерезать сохатому путь, завернуть его в бор.

Лось, раздвигая грудью чащу, выкатился на последнюю поляну, остается преодолеть небольшую крутизну, и он окажется за бором, в зоне глубоких снегов. Скорее, скорее туда, там спасенье! Лось наддал, не жалея сил. Но волки не зевали, и для них наступила решительная минута. Вот левее и впереди мелькнула темная тень Шустрой. Волчица шла под острым углом к лосю, сокращая расстояние огромными прыжками. Увидев ее, сохатый на какое-то мгновение остановился, но вдруг, словно опомнившись, решил пробиваться за лес, не захотел свернуть, полез напролом. А сзади и тоже немного левее перегоняла его разгоряченная стая.

Не успел он сообразить, что делать, как Шустрая прыгнула на него и острыми клыками резанула по боку. Лось бросился на хищника, но что-то больно прилипло к груди, к задним ногам, впилось в загривок, стало давить к земле. Пошатнулся зверь, поплыл мимо лес, тьма замутила глаза, подкосились ноги великана, и он со страшным стоном повалился на обагренный кровью снег.

Но волки не успели начать расправу. Лось вскочил на ноги. Откуда и сила взялась! Два-три стремительных поворота, сильный бросок вперед — и от навалившейся на него тяжести осталась только боль. Стая отскочила, скучилась, готовая к новой атаке. Лось бросился на противников, бил передними и задними ногами, размахивал рогастой головой, и на снегу остался труп волка-переярка. Теперь скорее в бор, подальше от этого места, от проклятого волчьего запаха!

Оторопевшая стая задержалась. Меченый подошел к убитому волку и предупреждающим взглядом окинул стаю. Никому не разрешил подойти, но дал стае маленькую передышку.

Лось пугливыми шагами отмерял тайгу, с трудом передвигаясь по глубокому снегу.

Местность, по которой уходил великан от смертельной беды, волки знали хорошо, все там было волкам знакомо: и холмы, и перелески, и ключи. По следу зверя было видно, что он пробивается к озеру Амудиго. Меченый решил дать ему возможность добраться туда. Вожак оттеснил Шуструю, и засеребрилась снежная пыль под упругими волчьими прыжками. Уже перевалило за полночь… Большая круглая луна освещала путь уставшему лосю. Ослаб зверь, еле бредет, тяжело перешагивая через валежник, обходя бурелом, завалы, нехитро путая свой след. А сам зорко оглядывается, настораживает уши, нюхает воздух, не уверен, что волки совсем отстали от него. Скорее бы до озера, там, в осиннике, много корма и глушь, лучшего места для отдыха не найти. А потом он непременно уйдет за те дальние горы, что видны у горизонта, и никогда не вернется в Бэюн-Куту.

Чу, вроде шорох послышался сзади?… Лось повернулся и оторопел: его настигала стая. Куда бежать? Он снова проявил упрямство, не свернул с намеченного пути. А этого-то и нужно было волкам. Окружив его сзади полукругом, стая спокойно вела жертву в желанном для нее направлении.

Вот они миновали последние холмы. Впереди марь, дальше редколесье, а за ним, в сизом мраке зимней ночи, блеснуло скользкой зеркальной гладью озеро Амудиго.

Лосю надо бы остановиться, у него уже не было сил бежать, сперло дыхание, ноги онемели. А волки уже перерезали путь в бор, набегали: боку, теснили к озеру…

Увидев перед собой ледяное поле, лось застопорил бег. Он бросился назад, и все смешалось в яростной схватке, покатилось по снегу огромным шаром. Упал лось, да, видно, не пришел еще ему конец, вскочил, стряхнул с себя вцепившихся волков, но в бор не смог прорваться, задержали его хищники на берегу.

Теперь лося всюду окружала смертельная опасность. В его распоряжении был крошечный клочок земли и ничего больше. Впереди разъяренная стая, а позади скользкий лед, только ступи на него — сразу поскользнешься, упадешь — и конец, без борьбы, без сопротивления.

Волки не медлили, даже маленькая передышка могла испортить дело. Короткий сигнал Меченого. Обезумевшая от голода стая бросилась на лося. Но тот не отступил. Грозно заработали его ноги, взметнулись над врагом страшные рога.

Волки наседали с трех сторон, разом теснили бородача на лед. Тот продолжал сопротивляться. Один волк уже корчился в предсмертных судорогах, с раздробленным черепом, другой втоптан в снег. Но великан потерял рог, поранил переднюю ногу.

От запаха свежей крови волки стервенели, не щадя себя, лезли напролом. Это была последняя схватка. Лось бился отчаянно и, незаметно отступая, вдруг почувствовал под копытами задних ног скользкую поверхность льда. Бросился он вперед, но наскочил на Меченого. Острыми клыками впился хищник в горло, рванул когтями грудь, повис живой тяжестью. Лось вздыбился, но задние ноги поскользнулись, поползли, и он рухнул на лед.

Стая навалилась всем скопом.

Великан, даже лежа, все еще не сдавался. С трудом он достал передними ногами шероховатый берег, приподнялся… В последний раз он слышал, как привычно шумел сосновый бор, слышал голос старого ворона, видел заозерные хребты, куда хотел попасть.

Лось собрал остатки сил, приподнял отяжелевшую голову и могучим ревом потряс окрестности Амудиго…

IV

Из Бэюн-Куту уходила ночь. По бору пробежал предрассветный ветерок, чуть-чуть коснувшись вершин сосен. Туман поднялся и лениво пополз по долине. За холмом одиноко стукнул дятел и смолк, словно чего-то испугавшись.

Меченый встал с нагретой лежки, хотел потянуться, но вздрогнул от холода и злобным взглядом окинул волков. Те подняли головы, насторожились.

В тайге было пустынно; ни звука, ни шороха и ни единого следа, всюду покой, будто никому и не нужен этот новый холодный день. Только мороз, крутой, колючий, шарит по чаще в поисках жертвы, да изредка взвывают голодные волки.

Много дней стая обитает на пригорке. Наступила длительная, очень длительная голодовка. Бэюн-Куту завалило снегом, многие места стали недоступными даже для лосей или оленей. О волках нечего было и говорить. Они покинули насиженные места в сосновом бору и перекочевали к Мугою. Но и тут не так просто добыть кусок мяса.

Только в последнюю луну стае удалось зарезать оленя, случайно появившегося возле Мугоя. С тех пор — голод.

Меченый пристально оглядел береговой лес, окутанный морозной испариной, покосился на зарю и, подняв морду к небу, протяжно завыл. Пробудилась тайга, побежало по сонному бору печальное эхо и затерялось где-то далеко-далеко в ночном пространстве.

В этом вое, в этих заунывных звуках — вся волчья душа — злая, угрожающая, исполненная беспредельной тоски, голодная…

Волок задержал свой взгляд на вершинах Коларского хребта, и в его взгляде вспыхнул огонек. Меченый вытянул передние лапы вперед и глубоко вонзил когти в примятый снег. Стая поднялась. Все волки повернули головы в сторону хребта.

К вожаку подошла Шустрая. Она была измучена, бока ввалились, спина сгорбилась, но волчица сохранила легкую походку, покорность и была по-прежнему рабски преданна Меченому.

Меченый решил увести стаю с Мугоя. Ждать было нечего. Но в бор, где бродили сохатые, олени, где много всякой съедобной мелочи, путь прегражден глубоким снегом. Надежда только на те черные гребни скал, что бегут от подножья гор к вершинам и дальше стенами обрамляют отроги Колара…

Стая спустилась к Мугою, пробежала берегом до первого ключа и по нему свернула к хребту, к голым вершинам, поднявшимся в небеса. Да, то были суровые горы. Лес задержался далеко внизу, в бессильной попытке преодолеть сползающие со склонов россыпи. На камнях ютились только мхи и лишайники. На пологих изломах росли карликовые деревья.

Тут родина бурь, холод, вечный туман. В непогоду ударит мороз, завоет пурга, ветер взвихрит сухой снег, сдувая его с острых гребней отрогов и обнажая бледно-желтый ягель, прилипший ржавыми пятнами к камням.

На хребте, среди бесконечных каменных развалин, настывших от длительной стужи, было в ту зиму еще более пустынно, чем в тайге. Тучи закрыли солнце, зимний день совсем помрачнел. В вышине прорвался ветер. Похолодало, и макушки скалистых гор накрылись шапками тумана. Ожидалась пурга…

Волки продолжали пробиваться к вершине ключа. Впереди Меченый расклинивал могучей грудью снег, хватал его пастью, жадно глотал, пытаясь поддержать силы. Следом плелись уставшие волки. Началась пурга. Надо бы задержаться, найти затишье и переждать непогоду, но белогрудый вожак решил не медлить. Он следил за стаей, не отстанет ли кто.

Воровская вязка с трудом дотянулась до вершины ключа. И вдруг шум и запах добычи! Это — семья старой лосихи, вспугнутая волками, удирала по глубокому снегу. Стая задержалась, догадавшись, что от них уходит удача, бросилась было за лосями, да где же догнать?! Повернув озлобленную морду в сторону удалявшегося шума, волки долго стояли в нерешительности, но Меченый на этот раз пощадил стаю. Видно, надеялся вожак, что там, на Коларских гольцах, куда пробивался, его ждет более легкое дело…

Не на шутку разыгралась пурга. Ветер проносился по вершинам сосен, гнал сыпучий снег, заволакивал чернотою ближние гряды гор и подходы к ним. Видимость закрылась. Но для волков не обязательно иметь зримые ориентиры, они и так угадывают нужный путь безошибочно.

Воровская вязка продолжала пробиваться к подножию. Меченый впереди. В тяжелых походах он никому не доверял стаю. Ветер залепил его морду снегом. Он все чаще поворачивался назад, торопил волков. Те приотстали, растянулись, не было сил сопротивляться бурану, холод пронизывал тело.

Худо голодному волку в непогоду!

Все же стая выбралась из леса на снежный гребень. Идти стало легче, но буран свирепел. Ожили безмолвные скалы, завыли щели. Ветер поднимал столбы снежной пыли, бросал их на стаю, преграждал ей путь, и Меченый остановился.

Волки сбились в кучу, залегли с подветренной стороны гребня, почуяв затяжную непогоду.

Холодно, страшно холодно на гольцах, среди обнаженных громад и черных провалов. Там от стужи трескаются скалы, лопаются камни.

На третий день предутреннее небо посветлело, стих ветер. Кругом чистый снег. И только на рубцах отрогов, убегающих к заснеженным вершинам, еще отчетливей видны выщербленные зубья.

Было бы странным увидеть на такой высоте, среди суровых скал, живое существо, сумевшее пережить затяжной буран.

Но чьи это следы — отпечатки копыт, глубоко вдавленных в снег? И как их много! Они уходят ввысь, пересекая седловины, извиваясь по карнизам скал. Бегут по таким кручам и над такими обрывами, где чуть ошибись, не встань твердо на выступ — и костей не соберешь.

То ранним утром прошло стадо снежных баранов. Это они обитают на заснеженных вершинах Колара.

В непогоду стадо спасалось под навесами скал, веря, что находится на недосягаемой для врагов высоте. Но в первый день пурги бараны услышали вой волка и всполошились, никак не ожидая такой близости. Надо бы бежать, да кто рискнет по такому бурану! И они остались под скалами в тревожном ожидании. Но как только утихла погода — бараны покинули обжитое место и направились к соседним отрогам.

Впереди старый вожак. Много раз он встречал и провожал зиму, менял шубу, голодал, мерз, изнывал от жары и гнуса, пока не стал опытным вожаком. Его стадо, состоявшее весною, летом и осенью только из самцов, не знало забот. Оно пользовалось лучшими угодьями и зимовало в сравнительно теплых пещерах. Летом же вожак уводил стадо на вершины, поближе к снегам, куда никто, кроме него, не знал прохода. Там бараны отдыхали после голодной зимы и на зеленых лужайках накапливали жир. Так прошла его жизнь среди скал и вечных снегов. Пришла старость. Отяжелели его рога, притупились копыта, сузились прыжки. Поздно стал линять. Удлинились и тропы, все труднее и труднее стало преодолевать расстояния. И все же вожак оставался вожаком, еще был при силе и хорошо видел, а зрение для снежного барана — не последнее достоинство!

Стадо уходило каменистым гребнем на закат. Вожак лучше других знал, что обещает баранам волчий вой, да еще так близко, как это было в тот раз перед пургою. Волки хотя и редкие гости на гольцах, но стадо однажды уже натыкалось на следы их набегов.

Вот и вершина гребня. За высоким выступом, которым заканчивался гребень, — бесснежная россыпь, прикрытая пятнами ягеля. Стадо задержалось, чтобы наконец-то, после длительной непогоды, утолить голод. Стадо состояло из молодняка, самок и самцов всех возрастов; только зимою снежные бараны и объединяются в смешанное стадо, в другое же время самцы держатся строю обособленно и обычно занимают верхнюю, более недоступную, зону гольцов.

Бараны разбрелись по россыпи и кормились. А вожака не покидала тревога, тут уж не до корма! Он поднялся на выступ — да так и замер там, повернув голову в сторону следа.

Баран был весь на виду. Его толстые и непомерно тяжелые рога у основания почти соединились, а концы выкрученные наружу, как бы притупились и слегка размочалились. В период их роста каждый год оставлял на них глубокий рубец. Их теперь тринадцать, последние же несколько лет остались почти не отмеченными на рогах. На лбу белое пятно. На фоне заснеженных гор барана трудно заметить постороннему глазу.

По голубому небу плыло яркое солнце, взбираясь все выше и выше. Вожак ничего не заметил и спустился к стаду. Но тревога не улеглась…

Меченый вел стаю дальше, выше, ближе подбираясь к поднебесью. И стая слепо бежала за вожаком.

Колар был весь на виду. Буран сдул снег с верхних граней отрогов, и они чернели, словно ребра какого-то погибшего чудовища…

Стая добралась до седловины.

Куда идти? Нигде никакого признака жизни, только холодные камни да твердые, отполированные ветром надувы нависают над пропастью.

Меченый напряженно всматривался в зазубренные грани откосов, окружавших седловину. Прежде всего надо было найти свежие следы баранов, запах добычи придаст волкам силы. Но где? Он не знал, где лежат проходы, которыми пользуются бараны, кочуя по вершинам. Впереди черная бездонная пропасть, справа россыпь взбирается по крутяку к небу, а слева — снежный склон, за которым чередуются оголенные гребни. Туда и решил пробраться вожак. Стая уже тронулась с седловины, как вдруг почва под ногами потеряла устойчивость! Вздрогнули, закачались камни!

Волки в страхе замерли, сбившись в кучу.

Чудовищный грохот обвала потряс горы. Сползая вниз, обвал слизывал с крутых откосов полуразрушенные скалы, дробил их и вместе со снегом бросал в бездну.

Но даже теперь Меченый не сдался. Им руководило одно желание — найти баранов и утолить голод.

Стая подобралась к склону и по твердой корке отполированного снега вышла на верх гребня. Оттуда волки впервые увидели с высоты свою страну Бэюн-Куту, сосновый бор, извилистую ленту Великого Мугоя, выкрой заледеневших марей и озер. Непривычными показались открытые дали, захотелось в тайгу, под сумрачный свод леса, подальше от обширного неба, от каменных нагромождений и обвалов. Но желание вожака оставалось неизменным — все выше к угрюмым скалам.

За гребнем волки увидели узкую полоску надува и на нем взбитый снег. Меченый трижды глотнул воздух разгоряченными ноздрями и подал знак стае — не отставать. Да и остальные волки уловили запах добычи.

Это по надуву прошло стадо баранов. Следы были свежие, хорошо заметные и пахучие. Вожак решил догонять стадо, непременно застать его на утренней кормежке, иначе бараны уйдут в скалы отдыхать, и тогда придется до вечера, а то и до утра вновь мириться с голодом. Запах добычи подбодрил волков, и они дружно следовали за Меченым.

Путь по следу стада баранов оказался для хищников непривычным и трудным. Он шел по щелям скал, по граням откосов, обходил подозрительные надувы. От волков требовалось колоссальное напряжение сил, чтобы преодолевать крутизну, прыгать по узким карнизам.

Солнце одиноко висело над Коларскими гольцами. От настывших скал было страшно холодно. В звонком горном воздухе ни звука, ни шороха, всеобъемлющий покой — так всегда бывает в горах после затяжной непогоды…

Стадо заканчивало кормежку. Старые бараны лежали, обозревая местность и лениво пережевывая корм. Самки еще бродили по россыпи, срывая непритоптанный ягель. А ягнята резвились. Они прыгали, бодались, но надолго не покидали своих матерей.

Вдруг тревога. Круторог выскочил на выступ и замер, охваченный желанием разгадать, что за тени появились на следу стада. Ему вспомнился вой перед пургою, и острые глаза вожака угадали волков. Волки уже миновали последнюю седловину, бегут на верх гребня. Стадо на ногах, скучилось, готовое следовать за вожаком. Тот еще не сходил с выступа, словно не верил глазам.

Но вот снизу долетел отчетливый шорох и стук камней. Стадо сорвалось с места, покатилось по россыпи, стало взбираться на верхние уступы скал. Бараны были слишком уверены в своих способностях лазить по обрывам, чтобы поверить в опасность.

Но ради осторожности надо было держаться подальше от врагов. И только старый круторог понимал, что сулит стаду чужой шорох. Годы научили его быть недоверчивым, а глаза не раз видели под гольцами следы набегов Одноглазой.

С уступов на карнизы, по узким коридорам, стадо выбралось на верхнюю грань цирка и там задержалось. Бараны считали себя на этой высоте вне опасности. Теперь можно было и отдохнуть после такого напряженного бега. Животные разлеглись кто где мог — одни на плосковерхих камнях, другие на снежных надувах, а молодежь, воспользовавшись остановкой, продолжила незаконченные игры. Но круторог на ногах, глаз сторожит каменистые ребра отрогов.

Вот снова стукнули и прогремели камни, только теперь с противоположной стороны. Круторог стремительными прыжками уводит послушное стадо дальше по грани цирка. И вдруг неожиданность — впереди на камнях вырос волк, второй… Бараны бросаются назад, пробегают неудачную стоянку, но ниже тоже появляются волки.

Бараны скопом бросились к скалам, нависающим шероховатыми стенами над цирком. Круторог впереди. Он вел стадо опасным проходом вниз, бросаясь с карниза на карниз и преодолевая щели затяжными прыжками. Животные, охваченные паникой, еле поспевали за ним, толкали друг друга, в спешке сбивались с нужного направления, обрывались с уступов. Замелькали по мрачным гранитным откосам серые комочки, с грохотом покатились вниз камни, сбитые копытами.

Меченый, выскочив на выступ скалы, задержался. Не пройти ему было следом баранов, не удержаться на скользких прилавках, хотя его лапы и вооружены острыми когтями. Он видел, как стадо спустилось на дно цирка и, сбившись в кучу, остановилось на берегу заледеневшего озерка, но вдруг бросилось дальше, стало взбираться на противоположную скалу и затерялось среди серых заснеженных обломков. Следом за стадом уползал затихающий стук камней.

Вожак проводил добычу жадными глазами. Непримиримый голод был ему верным советчиком. Стая собралась возле вожака. Меченый осмотрел местность, еще раз прислушался и повернулся к стае. Все были в сборе. Еле уловимым движением он дал понять Шустрой обойти с двумя волками цирк по верху скал. А с остальными решил спуститься боковым, более доступным гребнем вниз и дальше преследовать баранов по следу.

Стая разошлась, и тишина объяла заснеженные горы. Мир и спокойствие, казалось, навсегда воцарились над Коларскими гольцами. И только изредка беспричинно сорвавшийся камень простучит, скатываясь на дно цирка по шероховатой скале.

Стадо баранов, спасаясь от врагов, уходило трудными проходами. Крутые откосы, скользкие карнизы, частые расщелины изматывали силы исхудавших за холодную зиму животных. Старый вожак то и дело выскакивал на островерхие камни, чтобы выбрать дорогу дальше и оглянуться — не появились ли волки на следу. Тяжелее всех бежали самки, у которых скоро должны были появиться ягнята. Стадо растянулось, Животные стали терять друг друга, и старый вожак задержался.

Внезапно снизу, из глубины расщелины, только что покинутой стадом, донесся протяжный вой волка.

Стадо всполошилось, поскакало по шаткой россыпи.

Все медленнее бег стада, но уже виден высоченный голец, изъеденный щелями, весь заваленный обломками скал, куда стремился попасть круторог. Но опять впереди — волки!.. Стадо разом хлынуло вверх, но крутизна теперь оказалась недоступной. Бараны, сбившись в кучу, задержались, охваченные страхом. Одно спасение — отступать своим следом, но и там — волки!.. Отступать некуда. Самки еле стоят на ногах. И круторог решился на отчаянный шаг…

На следу баранов появились Меченый и Шустрая. Остальные, опередив стадо, подкарауливали его на гряде. Теперь и бараны, и волки видели друг друга. С минуту все были в оцепенении. И вдруг от стада оторвался крупный самец и на глазах у волков поскакал огромными прыжками по уступам вниз к снежному полю, что прилипло к гладкому откосу. Это был старый вожак — круторог.

Меченый и Шустрая опередили его и замерли в ожидании, вот-вот остальные волки нагонят барана на них, и тогда уже наверняка быть пиру.

Круторог перескакивал с выступа на выступ, бросаясь то вправо, то влево, увлекая волков за собою. Он заметил подкарауливающих его двух волков, отскочил в сторону и на виду у своих врагов одним огромным прыжком бросил себя на снежное поле. Волчья стая устремилась за ним. Два-три прыжка — и они уже настигнут барана. Еще мгновенье… Но что это! Под ними двинулся снег, разорвался и, захватывая круторога с волками, пополз, набирая скорость, в пропасть.

Грохот сползающего обвала оглушил горы. Стадо баранов бросилось по гребню. А Меченый и Шустрая, отскочив в безопасное место, долго прислушивались, как где-то далеко внизу все еще продолжал кудахтать обвал…

Так закончила свое существование стая белогрудых волков. На другой день Меченый и Шустрая покинули Бэюн-Куту. Они пробирались на восток в чужую далекую страну. Вел их туда старый ворон.

Content

Гр. Федосеев
Меченый

У походных костров Ю. Мостков

Меченый Из жизни волчьей стаи

Вместо пролога

Часть первая У волчьих нор

I

II

III

IV

V

VI

Часть вторая Воровская вязка

I

II

III

IV