Елена Логунова

Суперклей для разбитого сердца

Глава 1

Итак, Хомкин меня бросил!

Бросил безжалостно, грубо и цинично!

Объявил о разрыве в ресторане, в присутствии своей новой пассии и официанта, который реял стервятником, подстерегая момент, чтобы вырвать у меня тарелку.

Прочие приборы со стола уже убрали. Подозрительно косясь на официанта, я придвинула к себе салатницу с остатками необыкновенно вкусного оливье и методично заработала ложкой. Зная, что за еду Хомкин заплатит сполна, я считала себя вправе съесть все, до последней крошки. Могу даже вылизать эту салатницу, если захочу! Я девушка без комплексов.

Я уже приготовилась тщательно вытереть стенки посудины хлебной корочкой, и тут Хомкин трагическим голосом сказал:

– Все, Инесса! Сегодня мы с тобой обедали в последний раз.

В первый момент я подумала, что Хомкин собрался сесть на строгую диету – с него станется! – и легкомысленно ответила:

– Ну, мне-то худеть не надо!

При этом я с прозрачным намеком посмотрела на девицу, которую Хомкин зачем-то притащил с собой и представил мне как свою новую секретаршу. Девица была на голову ниже меня, а весила килограммов на пять больше. Правда, избыточный вес у нее был сосредоточен в основном в области грудной клетки и в районе седалища: декольте выглядело так, словно в него затолкали пару воздушных шаров, и еще пара спряталась сзади под юбкой. В сочетании с кумачовым цветом платья это придавало секретарше очень праздничный, первомайский вид. Я прищурилась, вообразила, как она торжественно и величаво проплывает мимо украшенной флагами трибуны, и ухмыльнулась. Эта краснознаменная девица одна могла заменить собой целую колонну ликующих демонстрантов!

– Инесса, мы с тобой расстаемся навсегда! – с нажимом сказал Хомкин и, чтобы смысл его слов стал мне еще понятнее, приобнял секретаршу за пышные плечи.

Первомайская демонстрация в моем воображении моментально превратилась в похоронную процессию. Пальцы, крепко сжимавшие край салатницы, дрогнули и выпустили посудину. Официант тут же подхватил ее и с радостным клекотом унес прочь.

Я нахмурилась, тяжело взглянула на Хомкина и побарабанила освободившимися пальцами по столешнице, безмолвно требуя объяснений.

– Я женюсь! – сообщил Хомкин, трусливо прячась за свою секретаршу, которая воинственно выпятила грудь, заняв ею почти половину стола.

– Не на мне? – на всякий случай уточнила я.

Хомкин замотал головой так яростно, словно его атаковал пчелиный рой. Мисс Первое Мая ехидно ухмыльнулась.

В этот момент я оценила, с каким расчетливым коварством Хомкин выбрал время для объявления о нашем разрыве. На столе, с которого убрали всю посуду, не было ничего подходящего для прицельного броска в физиономию подлеца. Не стулом же его бить! Хотя…

Я с особым интересом взглянула на соседний – пустой – стул, и Хомкин, успевший неплохо узнать меня за полгода более или менее бурных отношений, поспешно сказал:

– Я хочу, чтобы мы расстались друзьями!

– Ты бы лучше спросил, чего хочу я! – Я зловеще цыкнула зубом, и хомкинская новая подруга немного втянула бюст, убрав его подальше от моих оскаленных челюстей.

– А чего ты хочешь? – послушно спросил Хомкин.

– Много чего, – честно призналась я.

Я хотела немедленно, здесь и сейчас, задушить мерзавца своими собственными руками. Я хотела стянуть с соседнего стола остро заточенную вилку и потыкать ею в надувное декольте его новоиспеченной невесты. Наконец, я очень хотела съесть уже заказанный десерт с многообещающим названием «Огненный рай», но не могла ждать, пока его принесут, в компании Хомкина и его будущей вайф, так как из последних сил боролась с желаниями номер один и номер два (смотри выше). Таким образом, получалось, что этот гад оставил меня без сладкого! Я поняла, что не прощу его ни-ко-гда!

Я со скрежетом оттолкнула стул, поднялась над столом во весь рост и высокомерно бросила надувной девице:

– Завещаю вам это ничтожество, – я кивнула на покрасневшего Хомкина, – и мой высококалорийный десерт. Кушайте, вам же нужно поддерживать в должной форме свои аэростаты!

Я кивнула на девицино декольте – это вполне могло сойти за прощальный поклон, – и удалилась, громко цокая каблуками.

Уже в такси я осознала, что меня обуревает еще одно могучее желание – реветь белугой и рвать на себе волосы, и уж в этом я себе не отказала. Правда, шевелюру свою я проредила чисто символически, хоть и взлохматила основательно, зато парадное лицо, вдохновенно нарисованное перед свиданием с неверным возлюбленным, размазала до состояния шедевра абстрактной живописи. Наверное, поэтому таксист, высадив меня у подъезда, невероятно быстро умчался прочь, даже деньги не пересчитал.

Зеркала в лифте не было давным-давно, и это избавило меня от лишнего стресса, но мамуля, открыв мне дверь, громко ахнула, сокрушенно покачала головой и спросила:

– Бросил?

– Бросил, – жалко шмыгнув носом, подтвердила я.

– А я всегда предупреждала! – изрекла мамуля.

Она высоко подняла голову и удалилась по коридору. Я вздохнула. Мамуля действительно всегда предупреждала, что Хомкин меня бросит. Впрочем, она также всегда предвещала папулину смерть от обжорства, собственную скорую и неминуемую гибель от нервного истощения, Зямину кончину от злоупотребления плотскими радостями жизни и, наконец, массовый падеж всех членов нашей семьи от сезонной бескормицы, вызванной хронической задержкой издательством мамулиных гонораров. Она у нас сочиняет страшные истории, которые читатели раскупают, как горячие пирожки. У нее невероятно высокий рейтинг популярности среди окрестной детворы: стоит только мамуле выйти во двор, как вокруг нее собирается толпа малолеток, охочих до страшилок. Папуля порой надрывает горло до хрипа, пытаясь дозваться женушку с вечерней прогулки. Она может до глубокой ночи сидеть на бортике песочницы, испытывая на юных добровольцах крепость сюжета нового ужастика.

– О, Индюшечка пришла! – выглянул из кухни раскрасневшийся папуля. – Ты попробуешь мой новый шедевр, детка? Я приготовил курицу с бананами и ананасами.

Папуля у нас великий кулинар. Он изобретает рецепты новых кушаний для иллюстрированного журнала «Очаг и жаровня», и большинство блюд вполне можно есть. Хотя бисквитному пирогу-шарлотке с маринованными луковками в ходе внутрисемейной дегустации высокую оценку поставил только Зяма, которого в тот момент мучило похмелье.

– Курица с бананами и ананасами? – с сомнением повторила я, не спеша к столу.

– И еще четыре вида домашнего мороженого! – крикнул папуля из кухни.

– Это меняет дело, – согласилась я.

Скинула туфли, бросила на пол сумку, прошла в ванную и с глубоким удивлением уставилась на свое отражение в зеркале. М-да… Душевная драма налицо, вернее, на лице! Я кое-как причесалась, смыла размазанную косметику и сделалась похожа на трагическую маску для древнегреческого театра.

– Маска, маска, я вас знаю! – острым глазом художника уловив сходство, радостно приветствовал мое появление в кухне Зяма.

Он с аппетитом ел мясо со сложным гарниром из щедрых даров африканской земли. В куцей бороденке Зямы застряли хлебные крошки. Я поморщилась и бочком, словно нехотя, опустилась на стул, который подставил мне заботливый папуля.

Мой старший брат Казимир – художник, дизайнер по интерьеру. Он считает себя гением и убежден, что это очевидно по его внешности. У Зямы короткая узкая бороденка, серебряная серьга в ухе и прическа вроде той, от которой я сама только что избавилась с помощью воды и расчески с редкими зубьями.

– Май систер, ты что-то бледна! – с неподобающей случаю веселостью заметил Зяма.

– Как нетронутый снег на забытом погосте! – с завыванием добавила мамуля, входя в кухню с пустой тарелкой.

Папуля, не дожидаясь просьбы, положил ей добавки, и мамуля без промедления удалилась в свою комнату. У нее горел синим пламенем сценарий короткометражного фильма ужасов, который следовало сдать заказчику еще на прошлой неделе.

– Сегодня мамулю не посетила муза, – шепотом уведомил нас папуля.

Мы с Зямой синхронно кивнули: мол, понятное дело! Мамулина муза огорчительно непунктуальна и посещает подшефную писательницу крайне нерегулярно. В дни, когда муза блещет своим отсутствием, мамуля становится невыносима. Вместо того чтобы выплеснуть свои пугающие фантазии на бумагу, она щедро дарит страхи и ужасы окружающим. Только на прошлой неделе, когда капризная муза опять где-то заплутала, мамуля поймала во дворе председательшу нашего домового комитета Тамару Павловну и, остановившимся взором глядя мимо ее плеча, зловещим голосом произнесла:

– Я вижу белые-белые тапочки… Это ваши?

Несчастная председательша побелела так, что посрамила цветом своего лица упомянутую обувь, сотворила крестное знамение и с визгом убежала. Она так и не узнала, что мамуля говорила с ней всего лишь о свежевыстиранных белых чешках, которые Тамара Павловна только что собственноручно прищепила на веревку!

– Так что с тобой случилось, детка? – спросил меня папуля.

– Увы мне, я рассталась с Хомкиным, – скорбно пояснила я ему и азартно чавкающему Зяме.

– Ну, и черт с ним! – Папуля ласково чмокнул меня в мокрую макушку. – Все равно он никому из нас не нравился!

Это прозвучало так, словно мое семейство забаллотировало Хомкина после дегустации. Я кровожадно усмехнулась, представив хорошо прожаренного Хомкина, украшенного розетками из овощей и с печеным яблоком во рту… Выглядит не слишком аппетитно.

– Попробуй-ка это! – сказал папуля, подсовывая мне под локоть тарелочку с чем-то гораздо более симпатичным, чем жареный Хомкин.

Я почувствовала, что мое горе отступает. Оно, конечно, еще вернется, но не раньше, чем я съем весь папулин пломбир!

Я взяла серебряную ложечку и сосредоточилась на этом процессе.

У земляничного пломбира был приятный вкус с легкой кислинкой, а миндальный чуточку горчил, но это не помешало мне съесть оба шарика и даже тщательно подобрать подтаявшее мороженое ложечкой.

– Умм! – Я на секундочку закрыла глаза, потом снова открыла их и деловито перевернула креманку.

В вазочке еще оставались два шарика: фисташковый и шоколадный, и останавливаться я не собиралась.

– Как ты можешь столько есть? – скривил губы Зяма.

Это означало, что сам Зямочка уже до такой степени объелся папулиной курочкой с африканской ботвой, что на мороженое у него просто нет сил.

– Я не ем, а провожу сравнительную дегустацию, – добродушно ответила я. – Выясняю, какое мороженое вкуснее, чтобы в следующий раз взять полную порцию.

– Ну, с добавкой ты не задержишься, правда? – Зяма иронично посмотрел на меня поверх чайной чашки и, неожиданно подобрев, объявил:

– Дорогие мои, хочу поделиться с вами своей радостью. Представьте, я наконец-то нашел Хельгу!

Я задержала во рту комочек мороженого. Не для того, чтобы лучше прочувствовать вкус уже протестированного мной земляничного пломбира, а чтобы не ляпнуть чего лишнего. Понятия не имела, что Зяма ищет какую-то Хельгу! Да кто она такая?

– Я долго искал ее, – в ответ на мой невысказанный вопрос признался брат. – Последние три месяца Хельга была моей розовой мечтой!

Я немного огорчилась. До сих пор у меня были все основания считать, что идеалом женщины для братца являюсь я сама. Во всяком случае, Зяма не раз говорил, что был бы рад, если бы я приходилась ему не сестрой, а женой. Мол, с супругой он всегда мог бы развестись, а родная сестра – это, увы, пожизненное наказание. Я всегда думала, что за грубостью Зяма скрывает свое восхищение моими многочисленными незаурядными достоинствами. А тут вдруг какая-то Хельга!

Интересно, как она выглядит? Если судить по имени, это должна быть долговязая блондинка, шведка или датчанка, голубоглазая дылда типа Умы Турман или Бриджит Нильсен. Я вообразила себе белокурую девицу гренадерского роста, в шерстяном свитере с оленями, с лыжными палками в руках и снегоступами на ногах. Боже, что могло понравиться Зяме в такой вульгарной особе? Я гораздо интереснее! Правда, не очень похожа на Сольвейг и вовсе не умею ходить на лыжах. Но рост у меня для женщины вполне приличный – сто семьдесят пять сантиметров, к тому же совсем недавно я в очередной раз перекрасила волосы и стала блондинкой.

– Эта Хельга – она из Скандинавии? – спросил папуля, повязывая непромокаемый передник и перемещаясь к мойке, забитой грязной посудой.

– Из Германии, – ответил Зяма, передав папе еще одну немытую чашку – свою собственную. – И в полной мере обладает всеми немецкими достоинствами!

«Значит, эта Хельга вкусно готовит, фанатично наводит порядок в доме, дрессирует многочисленных детей и истово молится в кирхе», – подумала я и еще больше приуныла. У меня пока нет детей, я не набожна, не слишком аккуратна, а приготовлением пищи в нашем доме занимается исключительно папуля. Да, на настоящую арийку я не тяну!

– А как она выглядит? – не без ревности спросила я братца.

– Выглядит она превосходно! – Зяма мечтательно прищурился. – Представьте: вся такая шоколадная, стекла в золоте, и для своих лет замечательно сохранилась!

Я тихо охнула. Выходит, тайная мечта моего брата – пожилая мулатка-очкарик?! Я уже открыла рот для вопроса, но папа меня опередил.

– Сколько ей лет, ты сказал? – громко, перекрикивая шум льющейся воды, спросил он Зяму.

– Разве я говорил? Что-то около тридцати, – Зяма потихоньку подтащил к себе забытую мной креманку с остатками мороженого.

Я на этот разбой не обратила внимания. Стало быть, его возлюбленная мулатка еще далеко не старушка…

– Мне ее долго не отдавали, потому что какой-то другой парень обещал дать больше, но я твердо решил, что заполучу ее во что бы то ни стало! – уплетая мой пломбир, трещал разговорившийся Зяма.

Мне сразу же захотелось узнать, откуда именно Зяме не отдавали его шоколадную красотку. Может, она томилась в каком-то гареме? Или даже в борделе?

– Денег у меня больше не было, так что я даже начал прикидывать, как бы мне ее украсть, но тут эта тетка, хозяйка Хельги, неожиданно сдалась, – продолжал Зяма.

Я укрепилась в мысли, что близорукая мулатка была узницей публичного дома, и прониклась уважением к братцу. Он, конечно, беспутный малый, но какой темпераментный!

– Зяма, эта твоя история с Хельгой – просто сюжет для бразильского сериала! – сказала я.

Зяма поморщился: в отличие от меня, он никогда не смотрит «ля фильма латина». А вот я время от времени смотрю, чтобы выяснить, что за блюдо латиноамериканской кинематографической кухни предложено телезрителям на этот раз: простое мыло, жидкое мыло, гель для душа или шампунь без слез. Это моя собственная классификация сериалов по степени слезовыжимания и душераздирательности.

– Пойдем, я тебе ее покажу! – Зяма вскочил и потянул меня за руку.

– Зяма! Ты так сразу притащил эту жертву расовой дискриминации в наш порядочный дом?! – Мое восхищение Зяминым темпераментом превратилось в возмущение его глупостью и безответственностью.

– Что ты мелешь? – Братец подтащил меня к двери своей комнаты, вдруг охнул, согнулся пополам и убежал в туалет.

– Может, курица была чуток жирновата? – озадаченно почесав в затылке, где еще сохранилось немного волос, спросил папа.

И принялся вслух рассуждать, что будет, если заменить инородные русскому организму бананы и ананасы привычной картошкой и яблоками. Не слушая его, я толкнула дверь в комнату брата. Она была заперта. Тогда я опустилась на корточки и приникла глазом к замочной скважине.

В темноте за дверью призрачно белело нечто весьма объемное, вроде пододеяльника, который сначала раздуло ветром, а потом крепко прихватило морозом.

– Что за чертовщина? – воскликнула я.

– Дай-ка! – папуля ловко потеснил меня и тоже заглянул в скважину. – Хм… Может, это мамина муза ошиблась комнатой?

Я призадумалась.

Муза – вдохновительница ужастиков, по идее, должна иметь наружность настоящего монстра. Возможно, это крупногабаритное привидение действительно ошиблось адресом и попало вместо мамули к Зяме?

– Басенька, выйди к нам! – возвысил голос папуля.

Бася, то есть Барбара, она же Варвара по паспорту – это наша мамуля. На зов она величественно выплыла в коридор и коротко спросила:

– Ну?

– Взгляни, пожалуйста, это не твое? – попросил папуля, уступая супруге место у замочной скважины.

– Я смотрю, все в сборе и готовы к презентации? – из туалета вышел повеселевший Зяма. – Секундочку, сейчас я открою. Вуаля!

– Гос-с-поди! – прошептала мамуля.

Папуля закашлялся, подавившись восклицанием, а я молчала. У меня просто не было слов!

Посреди Зяминой комнаты высился объект, конфигурация которого идеально подпадала под определение «поперек себя шире». Он был укрыт белой простыней, из-под которой торчали тонкие коричневые ножки, непристойно широко расставленные. У меня промелькнула мысль, что на сей раз Зяма сильно переборщил со своей любовью к крупным формам! Хотя ножки для такой массивной туши откровенно тонковаты, похоже, наша мулатка не отличается пропорциональностью фигуры…

– Вуаля! – Зяма щелкнул выключателем, и в комнате зажегся свет. – И еще вуаля! – братец широким жестом сдернул маскировочную простыню.

Вздох облегчения вырвался из моей груди.

– Твоя Хельга – шкаф?! – изумился папуля.

– Не просто шкаф, а настоящее сокровище! – с чувством вскричал Зяма.

Он сдул с полированной поверхности невидимую пылинку, потер стекло манжетой рубашки, полюбовался сверкающей золотой решеткой и гордо обернулся к нам:

– Ну, что скажете?

Мне хотелось сказать, что я очень рада тому, что мне не придется жить под одной крышей с темнокожей беженкой из дома терпимости, но Зяма меня не понял бы. Поэтому я осторожно сказала:

– Очень миленький шкафчик. Только не вполне гармонирует с общей обстановкой.

«Не вполне гармонирует» – это еще мягко было сказано! Апартаменты моего братца – это его визитная карточка дизайнера. Апофигей художественного вкуса! Стены в комнате выкрашены в разные цвета и в самых неожиданных местах зияют нишами, которые лично мне неприятно напоминают о колумбарии. На дощатом полу в строго продуманном беспорядке валяются дегенеративные меховые коврики, которые формой и фактурой напоминают дохлых кошек, но выскакивают из-под ног, как живые. Из предметов мебели я могу с полной уверенностью опознать только стеллаж и тахту.

– А мне нравится! – объявил папуля. – Сразу видно, с чем имеешь дело: определенно это шкаф!

Я ухмыльнулась. Папуля по своей дизайнерской безграмотности однажды неосторожно присел у Зямы на какой-то оригинальный осветительный прибор, перепутав его с табуреткой, и с тех пор заходит в комнату сына со своим складным стульчиком. Специально оставляет это сидячее место в углу прихожей, вблизи Зяминой двери.

– Мама? – брат требовательно посмотрел на мамулю.

– Дежавю! – сказала она и воззвала к папе: – Борис, неужто ты позабыл? Лет тридцать назад, еще на старой квартире, у нас с тобой был почти такой же шкаф, потом мы отдали его Грушкиным, и они изрядно намучились, спуская эту одороблу с пятого этажа без лифта…

– У вас была «Хельга» – и вы от нее избавились? – не поверил Зяма. – Сумасшедшие! Вы знаете, сколько она сейчас стоит?

– Сколько? – с острым интересом спросила я.

Зяма подозрительно замялся:

– Ну… Пантюхину обошлась в копеечку!

– Так это шкаф для Пантюхина? – сообразила я. – Тот самый крупный предмет интерьера, который должен держать на себе все организованное пространство комнаты?

Я цитировала Зямины собственные слова наизусть, потому что про Пантюхина и его эпохальный заказ братец уже прожужжал мне все уши.

Семен Пантюхин, известный в определенных кругах как Сема Понт, к пятидесяти годам сколотил капиталец на торговле бензином, получил все блага жизни оптом и начал испытывать ностальгию по «старым временам». Не настолько старым, как древнеегипетские фрески, всего лишь по отечественному «застою». Смутно тоскуя по очередям за разливным «Жигулевским», вареной колбасе «по два двадцать», умильной передаче «Радионяня» и трансляциям футбольных матчей с комментариями Озерова, делец выделил в своем многоэтажном белокаменном особняке специальное помещение под Музей жизни и быта юного Семена Пантюхина. Просторную комнату специально перепланировали, чтобы имитировать малогабаритную двухкомнатную «хрущевку», а Зяму пригласили оформить интерьер соответственно эпохе.

Ох, и намучился мой братец с этим заказом! Он лично искал на складе неликвидов печатной фабрики бумажные обои в страшненький разлапистый цветочек и потом внимательно наблюдал за их наклейкой. Он сам прибивал к стене аляповатый ковер «Русская красавица» и вешал на него мехового утенка, совмещающего функции украшения и сумочки для детской пижамы. Он обегал все комиссионные магазины в поисках подходящей мебели и жутко радовался, выклянчив у знакомой старушки тонконогий журнальный столик с выдвижным ящичком неизвестного назначения. Понятно, что обретение шкафа «Хельга» в хорошем состоянии привело Зяму в состояние, близкое к эйфории.

Я решила, что не буду портить брату удовольствие от праздника, имя которому «Хельга», и удалилась в свою комнату. Мне нужно было склеить свое разбитое сердце.

В отличие от Зямы, я не претендую на художественное оформление интерьера, и моя комната обставлена и декорирована довольно бестолково и разностильно, но мне в ней хорошо и уютно. Забравшись с ногами в огромное кресло, похожее на облезлого плюшевого медведя, я укуталась пледом и пустила слезу. Правда, больше, чем одну-единственную, я выжать из себя не смогла. Честно говоря, Хомкин никогда не был моей великой и единственной любовью, и в глубине души я даже радовалась тому, что мне не придется весь остаток жизни лицезреть его тусклую физиономию. Пусть его мордой, похожей на маслянистый блин, любуется надувная секретарша!

В соседней комнате бубнили голоса. Мамуля разглядела на дверце шкафа инкрустацию – изображение вставшего на дыбы единорога – и сочла это очень дурной приметой. Она авторитетно сообщила Зяме, что единороги терпимо относятся только к невинным девам, а молодых и полных сил мужчин – таких, как он сам, – терпеть не могут и всячески им вредят. Посему мамуля настоятельно рекомендовала Зяме приготовиться к ужасным бедам и испытаниям и с тем удалилась на вечернюю прогулку. Я понадеялась, что где-нибудь во дворе ей все-таки встретится загулявшая муза кошмаров и страшилок, и она наконец выйдет из роли грозной пифии.

Родственники угомонились, в доме стало тихо. Чтобы успокоиться и отвлечься, я немного почитала книжку, выбрав томик Уэстлейка: сто раз читанный «Проклятый изумруд» неизменно заставлял меня смеяться, и вдобавок в сюжете этого замечательного произведения не было ни одной любовной линии. Описание какой-нибудь жаркой постельной сцены в этот момент могло меня сильно расстроить.

За окнами окончательно стемнело, поэтому я выключила торшер и зажгла верхний свет. Тут же в дверь поскребся папуля. Спросив, не сплю ли я – это при полной-то иллюминации! – он предложил мне попробовать безалкогольный фруктовый коктейль. Вероятно, ингредиентами для витаминного напитка стали ананасы и бананы, оставшиеся после приготовления курицы.

Подумав, я решила все-таки пригубить папулино фруктовое пойло, но не успела. В прихожей я услышала частый энергичный стук.

– Я открою! – сообщила я выглянувшему из кухни папуле и открыла дверь.

За дверью никого не было. Вернее, я никого не увидела, потому что стучавший находился существенно ниже линии моего вопросительного взгляда. Я пожала плечами и хотела уже захлопнуть дверь, но тут снизу послышалось громкое и отчетливое, хотя и довольно бессмысленное восклицание:

– Гау!

На резиновом коврике сидела собака породы бассет-хаунд: здоровенный пес, очертаниями смахивающий на крепкую садовую скамью на кривых ногах. В зубах пес держал шляпу.

– Дожились! – сокрушенно воскликнул папуля, который не удержался и прибежал посмотреть, кто это облаивает его дочурку. – Уже собачки подаяния просят! Индюшечка, у тебя есть мелкие деньги? Я думаю, надо подать собачке на «Педигри-пал»!

В подъезде послышались тяжелые шаги, из-за поворота лестничного марша выбежал мужчина в спортивном костюме. Он тяжело дышал и прижимал руку к сердцу – не думаю, что это было вежливое приветствие, адресованное нам с папулей. Скорее мужик запыхался, взбежав на наш седьмой этаж без лифта. В другой руке он сжимал собачий поводок.

– Барклай! – сердито выдохнул бегун-высотник. – Сколько раз тебе объяснять, в этом доме есть лифт!

– Это ваша? – спросил папуля, указывая на собаку.

Он уже успел приготовить десятку и теперь мешкал, не зная, опускать ли ее в собачью шляпу. Хозяин Барклая не производил впечатления бедствующего, костюм на нем был новый, модный, кроссовки дорогие. Как-то не похоже было, что он приоделся на собачьи подаяния.

– Нет, это ваша! – ответил незнакомец.

Он приблизился к открытой двери и с интересом посмотрел на мои ноги. Скажу без ложной скромности, ему было на что посмотреть! Ноги у меня длинные, стройные, и домашние шортики нимало не скрывают их красоты.

– Наша собака? – искренне удивился папа. – Нет, что вы! У нас нет собаки! Ведь нет же?

Папуля обернулся ко мне. Я утвердительно кивнула, а потом еще покачала головой, подтверждая, что собаки у нас действительно нет. Давно прошли те времена, когда мы с Зямой втайне от родителей подбирали во дворе симпатичных щеночков и устраивали им конспиративную квартиру под двухъярусной кроватью в детской.

– Собака моя. Денис! – резко кивнул мужчина.

– А разве не Барклай? – удивилась я.

– Он – Барклай, я – Денис! Мы живем этажом выше, – развеял мое недоумение собачник.

– А, новый сосед сверху! – обрадовался папуля. – Очень рады! Надеюсь, вы не будете нас заливать?

– Тогда мы будем рады еще больше, – сказала я, приветливо улыбнувшись.

Новый сосед мне понравился: стройный, симпатичный и, что особенно приятно, существенно выше меня ростом. Я в претензии к матушке-природе по поводу создания ею низкорослых мужчин, потому что малочисленность популяции великанов снижает мои собственные шансы на обретение подходящей пары. У меня, как уже говорилось, своих сто семьдесят пять сэмэ, плюс примерно полтора дециметра парадного каблука – получается, что мне нужен кавалер формата «без десяти два» и выше. Мерзавец Хомкин, кстати говоря, в свое время пленил меня именно тем, что вполне сопоставим по росту с молодым жирафом.

– Барклай хотел отдать вам это! – Денис аккуратно высвободил из собачьих зубов шляпу и протянул ее мне.

Моя светлая улыбка мгновенно потускнела. При ближайшем рассмотрении я узнала этот головной убор: круглая шляпа из белой рисовой соломки принадлежала нашей мамуле. Летом муттер всегда надевает ее, отправляясь на свою вечернюю прогулку. Смысл этого действия долго оставался для меня загадкой, потому как мамулины шансы получить в вечерних сумерках солнечный удар равняются нулю, но Зяма предположил, что огромная белая шляпа – это своего рода опознавательный знак для поклонников мамулиного таланта. Увидев эту гигантскую бледную поганку, они сбегаются к ней за очередной порцией литературной жути.

– Мы нашли это в песочнице, – пояснил Денис.

– Скажите, а в этой песочнице не было других посторонних вложений? – заволновался папуля. – Скажем, симпатичной дамы средних лет?

– И дюжины пацанят с круглыми от ужаса глазами? – добавила я.

– Э-э… Нет, ничего такого в песочнице не было, я бы заметил, – немного растерянно ответил сосед.

– Возможно, они опять переместились в подвал? – задумался папа. – Надо пойти посмотреть.

Я кивнула. В прошлом месяце мамуля и ее юные приятели устроили клуб любителей страхов и ужасов в подвале нашего дома. Видите ли, антураж там был более подходящий! Произведение, которое читала деткам мамуля, называлось «Одинокая рука» и живописало приключения отдельно взятой конечности в перенаселенном больничном морге. Для пущего эффекта затейники набили мокрым песком резиновую медицинскую перчатку и передавали ее друг другу по кругу, радостно взвизгивая. А папуля, который в поисках мамули первым из нас ворвался в подвал, случайно сцапал именно эту ледяную лапу и завопил так, что маленькие любители кошмаров потом с неделю ночами писались в кровати!

– Позови Зяму, – попросил папуля, поежившись.

Кажется, он все еще не забыл, как прикоснулся к «одинокой руке».

Про соседа с собакой мы забыли и даже не заметили, как они удалились. Я сунулась в комнату к Зяме, подняла братца по тревоге, сбегала к себе и заменила шорты на брюки. Когда я вернулась в прихожую, папа и Зяма уже были там, готовые к выходу. Зяма напялил старые джинсы с художественными прорехами и взял фонарик. Папа был в рабочем комбинезоне и держал на плече бухту веревки. Чувствовалось, что они готовы искать мамулю в самых неожиданных и неуютных местах. Чтобы соответствовать им, я дополнила экипировку ломиком, лежавшим в кладовке. Его удалось довольно удобно прицепить на ремень штанов.

– Пошли! – скомандовал папуля.

Мы пошли и провели следующие два часа весьма насыщенно и интересно. Посвечивая фонариком и помахивая ломиком, мы совершили продолжительную и обстоятельную экскурсию по подъездам, подвалам, подворотням и разным темным закоулкам просторного двора. Не ленились заглядывать в коммуникационные люки и канализационные коллекторы, а Зяма даже покричал «Ау!» в дупло старого дуба. В двенадцатом часу ночи народу нам встретилось немного, и это были не детки, а взрослые граждане, отнюдь не похожие на любителей страшных историй. Наоборот, они испуганно шарахались от нашей компании, некоторые даже крестились и говорили: «Чур меня, нечистая!» Чистыми мы и в самом деле не были: в подвальных помещениях имелось немало пыли и грязи, а в контейнерах помойки, которые мы тоже проинспектировали на всякий случай, нашлось много мелкого прилипчивого мусора.

– Предлагаю заглянуть на чердак! – сказал Зяма, когда мы уже почти отчаялись обнаружить местонахождение пропавшей мамули.

– Действительно, в доме ведь есть чердак! – обрадованный папуля решительно зашагал к подъезду.

Скрипучий лифт неспешно вознес нас на последний, девятый этаж. Взяв у меня ломик, Зяма энергично взобрался по металлической лесенке к люку в потолке и попытался его открыть. Люк сопротивлялся, Зяма не отступал. Я снизу подсвечивала ему фонариком, а папуля придерживал раскачивающуюся лестницу.

В этой диспозиции и нашли нас кем-то вызванные милиционеры.

Капитан милиции Александр Николаевич Клюев задержался на работе, чтобы отпраздновать день рождения дочери Катюши в кругу сослуживцев. Вообще говоря, можно было отметить это торжество и в кругу семьи, в присутствии самой именинницы, но домашний праздник, капитан Клюев знал это, никуда не уйдет. Наоборот, вступит со временем в наиболее приятную фазу: уйдут малолетние гости, жена уберет сладкий стол и выставит «горькую», ворчливая теща удалится в свою комнату на покой. Тут-то и появится глава семьи, с подарком и в хорошем настроении.

Подарок для Катюшки – складной детский домик, похожий на туристическую палатку, был уже готов, Клюев еще вчера приобрел его в игрушечном магазине, расположение которого на территории участка гарантировало капитану существенную скидку. Аккуратно сложенный и упакованный в прозрачный пластик, домик размером и формой напоминал пляжную сумку. Смотреть на него было приятно.

– Ну, за новорожденную! – в очередной раз произнес сержант Бобров, ловко наполнив стопки чистой, как слеза, водкой, презентованной дорогой и любимой милиции владельцем соседнего продовольственного магазина.

Курсанты милицейской школы Вася Зубов и Гена Рябомыслов вежливо пригубили и отставили рюмки. Парни только начали вживаться в суровые милицейские будни и еще не приобрели необходимых профессиональных навыков. Зато азарта у них по молодости было через край: едва в кабинете затрезвонил телефон, шустрый Вася сцапал трубку, не вникнув, что старший товарищ сержант Бобров подает ему недвусмысленные знаки, отрицательно размахивая рукой. Подумав, что сержант разгоняет водочные пары, Вася с радостной готовностью гаркнул в трубку:

– Милиция!

Он немного послушал и картинно посуровел лицом:

– Да, сейчас будем!

Сержант Бобров страдальчески сморщился. Капитан Клюев развел руками – мол, что возьмешь с салажонка!

– Что там? – со вздохом поинтересовался Бобров.

– Во дворе дома номер семнадцать шныряют какие-то подозрительные личности! – отрапортовал милиционер-салажонок Вася. – Три человека, все в спортивной одежде, с фонариком, веревкой и фомкой! Долго шастали по двору, а потом полезли в первый подъезд, и уже минут пять их не видно! Можно, мы с Генкой сбегаем посмотреть, что к чему?

Вася возбужденно блестел глазами и даже рот разинул, нетерпеливо дожидаясь разрешения стартовать в направлении первого подъезда дома номер семнадцать. Гена выглядел аналогичным образом. По мнению умудренного жизненным опытом капитана Клюева, курсанты выглядели точь-в-точь как пара щенков: два остроухих «овчаренка», нетерпеливо повизгивающих в ожидании команды «Гулять!».

– Гулять! – разрешил Клюев. – То есть приказываю прояснить обстановку в районе первого подъезда семнадцатого дома!

– Есть! – тявкнули курсанты, срываясь с места в карьер.

– Эх, молодо-зелено! – сержант Бобров проводил парней отеческой улыбкой и вновь потянулся к рюмке.

Однако с уходом салажат компания стала некомфортно мала, поэтому Клюев жестом попросил подчиненного повременить и спросил:

– А что там Ладошкин телится?

– Гражданочку принимает, – ответил Бобров. – Гражданочка пришла с жалобой, ограбили ее нынче вечером, прямо во дворе родного дома!

– Какой дом? – спросил капитан.

– Семнадцатый, – ответил сержант. И встрепенулся: – Ты думаешь… Отличились эти трое с фомкой и фонариком?

– Пойдем-ка, расспросим гражданочку, – Клюев тяжело встал из-за стола и двинулся в соседний кабинет.

– Итак, я читаю. – Ладошкин откашлялся и скучным речитативом затянул нараспев, как деревенский дьячок: – Сего дня, сего года, в двадцать часов сорок пять минут я без определенной цели вышла из своего дома номер семнадцать, квартира сорок восемь, и присоединилась к компании малолетних граждан в детской песочнице. Примерно через полчаса мои собут… тьфу, собеседники разошлись, и я осталась одна.

– Ах, нет, вы очень плохо все это написали, совсем не выразительно! – с досадой произнес женский голос. – Вот послушайте, как надо!

– Отчего же не послушать, послушаем! – согласился вошедший капитан Клюев, опускаясь на стульчик.

Быстроногие милицейские юноши Вася и Гена вернулись со своего первого задержания минут через пятнадцать, ведя в поводу троицу подозрительных лиц, из коих одно было женским и вполне симпатичным.

– Сопротивления не оказывали? – нарочито грозно сведя брови, спросил лейтенант Ладошкин, который на одну минуточку вышел из кабинета, чтобы посетить туалет.

– Да нет, – с явным сожалением ответил курсант Вася.

– Мы сами хотели обратиться в милицию! – громким голосом сообщил лысоватый дядечка в синем сатиновом комбинезоне.

– У нас мама пропала! – сказал лохматый парень в дырявых джинсах.

– Разберемся, – пообещал Ладошкин, поспешно возвращаясь в кабинет.

В приоткрывшуюся дверь курсант Гена увидел капитана Клюева и сержанта Боброва. Суровые менты сидели рядышком на твердых стульях для посетителей, сложив руки на коленках, как воспитанники детского сада, и приоткрыв рты.

– В черном-черном небе сияли белые-белые звезды, – вдохновенно повествовала невидимая рассказчица. – Их свет колол мне глаза, проникая в мозг, где зарождался дикий, животный страх. Я вдруг поняла, что призраки, обратившие меня в оцепенение, по-прежнему где-то рядом! Ледяное дыхание смерти пронеслось над темным колодцем двора, я вздрогнула всем телом и, словно молитву, истово прошептала одно-единственное короткое слово…

– Какое? – замирающим голосом спросил сержант Бобров, не перенеся затянувшейся драматической паузы. – «О господи!»

Захваченный повествованием капитан Клюев тихо грыз ногти.

– Да нет, не «господи», – вполне нормальным голосом ответила женщина. – Я сказала: «Блин!» А что еще я могла сказать, сообразив, что у меня свистнули сумочку с кошельком, документами и мобильным телефоном?

– Ну, я бы, например, сказал в такой ситуации примерно следующее, – сержант Бобров набрал в грудь побольше воздуха, но не успел озвучить свой вариант текста.

Дверь в кабинет распахнулась, и в проем сунулись сразу три озабоченные физиономии.

– Мамуля! – в хоровом крике соединились облегчение и негодование. – Ты здесь?!

– Ну, знаешь, Басенька, это уже слишком! – возмущался папуля, конвоируя мамулю к дому. – Рассказывать страшные сказки детворе – это еще куда ни шло, но запугивать милиционеров, находящихся при исполнении служебных обязанностей, это уже никуда не годится! Зачем, ну, зачем ты меняешь адресную аудиторию? Твой читатель – не суровый мужик в погонах, а впечатлительный подросток!

– Суровые менты в погонах чуть не описались, когда я рассказывала о том, как подверглась нападению, – с глубоким удовлетворением сказала мамуля. – Хорошо, у них туалет рядом, хоть штанов не замочили!

Голос у нее был такой довольный, что я сочла нужным заметить:

– Не пойму я, чему ты радуешься! Тебя ограбили, по голове стукнули и под лавочку затолкали, как мешок с картошкой!

– В следующий раз обязательно заглянем под лавочки, – пробормотал Зяма.

– Я очень надеюсь, что следующего раза не будет, – сказала мамуля. – Что это вы на меня все накинулись? Я же не виновата, что стала жертвой грабителей!

– Ладно, инцидент с грабителями мы тебе прощаем, – согласился Зяма, – и обмочившихся ментов мне лично не очень жалко. Но зачем ты потрепала нервы нам? Почему пошла не домой, а в милицию?

– Что за вопрос? – Мамуля всерьез обиделась. – Я законопослушная гражданка! Если по нашему мирному двору под покровом ночи шастают какие-то темные личности, я должна была оповестить об этом соответствующие органы! Ведь еще кто-нибудь, кроме меня, мог попасть в рискованную ситуацию!

– Кроме тебя, в рискованную ситуацию попали мы трое, – желчно сказала я. – Именно нас другие законопослушные граждане посчитали темными личностями!

– И оповестили об этом соответствующие органы! – поддакнул Зяма. – Хорошо еще, у милиционеров, которые прибежали нас арестовывать, почему-то не было пистолетов, а то перестреляли бы нас, как котят!

– Представляю, Басенька, как вдохновили бы тебя наши похороны! – вздохнул папуля.

Под давлением общественности мамуля поникла и виновато замолчала. Лифт, поднимающий нас к родным пенатам на седьмом этаже, и тот, казалось, гудел укоризненно! В тишине, нарушаемой триединым сердитым сопением, мы подошли к двери, папа открыл ее своим ключом, пропустил вперед маму и строго сказал ей в спину:

– И чтобы впредь подобное не повторялось!

Подавленная мамуля даже не стала уточнять, что именно впредь не должно повторяться – вечерние прогулки, встречи с грабителями или посиделки с ментами. Сокрушенно шаркая тапочками, она удалилась в свою комнату. Через минуту там застрекотала печатная машинка. Мы с папой переглянулись.

– Она все-таки пришла! – произнес папуля.

В голосе его читалась глубокая признательность музе, удостоившей мамулю своим посещением. Теперь наша мама была надежно нейтрализована: пока она не ощиплет свою крылатую вдохновительницу до последнего перышка, никакого общения с внешним миром не будет.

– Пойду, сварю кофе, – папуля заторопился на кухню.

Я медленно стащила с гудящих ног кроссовки, надела тапочки и уже толкнула свою дверь, когда в комнате брата раздался крик.

– О господи! – возопил Зяма в полном соответствии со сценарием милицейского сержанта.

– Блин! – сказала я. – Что за вечер сегодня? Многосерийный кошмар!

Я сосчитала до трех и решительно направилась в комнату Зямы, намереваясь надавать братишке по шее, если выяснится, что причиной негодующего вопля стал сломанный ноготь или замеченный под потолком паучок. Я понимаю, что у дизайнера тонкая нервная организация, но не до такой же степени!

Закатывая на ходу рукава джемпера, я шагнула в Зямину светлицу и в первый момент не поняла, отчего это в комнате так просторно. Потом невероятная правда дошла до моего замутненного усталостью и переживаниями сознания, и я тоже сказала:

– О господи!

– Что, что случилось?! – теряя тапки, примчался из кухни папа с дымящейся туркой в руке.

– Ну, что еще? – недовольно спросила мама, выглянув из своей кельи.

Зяма, рапластавшийся на паркетном полу, как еще один оригинальный коврик, в бессильной ярости колотил кулаками по полированным доскам.

– Нас обокрали, – стараясь сохранять хладнокровие, объяснила я испуганному папе и раздраженной мамуле. – Пока мы бродили по двору и торчали в отделении, кто-то спер Зямину «Хельгу»!

– Ах, зачем же так орать? – поморщившись, мамуля решительно протянула руку к телефону. – Алло, это милиция? Капитан Клюев? Ах, это сержант Бобров! Еще раз добрый вечер, дорогой сержант! Это Варвара Петровна, да-да, писательница… Странно, связь оборвалась!

Мамуля недоуменно посмотрела на трубку, издающую противный мышиный писк. Зяма выразительно хмыкнул. Всем, кроме самой мамули, было понятно, что сержант Бобров бросил трубку, не желая общением с писательницей Варварой Петровной наживать себе ночные кошмары. Зяма забрал трубку, повторил последний вызов и мужественным баритоном произнес:

– Милиция? Здравствуйте! У нас ЧП, дом семнадцать, первый подъезд… Что за черт?

Трубка снова издевательски запищала.

– Позвольте, я попробую! – папа протиснулся к телефону и набрал номер отделения. – Здравствуйте, у нас ограбление!

Я поспешно протянула руку поверх папиного плеча и включила громкую связь, чтобы мы все могли слышать милицейского товарища.

– Адрес, – без эмоций произнес хриплый голос.

– Это тут, рядом, в соседнем с вами дворе, – уклончиво ответил папуля.

– Взлом? Проникновение?

– Нет-нет, замок исправен, дверь цела, окна закрыты, и вообще, у нас седьмой этаж… Но «Хельга» пропала!

– Хельга – это кто?

– Это шкаф, – любезно пояснил папуля.

На другом конце провода воцарилось молчание. Нетерпеливый Зяма сунулся к динамику, но я зажала ему рот ладонью. Если братец снова скажет, что Хельга – чистопородная немка шоколадного цвета со стеклами в золоте, это здорово дезориентирует ментов!

– Какой шкаф? Несгораемый? – спросил наконец бас.

Я поняла, что ему хочется понять, в чем ценность похищенного у нас предмета мебели. А уж как это хотелось понять мне самой!

– Несгораемый? – папуля задумался. – Честно говоря, не знаю. Мы еще не пробовали его поджигать.

– А что было в шкафу?

– Ничего не было, – на этот вопрос папуля ответил легко. – Шкаф был абсолютно пуст!

– Поня-атно, – протянул невидимый милицейский товарищ таким озадаченным тоном, который яснее ясного говорил о том, что ничего ему не понятно. – Значит, из наглухо запертой квартиры на седьмом этаже сам собой испарился пустой шкаф, так?

– Совершенно верно! Мы можем вызвать бригаду сыщиков? – чуточку нетерпеливо спросил папуля.

– Лучше вызовите бригаду «Скорой помощи»! – посоветовал бас, и трубка вновь засигналила об обрыве связи.

– Мне кажется, нас не приняли всерьез! – папуля развел руками.

– Вы сами не приняли всерьез меня! – напомнила мама, явно приготовившись вещать. – А ведь я предупреждала вас, что единорог – это к великим и многочисленным несчастьям!

– Мамуля, иди работать! – в один голос вскричали мы с Зямой.

– Басенька, я тебя провожу! – Папуля обнял мамулю за плечи и повел в комнату, чтобы с рук на руки передать разбушевавшуюся прорицательницу музе-усмирительнице.

Зяма побарабанил пальцами по дверному косяку, потом метнулся в свою комнату, погремел там ящиками и вернулся в прихожую с потертой записной книжкой.

– Вот: «Грушкина Верочка», – он нашел нужную запись и тут же принялся набирать телефонный номер.

– Откуда у тебя Веркин номер? – прищурилась я. – Мы же с ней уже сто лет не виделись, с детских утренников в садике!

– Это ты с ней не виделась, а я раз или два встречался пару лет назад, – скороговоркой ответил Зяма и тут же сменил колючий голос на велюровый баритон: – Верунька, зайка, это Казимир Кузнецов!

Трубка взорвалась руганью, и Зяма, поморщившись, отставил ее подальше от уха. Я с интересом наблюдала за ним.

– Верунька, ну, прости! – Чеширским котом промурлыкал братец. – Я понял, что ты достойна лучшего, и удалился, чтобы не тревожить твой покой, вот и все.

– А теперь зачем тревожишь? – сердито поинтересовалась Верка – дочка старых приятелей наших родителей, тети Кати и дяди Жоры Грушкиных.

– Вопрос жизни и смерти! – с чувством произнес Зяма.

– Твоей? – с надеждой уточнила Верка.

– Массовой! – соврал Зяма. – Верунька, отвечай мне правду и только правду! У вас в доме сохранился немецкий шкаф «Хельга», который мои родители подарили твоим лет тридцать назад?

– Нет, не сохранился! – с удовольствием ответила свидетельница. – Я эту допотопную гробину в прошлом году лично выволокла на помойку! Не в одиночку, конечно, а с помощью грузчиков из мебельного магазина. Они нам новый набор кожаной мягкой мебели привезли, а эта чертова «Хельга» мешала расставить все по уму. Так я спровадила предков к соседям – вроде чтобы они не путались под ногами у грузчиков и не порывались по совковой привычке сами мебель тягать, да «Хельгу»-то на помойку и наладила!

– Верунька, знаешь, что я тебе скажу? Ты варварша и вандалка! – с болью в сердце вскричал Зяма и бросил трубку на рычаг.

– И чего ты так расстраиваешься? – спросила я братца. – Видишь, у Грушкиных тоже нет «Хельги», а живут люди и не жалуются!

Зяма устремил на меня тяжелый взгляд, и я почувствовала себя кошкой, на которую надвигается грузовик.

– Так! – пугающе воскликнул братец, после чего втолкнул меня в комнату, закрыл за собой дверь и сказал:

– Индиана Джонс, мне нужна твоя помощь!

Обращение заставило меня насторожиться. Индиана Джонс! Так братишка называет меня лишь тогда, когда хочет польстить, а это бывает крайне редко. Гораздо больше Зяме нравится именовать меня Индейкой, и я много лет потратила на то, чтобы приучить братца и остальных родственничков хотя бы в присутствии посторонних называть меня просто Инной.

Дело в том, что у меня совершенно не человеческое имя: Индия! Индия Борисовна Кузнецова – как вам? Я считаю, что мое имя – это самый короткий и самый страшный мамулин ужастик. Моему брату Зяме повезло гораздо больше: Казимир – имечко, конечно, выпендрежное, но для дизайнера сойдет. Братец хотя бы может утешаться тем, что он тезка знаменитого художника Казимира Малевича. А мне чем утешаться? Существованием одноименной страны? Так уроки географии в школьные годы были для меня сущей пыткой, и до сих пор при виде карты мира я с трудом сдерживаю слезы. Впрочем, Казимир наш тоже, помнится, обрыдался, когда лет в десять получил первую любовную записочку от одноклассницы. Послание начиналось словами: «Дорогой Козий Мир!»

В шестнадцать лет, получая паспорт, я всерьез подумывала, не поменять ли имя, но папуля меня отговорил. Он сказал, что это разобьет мамуле сердце, ведь она так старалась придумать для любимой дочурки оригинальное, неизбитое имя. Теперь я представляюсь новым знакомым как Инесса, но для домашних все равно остаюсь Индейкой, Индюшкой и Индусечкой.

– Какая тебе нужна помощь, Зяма? – спросила я братца.

– Нужно вернуть «Хельгу»! – Зяма прошел к моему любимому креслу и тяжело бухнулся в него.

– Обратись в милицию.

– Еще раз?! – Зяма демонически захохотал. – Ни за что! Нет, сестричка, «Хельгу» мы должны вернуть сами, своими силами.

– Мы должны? – я сделала акцент на местоимении.

– Мы, – твердо сказал Зяма. – Если, конечно, ты не хочешь остаться единственным ребенком в семье. Индюха, пойми, если к концу недели «Хельга» не будет стоять на своем месте в пантюхинском музее, мне конец! Он меня убьет!

– Уж так прямо и убьет! – не поверила я. – За какой-то паршивый шкаф? Возмести ему стоимость пропавшей мебели деньгами – и все дела.

Зяма застонал и с преувеличенной силой рванул себя за волосы. При этом одним глазом он косил на публику в моем лице, оценивая произведенное впечатление. Поскольку я не прониклась этой карикатурной демонстрацией скорби, Зяма выдрал из скальпа всего пару волосков и попытался воздействовать на меня словами. Слова сложились в рассказ, который сделал бы честь нашей мамуле.

Оказалось, что на покупку «Хельги», которую наш дизайнер расписал неискушенному заказчику в самых ярких красках, Зяма получил очень и очень приличную сумму наличных долларов. Хватило бы, чтобы скупить на корню обстановку целого зала мебельного магазина. Причем эти деньги мот и транжира Зяма уже успел прогулять.

– Но это еще полбеды, – сказал братишка. – Хуже всего то, что в субботу Пантюхин устраивает презентацию своего музея! Он уже и приглашения важным гостям отправил, и прессу позвал для освещения этого события века!

– А нас не позвали! – машинально сказала я.

Я работаю в рекламно-информационном агентстве «Эм Би Си». Трехбуквенное название с «закосом» под знаменитую заокеанскую телекомпанию NBC означает всего лишь аббревиатуру ФИО нашего директора: Михаил Брониславович Савицкий. Мы занимаемся всем понемножку и ничем особенным: пописываем статейки в газетки, журнальчики, размещаем информацию в Интернете, берем заказы на изготовление нехитрой рекламы и фирменной сувенирной продукции. Бегать по презентациям тоже приходится.

– А вас позовут на мои похороны, если к выходным Понт не увидит свою во всех смыслах дорогую «Хельгу»! – резюмировал Зяма.

Похороны родного и более или менее любимого брата не казались мне заманчивым мероприятием, поэтому я перестала кочевряжиться и спросила по существу:

– Конкретно, Зяма, чего ты хочешь от меня?

– Хочу, чтобы ты стала моим Шерлоком Холмсом!

Я вообразила, как с большой лупой в руке крадусь по следам, оставленным в городской пыли ножками беглого шкафа, и захихикала, но пересказывать свое видение Зяме не стала. Прагматично спросила:

– Чего это ради мне переквалифицироваться в сыщики? Ведь все пантюхинские доллары на «Хельгу» ты уже просадил, на какое же вознаграждение я могу рассчитывать?

– Эх, ладно! – Зяма размашисто ударил себя по коленке. – Так и быть! Я помогу тебе охмурить Ваньку!

– По рукам! – тут же вскричала я, спеша согласиться, пока братец не передумал.

Ваня Горин – это Зямин лучший друг, тоже дизайнер, но специализирующийся на полиграфической продукции. Чертовски привлекательный парень, на которого я уже второй год охочусь, как терпеливый чукча на редкого пушного зверя: ставлю капканы, рою ямы, придумываю всяческие ловушки и разбрасываю приманки разной степени ядовитости. Увы, Ванька умудряется все мои силки обходить и даже не замечает моего охотничьего азарта. Или делает вид, что не замечает! До сих пор Зяма из соображений мужской солидарности и верности законам товарищества отказывался помочь мне заарканить своего друга, а теперь, значит, созрел для предательства!

Я с трудом удержалась от эмоционального вопля, которым сопровождали свое победоносное движение по тропе войны кровожадные индейцы, притушила алчный блеск в глазах и с доброй улыбкой сказала своему бледнолицему брату:

– Иди-ка ты спать, Зяма! На дворе давно ночь, сейчас мы с тобой ничего толкового не предпримем, а завтра я что-нибудь придумаю. Утро вечера мудренее!

Зяма послушно вымелся из моей комнаты, а я завалилась спать и, засыпая, улыбалась, словно прошедший день не был нафарширован неприятностями, как папулина курица заморскими фруктами.

Глава 2

Наутро я проснулась с мыслью, которая показалась мне весьма дельной. Зяме я доступно изложила ее в виде многоступенчатого логического умозаключения.

– Первое! – сказала я, намазывая маслом первую булочку из числа испеченных папулей к завтраку. – Дверной замок и сама дверь квартиры, из которой пропала «Хельга», целы и невредимы. При этом вероятность того, что похитители проникли в окно, в принципе не исключается, однако вытащить в то же окно шкаф они определенно не могли. И не потому даже, что мы живем на седьмом этаже – я могла бы придумать с десяток способов более или менее благополучно спустить стибренную «Хельгу» с высоты…

– Как, например? – некстати задал вопрос любознательный папуля.

– Например, на веревках, на машине с подъемником, в коляске мойщика окон или на дирижабле, – я не затруднилась с ответом. – Только ничего такого быть не могло, потому что эта громадина – Зямина дорогая «Хельга» – не пролезла бы в окно. Все улавливают ход моих мыслей?

Я критически посмотрела на Зяму. Братец имел бледный вид. Вчера ночью, когда мы разошлись по комнатам, он не отправился на боковую, а принялся снимать стресс старым проверенным способом – с помощью спиртного. Причем, как натура утонченная, не стал банально глушить чистую водку, а вдохновенно смешал ее с папулиным фруктовым пойлом. Уж не знаю, какая из составляющих Зяминого коктейля оказалась вредоноснее – водка или витаминный напиток, но поутру братцу было худо. От стресса он, правда, избавился, но теперь страдал от головной боли и еще от диареи, имеющей нетипичный импульсный характер: приступы настигали беднягу каждые десять минут, а в промежутках между заседаниями в туалете Зяма чувствовал себя вполне нормально. Только головой маялся.

– Улавливаю, продолжай, – помассировав себе виски, брюзгливо ответил братец.

– Продолжу через пару минут, – сказала я, посмотрев на часы.

Секундная стрелка завершила круг, десять минут, проведенные Зямой за пределами клозета, закончились.

– Ох! – вскрикнув, страдалец согнулся пополам и устремился в уборную.

– Пойду поищу в аптечке лекарство от диареи, – папуля тоже встал из-за стола.

Я неторопливо намаслила вторую булочку, дождалась возвращения бледного измученного Зямы и сказала, словно наш разговор и не прерывался:

– Второе. Вчера у нас украли не только многоуважаемый шкаф. Этому ограблению века предшествовало другое – я имею в виду гангстерский налет на мамулю, у которой свистнули сумку. В сумке, помимо прочего, были ключи от квартиры. И что из этого следует? – я вопросительно посмотрела на Зяму.

Зяма кушал булочку с маслом. С учетом грядущего приступа желудочно-кишечной хвори это было весьма неосмотрительно с его стороны.

– Из этого следует, что мамуле не стоило брать с собой на прогулку сумочку, – постановил Зяма.

– Правильно, а что еще? – Я была терпелива, как учитель, растолковывающий первое правило арифметики маленькому дауну.

– Еще булочку, пожалуй! – решил братец.

– Пожалуй, я закажу табличку с надписью «Творческая мастерская Казимира Кузнецова» и приколочу ее на дверь сортира! – Мое терпение кончилось. – Зяма, думай головой, а не местом стыковки с унитазом! Ежу понятно, что похитители шкафа открыли нашу дверь своим ключом! Точнее, мамулиным ключом! Вывод: и сумку, и шкаф сперли одни и те же воры! Дошло?

По Зяминому лицу было видно, что доходит медленно. Я поняла, что брат созреет для продолжения конструктивного разговора только через пару минут, и потянулась к третьей булочке, но тут в дверь настойчиво постучали. Я еще раз коротко взглянула на тупицу Зяму и убедилась, что у меня есть время на то, чтобы открыть дверь и пообщаться с тем, кто в нее стучится.

Общение прошло по уже знакомому сценарию: на коврике под дверью сидел бассет-хаунд Барклай, обогнавший в спортивном забеге на седьмой этаж своего хозяина. Шаги Дениса слышались этажом ниже.

– Привет, Барклайчик! – приветливо сказала я. – Ты опять нам что-то принес?

– Удивительно благовоспитанная собачка, никогда не приходит в гости без подарка! – восхитился подоспевший папуля. – Хороший песик, умница!

– Действительно, не дурак, – согласилась я. – Ты видишь, что он нам притащил? Это же мамулина сумка!

– Басенька, выйди к нам, тут собачка принесла твою сумку! – крикнул папа.

Ожесточенное стрекотание печатной машинки смолкло, и в прихожую выплыла мамуля. Взгляд у нее был затуманенный, пальцы самопроизвольно шевелились, словно продолжая нажимать на клавиши. Не выразив ни малейшего удивления по поводу персоны, доставившей ей утраченную накануне сумку, мамуля быстро проверила ее содержимое и равнодушно сообщила:

– Очки, косметичка, носовой платок и «Орбит» на месте. Нет ключей, кошелька, мобильника и документов. И «молния» сломана, – проинформировав нас, мамуля бестрепетной рукой повесила сумочку на крючок вешалки и удалилась в свою комнату, в объятия блудной музы.

Чувствовалось, что ничто земное ее сейчас не волнует.

– Мы ничего не ломали и не брали! – поспешил заверить нас запыхавшийся Денис. – Принесли в том же виде, в каком нашли! Барклай обнаружил сумочку на газоне, куда пошел, чтобы… как бы это сказать…

– О-о-о! – донеслось из кухни.

Скрюченный Зяма промчался в туалет.

– Чтобы вот! – кивнул на захлопнувшуюся дверь сортира Денис, обрадованный тем, что ему не нужно подбирать слова для объяснения природы Барклаевой заинтересованности в травянистом газоне.

– Огромное вам спасибо! – папуля церемонно поклонился сначала Денису, а потом Барклаю. – Не хотите ли позавтракать с нами? Я испек сдобные булочки с корицей.

– Как-нибудь в другой раз, я на работу опаздываю, – Денис смущенно улыбнулся и посмотрел на меня. – До свиданья!

Это прозвучало так, словно он хотел назначить свидание непосредственно мне. Я проводила исчезающих за поворотом лестницы мужчину и собаку задумчивым взором. Приятный парень этот Денис, и песик у него отменный, настоящая разыскная собака! Интересно, он умеет находить только небольшие личные вещи или способен также отыскать и крупный предмет вроде шкафа?

Из туалета вывалился измученный Зяма.

– Стоп, не ходи в кухню, тебе сейчас нельзя есть! – Я перехватила неразумного брата на пути в пищеблок и увлекла в его комнату. – Садись, выпей таблеточку, и будем думать дальше.

– Индюха, тебе разве не надо на работу? – Зяма посмотрел на меня красными глазами больного кролика. – Или в магазин смотаться за покупками? Кстати говоря, у нас туалетная бумага заканчивается.

– Хочешь спровадить меня куда-нибудь, чтобы я не мешала тебе наслаждаться кишечными спазмами? – догадалась я. – Тебе так дурственно, что пропажа «Хельги» в настоящий момент заботит тебя гораздо меньше, чем пополнение стратегического запаса пипифакса?

Обессилевший Зяма не стал запираться и склонил голову, признавая мою правоту.

– Ладно, я уйду, мне действительно нужно на работу, – притворно обиделась я. – В конце концов, геморрой с «Хельгой» не у меня, а у тебя!

Зяма застонал, и я поняла, что зря упомянула заболевание проблемной прямой кишки. Нельзя же так жестоко относится к родному брату, даже если он проявляет редкостную глупость! В конце концов, это может случиться с каждым! Я имею в виду диарею, а не приступ глупости, конечно.

– Выздоравливай, – сочувственно сказала я.

И пошла к себе, собираться.

Работа у меня не пыльная. Правда, и платят за нее мало. Однако, на мой взгляд современной девушки, у которой много разных интересов, свободное время дорогого стоит, так что мое нынешнее беспривязное содержание меня устраивает.

На сегодня у меня, кажется, никаких серьезных дел не планировалось, поэтому я предполагала просто показаться в конторе, покрутиться там для приличия с полчасика и убежать по своим делам. Мне же еще «Хельгу» искать! Пока Зяма, физически и морально истощенный поносом, приходит в чувство, я начну действовать в одиночку. Глядишь, скорее устрою свою личную жизнь, и на сей раз не с каким-нибудь захудалым Хомкиным, а с красавцем Ваней Гориным, которого братишка обещал мне сдать с потрохами.

Я прокатилась на троллейбусе и через полчаса уже открывала офисную дверь, украшенную лаконичной табличкой «МБС» – обозначение это постороннему было не понять, но к нам редко заглядывают посторонние. Разве что вездесущие торговцы контрафактной косметикой, но они живо удаляются, бросив беглый взгляд за дверь. Офис «МБС» никак не позволяет думать, что одноименное рекламное агентство бурно процветает.

Комната площадью шестнадцать квадратных метров с одним окном плотно заставлена ветхой мебелью, которой было бы самое место в музее жизни и быта очень-очень бедствующих сограждан молодого Семена Пантюхина. Облупившиеся шкафы с перекосившимися дверцами скрывают в своих глубинах множество папок с бумагами разной степени важности. На книжных полках, с которых клочьями сыпется отшелушивающийся лак, теснятся видеокассеты. Столов в помещении всего два, хотя штатный состав агентства насчитывает аж три боеспособные единицы: это я сама – редактор, ответственный секретарь Катя Дымова и менеджер Зоя Липовецкая. Михаила Брониславовича, нашего директора, я не считаю: он в офисе бывает редко, и пользы от него при этом никакой. Получается, что у нас с девочками два стола на троих. Сложившийся порядок дележа рабочих мест Катя образно определяет расхожей фразой «Кто раньше встал, того и тапки».

Я вошла и сразу поняла, что сегодня мне тапок не досталось: оба стола были заняты, Катя и Зоя на службу не опоздали. Не скажу, что перспектива остаться не у дел меня сильно расстроила.

– Привет! – с порога сказала я девчонкам, не спеша продвигаться в глубь комнаты. – Что, работа сегодня есть?

– Работа? – задумчиво повторила Зоя, рассеянно глядя на подарочный календарь салона-магазина «Дикий камень» и постукивая себя по зубам карандашом.

На столе перед Зоей лежала развернутая газета с просторным, как клетчатая общепитовская скатерть, кроссвордом, к заполнению клеточек которого коллега только-только приступила.

– Да, работа? – повторила я, тоже поглядев на красочный календарь с картинками из жизни тружеников каменоломен. – Слово из шести букв, обозначающее трудовую деятельность?

– О! Деятельность! – Зоя радостно зачеркала карандашом.

– Сейчас никакой работы нет, – отозвалась Катя, занятая игрой в «Тетрис» на нашем единственном компьютере. – Бронич обещал, что работа будет после обеда.

– Тогда я тоже буду после обеда, – легко решила я. – Пока!

Я вышла на улицу и огляделась, раздумывая, куда бы податься. На дворе было лето, июль – самая жара. В двенадцатом часу дня воздух прогрелся градусов до тридцати пяти, не меньше, в такое пекло выбор у меня небольшой – либо сидеть в кондиционированном помещении, либо спрятаться в тень. Я высмотрела свободный столик под зонтом уличного кафе и поплыла к нему, лавируя между стульями.

Оставленное на столике меню я открыла совершенно машинально. Проголодаться я не успела, в желудке еще не рассосались утренние булочки с маслом.

– Слушаю вас, – неохотно вымолвила официантка, которая воплотилась поблизости из колышущегося над горячим асфальтом марева.

По голосу девушки чувствовалось, что слушать меня, а также вообще жить и дышать, ей невыносимо тяжко. Чтобы не затруднять существование утомленной солнцем официантки сверх необходимости, я быстро сделала заказ и в ожидании его материализации бездумно уставилась на стеклянную громаду банка.

В стенах здания отражались машины и пешеходы, кроны деревьев и плывущие над ними облака. Одно особенно пухлое облачко, похожее на широкую физиономию ненавистного мне ныне Хомкина, самоубийственно ползло прямо на флагшток соседствующего с банком автосалона. Я с удовольствием ждала, пока воздушный хомкинский лик располосуется об острие флагштока, а потом утрется сине-голубым стягом с эмблемой «Вольво», и одновременно думала над детективной задачкой, которую подрядилась решить для Зямы.

Еще дома, когда мамуля хладнокровно ревизовала содержимое вновь обретенной сумки, я сообразила, что вещи пропали не случайные. Ну, кошелек с деньгами – это, само собой, законная добыча ночных грабителей. Мобильник они могли утащить просто для того, чтобы оставить мамулю без связи и не дать ей раньше времени оповестить о случившемся родственников и милицию. Ключи преступники прихватили, чтобы проникнуть в квартиру. Непонятно было только, зачем они прихватили мамулины документы?

Логично предположив, что мамулину торбу с барахлом и Зямину «Хельгу» умыкнули одни и те же криминальные личности, я попыталась понять, по какому принципу комплектовался набор предметов, изъятых из сумки. Вовсе не по принципу «Хватай все, что плохо лежит», раз мамулина сума с половиной содержимого была потом небрежно заброшена на заминированный собачками газон! Может, переборчивые преступники действовали под девизом «Бери только то, что может принести ощутимую прибыль»? В эту схему укладывались и кошелек с деньгами, и ключи, при наличии которых плевым делом становилось ограбление квартиры, и мобильный телефон, на счету которого были деньги. Их, конечно, нельзя обналичить, но вполне можно проговорить, а это тоже корысть. Но какую выгоду преступники собирались извлечь из обладания чужими документами?

Тут я сообразила, что не знаю, о каких именно документах идет речь, поэтому достала мобильник и позвонила домой.

– Квартира Кузнецовых! – важно ответствовал папуля, церемонный, как испанский гранд.

Я предположила, что соответствующий образ папуле навеяло приготовление какого-то аристократического блюда.

– Папчик, дай мне Зяму, быстро! – попросила я.

– Зяма, дуй к телефону, Индюшечка зовет! – смекнув, что дело срочное, папуля отбросил церемонии.

– Молочный коктейль! – страдающая официантка со стуком поставила передо мной высокий стакан.

Опуская к нему глаза, я зацепила взглядом крупные буквы надписи на стекле автосалона: «Продажа автомобилей в кредит». Тут в моем мозгу произошла бурная химическая реакция: только что в голове тихо булькала чистая прозрачная водичка, и вдруг этот дистиллят закипел и вспенился, как мой молочный коктейль!

Какую корысть можно было извлечь из обладания чужим паспортом? Элементарно, Ватсон! Надпись на стекле автосалона давала ответ на этот вопрос!

В трубке, которую я по-прежнему держала возле уха, послышался сладкий зевок.

– Чего тебе надобно, старче? – сонным голосом с эротичной хрипотцой спросил Зяма.

– Сам ты старче! – я всерьез обиделась. – Я на два года моложе тебя, мне еще и тридцати нет, а вот ты уже разменял четвертый десяток!

– Так ты позвонила, чтобы пересчитать мои преклонные годы? – хмыкнул братец.

Я поняла, что борьба с болезнью окончилась победой Зямы. Этого следовало ожидать: на его стороне был папуля с аптечкой, а диарея пришла одна.

– Я позвонила, чтобы дать тебе задание, – ответила я. – Велю тебе, как Холмс Ватсону: живо сбегай к мамуле и узнай, какие именно документы пропали из ее сумки. Шевелись, я на связи!

Зяма послушно пошевелился и уже через минуту сообщил мне, что в сумке у мамули лежал паспорт с дополнительным двойным вложением в виде страхового свидетельства государственного пенсионного страхования и карточки льготного проезда на городском электротранспорте.

– Замечательно! – воскликнула я, обрадовавшись, что моя гипотеза подтверждается.

– Ты находишь? – скептически спросил Зяма. – Мамуле теперь придется платить за проезд в тамваях и троллейбусах и выправлять новые документы. Хорошо хоть, она вчера сообщила милиции о краже паспорта, все-таки не зря тусовалась в отделении!

– Зяма, знаешь, что ты сейчас сделаешь?

– Знаю! – голосом, в которым занятно смешались вызов и неуверенность, ответил брат. – Сейчас я приму ванну, а потом поеду в художественный салон. Девочки обещали оставить мне набор люминесцентных красок для дизайнерских работ.

– Отставить художественный салон! – решительно возразила я. – Для дизайнерских работ в музее Пантюхина люминесцентные краски тебе не понадобятся. Ванну замени душем, а потом надевай портки и дуй к «Мегаполису», я встречу тебя у входа. Да, и прихвати с собой какую-нибудь мамулину фотографию! Полчаса на все тебе, Зяма! Торопись, пока след «Хельги» не простыл!

Я допила коктейль, расплатилась по счету и неторопливо, пешочком, переместилась к торговому центру «Мегаполис». Это заведение находится неподалеку от нашего дома, метров триста по прямой. Упомянутую прямую протоптали по газонам граждане, у которых потребность в еде, питье и куреве регулярно возникает в поздний час, когда все прочие магазины уже закрыты. «Мегаполис» работает до двух часов ночи, и купить там можно все, что угодно: хоть коробок спичек, хоть стиральную машину. Именно отделы бытовой техники, электроники и радиотоваров интересовали меня в данный момент. Сейчас объясню, почему.

Паспорт и страховое свидетельство – это документы, каждый из которых важен сам по себе, вместе же они образуют сладкую парочку, способную к размножению! Плоды этого союза – многочисленные и разнообразные товары народного потребления, приобретаемые в кредит. По мамулиным документам наши практичные преступники могли оформить его на покупку какой-нибудь вещи или даже вещей! Вот только сделать это с полной гарантией безопасности они могли лишь сразу после налета, в тот же вечер, точнее даже – ночь, пока мамуля не заявила о пропаже документов. А где в нашем провинциальном городе можно оформить покупку в кредит после полуночи? Только в «Мегаполисе»!

Я вознаградила себя за сообразительность горячей сосиской в булке – благо, тележка продавщицы хот-догов традиционно паркуется у входа в торговый центр. Горячая собачка с майонезом и кетчупом оказалась неожиданно вкусной, и Зяма застал меня сладострастно облизывающей пальцы.

– Привет индейцам племени ням-ням! – съехидничал братец. – Ты, май систер, никогда не упустишь возможность набить желудок!

– Я сейчас не упущу возможность набить кому-то морду! – пригрозила я, вытирая губы салфеткой. – Ты, Зяма, неблагодарное парнокопытное животное с пятачком вместо носа! Я тут, между прочим, по твоему делу нахожусь!

– Кстати, о пятачках, у тебя деньги есть? – Братец загляделся на причудливо наряженный манекен в витрине и пропустил мимо ушей прозрачный намек на его свинскую натуру. – Ты не одолжишь мне пару сотен, желательно – баксов? Я немного поиздержался…

– Правильно мыслишь! – похвалила я, хладнокровно проигнорировав просьбу о займе. – В отсутствие наличности особое значение для народа приобретает кредит! Этим мы сейчас и займемся.

Я метко швырнула смятую салфеточку в урну и потащила братца в торговый центр.

– Мы будем оформлять кредит? А на что? – шагая между штабелями коробок с телевизорами, заинтересовался Зяма. – Мне, например, очень нужен новый монитор, желательно двадцатидвухдюймовый, и сканер с высоким разрешением, а еще я хочу планшет и…

– И портативный губоскат! – оборвала я размечтавшегося паразита. Ишь, раскатал губешки!

– Зайка, а почему мы не купили нам этот… портативный губоскат? – огорчилась какая-то кукольная красотка, проплывая мимо нас в сопровождении дюжего мужика, впряженного в тележку с горой ярких коробок. – Ты же обещал, что в нашей кухне будут все-все нужные машинки!

– Вам, девушка, портативный губоскат не подойдет! – мгновенно включился в беседу Зяма. – Вам нужна стационарная модель повышенной мощности! Посмотрите во-он там!

– Спасибо! – кокетливо ответила девица.

Ее могучий «зайчик» молча развернул тележку и устремился в указанном направлении – к стеллажу с электрическими лебедками. Тщетно стараясь не смеяться, мы с Зямой зашагали к стойке оформления кредитов.

– Слушаю вас? – Наши сияющие улыбки вынудили строгого юношу за конторкой вежливо загнуть губы крючочками.

– Здравствуйте! – деловито сказала я, наступив на ногу Зяме, чтобы упредить какую-нибудь неуместную реплику. – Мы хотели бы знать, был ли в вашем магазине оформлен кредит по документам гражданки Кузнецовой Варвары Петровны?

– Такого рода информация является конфиденциальной, – высокомерно ответил юноша.

– Но только не для следственных органов! – с великолепным апломбом возразила я и шлепнула на стойку красную книжечку.

Этот впечатляющий документ удостоверял всего-навсего мою принадлежность к рекламному агентству «МБС», но в закрытом виде смотрелся весьма грозной ксивой. К сожалению, дотошный юноша не поленился книжицу развернуть.

– Вы вовсе не из милиции! – крючочки длинного узкогубого рта неприязненно загнулись вниз.

– Конечно, не из милиции! – кивнула я. – Видите, тут написано: «РА «МБС»! «Эр А» значит «Розыскное агентство»!

– Вау! – тихо присвистнул Зяма, на которого моя находчивость произвела впечатление.

Юноша удивленно посмотрел на него.

– Вау-бще говоря, мы не должны вам представляться! – напыжился Зяма и погрозил мне пальцем: – Это вопиющее нарушение конспирации!

– Когда речь идет о репутации солидного заведения, я готова нарушить правила! – ответила я, с намеком постучав пальцем по лежащему на стойке буклету «Мегаполиса».

Очевидно, репутация заведения юноше была небезразлична, потому что он слегка побледнел и заволновался:

– В чем дело? Объясните, пожалуйста!

Я отметила вежливое обращение и расценила его как наш первый успех.

– У нас есть основания полагать, что вчера ночью в вашем магазине был оформлен кредит на подставное лицо по чужим документам, а именно по паспорту и страховому свидетельству гражданки Кузнецовой Вэ Пэ! Проверьте, пожалуйста!

– Сейчас!

Взволнованно вибрирующий юноша отошел к компьютеру.

– А если ничего подобного не было? – шепотом спросил у меня Зяма.

Я не успела ему ответить.

– Кузнецова Варвара Петровна, пятьдесят девятого года рождения? – убитым голосом вопросил юноша. – К сожалению, вы правы, вчера эта дама действительно оформила у нас кредит на покупку двухкамерного холодильника «Самсунг» новой модели.

– В котором часу? – я сделала стойку, как охотничья собака.

В этот момент на меня засмотрелся бы не только симпатичный сосед Денис, но и его верный пес Барклай!

– Примерно за час до закрытия.

– Около часу ночи? – Зяма широко улыбнулся. – На платежи по кредиту можете не рассчитывать! Гражданка Кузнецова уведомила милицию о похищении у нее документов примерно в полночь! А час спустя все еще сидела в отделении и никак не могла оказаться в торговом центре!

– Вы оформили кредит на подставное лицо, – повторила я.

– Не я лично! – встрепенулся юноша. – Я вчера не работал!

– А кто работал? – быстро спросила я.

– Клюева работала, Аня Клюева!

– Телефон и адрес гражданки Клюевой, быстро! – велел Зяма.

С перепугу бледный юноша вытянулся по стойке «Смирно!» и отбарабанил затребованный телефон и адрес наизусть, после чего неожиданно покраснел и весь обмяк. Предположив, что юношу связывают с гражданкой Клюевой какие-то особые отношения, я успокоила его обещанием не сообщать Анне, кто ее «заложил».

– Информаторов не сдаем! – заявила я.

Сгребла со стойки свое удостоверение и зашагала к выходу. Зяма потянулся за мной, но с полпути вернулся и сказал юноше что-то такое, что заставило его энергично кивнуть.

– Ты посоветовал администрации «Мегаполиса» обратиться в милицию с просьбой найти мошенников и вернуть холодильник? – предположила я.

– Нет, я посоветовал администрации «Мегаполиса» расширить ассортимент товаров за счет портативных и стационарных губоскатов! – заржал Зяма.

Я не разделила его веселья, и братец неожиданно помрачнел.

– Индюха, чем дальше в лес, тем больше дров! – некультурно плюнув на сияющий пол, объявил Зяма. – Прикинь: теперь мы будем искать не только «Хельгу», но и «Самсунг»!

Подумав, я предложила братишке утешиться тем, что наша с ним детективная задача по своему масштабу совершенно уникальна: не помню, чтобы кто-нибудь из великих сыщиков вел поиски шкафа и холодильника! Всем что-нибудь помельче доставалось: ювелирные украшения, золото, деньги – ерундень всякая.

Судя по адресу, Анна Клюева жила в соседнем с нами дворе. Поэтому мы пошли домой и по пути с двух мобильников наперебой звонили Клюевой, но ее домашний телефон производил бесконечную серию гудков – вероятно, девица после работы в ночную смену спала, а телефон просто отключила. Чтобы не терять времени, мы пошли обедать.

Папа накормил нас вкусным овощным соусом с бараниной и ни о чем не спрашивал, хотя на его лице явственно читалось любопытство. Еще бы! Мы с Зямой вдвоем никуда не ходили с тех пор, как перестали посещать детский сад, даже в школу бегали в разные смены.

В промежутке между компотом и десертом я еще раз набрала телефончик Клюевой – с тем же нулевым результатом.

– Я на работу! – сообщила я домашним, расправившись с обедом.

И снова побежала в свое «розыскное агентство».

– А вот и Инночка! – приветствовал мое появление Михаил Брониславович. – Ты-то нам и нужна!

Шеф широко и неискренне улыбался. Это меня насторожило.

– Для чего я вам нужна? – я обвела вопросительным взглядом физиономии коллег.

Катя сдвинула пальцы пистолетиком и дважды «пальнула» в меня с восклицанием: «Пуф! Пуф!», после чего сложила руки на груди крестом и обморочно откинулась в кресле.

– Опять понадобилось пушечное мясо? – расшифровала я эту пантомиму.

Катя и Зоя одинаково кивнули, шеф, напротив, помотал головой и притворно радостным голосом сообщил:

– У тебя сегодня особый день, Инночка!

– Такой же особый, как последний день Помпеи? – с нескрываемым подозрением уточнила я.

По скорбным лицам Зои и Кати можно было предположить, что мне придется существенно хуже, чем древней Помпее, от которой остались хотя бы воспоминания.

– Ой, да что ее мучить! Давайте скажем сразу! – не выдержала сердобольная Катя. – Инка, ты сегодня на телевидение идешь!

– За что? – с укором спросила я шефа.

– Не за что, а зачем! – поправил меня Михаил Брониславович. – Инночка, душенька, нам вновь заказали разворотик для цветного журнальчика. Нужно срочно сделать эксклюзивную интервьюшечку с популярными артистами… Как их? А, вот!

Шеф протянул мне вырванный из блокнота листочек, на котором поразительно неразборчивым почерком было начертано какое-то слово. Прочесть его было невозможно.

– На что похоже? – с интересом спросила меня Зоя.

– На зубцы Кремлевской стены, нарисованные двухлетним ребенком, – ответила я.

– Катька увидела панковскую прическу «ирокез», – засмеялась она. – А мне показалось, что это энцефалограмма!

– Нет-нет, это названьице очень популярной группочки! – авторитетно заявил шеф. – Сегодня вечером она дает концертик в Драматическом театрике, а перед этим появится на телевидении в передачке «Добро пожаловать!». Ты, Инночка, тоже будешь там, я договорился с Максиком. Задашь артистам пару вопросиков и добудешь нам эксклюзивчик.

– Как в прошлый раз? – мрачно спросила я.

В прошлый раз меня откомандировали на запись телевизионной передачи с участием очень известной артистки театра и кино. Сама по себе беседа ведущего с кинозвездой была довольно скучной, интрига неожиданно выявилась в другом. Еще в самом начале записи, едва гостья развалилась в мягком кресле, на ее круглое плечико из-под кофточки-безрукавки выпала, извините за пикантную подробность, бретелька бюстгальтера. Плечико было белым, а бретелька черной, так что погрешность в такелаже бросалась в глаза. Сама актрисуля нисколько не конфузилась, а вот режиссера программы злополучная бретелька жутко нервировала. Поскольку я сидела в последнем ряду, непосредственно под огромным окном аппаратной, мне было слышно, как режиссер по внутренней связи призывает работающих в студии операторов обратить внимание звезды на непорядок в ее туалете. Чтобы не мешать беседе, те вынуждены были прибегнуть к языку жестов, который, на взгляд актрисули, вероятно, был недостаточно выразительным. Жестикуляция парней за камерами вызвала на личике звезды гримасу легкого удивления, а на мечущегося в «авариуме» режиссера, который, словно в приступе чесотки, елозил рукой по плечу, она вообще не обращала внимания. В конце концов наиболее решительный из операторов, подчиняясь распоряжению режиссера, в полуприсяде подобрался поближе к беседующим и собственноручно заправил бретельку под плечико актрисулиной кофточки. Что тут началось! Звезда разразилась бурей негодования и едва не разрыдалась! Оказалось, что легкий беспорядок в ее туалете был продуманным проявлением игривого кокетства, а эти тупицы, эти мужланы, эти провинциальные хамы ничего не поняли и оскорбили, унизили, р-растоптали!

Скандал был шумный, замять его удалось с трудом. Разумеется, в смонтированной телепередаче не было и намека на пикантную суету вокруг блудной бретельки, зато я в своей статье описала это лифчик-шоу со всеми подробностями. А ушлый народ в редакции иллюстрированного журнала, заказавшего нам материал, сбацал из моей статейки целый разворот с фотографиями и дополнительными подверстками: рекламой салона элитного женского белья и подробным рассказом оператора, прикасавшегося к бюстгальтеру звезды, о пережитых им ощущениях.

– Как в прошлый раз – это будет самое то, что надо! – простодушно обрадовался Михаил Брониславович.

– Только фишка с лифчиком на этот раз не пройдет, – подала голос Зоя. – Я так поняла, это мужская группа. Мало надежды на то, что парни придут в бюстгальтерах.

– Ничего, возможно, у них будут дырявые носки, рубашки с оборванными пуговицами или толстый-толстый слой перхоти! – утешила меня Катя.

Я мрачно посмотрела на коллег, беспардонно веселящихся за мой счет, но решила в порядке исключения простить им отсутствие чуткости. У меня еще были вопросы по существу дела:

– А что поет эта мужская группа?

– Ну, что-то она поет… – уклончиво ответил шеф.

– Знаешь, у них есть такая песенка: «Та-ра-ра, та-ти, ти-та! О! Йо!» – фальшиво напела Катя. – Слов не помню. Возможно, «та-ра-ра» – это и были слова…

– Ладно, – я поняла, что заранее составить себе представление о репертуаре артистов-инкогнито не смогу. – А как они поют? Хорошо?

– Хорошо? – Михаил Брониславович почесал плешивое темечко. – Максик сказал, что они поют, как соловьи…

– Не совсем так, – деликатно поправила начальника Зоя. – Максим сказал, что они поют, как курские соловьи, контуженные в одноименном сражении!

– Короче, все вопросы – к Максу! – подытожила Катя.

– Запись программы начинается в семнадцать ноль– ноль, но Максик очень просил тебя подъехать заранее, – сообщил шеф.

– Так я поехала? – я обрадовалась возможности загодя сбежать из конторы.

Коллеги ответили мне нестройным хором.

– Удачи! – пожелал Михаил Брониславович.

– Сделай их! – напутствовала меня Катя.

А Зоя почему-то жалостливо сказала:

– Со святыми упокой…

Надеюсь, она имела в виду участников мужской группы, которым предстояла встреча с такой чумой, как я!

До пяти часов вечера у меня была еще уйма времени, поэтому я вновь решила уделить внимание нашему с Зямой детективу. Я в очередной раз позвонила Ане Клюевой, и на сей раз удача мне улыбнулась.

– Чего надо? – бодро чирикнул в трубке девичий голос.

– Шоколада, – авоматически срифмовала я.

– Это кто? – удивилась Аня.

Очень хотелось сказать: «Дед Пихто», но я удержалась и вместо ответа строго спросила:

– Гражданка Анна Клюева?

– Ну? – растерянно отозвалась моя собеседница.

Чтобы не ляпнуть: «Баранки гну», я вынуждена была зажать себе рот. В результате образовалась интригующая пауза, и девушка занервничала:

– Кто это говорит? Чего вы хотите?

– Правдивых показаний, – веско сказала я. – Вас, Анна, беспокоит сотрудница розыскного агентства «МБС», капитан Инесса Кузнецова.

Капитанское звание я присвоила себе на том основании, что в студенческие годы была капитаном команды КВН.

– Ой! – пискнула Аня. – А что я такого сделала?

Я зажмурилась, наслаждаясь удовольствием работать с таким благодатным материалом, как Клюева.

– Вы совершили ошибку, которая может стоить вам работы, – строго сказала я. – Единственная возможность исправить ситуацию – оказать помощь следствию. Я должна вас немедленно допросить. Ваш адрес мне известен.

– Да-да, приходите, – сказала Аня.

– Я буду у вас через пятнадцать минут, – предупредила я. – Никуда не уходите, ни с кем не разговаривайте, дверь не открывайте!

С запретами я определенно переборщила. Перепуганная Аня не хотела открывать дверь даже мне самой! Пришлось долго звонить, потом стучать, а потом через дверь объяснять, кто я такая. Это привлекло внимание соседей, сразу из двух квартир на площадку выползли любопытные старички. У одного в руках была мощная лупа, а другой крепко прижимал к уху слуховой аппарат. Вероятно, это был местный вариант Шерлока Холмса и доктора Ватсона – ровесник Конан Дойла.

Аня открыла дверь на длину цепочки, но не проявляла желания пригласить меня в квартиру. Я не стала настаивать: в этих блочных домах фантастическая слышимость, если древние Холмс и Ватсон прижмутся своими морщинистыми ушами к стене, мой приватный разговор с гражданкой Клюевой станет достоянием общественности.

– Спуститесь, пожалуйста, во двор, – попросила я девушку. – Я буду ждать вас на лавочке.

Лавочку я выбрала с таким расчетом, чтобы вокруг нее была полоса отчуждения, потому что допотопные Холмс и Ватсон не поленились выползти во двор. Старички оказались неплохо экипированы для детективных дел, у них была подзорная труба, они довольно ловко установили ее на треноге посреди бельевой площадки. Оптика прибора заинтересованно посверкивала в мою сторону. Я дождалась, пока из подъезда выйдет Клюева, призывно похлопала ладошкой по скамеечке рядом с собой, после чего развернулась к дедушкам спиной из опасения, что шустрые старцы умеют читать по губам. Аня подошла и со вздохом села рядом.

– Розыскное агентство «МБС», – повторила я, показав девушке красную книжечку своего удостоверения. – Капитан Кузнецова. Вы, Аня, работали вчера в ночную смену?

– Да… – прошелестела девушка.

Я посмотрела на нее искоса: бледные щеки, трясущиеся губы, пальцы туго сплетены в замок… Однако не на шутку боится народ капитанов розыскного агентства «МБС»! Я самодовольно ухмыльнулась и покровительственно похлопала Аню по плечу:

– Успокойтесь, мы пока просто поговорим!

Почему-то это ее не сильно успокоило, наоборот, девушка начала дрожать – я почувствовала легкую вибрацию лавочки мягким местом. Не поддаваясь неуместному чувству жалости, я достала из сумки мамулину книжку – ее Зяма приволок вместо затребованной мною фотографии нашей общей родительницы. Впрочем, на задней стороне обложки сборника страшилок было такое же фото, как в украденном паспорте. Когда издательство попросило нашу великую писательницу предоставить качественную цветную фотографию, мамуля не стала сниматься специально.

– Вчера вечером, около часу ночи, вы, Анна, оформили кредит по документам, которые были украдены у законной владелицы, Варвары Петровны Кузнецовой. Вот она, – я позволила девушке рассмотреть мамулино изображение. – Объясните, пожалуйста, как это получилось? Неужели вы не видели, что перед вами совсем другой человек?

– Так это она и была! – Аня постучала по твердой глянцевой обложке крепким акриловым ногтем. – Та же самая женщина!

– Этого не может быть, – возразила я. – Эта самая женщина в это самое время уже сидела в отделении милиции, рассказывая сотрудникам, как у нее похитили документы! Вы явно перепутали ее с кем-то другим!

– Да вы посмотрите на ее блузку! По вашему, ее можно перепутать с какой-то другой?! – воскликнула Аня.

Я послушно посмотрела. Фотограф запечатлел автора популярных ужастиков в экстравагантной кофточке, которая сама по себе была кошмаром. Это эксклюзивное одеяние из натурального шелка подарил мамуле воинствующий дизайнер Зяма, и я была абсолютно уверена, что второго такого экземпляра в природе не существует. Ярко-желтая ткань блузки пестрела квадратиками, ромбиками и кружочками алого, изумрудного и ярко-голубого цвета. При этом фасон кофточки был классическим, даже строгая Джен Эйр одобрила бы целомудренный высокий воротничок с плиссировкой, рукава-буфы, кокетку с мелкими защипами и бесконечную вереницу крохотных жемчужных пуговок. Впечатление одежка производила просто сногсшибательное, даже на черно-белом снимке в паспорте. Аня была права: перепутать это бредовое творение модельера-цветопсиха нельзя было ни с чем. Разве что со стаей чокнутых бабочек-махаонов, разнузданно и бессистемно совокупляющихся в буйной зелени тропического леса.

– Одну секундочку, – извинившись перед Клюевой, я встала с лавочки, отошла на пару метров и, прикрываясь одним плечом от Анны, а вторым – от любопытных старичков, вся такая скукоженная и перекошенная, позвонила по мобильнику Зяме.

– Индюха, у тебя совесть есть?! – возмутился братец. – Ты опять меня разбудила! Второй раз за день!

– А нечего дрыхнуть в перерывах между кормежками, как младенец памперсного возраста! – отбрила я. – Зяма, живо оторви от дивана место приложения подгузников и загляни в шкаф!

– Так его же украли! – напомнил Зяма.

– Что, у нас дома других шкафов нету?! – разозлилась я. – В мамулин платяной шкаф загляни!

– Там же муза!

– Мамуля держит ее в шкафу? – против воли заинтересовалась я.

– Хм… Не знаю… – неуверенно протянул Зяма. – Должно же быть у ее Пегаса какое-то стойло!

– У мамули не Пегас, у нее какая-нибудь химера или горгулья, – напомнила я. – Тьфу, Зяма, ты сбил меня с мысли! Плевать мне, где мамуля содержит своего вдохновляющего монстра! Меня интересует ее любимая блузка – ну, та, из разноцветного шелка.

– Хочешь такую же? Могу устроить по знакомству, – предложил Зяма.

– Боже сохрани! – испуганно открестилась я. – Я всего лишь хочу знать, на месте ли она. Слетай к мамуле и уточни, это важно!

Зяма слетал и уточнил. Выяснилось, что дивная блузка пропала бесследно! Мамуля, поглощенная творческим процессом генерации воображаемых страхов, отреагировала на трагическое исчезновение любимого наряда вяло, а вот папуля очень огорчился. Ему нравилось, когда мама надевала на себя это совместное творение безвестных куколок тутового шелкопряда и модного кутюрье-авангардиста: близорукий папуля легко находил мамулю в любой, самой пестрой толпе.

– С блузкой все понятно, ее тоже украли, – вкратце сообщила я итоги своей телефонной беседы Анне Клюевой. – Видимо, особа, которая выдавала себя за Варвару Петровну Кузнецову, предстала перед вами в этом незабываемом наряде?

Аня кивнула.

– В таком случае, я понимаю причину вашей ошибки, – вздохнула я.

Ошеломляющая блузка затмевала собой все и всех. Кто бы ее ни напялил – хоть арап Петра Великого, хоть робот с планеты Шелезяка, он легко сошел бы за женщину с фотографии.

– А вас не насторожило, что эта экстравагантная дама явилась покупать холодильник среди ночи? – я попробовала зайти с другой стороны.

– Она объяснила, что днем они собирали и грузили вещи, чтобы перевезти их на новую квартиру сына, – вспомнила Анна. – А потом ехали мимо торгового центра, увидели заманчивую рекламу «Кредит – ноль процентов» и решили кстати купить холодильник, чтобы отвезти его одним рейсом с другими вещами, не платить отдельно за доставку. Очень разумно, по-моему.

– Вы, случайно, не видели, какие еще вещи были у них в машине? – встрепенулась я. – И что это была за машина – марка, номер?

– Эта Варвара Петровна… Ну, фальшивая госпожа Кузнецова! Она забыла на стойке гарантийные документы на новый холодильник, – вспомнила Анна. – Я побежала за ней вдогонку, отдала книжечку и мельком видела в фуре под тентом какой-то шкаф…

– Угу! – кивнула я. – А что насчет машины?

Девушка развела руками:

– Признаться, на машину я не обратила внимания. Не такая большая, как грузовик, возможно, импортная – тронулась она очень тихо, мотора вовсе не слышно было… Я, вообще говоря, только сзади машину эту видела, и то недолго, поздно ведь было, ночь, у нас фонарь лишь над дверью горел…

– Может, грузчики запомнили какие-то подробности? – не отставала я.

– А грузчиков и не было! – ответила Анна. – Наши магазинные, извините за подробность, вечером что-то отмечали, водки нажрались и в час ночи уже дрыхли в подсобке. К счастью, у этой фальшивой Варвары свои биндюжники были, два здоровых мужика в рабочих комбинезонах, с грузчицкими лямками. Они сами «Самсунг» и погрузили, я только радовалась, что наших алкашей будить не пришлось.

– Спасибо, Аня, вы мне очень помогли, – сказала я, сочтя разговор законченным.

– Меня не уволят? – с надеждой спросила девушка.

– Если мое мнение будет иметь значение, обещаю замолвить за вас словечко, – сказала я и покосилась на престарелых детективов, которые по-прежнему пялились на нас в подзорную трубу.

В другое время тот факт, что за мной наблюдают, как за небесным телом, мог бы мне польстить, но сейчас был явно не тот случай. Вдобавок, стоило только мне устремить на старых надоед нарочито суровый взор, как фотоаппарат-мыльница в артритных руках одного из патриархов сыска и слежки вызывающе блеснул вспышкой.

– Они нас сфотографировали! – возмутилась я.

Клюева смущенно засмеялась:

– Ой, не обращайте внимания! Это мои соседи, деда Ваня и деда Вася. Они за мной следят.

– Это еще зачем? – удивилась я. И, вспомнив классический сюжет «Сусанна и старцы», заподозрила в древних шпиках скрытых сластолюбцев. – Заигрывают, что ли?!

– Заигрывают, точно, – вздохнула девушка. – Но не со мной, а с моей бабушкой. Это она ко мне эту пару плешивых нянек приставила. У меня знаете, какая бабушка? Бывшая прима-балерина! Семьдесят два года, а осанка, как у королевны! Зубы вставит, шиньон нацепит, корсет затянет – ее деда Ваня и деда Вася сослепу за меня принимают! Деда Ваня как-то раз в потемках у мусоропровода даже ущипнул меня за задницу и очень сконфузился, когда понял, что ошибся. Я ей тогда сказала: «Ба, это не за мной, это за тобой глаз да глаз нужен! Мои кавалеры не такие нахальные, волю рукам не дают, а твои старцы, облезлые плейбойские зайцы, слишком много себе позволяют!»

– Забавно, – пробормотала я, поглядев на часы.

Медленно, но верно приближался мой звездный час на местном ТВ. Отпустив с миром свидетельницу Клюеву, я помахала ручкой благородным пожилым кабальеро Ване и Васе и зашагала к троллейбусу.

Ближе к вечеру в общественном транспорте заметно прибавилось народу, так что путь мой на телевидение – восемь длинных троллейбусных остановок – был не только долог, но и многотруден: я страдала от жары и духоты, и местечко усталой даме никто не уступил. Так что из троллейбуса я вылезла красная и злая, как острый перец. Очень хотелось плюнуть в кого-нибудь кипящим ядом, так что Максим Смеловский подвернулся мне весьма кстати.

– Привет бойцам видимого фронта! – сердито приветствовала я приятеля, развалившегося в креслице уличного кафе.

Пластмассовое сиденье здорово смахивало на мыльницу, а сам размякший и потный Макс – на склизкий обмылок.

– Здорово, – безрадостно отозвался он. – Видимый фронт в твоей версии – это что?

– Телевизионный эфир, конечно, – я устало опустилась в соседнее кресло и бесцеремонно потащила к себе запотевшую бутыль с пенящейся коричневой газировкой.

Успела сделать большой глоток, а потом жадина Макс отнял у меня емкость с прохладительным напитком и жадно к ней присосался.

– Что ты, Максушка, не весел? Что ты голову повесил? – вяло поинтересовалась я.

– Я готов повеситься целиком, только лень веревку искать, – горестно пробулькал Макс сквозь газировку.

Я подперла щеку кулаком, изобразила на лице доброжелательный интерес и приготовилась слушать.

Максим Смеловский большой любитель трагических монологов. Его хлебом не корми, дай только расписать в самых черных красках какое-нибудь невинное событие! Легкая головная боль для Макса – предвестник мучительной смерти, задержка заработной платы – начало конца света, а отдавленная в трамвае мозоль – доказательство непоправимого упадка уровня общественной культуры. Своими причитаниями мизантроп Максим не раздражает только одного человека – мою мамулю, которая постоянно зовет его к себе в соавторы и заодно – в зятья. Я категорически против! Не потому, что Максик мне не нравится. Нравится! Именно поэтому я не хочу убить его сковородкой в первое же утро нашего супружества, когда он скорчит трагическую физиономию над пригоревшим омлетом.

Мы с Максом старые друзья-приятели, вместе учились в педагогическом. В те стародавние времена Максимка был идеалистом и романтиком, поэтому по окончании вуза он с радостной готовностью пошел работать в школу, где целый учебный год сеял разумное, доброе, вечное. В той же борозде Макс похоронил свои иллюзии, сделавшись за непродолжительный период времени между первым звонком и последним удивительно желчным и язвительным типом. Поработав в так называемом «классе коррекции» – подразделении отборных хулиганов и двоечников, – Макс пришел к выводу, что преподавать русский язык и литературу в средней школе должны исключительно морские пехотинцы и смелые парни, окончившие цирковое училище по классу «Дрессура диких животных». Через пару лет, проведенных в поисках наилучшего места применения своих способностей, Максим пристроился на телевидение, где и процветает, получая стабильную зарплату и купаясь в зрительских симпатиях. Что нисколько не мешает ему обильно плакаться в каждую встречную жилетку на манер безутешной Царевны Несмеяны.

– Ну, рассказывай! – разрешила я.

Макс только того и ждал. Вскоре я уяснила, в чем причина его дежурных страданий. Оказалось, что жизнь приятелю страшно омрачает предстоящая запись телепрограммы с той самой вокальной группой, название которой мы безрезультатно разгадывали всем коллективом «МБС».

Нынче вечером Максу – и мне вместе с ним – предстояло провести два часа в компании с парнями из популярной группы «Смывки».

Популярным коллектив был не у самого Макса, а у подрастающего поколения в возрасте «до шестнадцати». Девчушки-фанатки в маечках с портретами кумиров уже разбили лагерь на ближних подступах к телекомпании, взяв здание в плотное кольцо. Чтобы выйти из офиса на перерыв, Максим вынужден была прорывать осаду, и сразу после полдника ему предстояло повторить этот воинский подвиг. Приятель специально для этого купил в ближайшем магазине игрушек водяной пистолет и уже заправил его недопитой пепси-колой. Теперь Макс с подозрительным прищуром рассматривал близкий плакат, который зазывал горожан на концерт группы «Смывки», представляющей свой мега-супер-пупер-популярный альбом «Полный отстой». Приятель явно раздумывал, не испытать ли боевой пепсимет на нарисованных физиономиях. Надо бы попросить Максиковых коллег проследить, чтобы эмоциональный ведущий разоружился перед входом в студию прямого эфира. Иначе замочит он гастролеров во всех смыслах!

– Спасибо, что выслушала! – печально поблагодарил меня Максим, закончив исповедь, и вытянул из кармана просторных летних штанов тонкую книжечку. – Прими в знак благодарности. Почитай, пригодится.

Брошюрку под названием «Системы отопления, водоснабжения и канализации» он походя прихватил с книжного развала в соседнем парке. Изучая раздел, целиком и полностью посвященный проблемам ассенизации и утилизации отходов человеческой жизнедеятельности, Макс ногтем подчеркивал в тексте специфические термины, которые могли пригодиться ему в ходе грядущего обсуждения со «Смывками» их отстойного альбома.

Я лениво рассмотрела цветную картинку на обложке книжицы. Огненно-рыжий юноша в алой косоворотке, вероятно, олицетворял собой укрощенное отопительными системами пламя, а облаченная в струящееся синее платье девица с голубыми волосами красавицы Мальвины символизировала водоснабжение. От идеи аллегорически изобразить канализацию художник почему-то отказался.

– Третий лишний! – озвучила я это свое соображение.

– Кстати, о лишних! – слабо трепыхнулся Макс. – Ты в курсе, что Кеша запретил пускать тебя в студию? Он считает, что ты непоправимо испортила нам репутацию. Ты у нас теперь персона нон грата.

Я обиделась. Кеша – это тот самый неврастеник-режиссер, чье чувство прекрасного оскорбила лямка актрисулиного лифчика. Сам спровоцировал скандал, а на меня валит!

– Ваш режиссер с попугайским именем – просто дурак! – грубо сказала я. – Честно говоря, я к вам на передачу не просилась, с радостью обошлась бы без сомнительного удовольствия созерцать фрагменты чужого белья, но раз меня не велено пускать, это в корне меняет дело! Я непременно пролезу в студию, сяду в первом ряду и буду скандировать: «Ке-ша! Попка – дурак!»

– Я не возражаю, – Макс хищно улыбнулся. – Мне будет даже приятно, если кто-нибудь наконец умоет нашего зазнайку!

Я понятливо кивнула и хихикнула. Великий телеведущий Максим Смеловский и великий телережиссер Иннокентий Пальцев скрыто враждуют. Во-первых, у них совершенно разное представление о шедевральном телевизионном продукте, во-вторых, оба хотят мировой славы еще при жизни. Моя скандальная статья о лифчик-шоу скомпрометировала режиссера Кешу, но добавила известности Максу, так что он должен быть мне благодарен. Кстати, надо будет как-нибудь это использовать…

Я оценивающе посмотрела на приятеля, прикидывая, какую корысть могу извлечь из его чувства признательности. Под моим взглядом Макс заерзал в кресле. Я подумала, что он нервничает, но Максим всего лишь подвинулся, чтобы достать пакет, помещавшийся у него за спиной:

– Держи, тут твой вечерний маскировочный наряд!

Я взяла пакет, заглянула в него и увидела нечто, похожее на шкурку безобразно заросшей каракулевой овцы.

– Это парик, – развеял мое недоумение Макс. – Одолжил его в нашей костюмерной.

Я просунула указательный палец в одну из тугих иссиня-черных спиралей и подергала ее. Круто завитые локоны держали форму почти так же хорошо, как диванные пружины.

– Я буду похожа на Суламифь, – пробормотала я, но все-таки напялила на голову парик и начертала в воздухе пальцем шестиконечную звезду Давида.

– Очень мило, – похвалил Макс. – Теперь намажь свое загорелое лицо белилами – флакончик там же, в пакете, нашел его в нашей гримерке. Отлично! А теперь последнее, но немаловажное: надень, пожалуйста, этот милый халатик.

– Милый? – усомнилась я, развернув длиннополый лапсердак из отбеленной бязи.

Единственным украшением посконного одеяния служили деревянные пуговицы, формой и размером напоминающие тартинки с неровно обкусанными краями.

– Я позаимствовал его у нашей уборщицы, – невозмутимо сообщил Макс. – Тебе не нравится? Фасончик немного аксетичен, но вполне сойдет за «от кутюр», потому что натуральные экологически чистые материалы сейчас в моде. А главное, эта белая ряса закрывает твои выдающиеся ноги! Теперь тебя и родная мама не узнает.

Я достала пудреницу, по частям придирчиво рассмотрела свое отражение в маленькое зеркальце и нашла, что родная мама не просто не узнает меня: она, чего доброго, примет меня за свою кошмарную музу! Бледная, как рыбье брюхо, с наэлектризованными черными космами и в похожем на саван балахоне я выглядела просто отпадно! Чтобы соответствовать пугающему имиджу «Смерть с косой», мне достаточно было заплести волосы. Можно было ожидать, что в студии вокруг меня образуется полоса отчуждения.

– У нас еще полчаса до старта, – сообщил Максим, посмотрев на ручной хронометр. – Ты что-нибудь съешь?

– Таблеточку валерианочки, пожалуй, – ответила я.

Собственное стремительное превращение в Бабу Ягу меня огорчило. Как же легко, оказывается, потерять всякую женскую привлекательность! Я немедленно дала себе слово завтра же сходить в парикмахерскую, посетить солярий и обновить маникюр. Нет, лучше сегодня же, сразу после телешоу!

– Может, по пятьдесят капель? – предложил Максим, внимательно наблюдающий за моими переживаниями. – У тебя, наверное, после вчерашнего головушка болит?

Я непонятливо уставилась на него.

– Разве ты вчера не напилась, как свинка? – осторожно спросил Макс.

– С чего ты взял?! – оскорбилась я.

Я крайне редко употребляю алкогольные напитки в количествах, способных ощутимо повлиять на мое настроение и самочувствие. По правде говоря, мне много не надо: от одного-единственного бокала вина у меня катастрофически подкашиваются и ноги, и нравственные устои. И Макс, мой давний ухажер, знает об этом лучше других! Сколько раз на студенческих вечеринках он коварно пытался подлить мне в кофе порцию рома, которой хватило бы для полного кайфа старому пирату.

– Но ты несла такой бред! – округлил глаза Максим.

– Когда это? – удивилась я.

– Видишь, ты даже не помнишь! – приятель обрадовался, что уличил меня в притворстве.

– Чего я не помню?!

– Похоже, что ничего! – ухмыльнулся Макс. – Ты же звонила мне среди ночи и черт-те что говорила!

Я вытаращилась на Максима, как баран на новые ворота – вероятно, в этот момент каракулевый парик был мне особенно к лицу.

– Ты сказала что-то вроде: «Ох, какой ты дурак! Все, ты как хочешь, а я так больше не могу! Нужно что-то менять!» – Макс перестал жеманно пищать, бездарно и абсолютно непохоже имитируя мой голос, и заговорил вкрадчивым баритоном, обычно приберегаемым им для особых случаев:

– Дорогая, что ты хотела этим сказать? Может быть, ты устала от неопределенности наших отношений и наконец-то созрела для замужества?

Он перегнулся через стол и сцапал мою похолодевшую руку с далеким от идеального маникюром.

– Ты с ума сошел?! – пискнула я. – Я ничего такого не думала! И не говорила! И вообще тебе не звонила! Это была не я!

– Кокетка, – с укором сказал Макс, неохотно выпуская мою руку. – Мучительница!

– Нам пора идти в студию! – поспешно заявила я, на всякий случай убирая руки подальше от спятившего кавалера – в глубокие карманы моднячего уборщицкого халата. – Тебе перед записью еще пудриться и причесываться, а я бы в туалет сходила…

Упоминание о такой низменной прозе жизни, как посещение уборной, окончательно убило романтические порывы Макса, и мы заторопились к зданию телекомпании. На столике под дуновением ветерка, словно крылья бабочки, влипшей в лужицу варенья, трепетали страницы забытой брошюрки. Видимо, с вопросами к «Смывкам», несущим искусство в массы с помощью систем канализации, Макс уже определился.

Запись очередной передачи «Добро пожаловать!» тяжело далась всем участникам процесса. «Смывки» оказались наглыми невоспитанными парнями в несвежих одеждах. Они явились в студию изрядно подшофе и вовсе не пытались скрыть это обстоятельство, наоборот, требовали налить им еще прямо под объективами камер. В шумной свите артистов нашелся услужливый идиот, притащивший поднос с чашками, доверху наполненными отнюдь не чаем, а выдержанным коньяком. Раздосадованный Макс немедленно съязвил по этому поводу, назвав звездный квартет «Смывки» четырехзвездочной компанией.

Ничего интересного поддатые парни городу и миру не поведали, но без скандала не обошлось, так что материал для очередной сенсационной статьи я все-таки получила!

Сопровождающие артистов лица, в большинстве своем тоже нетрезвые, устроили шумный дележ очередного гонорара «Смывок» прямо под дверью студии и в процессе рукомашества умудрились зацепить рубильник. В студии мгновенно погас свет и вырубилась вся техника. От неожиданности я выронила карандаш, которым скуки ради рисовала в блокноте карикатуру на злого Макса, и вынуждена была нагнуться за ним.

В этот момент над моей головой что-то просвистело, в общем встревоженном гомоне послышался чей-то болезненный вскрик, трескучий звук удара, снова вскрик и злорадный басовитый смешок. Пьяную ругань в коридоре заглушил чей-то абсолютно трезвый яростный мат с вкраплениями специальных электротехнических терминов. «Смывки» и иже с ними были громогласно обозваны стадом идиотов, после чего свет в помещении вновь загорелся и камеры включились.

Я выползла из-под мягкого стула, под которым благополучно переждала смутное время, уселась и с большим интересом изучила изменившуюся обстановку.

Максим Смеловский, минуту назад аккуратно причесанный, демонстрировал художественно вздыбленную прическу, способную посрамить мой каракулевый парик и вызвать приступ острой зависти у Зямы. Гостей в студии стало меньше: дезертировал кое-кто из зрителей, и куда-то смылся один из «Смывок».

С образовавшегося из квартета трио можно было рисовать иллюстрацию к сказке «Три поросенка»: парни так испуганно таращили глаза на Макса, словно он был злым и страшным серым волком. Тот полнозубо улыбался и нежно поглаживал кожаную папку, из которой высыпались на пол листы с текстом. Я заподозрила, что прозвучавший в потемках треск произошел от соприкосновения этой самой папки с лысой головой маленького живчика, наиболее активно мешавшего Максу вести программу. Живчик перестал мешать, дергаться и подпрыгивать, сидел ровно и тихо держался за голову.

С африканских косичек рослого брюнета, сидевшего за столом напротив ведущего, стекали ручейки желтой жидкости. Пустые чайные чашки валялись под столом, одна из них разбилась на куски. Третий участник группы, кудрявый блондинчик с физиономией пьяненького ангела, недоуменно таращился в угол, под раскидистую пальму в декоративном горшке. Из-под деревца тянулись чьи-то ноги в тяжелых ботинках. Ноги вяло шевелились, из угла доносились жалобные стоны – бэк-вокал четвертого из «Смывок».

На этом официальная часть программы вынужденно закончилась, и бледный от волнения режиссер Кеша срывающимся голосом предложил посторонним гражданам очистить помещение. Очищая студию от себя, я опасливо обошла валяющийся на ковролине кусок кирпича и подумала, что в ряды поклонников группы «Смывки» явно затесался какой-то антифанат! Хорошо еще, в артистов запустили камнем, а не тухлым яйцом или дохлыми кошками, а то вони было бы – страшное дело!

Я зарулила в туалет и избавилась от грима и костюма. Оставила реквизит у вахтера, обещавшего передать пакет Максу, подумала и решила, что для меня лично телевизионное мероприятие вполне удалось. Во-первых, я получила свою сенсацию. Во-вторых, шоу закончилось раньше, чем планировалось, и я успевала домой прямо к ужину. В-третьих, Максим был так занят разговором с Кешей, что не заметил моего ухода и не стал напрашиваться в провожатые.

В наилучшем расположении духа я прибыла домой и обнаружила, что моя персональная белая полоса еще не закончилась. Сегодня мироздание было ко мне благосклонно – наверное, спешило скомпенсировать многочисленные вчерашние неприятности. К нам в гости явился Ваня Горин!

Его очаровательный мужественный голос я услышала из прихожей. Ваня хвалил последнее мамулино произведение – повесть с многообещающим названием «Кариозный зуб вампира». Ванечка был художником-иллюстратором мамулиных ужастиков.

Я пришла, когда Ваня и мамуля уже вставали из-за стола, на котором высились величественные руины большого торта. Разрушение архитектурно-кондитерской конструкции продолжал сладкоежка Зяма, я поспешила ему помочь, отклонив любезное предложение папули отведать сначала новый салат с морепродуктами. Ванечка и наша муттер уединились в кабинете, чтобы еще поработать над иллюстрациями к новой книжке. Папуля ушел в кухню, чистить картошку для запеканки к завтраку.

– Ну, что скажешь? – нечленораздельно спросил Зяма, энергично перемалывая зубами кирпичики сухого безе.

– По поводу торта? – уточнила я, буравя ложечкой бисквит. – Торт отличный, папуля превзошел себя!

Папуля с переброшенным через локоть кухонным полотенцем немедленно возник в дверях и благодарно отвесил мне церемонный поклон. Я вежливо поаплодировала ему свободной рукой, пошлепав ладонью по усыпанной крошками столешнице.

– Торт меня уже не интересует, – насытившийся Зяма тяжело отвалился от стола. – Я тебя про мой шкаф спрашиваю! Ты что-нибудь выяснила?

Я пересказала братцу свою беседу с Анной Клюевой.

– И что это нам дает? – почесал голову Зяма.

– Пока не знаю, – честно призналась я. – Надо подумать.

– Так думай! – потребовал братец, рывком отодвигая от меня блюдо с остатками торта.

– Фигушки! – возразила я, возвращая блюдо на место. – Сначала скажи мне, как охмурить Ваньку!

– Ты же еще не нашла шкаф! – Зяма продолжил глупую игру в перетягивание торта.

– Но уже начала его поиски! – Я сцапала с блюда последний кусок бисквита и показала Зяме язык. – По всем правилам детективного дела мне положен аванс, так что с тебя уже причитается. Давай начинай способствовать зарождению нашего с Ванькой романа!

Зяма нехотя признал справедливость моего требования и выдал мне один из Ванькиных секретов. Оказалось, до сих пор я действовала абсолютно неправильно! Горину, видите ли, никогда не нравились смелые девицы (бестактный Зяма сказал «нахальные»), которые сами берут в руки инициативу и вообще все, до чего дотянутся. Ванин интерес к активным видам спорта и отдыха ограничивается горными лыжами и серфингом, а для близких отношений он ищет девушку кроткую, нежную, готовую без устали восторгаться его смелостью и безропотно штопать лыжные носки и протертые плавки, ожидая возвращения любимого с горных вершин и из морских далей. Я недоверчиво хмыкнула. Участь Пенелопы не казалась мне завидной.

– Ладно, я попробую, – неуверенно проговорила я. – Значит, кроткая, нежная, боязливая и заботливая?

– Буквально, Индюха, твой портрет! – издевательски заметил Зяма. – С чего начнешь? Хочешь, я сбегаю в кабинет и посмотрю, нет ли у Ваньки прорехи на пятке?

– Нет, для художественной штопки я еще не созрела, это слишком интимно, – призналась я. – Может, я для начала просто немного повосторгаюсь его загаром, полученным под солнцем высокогорий? Расскажу, как восхищают меня отважные мужчины – повелители сноубордов и укротители лыжных палок…

– Давай, готовь речь, – согласился Зяма. – Время у тебя есть, думаю, мамуля Ваньку сегодня изрядно помордует. Во-первых, она не в духе, потому что ее неожиданно покинула муза. Во-вторых, ей не нравится предложенный художником образ Дракулы, остро нуждающегося в профессиональной стоматологической помощи.

– О вы, стремительно летящие по горным склонам под скрип сверкающего наста и коленных чашечек… – заунывно затянула я нараспев, скользящим шагом биатлонистки покидая общую гостиную.

Мне нужно было уединиться, чтобы продумать новую тактику обольщения Ваньки.

Денис Кулебякин, хозяин бассета Барклая и трехкомнатной квартиры, которую упомянутый бассет искренне считал своей собственной просторной конурой, стоял на балконе, приложив сложенные щепотками пальцы к плечам и развернув носки. На счет «и – раз» он глубоко приседал, морщась при звуке противного щелчка, издаваемого правым коленным суставом, на «и – два» вытягивал руки вперед, а на «три-четыре» производил те же дейстивия в обратной последовательности.

Какого черта ему вздумалось на ночь глядя исполнять на свежем воздухе незабываемые па утренней гимнастики, Денис и сам не понимал. Вероятно, вспышку физкультурного энтузиазма спровоцировала соседка с седьмого этажа, изумительно фигуристая барышня с дерзким взглядом и высокомерно задранным носиком. Денису вдруг пришло в голову, что он и эта Инна неплохо смотрелись бы вместе, и он тут же озабоченно пощупал себя за бочок, проверяя, не утратило ли его собственное тело приятной упругости. Вроде не утратило, но Барклай, которого Денис тоже пощупал за бочок для сравнения, определенно был в лучшей форме. В принципе, Барклай тоже неплохо смотрелся бы рядом с Инной – где-то на уровне коленок, но Денис метил выше: его интересовало девичье сердце. Это для начала, а потом, возможно, сердце и рука!

Поддавшись порыву, Денис зарылся в недра платяного шкафа и в дальнем углу, под наслоениями более актуальных одежд, нашел премилые золотистые шортики, которые не надевал со времени завершения обучения в Академии физкультуры. Эластичные штанишки вкупе с маечкой солнечно-желтого цвета образовывали комплект, который студенты-физкультурники надевали для показательных выступлений в стенах альма-матер. Это была общая форма, игривый фасон которой придумал кто-то из преподавателей. Кто именно – студенты не знали, хотя не одно поколение первокурсников, впервые обрядившись в желтушный наряд, загоралось желанием найти изобретателя костюмчика и набить ему морду. Дюжие атлеты, акробаты и пловцы в спортивной форме детсадовского фасончика имели незабываемый вид.

В последний раз Денис натягивал золотые шортики на экзамен по бальным танцам, когда исполнял перед мечтательно жмурящейся преподавательницей польку-бабочку. С тех пор штанишки бестолково лежали в шкафу, хотя пара Денисовых однокурсников, переквалифицировавшихся из акробатов в стриптизеры, сэкономила благодаря форменным институтским шортикам на сценических костюмах. Денис же после небольшой переподготовки трудился в краевом Управлении внутренних дел экспертом-криминалистом и до сих пор не имел возможности попробовать себя в жанре боди-шоу.

Теперь куцые штанишки пригодились: в летнюю жару это была самая подходящая гимнастическая форма.

– И – четыре! – в очередной раз выдохнул Денис, распрямляя колени.

Он немного устал и запыхался, потому что выполнял упражнение в слишком высоком темпе.

– Минутный отдых! – сам себе сказал притомившийся физкультурник, наваливаясь животом на перила балкона.

Крупная вечерняя звезда игриво подмигнула ему, и тут же ровно засветилось окно на седьмом этаже. В ярком электрическом свете за незашторенным окном Денис увидел красотку Инну. Уставившись немигающим взором в звездную высь и шевеля губами, она задумчиво расстегивала пуговки блузки. Очевидно, идея стриптиза витала в воздухе.

– Ух ты! – выдохнул Денис.

Легкая кофточка скользнула вниз, а задумчивая стриптизерша завела руки за спину, очевидно, нащупывая застежку бюстгальтера.

– Повезло мне с квартирой! – пробормотал Денис, имея в виду, что ему повезло с соседкой.

Собственно, квартира-то у Дениса была не из лучших. К примеру, жилище его соседей снизу состояло не из трех, а из четырех комнат. По задумке архитектора, спроектировавшего девятиэтажку, здание должно было иметь ощутимое сходство с заточенным карандашом. Поэтому у него была острая двускатная крыша, которая «съела» немало площади на восьмом этаже и свела к минимуму жилое пространство девятого, где вообще не было балконов. У Дениса балкончик все-таки был, правда, вдвое меньше, чем у соседей снизу.

Красотка Инна благополучно справилась с бюстгальтером, вызвав тем самым бурные аплодисменты публики в раскрасневшемся лице Дениса. Не зная, какой фурор она производит, девица небрежно отбросила кружевную тряпочку в сторону и скрестила руки под грудью, продолжая задумчиво таращиться в ночное небо.

Наслаждаясь бесплатным шоу, Денис еще подался вперед, и в этот момент из глубины квартиры на балкон вышел бассет Барклай. На его вытянутой бело-коричневой морде изображалось искреннее недоумение пополам с обидой. Пес не мог понять, чем вызвана досадная задержка сигнала к отправлению на вечернюю прогулку.

Увидев хозяина, чья поза была воплощением огромного внимания, Барклай укоризненно тявкнул и помчался выяснять, что к чему. Он с разбегу прянул грудью на балконное ограждение и вытянул шею, чтобы приблизиться к объекту, столь интересному для его хозяина. В это момент центр тяжести собачьего организма оказался выше уровня перил, и Барклай перекинулся через ограждение, даже не успев взвизгнуть.

Испуганный вскрик сорвался с уст Дениса, который не успел увидеть красивое собачье сальто полностью и заметил акробатический этюд Барклая уже на финальной стадии, в момент приземления собаки на чужой балкон.

– У-у-у! – жалобно протянул бассет, снизу вверх таращась на хозяина, который в свою очередь таращился на него сверху вниз.

– Ты с ума сошел! – шепотом сказал псу Денис. – Это же чужой балкон! Немедленно прыгай обратно!

Барклай сел на попу, склонил голову набок и посмотрел на Дениса с немым укором. Денис понял, что, предложив бассету совершить прыжок на трехметровую высоту, он сильно переоценил возможности питомца. Этот трюк был бы под силу разве что тигру. Кульбитом с верхнего балкона на нижний длинномерный коротколапый Барклай полностью исчерпал свой репертуар эффектных цирковых номеров.

Денис посмотрел на окно, за которым раздевалась девушка Инна, и обнаружил, что стриптизерша уже покинула сцену и даже опустила занавес, то есть задернула шторы.

– Ладно, олух, сейчас я тебя вытащу! – пообещал хозяин Барклаю. – Сиди там и никуда не уходи!

Бассет послушно принял позу сфинкса. Денис осторожно перебрался через ограждение своего балкона и мягко спрыгнул вниз.

– Гав! – негромко произнес Барклай.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Денис. – Поднимайся на ноги, я подсажу тебя наверх… Тьфу ты!

– Гав! – подтвердил бассет.

Денис ожесточенно почесал в затылке. Только теперь до него дошло, что подсадить бассета наверх без лестницы или хотя бы высокого стула никак не получится. Ничего похожего на заготовки для сооружения пирамид и баррикад на чужом балконе не было, если не считать хрупкой многоступенчатой полочки для низкорослых горшечных растений. По ней на верхний этаж могло бы с легкостью взбежать какое-нибудь мелкое животное, в диапазоне от мышки до кошки.

– Какого черта я не завел хомяка?! – в сердцах буркнул Денис.

Барклай глубоко вздохнул и положил голову на лапы, разбросав мягкие замшевые уши по полу. Его хозяин еще раз яростно взъерошил собственную шерсть на голове и настороженно прислушался к звукам, доносящимся из-за балконной двери. Два голоса – женский и мужской – оживленно обсуждали проблему художественного воплощения зримых образов мистических существ и магических животных. В данный момент дискутировался вопрос об уместности или неуместности теплых пастельных тонов в живописном изображении призраков и привидений.

– Иди сюда, магическое животное! – шепотом призвал Денис Барклая и сам на четвереньках пробежался под окном в дальний угол балкона, где стояли небольшие напольные весы.

Бассет послушно притрюхал на зов, но проявил досадное отсутствие сноровки при исполнении нехарактерной для кинологии команды «Взвешивайся!». Денис вынужден был взвеситься сначала вместе с сильно удивленной собакой, потом самостоятельно. Разница в показаниях прибора составила живой собачий вес: тридцать три килограмма.

– Две пудовые гири! – резюмировал Денис. – Определенно не выжму!

Идея забросить пса на родной балкон руками хозяина оказалась нежизнеспособной.

– Сиди здесь! – повторно распорядился мужчина, начиная одиночное восхождение. – Я тебя вытащу!

Через несколько минут на балкон, предоставленный в полное и единоличное распоряжение бассета, плавно опустилось просторное светлое полотнище, отдаленно напоминающее женскую юбку на кринолине. Следом спрыгнул Денис. Он улыбался.

Если бы в этот момент кто-то имел возможность взглянуть на два балкона со стороны, ему открылось бы прелюбопытное зрелище.

К перилам балкона на восьмом этаже липкой лентой был примотан спиннинг, леска которого уходила вниз, на балкон седьмого этажа, и удерживала на крючке невиданное рыбацкое счастье – ситцевый пододеяльник в мелкую розочку. Конструкция, отдаленно напоминающая парашют на вышке, призвана была сыграть роль подъемного устройства для Барклая.

– Сиди и не рыпайся! – напутствовал четвероногого друга Денис, заталкивая бассета в пододеяльник.

Для пущей надежности он в трех местах прихватил ромбовидный разрез пододеяльника прищепками, снятыми с чужой бельевой веревочки. Барклай послушно сидел и не рыпался, кротко поблескивая в щелочку между двумя прищепками влажным глазом. С веревки на собачью спину свалился влажный дамский бюстгальтер, но пес кротко снес это издевательство, а его хозяин вообще ничего не заметил.

Денис вновь вскарабкался на свой балкон и с помощью спиннинга подтянул поближе «ухо» пододеяльника, прочно нацепленное на большой рыболовный крючок.

– Ох, нелегкая это работа – из болота тащить бегемота! – вполголоса произнес он и с натугой вздернул вверх постельную принадлежность, отягощенную содержащимся в ней двухпудовым псом.

В этот момент балконная дверь внизу открылась, и до слуха Дениса донесся женский голос, несколько взвинченно выговаривающий:

– Но, Ванечка, милый, эта иллюстрация неправдоподобна! Где же вы видели привидения розового цвета?!

– Варвара Пе… Ой!

На балконе седьмого этажа послышался тихий всхрап и сразу за ним – треск оборванной занавески и приглушенный шум падения крупного предмета, возможно – мягкой мебели. Встревоженный Денис напряг мускулы, рывком вздернул вверх тяжелый пододеяльник, и упакованный в веселенький ситчик Барклай взмыл вверх. Вероятно, особого удовольствия это ему не доставило: пес тревожно ворочался и испуганно подвывал.

– Басенька, что тут случилось? – Папуля первым ворвался в просторную комнату с балконом, которую мы великодушно отвели мамуле в качестве рабочего кабинета.

– Что случилось? – Я поспела второй.

Меня задержала необходимость набросить на легкомысленную ночную сорочку халат, в котором я могла бы изображать для привередливого Ваньки домовитую Пенелопу. Халат пришлось позаимствовать у Зямы, благо, он постоянно оставляет его на крючке в ванной. Длиннополое одеяние из плотного велюра нежного персикового цвета с золотой искоркой не имело застежек, так что я вынуждена была придерживать расходящиеся полы руками.

– Что? – Зяма прискакал последним и даже не сумел толком сформулировать вопрос.

Впрочем, его вытянутый указательный палец позволял догадаться: Зяму интересует, что делает на полу Ваня Горин, укрытый оборванной тюлевой занавеской, как павший воин – флагом горячо любимой родины.

– Привидение! – коротко ответила мамуля, демонстрируя поразительную невозмутимость.

– Это? – спросил близорукий папа, недоверчиво щурясь на закуклившегося Ваню.

– Надо бы посмотреть, что с ним! – явно робея, шепнул мне на ухо Зяма, не унаследовавший ни капли мамулиного хладнокровия.

Я обошла папулю, застывшего посреди комнаты с венчиком для взбивания крема, присела на корточки перед Ванькой и похлопала по тюлевому кокону, выбив из него облачко пыли.

– Кто это?! – пискнул мой мужественный герой.

– Ты живой? – спросила я. – Вставай, повелитель занавесок!

Пристыженный Ванька выпутался из тюля, опасливо высунул нос на балкон и сообщил, неумело маскируя заикание замедленным темпом речи:

– О-но у-ле-те-ло!

– Оно не улетело! – авторитетно поправила его мамуля.

Она даже не заметила, что сразу после этого заявления Ванька резво протрусил в дальний от балкона угол кабинета и спрятался за письменным столом.

– Оно вознеслось! – объявила мамуля. – Прянуло ввысь, одним мощным рывком преодолев земное тяготение, и, мучительно содрогаясь, растаяло во мраке ночи!

В углу мучительно содрогнулся Ваня Горин, по лицу которого было видно, что он тоже не прочь растаять во мраке ночи, одним мощным рывком преодолев четырнадцать лестничных маршей от нашей беспокойной квартиры до мирного двора. Зато папуля, я и даже трусоватый Зяма ухом не повели! Характерные интонации и драматическое тремоло мамулиного голоса свидетельствовали о том, что на нашу великую и ужасную писательницу вновь накатило пугающее вдохновение. Мамуля плотоядно улыбнулась и потянулась к клавишам пишущей машинки.

– Она снизошла! – тихо пробормотала я. – Прянула вниз, уступив земному тяготению!

– М-м-м? – вопросительно глянул на меня папуля.

– Муза! – одними губами шепнула я в ответ.

Папуля кивнул и тоже шепотом сказал:

– Тс-с! Не спугните!

Он на цыпочках пошел прочь из кабинета, одновременно выталкивая за дверь всех, кто не имел непосредственного отношения к процессу сотворения кошмарных мифов: меня, Зяму, дрожащего Ваню Горина и пару случайно залетевших мух. Для этого папуля вращал руками, как миксер винтом. Не оставил бы мисочку со сливками в кухне – успешно взбил бы крем.

– Кстати, Ванечка, я должна перед вами извиниться, вы были правы! – на секунду оторвавшись от пишущей машинки, сказала нам вдогонку мамуля совершенно нормальным голосом. – Похоже, привидения действительно бывают любого окраса!

– Даже в цветочек, – промямлил Ванька, сам в этот момент здорово похожий на бледный примороженный первоцвет.

Я критически посмотрела на него и поняла, что мне уже не очень хочется крутить роман с этой трусоватой бледной немочью. Привидения он испугался, нежненький какой! Мне бы его заботы!

Глава 3

Наутро выяснилось, что привидение редкого для призраков окраса «в цветочек», извиняюсь за пикантную подробность, нагадило на наш балкон. Аккуратную свежую кучку обнаружил папуля, выбравшийся на балкон с лейкой для полива декоративных растений и лопаточкой дли пикировки земли в горшках. Лопаточка пригодилась, этим орудием балконного садоводства папуля аккуратно перенес кучку в самый большой горшок, предложив считать этот след жизнедеятельности некультурного призрака садовым удобрением. Однако, мне показалось, он остался недоволен тем, что мамулю посещают такие невоспитанные привидения. Папуля тихо, но твердо попросил супругу «внимательнее присматривать за своими гостями».

– И регулярно выгуливать их! – брезгливо морща породистый нос, поддержал папу Зяма.

Я воздержалась от замечаний. Будучи девушкой трезвомыслящей, я находила крайне маловероятной версию об испражняющемся привидении. Скорее уж грязный след оставила какая-то ночная птица – довольно крупная, если судить по кучке.

– Большая белая птица в розовый цветочек! – подхватил Зяма.

Беседу о злокозненно гадящих пернатых мы продолжали за завтраком. Аппетита это никому не портило: его и так не было. Папуля неосторожно приготовил на завтрак оригинальный салат, в котором в качестве заправки была использована кабачковая икра. Желто-коричневая масса густо обволокла кусочки прочих ингредиентов, и готовый салат имел цвет и консистенцию детской неожиданности.

– Может, это была сова? – предположил папуля, с грустью покосившись на нетронутый салат.

– Большая полярная сова, декоративно расписанная в пасторальном стиле – в цветочек! – поддакнул Зяма.

– Скорее, могучий горный орел, – сказала я, скучно хрустнув сухариком. – Он мог прилететь к нам следом за лыжником Ванькой прямо с обледенелых кавказских вершин!

– Кстати, о вершинах! – враз посерьезневшим голосом сказал Зяма. – Еще чуть-чуть – и мне будет вышка!

Папуля в этот момент удалился на лестницу, чтобы бесславно захоронить в мусоропроводе кабачковый салат. Мы могли разговаривать спокойно.

– Вышка – это высшая мера наказания? – невозмутимо уточнила я, прихлебывая чай. – Зяма, ты планируешь кого-то убить?

– Это меня убьют, если мы не вернем «Хельгу»! – братец нервно подпрыгнул на стуле. – Сегодня уже третий день, как она пропала, а у нас пока никаких результатов!

– Результаты есть, – возразила я.

– Какие?

– Ну, например, в результате вчерашнего шоу с привидением я разочаровалась в Ване Горине и решила, что не буду бороться за сомнительное счастье быть его подругой, – сообщила я. – К сожалению, теперь у меня нет абсолютно никакого стимула заниматься розыскной деятельностью в твою пользу…

– Вымогательница! – прошипел Зяма. – Шантажистка! Черт с тобой, забирай мой «Мак»!

Я не удержалась и забила в ладоши. До сих пор у меня не было собственного компьютера, а братец-дизайнер крайне неохотно подпускал меня к своему «Макинтошу».

– Зямочка, ты разве разлюбил печенье с маком? – вернувшийся в кухню папуля не понял, о каком маке идет речь.

– Зямочка разлюбил свой компьютер «Эппл Макинтош»! – улыбаясь, как сытый тигр, объяснила я. – Он любезно решил подарить его мне!

– Молодец, мальчик, – похвалил насупленного сына папа.

И тут же повернулся ко мне:

– Индюшечка, а тебя устроит старый Зямин компьютер?

– О лучшем и не мечтаю! – заверила я.

– Отлично! – обрадовался папа. – Значит, новый компьютер мы купим Зяме. Мы с мамулей как раз недавно говорили, что у вас, дети, у каждого должна быть своя машинка.

Вот этого я не ожидала! Физиономия у меня вытянулась так, что подбородок окунулся в горячий чай. Это что же получается? Я сама отказалась от новехонького компьютера в пользу братца! Причем за почетное право оказать Зяме эту гуманитарную помощь я еще и заплачу своими сыщицкими услугами!

– Ты обещала! – напомнил проницательный Зяма, безошибочно расшифровав выражение моего лица.

И враз повеселевший братец без промедления убежал из кухни – я уверена, только для того, чтобы скрыть от меня свою широкую улыбку!

Я вздохнула и горестно подперла щеку ладонью. Хитрюга Зяма меня знает, я всегда держу слово! Это один из моих жизненных принципов. Поэтому я не разбрасываюсь обещаниями, даже вполне невинными. Может, и замуж потому не выхожу, что знаю: в ЗАГСе придется присягать супругу на верность и вообще… До сих пор торжественную клятву перед лицом своих товарищей я выдавила из себя только однажды, когда вступала в ряды пионерской организации. И, признаться, очень рада тому, что комсомол и партия канули в Лету и уже не истребуют с меня обещанных подвигов.

Итак, «Хельгу» все-таки придется искать…

Тут я осознала, что размышляю под звуки хита из телесериала «Бригада». Зяма, приличный юноша из интеллигентной семьи, зачем-то установил этот гимн мафиозным структурам вместо звонка на свой мобильник.

Я прислушалась: в ванной бодро журчала вода, и счастливый Зяма необыкновенно фальшиво распевал «Марш энтузиастов». Подумав, я взяла трубку братца и вежливой скороговоркой произнесла:

– Здравствуйте, мой брат Казимир сейчас занят, что ему передать?

– Здравствуйте! – откровенно насмешливо произнес вполне приятный мужской голос. – Передайте брату Казимиру, что звонили от дяди Семы по поводу мебели. Ждем-с!

– Ждите-с! – хамовито ответила я.

Выключила трубку и побарабанила по столу ногтями. «Брат», «дядя» – что это за мафиозная фамильярность? Кому это понадобился мой брат «Козий Мир», неужто своей тезке – Козе Ностре?

– Еще чаю? – спросил папуля.

Я помотала головой и полетела наперехват Зяме, который вышел из ванной и устремился в свою комнату. Вломилась в братцевы апартаменты на его плечах, без приглашения бухнулась на тахту и, потрясая в воздухе Зяминым мобильником, сообщила:

– Тебе звонили от дяди Семы. Это Пантюхин, что ли? Он интересуется мебелью.

Зяма мгновенно перестал улыбаться и позеленел под цвет накрученного на голове полотенца:

– Боже, что же мне им сказать?!

Взывая к господу, братец почему-то смотрел на меня.

– Ничего не говори, – просоветовала я. – Просто не отвечай на звонки.

– Нельзя не отвечать. – Зяма помотал головой, и влажное полотенце свалилось на пол. – Если Пантюхин решится на какие-то санкции в отношении меня, я хочу быть в курсе заранее.

– Тогда временно отдай свой мобильник мне, я буду держать за тебя оборону, – предложила я. – А теперь к делу. Я думаю, мы должны поговорить со старым хозяином «Хельги». Попробуем узнать что-нибудь о том парне, который конкурировал с тобой за право обладания шкафом. Возможно, он из компании наших грабителей. Ты можешь устроить нашу встречу?

– Прямо сейчас? – Зяма пятерней причесал волосы и полез в комод, замаскированный под аквариум, за чистыми носками.

– Собирайся, я тоже буду готова через пять минут!

Из деликатности я оставила брата одного, хотя мне очень хотелось задержаться и подсмотреть, где же он держит свою одежду. В отсутствии безвременно покинувшей Зяму «Хельги» в его комнате не было ничего мало-мальски похожего на шкаф. Видимо, гардероб был очень хорошо замаскирован на местности.

В отличие от брата-дизайнера, я не придаю особого внимания тому, во что одета. Было бы чисто, удобно и к лицу – вот и все мои требования к повседневному наряду. Сегодня его составили желтые штанишки-капри, белая маечка, песочного цвета босоножки на плоской подошве и холщовая сума на ремне из тисненой кожи. Нетерпеливо перебирая ногами, я минут десять топталась в прихожей, дожидаясь выхода Зямы. Наш дизайнер, похоже, эстетствовал, подбирая носки в тон к прическе или трусы под цвет глаз. Я уже начала сердиться и даже подумывала отстегнуть со своей торбы ремень и надавать им копуше Зяме по седалищу, когда мне неожиданно перепало развлечение. Впрочем, его уже можно было считать дежурным: пришли Барклай с Денисом.

– Здрасьте! – приветливо, но не без легкой насмешки сказала я. – Вы опять нам что-то принесли?

– Вот это! – сказал Денис, робко протягивая мне кружевную тряпочку, в которой я с удивлением опознала бюстгальтер. – Барклай подобрал это на балконе… То есть на газоне под балконом!

– А почему вы решили, что это мое? – спросила я из чистой вредности.

Свой собственный лифчик из эластичного хлопчатобумажного полотна с вышивкой, кружевом и прозрачной спинкой я, конечно, узнала. Мне просто захотелось еще больше смутить симпатичного соседа. Денис был сущий душка, когда стоял, держа двумя пальчиками мой бюстгальтер и застенчиво ковыряя пол тупым носком спортивного ботинка!

– Это Барклай решил, что ваше! – быстро ответил сосед, покраснев, как маков цвет.

Я присела и потрепала по голове умную собаку. Пес искоса глянул на меня и отвернулся. Вид у него был такой же смущенный, как и у хозяина.

– Неужто в целом подъезде ни у кого больше нет размера восемьдесят пять – бэ? – доверительно спросила я Барклая, рисуясь перед его симпатичным хозяином. – Дружочек, как ты понял, что это мое?

– Наверное, по божественному запаху! – ответил за собаку галантный Денис. – Он понюхал и… Фу-у!

Денис понюхал мою вещицу и скривился. Неприятно удивленная такой реакцией на «божественный запах», я сердито свела брови, выхватила из подрагивающих мужских пальцев свою бельевую принадлежность и тоже понюхала. Действительно, фу!

– Пахнет собакой! – обвиняюще сказала я.

– Это потому, что его нес Барклай!

– Нес или носил? – уточнила я, внимательно рассматривая кружевную тряпочку.

С изнанки лифчик был густо усеян короткой разноцветной шерстью. Я потянулась к Барклаю, намереваясь добыть образцы его волосяного покрова и сравнить их с шерстью на лифчике.

– Как вы могли подумать! – возмутился Денис, ногой отпихивая печального бассета подальше от порога и моей вытянутой руки. – Барклай не носит женского белья! Он настоящий кобель!

– Вот именно! – вскричала я, от полноты чувств переходя к оскорблениям. – Знаю я вас, кобелей!

– Да мы… Да я… – Денис побагровел и едва не заплакал. – Да вы подумайте, как он мог носить эту вещь? Она бы на нем болталась!

– По-вашему, я такая толстая?! – тут уж и я не по-детски разобиделась.

– Я…

– Свинья! – с чувством объявила я и захлопнула дверь.

И с чего вдруг этот противный грубиян казался мне симпатичным?!

Злая на себя и на весь мир, я стояла в прихожей, обмахивая разгоревшееся лицо вонючим бюстгальтером, когда дверь комнаты брата наконец открылась и в коридор выступил Зяма. Он был со вкусом облачен в просторные портки цвета травянистой зелени и премилую рубашечку из марлевки в изумрудную и оранжевую клетку. Никаких носков на нем не было и в помине, Зямины босые ступни были затейливо опутаны ремешками сандалет, подошвы которых стучали по полу, как копыта неподкованной лошади.

– Массив дуба? – желчно спросила я, показав на Зямины подметки.

– Яичница-глазунья? – съязвил в ответ братец, окинув взглядом мой незатейливый желто-белый костюмчик.

– Один – один! – мрачно подытожила я. – Пошли, горе мое!

– Секундочку! – Зяма удержал меня за сумку. – А это ты с собой возьмешь? Зачем? Как полуфабрикат, из которого в полуденную жару можно будет смастерить для нас пару чепчиков?

– Размер восемьдесят пять – бэ! – пробормотала я, бросив провонявший собакой лифчик на пол.

– Что такое? – мимоходом поинтересовался папуля, шествуя из гостиной в кухню с раскрытой поваренной книгой.

– Мусор, – мрачно сказала я, потоптав погубленный лифчик ногой. – Поганый мусор!

Денис, бесцеремонно прижимавшийся ухом к чужой двери, отпрыгнул на середину лестничной площадки, лишь слегка промахнувшись мимо улегшегося под стеночкой Барклая. Пес укоризненно тявкнул, но Денис собачье замечание проигнорировал. Он был в бешенстве.

Она назвала его мусором! Поганым мусором! Высокомерная и невоспитанная зазнайка! Да, он сотрудник милиции, а она – девица из богемных кругов, но это еще не повод смотреть на него сверху вниз!

– Дура! – обиженно объявил Денис закрытой двери и стервозным голосом сказал Барклаю: – А все из-за тебя, извращенец! Лифчики он тырить вздумал! Пошли домой, фетишист хвостатый!

Мое настроение после разговора с грубияном Денисом можно было выразить строчками Лермонтова: «И скучно, и грустно, и некому руку подать». Только слова «руку подать» я заменила бы на «морду набить».

С уходом Дениса и его собаки подходящих для мордобоя персонажей поблизости не осталось. Чтобы избавиться от распирающей меня разрушительной энергии, я не поехала с Зямой в лифте, а двинулась вниз по ступенькам своим ходом. В хорошем темпе проскакала четырнадцать лестничных маршей, основательно взбодрилась и уже на финишной прямой столкнулась с особой, которой, в принципе, с удовольствием надавала бы по выступающим частям организма, да, к сожалению, настроение было уже не то!

Я с разбегу налетела на что-то мягкое, вроде надувного пуфа в человеческий рост, пробормотала слова извинения и тут узнала новую подругу Хомкина. Мисс Первое Мая стояла подбоченясь у почтовых ящиков и притопывала по полу ногой. Впрочем, звук, издаваемый при этом каблуком надувной девицы, не шел ни в какое сравнение с жизнерадостным громким стуком, сопровождающим перемещение Зямы в его цельнодеревянных сандалетах. Я могла сравнить акустические эффекты, потому что мой братец как раз топтался на крыльце подъезда, поджидая меня.

– Что это вы тут делаете? – копируя воинственную позу хомкинской подруги, я уставила руки в бока и выдвинула вперед правую ногу.

Со стороны мы, наверное, должны были смотреться как парочка хореографически озабоченных дурочек, приготовившихся выплясывать камаринскую.

– Нет, это вы что делаете?! – взвизгнула Мисс Первое Мая. – Вы зачем третируете Димочку? Он такой добрый, такой чувствительный, совестливый, благородный, а вы на этом сыграть хотите?!

– Что я хочу сыграть? – опешила я, тщетно пытаясь сообразить, о каком таком добром, совестливом и чувствительном Димочке идет речь.

Это Хомкин-то благородный?! Да по сравнению с ним отец приватизации Чубайс – просто Робин Гуд из Шервудского леса!

– Я бы на вашем месте имела гордость! – вызывающе шмыгнув носом, сообщила надувная девица. – Я бы не донимала бывшего возлюбленного мерзкими телефонными звонками!

– Так я и не донимаю! – я невольно перешла в оборону.

– Да? А кто орет в трубку: «Все, нет больше никаких моих сил, я сейчас руки на себя наложу, ненавижу мерзавца!» – и так далее?!

– Действительно, кто? – я неподдельно заинтересовалась личностью эмоциональной телефонной собеседницы Хомкина.

Познакомиться мне с ней, что ли? Мы могли бы основать движение активных хомкиноненавистниц!

– Вы, конечно! – ответила на это противостоящая мне хомкинофилка.

– Я?!

– Послушайте, не делайте из меня идиотку! – Мисс Первое Мая воинственно выпяченной грудью выдавливала меня из подъезда.

– Много труда не надо! – фыркнула я.

– Даже я ваш голос узнала, а Димочка и подавно! – продолжала наступать надувная сумасшедшая. – Вы это прекратите!

Пятясь от припадочной, я вышла из подъезда и неосторожно столкнула с крыльца Зяму.

– А если не прекратите, я не знаю, что с вами сделаю! – истерично выкрикнула Мисс Первомай, пухлыми ручками совершая какие-то непонятные, но отчетливо угрожающие пассы.

– Это кто? Твоя парикмахерша? – отряхивая испачканные пылью штанишки, неласково поинтересовался Зяма.

– По-твоему, у меня такая плохая голова? – Я сердито сдула с лица непокорный локон.

– Дурнее некуда! – заорала Мисс, которую вообще никто не спрашивал.

– Пойдем отсюда, пока эта надувная женщина не лопнула, – морщась, попросила я Зяму. – Мелет невесть что, идиотка!

– Сама идиотка! – окрысилась Мисс.

Сразу две двери квартир на первом этаже открылись, пропуская на площадку заинтересовавшихся скандалом старушек. Не желая делать из себя посмешище, я подхватила под локоток Зяму и с самым независимым видом поспешила пересечь двор.

– Вижу, у тебя тоже есть проблемы, – сочувственно заметил братец.

– С этим я разберусь позже, – ответила я, задвигая мысли о мучимом раскаянием Хомкине, которому в телефонной трубке мерещится мой рыдающий голос, в дальний угол сознания. – Сначала – «Хельга»!

Бывшей хозяйкой нашего беглого шкафа оказалась симпатичная старушенция, похожая на голубого королевского пуделя. У нее был длинный нос, живые черные глазки и шапка кудрявых волос благородного серебристого цвета с легкой парикмахерской синевой. На костлявых плечах бабуси лежал воздушный пуховый платок из белой шерсти, ниспадающий на просторное поплиновое платье, фасон которого заставил меня вспомнить полузабытое слово «капот». Хотя, возможно, эта уютная мягкая роба с защипами и складочками называлась как-то иначе. В целом старушка имела вид совершенно старорежимный.

– Здравствуйте, Аглая Михайловна! – не без подобострастия произнес Зяма, в своем попугайском наряде просто ослепительно смотрящийся на фоне этой благородной дамы.

– Как, уже?! – в ужасе вскричала в ответ старушка.

Такой реакции я никак не ожидала! Аглая Михайловна как будто и не удивилась Зяминому появлению, словно ждала, что он непременно еще придет, разве что не так скоро.

– У нас случилась неприятность с «Хельгой»…

Зяма начал было объяснять причину нашего визита, но старушка не дала ему договорить. Она резко кивнула, изрекла:

– Разумеется! – повернулась и засеменила в глубь квартиры, пригласив нас следовать за ней.

Беседовали мы в просторной комнате, меблированной весьма аскетично. Большой круглый стол, накрытый вытертой плюшевой скатертью с бомбошками, четыре скрипучих венских стула и высокий, до потолка, книжный шкаф составляли всю обстановку.

– Это моя сестра, Индия, – церемонно представил меня Зяма, когда мы устроились на шатких стульях.

– Индия? – Аглая Михайловна высоко подняла черно-бурые брови и посмотрела с доброжелательным интересом сначала на книжный шкаф, а потом на меня. – Как Индия Уилкс?

Я обреченно кивнула, страстно жалея о том, что не могу сию же минуту отвесить разговорчивому Зяме подзатыльник.

– Вероятно, ваши родители были большими поклонниками творчества писательницы Маргарет Митчелл? – продолжала тиранить меня начитанная старушка.

– Мама очень любила роман «Унесенные ветром», – вынужденно подтвердила я, натужно стараясь быть любезной. – Счастье еще, что она назвала меня в честь третьестепенного персонажа, а не окрестила Скарлетт, как главную героиню! А то звалась бы я по имени-отчеству Скарлатиной Борисовной, и папуля, чего доброго, нежно кликал бы меня Карлушей!

– Или Скорлупкой, – с готовностью подсказал Зяма.

– Индия, не ропщите! У вас прелестное имя, – сказала Аглая Михайловна, строго постучав по столу пальцем. – Изысканное, благородное и мелодичное!

Я подумала, что старушка, наверное, была в свое время преподавательницей музыки, но не стала развивать эту тему.

– Хельга – тоже очень красивое имя, – сказал Зяма, явно стремясь поскорее перевести разговор в другую плоскость.

– Проклятая «Хельга»! – с чувством вскричала Аглая Михайловна.

Мы с братцем переглянулись, непонятливо хлопая глазами.

– Простите меня, Казимир, что я не предупредила вас заранее, – вздохнула старушка. – Я надеялась, что вам повезет: вы произвели на меня впечатление очень жизнерадостного молодого человека с искрометной аурой. Не то что этот Владимир…

Смекнув, что Владимиром, вероятно, зовут Зяминого неудачливого конкурента, я заерзала на стуле, и он тоскливо взвыл.

– Сейчас я расскажу вам обо всем! – пообещала Аглая Михайловна, не обратив внимания на муки своего четвероногого друга – я имею в виду стул.

Теперь нервно заерзал Зяма, который, очевидно, опасался, что рассказ пожилой леди «обо всем» будет излишне эпическим. Учитывая возраст Аглаи Михайловны, она вполне могла поведать нам, например, свои детские воспоминания о Русско-германской войне одна тысяча девятьсот тринадцатого года. Нетерпеливый Зяма уже открыл рот, но я под столом чувствительно пнула его в голеностоп, призывая к терпению. В конце концов, мы ведь неплохо натренировались слушать долгоиграющие страшилки нашей мамули!

– «Хельга» с инкрустацией появилась в нашем доме прекрасным майским днем, – неспешно начала Аглая Михайловна.

Она озвучила этот былинный зачин таким тоном, которым уместнее было бы произнести: «Смерть с косой появилась в нашем доме жуткой февральской ночью». Я привычно изобразила на лице выражение тревожного внимания, безупречно отработанного благодаря мамуле. Старушка одобрительно покосилась на меня и продолжила:

– Возможно, если бы это я купила ее, все было бы хорошо, но ордер на покупку был выписан на моего покойного супруга Петра Петровича.

Это тоже было сказано весьма мрачно. Я даже не поняла, был ли загадочный ордер выписан на покойного супруга еще при его жизни или уже после смерти. Может, усопшему всучили шкаф вместо гроба?

– Какая разница, кто купил шкаф? – влез с вопросом туповатый Зяма.

– Что вы, разница огромная! – воскликнула Аглая Михайловна. – Там ведь был этот зверь!

По озадаченной физиономии Зямы можно было понять, что он пытается представить себе шкаф, в котором сидит какой-то зверь. Например, огромная моль.

– Единорог? – чтобы помочь Зяме, уточнила я. – Мистическое животное, которое ненавидит мужчин?

– Пятерка, Индия! – величественно кивнула мне бабуля. – Вы эрудированная девушка! К сожалению, я тридцать лет назад такой не была, иначе непременно настояла бы, чтобы Петруша отказался от этой покупки. Но с хорошей мебелью в те годы было так трудно… Кроме того, желающих приобрести новую немецкую «Хельгу» было много, а ордеров всего пять, и председатель профкома, Петрушин старый товарищ, оказал нам большую услугу, внеся его в список… В общем, мы купили эту проклятую «Хельгу».

– Почему же она проклятая? – на сей раз Зяма задал тот же вопрос, который интересовал меня, поэтому я великодушно не стала его пинать.

– Судите сами: один из грузчиков, доставивших нам эту «Хельгу», надорвал спину – это было первое предупреждение. – Аглая Михайловна растопырила пятерню и принялась загибать пальцы, подсчитывая убытки. – Занося шкаф в квартиру, мужчины разворотили дверной косяк, разбили настенный светильник и сломали фикус, – это два. Затем на работе у Петруши нашлись завистники, которые раздули скандал, утверждая, что мой супруг не имел права на такое поощрение, как ордер на дефицитную мебель. Тогда-то у Петра Петровича и начались проблемы с сердечной деятельностью. Кстати говоря, он ведь умер именно от инфаркта!

– Сразу после покупки «Хельги»? – сочувственно понизив голос, уточнила я.

– Нет, в прошлом году.

Зяма не сдержался и хмыкнул, но сразу же опомнился и постарался замаскировать смешок приступом кашля.

– Внезапный катар дыхательных путей! Вероятно, это трагическое последствие недолгого общения с «Хельгой»! – жутко перхая, объяснил он Аглае Михайловне.

Я с трудом подавила усмешку. Параллель между покупкой шкафа, состоявшейся тридцать лет назад, и прошлогодней смертью Петра Петровича от инфаркта казалась мне весьма натянутой. Кажется, что-то подобное было у Марка Твена? Точно, Гек Финн утверждал, что смотреть на молодой месяц через левое плечо – очень дурная примета, и в подтверждение приводил пример своего папаши: тот посмотрел на этот самый молодой месяц через левое плечо – и что же? Не прошло и двух месяцев, как он пьяный упал с крыши сарая и сломал себе руку!

Тут я кстати похвалила себя за начитанность: как справедливо заметила Аглая Михайловна, я девушка эрудированная!

– Прошу прощения! – Зяма, как школьник, поднял руку. – Скажите, а где работал ваш супруг?

Я перестала восхищаться собой и с одобрением посмотрела на Зяму. Хм, а не совсем дурак у меня братец! Вопросик-то задал не простой, с дальним прицелом!

– На фабрике музыкальных инструментов, а что? – в отличие от меня, Аглая Михайловна не поняла, к чему он клонит.

– А сколько ордеров на покупку шкафов «Хельга» выдал работникам фабрики профком, не знаете? – братец четко вел свою линию.

– Пять, а что?

– И все они оказались проклятыми?

– М-м-м… Обо всех не скажу, – Аглая Михайловна призадумалась. – Но у Хруменок, например, пожар был, вся обстановка сгорела, а у Сидоркиной муж тяжело заболел…

– Не иначе, упал с крыши сарая и сломал руку, – пробормотала я.

Зяма, узнав цитату, сдавленно хрюкнул в ладошку и снова поспешил объяснить это бронхиальным проклятием «Хельги». Я приняла эстафету и задала хозяйке свой вопрос:

– Аглая Михайловна, а вот вы упоминали какого-то Владимира, что он за человек, не скажете? Спрашиваю на тот случай, если представится возможность просветить его о негативном влиянии на мужские организмы и судьбы проклятых немецких шкафов с единорогами.

– Да человек как человек, – старушка снова призадумалась. – Мужчина лет сорока пяти, может, пятидесяти с небольшим, неприметный такой, очень обыкновенный.

Тут бабушка посмотрела на Зяму, словно признавая, насколько приметным и необыкновенным является мой колоритный братец. Тот приосанился, сделавшись похож на надутого павлина. Я не дала ему покрасоваться, дернула под столом за полу шотландско-папуасской рубашонки и благодарно сказала старушке:

– Спасибо большое, Аглая Михайловна, вы нам очень помогли!

– Чем же? – удивилась старушка.

– Теперь мы лучше понимаем ситуацию, – уклончиво ответила я.

Зяма, понуждаемый к подъему из-за стола легкими пинками в коленную чашечку, неохотно встал и на диво церемонно поклонился:

– За сим позвольте откланяться!

Аглая Михайловна любезно позволила, и мы быстренько ретировались. Уже вышли из квартиры, когда озадаченная старушка выкрикнула нам вдогонку:

– Индия, Казимир, постойте, пожалуйста! Скажите, а какое же несчастье произошло у вас?

– У нас-то? У нас «Хельгу» украли! – не сговариваясь, в один голос ответили мы с Зямой.

– И это вы называете несчастьем?!

Зяма пожал плечами, а я невозмутимо придавила пальцем кнопочку лифта. Что такое несчастье – каждый понимает по-своему!

Двери кабинки сомкнулись, скрыв от наших глаз старушку с удивленно приоткрытым ртом.

– Позволь узнать, чему ты радуешься? – спросил меня братец под натужный скрип лифтовых тросов.

Похоже, Зямин пик умственной активности прошел. Причем бесследно.

– Ты разве не понял? Благодаря бесценной информации, полученной от милейшей Аглаи Михайловны, наша с тобой задача существенно упростилась! – весело ответила я. – Оказывается, нет необходимости искать нашу пропавшую «Хельгу»!

– Как это – нет?! – вскинулся Зяма, памятующий о жаждущем шкафа и скором на расправу дяде Семе Пантюхине.

– Зяма, чукча, подумай немного своей мелированной головой! – Я бесцеремонно постучала согнутым пальцем по гладкому лбу братца, а потом – для сравнения – по стенке лифта. Звук получился очень похожий, и я поняла, что объяснения надо максимально упростить. – Скажи, Пантюхин знает твою «Хельгу» в лицо?

– Ну, я показывал ему фотографию, сделанную встроенной камерой мобильного телефона…

– То есть довольно дрянного качества фотка была, да? Отлично! Значит, крестный дядя мафии Семен Пантюхин не заметит, если вместо той «Хельги» мы всучим ему другую, похожую?

– Где же мы возьмем другую такую «Хельгу» с единорогом?

Зяма так отчаянно тупил, словно сам относился к виду мелкого рогатого скота.

– Ну, ты баран! – в грубой форме озвучила я свою мысль. – Тебе же только что простым русским языком сказали, что профком фабрики музыкальных инструментов выдал аж пять ордеров на покупку немецких шкафов, и все они были с единорогами! Берем любую «Хельгу» из пяти – и вопрос решен!

– И это ты называешь задача упростилась? – ужаснулся Зяма. – Мы с тобой один-единственный шкаф найти не можем, а ты хочешь сразу пять! Как это возможно?

– А как ты нашел эту конкретную «Хельгу»? – я кивнула на дом, из подъезда которого мы только что вышли.

– По объявлению в газете, – Зяма остановился и рассеянно похлопал себя по штанам, усеянным карманами в самых неожиданных местах, включая колени.

Я было подумала, что он хочет в одном из карманов найти ту самую газету с объявлением, но ошиблась: пижон-братец просто приводил в порядок свой туалет.

– Эх, вытягиваются коленки! – с сожалением объяснил он, тщательно огладив себя по ногам.

– Вытягиваются и втягиваются, – пробормотала я задумчиво. – Замечательно входят и замечательно выходят… Выходит, вы с этим неприметным Владимиром на одно и то же газетное объявление клюнули? Ты текст помнишь?

– В общих чертах, – признался Зяма. – Что-то вроде: «Продается немецкий шкаф «Хельга» с инкрустацией, в хорошем состоянии, по договорной цене» – и номер телефона Аглаи Михайловны. А что, это имеет значение?

– Зяма, я была не права, когда сказала, что ты баран! – объявила я. – Ты осел! Ты почему мне сразу про это объявление не сказал? Мы столько времени потеряли!

– О чем ты говоришь? – братец обиженно заморгал глазами.

– О том, что мы упустили целое перспективное направление! Так, немедленно начинаем наверстывать упущенное! – Я развернула Зяму лицом к недалекой трамвайной остановке и погнала его к рельсам, болезненно подталкивая кулачком в клетчатую спину.

Мой туповатый Ватсон что-то занудно бубнил, но я его причитания игнорировала. Мы прибежали на остановку, пустую в жаркий предобеденный час. В ожидании транспорта Зяма уселся на лавочку, вытянув длинные ноги так, чтобы минимально травмировать эластичные брючные колени, а я подошла к киоску «Роспечати» и купила целую пачку газет с частными объявлениями граждан о купле-продаже того-сего. Нашла телефоны редакций, тут же позвонила по ним со своего мобильного и узнала условия размещения срочных объявлений о купле-продаже в рубрике «Мебель».

Прислушиваясь к моим деловитым переговорам с рекламными менеджерами редакций, Зяма начал что-то соображать. К тому моменту, когда я выключила разогревшуюся трубку, братец уже проводил срочную ревизию содержимого своего кошелька.

– Могу наскрести на четыре объявления! – сообщил он мне результаты своих подсчетов.

– Этого должно хватить, – постановила я, бесцеремонно реквизировав Зямин бумажник.

– Ты меня совсем разоружила! – пожаловался братец, провожая кошелек сожалеющим взглядом. – Мобильник забрала, бумажник тоже…

– Ничего, при тебе еще остались неотразимое обаяние и искрометная аура! – отмахнулась я.

Сколько раз убеждалась: стоит только вспомнить про телефон, как он затрезвонит! В отечественном фольклоре этот феномен описан пословицей «Помяни черта – и он появится».

Чертов Зямин «Эриксон» завел мафиозный гимн, и мой трусоватый братец позеленел в тон своей рубашечке.

– Спокойно, Маша, я Дубровский! – сказала я обмирающему Зяме и решительно выдернула его мобильник из своей сумки. – Алло, я вас слушаю!

– Слушай, это что, опять ты? – удивился мужской голос, который уже не казался мне приятным. – Как там тебя – сестрица Аленушка? А где же братец Козленочек?

– Его волки съели, – нахально ответила я. – А вам чего нужно?

– Слышь, сестрица, ты не шути! – Голос в трубке построжал. – Нам шкаф с козерогом нужен! Что это, в самом деле, за безобразие? Уже и хрусталь привезли, и фарфоровых собачек с поросятками, и книжки… этого самого, как его? Майн Рида!

– Майне швайне! – выругалась я на искаженном немецком. – Вот проблема-то! Да скирдуйте вы все это добро где-нибудь в уголочке, будет вам шкаф! Сказано было – к субботе, к субботе и будет!

– Ну, смотри, сестрица! – Голос вроде немного подобрел, но тексты продолжал озвучивать зловещие:

– Не будет нам шкафа с козерогом – будет вам с братцем гроб с музыкой!

Я выключила трубку и посмотрела на Зяму. Встретив мой испытующий взгляд, он откашлялся и хрипло сказал:

– Утешает только одно.

– Что именно? – спросила я, не видя в текущей действительности ничего утешительного.

– Что похоронят меня не одного, гроб с музыкой нам с тобой один на двоих пообещали! – криво усмехнулся любящий брат. – Ляжем рядом!

– Больше мне лечь не с кем! – фыркнула я, сарказмом маскируя легкий испуг. – Все, Ватсон, довольно рассусоливать! Поработаем ножками!

– Пока их не протянули, – согласился Зяма.

Мы дружно вскочили с лавочки и зашагали в ближайшую редакцию.

Согласно Зяминой небрежной калькуляции, денег нам хватало на четыре объявления. На самом деле мы ограничились тем, что разместили свою информацию всего в двух городских газетах: «Все для каждого» и «Наше вам». Остальные издания выходили только раз в неделю, а нас такая периодичность не устраивала: с учетом объявленного Пантюхиным ультиматума, у нас было время только до субботы. Листок «Все для каждого» был ежедневным, и наше объявление должно было появиться в нем завтра же. «Наше вам» было вечерней газетой, и менеджер по рекламе, приняв к сведению срочность нашего дела, потихоньку посоветовала нам простимулировать верстальщика, чтобы он согласился переделать уже готовую полосу, втиснув туда наше объявление. Подкуп верстальщика Ромочки стоил нам двух сотен рублей и небольшого любительского спектакля: лысоватый вертлявый юноша за компьютером оказался представителем сексменьшинства, и Зяма для пользы дела вынужден был строить ему глазки. Делал это братец неумело, но старательно, и потому имел успех.

– Пошли, противный! – сказала я Зяме, уводя его от игривого верстальщика, который с сожалением смотрел нам вслед, часто хлопая подкрученными ресницами.

– Сама противная, – буркнул братец и попытался стукнуть меня по голове свернутой в трубочку газетой.

Я увернулась, газета плюхнулась на пол, развернулась – и, наклонившись, чтобы поднять печатное издание, я замерла в глубоком поклоне.

– Заклинило поясницу? – ехидно поинтересовался Зяма.

– Мозги заклинило! – ответила я.

Подхватила газету и впилась глазами в объявление, набранное жирным шрифтом.

– Зямка, ты это видел? – я потрясла печатным листом перед физиономией брата.

– Газету? Конечно, видел, – спокойно признался он. – Это же вчерашний выпуск «Наше вам», ты купила его в киоске на трамвайной остановке вместе с другой макулатурой.

– Купила, но не читала! А ты посмотри, что тут написано!

Зяма прищурился на подрагивающий в моих руках газетный лист и прочитал вслух:

– «Надгробные памятники из гранита, мрамора, дикого камня – недорого, оптовым покупателям скидки». Думаешь, нам это все-таки понадобится? – он поежился.

– Не там смотришь, – я показала пальцем.

– «Куплю корпусную мебель «Хельга» – посудно-книжный шкаф производства ГДР, темного дерева, с инкрустацией в виде вздыбленного рогатого коня, в любом состоянии», – послушно прочитал Зяма. – Не понял?!

– Чего ты не понял? Что рогатым конем в любом состоянии обозвали единорога?

– Я не понял, кто дал это объявление?

Братец посмотрел на меня с такой претензией, словно я лично организовала ажиотажный спрос на немецкие посудно-книжные шкафы.

– Попробуем вычислить подателя сего объявления методом исключения, – предложила я, подруливая к ближайшей свободной лавочке.

– Опять?! Я не хочу садиться! – воспротивился Зяма, машинально оправив на себе травмирующиеся штанишки.

– А придется! – бессердечно заявила я. – Не вернешь Пантюхину «Хельгу» или потраченные на нее деньги – как миленький сядешь в тюрьму за растрату подотчетных средств. Или ляжешь на больничную койку с переломами конечностей и ушибами мягких тканей.

Зяма рухнул на лавочку, как на скамью подсудимых.

– Итак, Ватсон, давайте думать, – пригласила я сердито сопящего брата. – Кому нужна эта проклятая «Хельга»?

– Мне! – быстро ответил Зяма и даже сложил руку ковшиком, словно ожидал немедленно получить в виде подаяния какой-нибудь небольшой фрагмент немецкого шкафа.

– Тебе – это раз, – я загнула палец. – Пантюхину – это два. Также «Хельгу» очень хотел получить некий Владимир – это три. Наконец, компания грабителей, которым для счастья в жизни не хватало «Хельги» и холодильника, – четыре. Пока все понятно?

Зяма высокомерно промолчал, и я расценила это как знак согласия.

– Теперь начинаем вычитать. Ты объявление не давал?

– Вчера – нет, – коротко ответил Зяма.

– Пантюхин тоже, я уверена, письменного оглашения своего стремления заполучить «Хельгу» не делал, иначе его подручные не трамбовали бы тебя, – рассудила я. – Грабители наши вчера уже не нуждались в «Хельге», потому как позавчера свистнули этот шкаф у нас. Кто же остается?

– Владимир!

– Элементарно, Ватсон! – подтвердила я. – Зачем этому Владимиру «Хельга», мы не знаем, но это сейчас не суть важно. Главное, у нас с тобой есть запасной парашют.

– Где? – Зяма вывернул шею, пытаясь заглянуть за спинку лавочки.

– Я выражаюсь фигурально! Запасной парашют – это резервный вариант! Если мы не найдем свою «Хельгу», не отыщем подходящий шкаф из числа прочих, проданных работникам фабрики музыкальных инструментов, и наше сегодняшнее объявление в двух газетах не даст результата, тогда мы обратимся к этому самому Владимиру. Может быть, он окажется удачливее нас и приобретет к тому времени какую-нибудь «Хельгу». Тогда мы постараемся ее у него выкупить.

– Или выкрасть! – заявил Зяма, которого скудость финансовых средств вынуждала мыслить криминально.

– Объявление с контактным телефоном Владимира сохраним, – сказала я, аккуратно сворачивая газету и бережно пряча ее в сумку. – А теперь – вперед, труба зовет!

– Какая труба? – Зяма завертел головой.

– Медная, наверное! – легко ответила я. – Какая-нибудь валторна, геликон или пионерский горн – какая разница? Все они родом с фабрики музыкальных инструментов! Ты случайно не знаешь, где в нашем городе находится эта кузница тромбонов?

Удивительное дело, Зяма знал! Редкий случай, когда Ватсон оказался полезен!

Мы снова влезли в битком набитый народом общественный транспорт и с полчаса наслаждались троллейбусным катанием, которое в жаркий полуденный час запросто можно было считать особо массовым видом экстремального спорта. В переполненном вагоне Зяме оторвали пуговку на рубашке, а мне отдавили ногу. Это нисколько не улучшило нам настроения, и к проходной фабрики музыкальных инструментов мы с братом подошли с такими злыми мордами, что охранник принял нас за какую-то строгую комиссию.

Мы действительно размахивали красными книжечками: я – удостоверением рекламно-розыскного агентства «МБС», Зяма – членским билетом Союза молодых художников Кубани. Оригинальный набор документов поставил в тупик любезную даму, которая, повинуясь звонку охранника, выплыла нам навстречу из фабричных ворот. Их пропускная способность легко позволяла проходить грузовикам-длинномерам, так что встречающей нас даме вполне хватило одной открытой половинки. Фигура этой особы радовала глаз на диво крупными формами и изобиловала плавными изгибами. Будучи одета в черное, дама была чрезвычайно похожа на концертный рояль.

– Здравствуйте! – хорошо поставленным голосом с неумеренной радостью вскричала она. – Могу я вам чем-то помочь?

– Проводите нас, пожалуйста, в профком, – довольно сухо сказала я, словно веером, помахав перед носом собеседницы своим удостоверением.

– Прошу вас! – любезная дама посторонилась, освободив проход, и мы с Зямой гуськом вошли в ворота.

Похожая на рояль фигуристая особа покатила следом за нами так плавно, что я не удержалась – оглянулась и посмотрела, не заканчиваются ли ее ножки колесиками.

Мы миновали просторный двор, заваленный какими-то ящиками, коробками и разнообразными отходами древесины, и вошли в контору. Мимоходом – путем ознакомления с соответствующей табличкой на дверях – выяснили, что бывшая фабрика музыкальных инструментов «Кубаночка» теперь именуется ООО «Музфабрика». Если бы я не знала, какую продукцию производит это предприятие, то по названию решила бы, что здесь разводят муз! Право, это было бы неплохо: мы могли бы заказать в питомнике трудолюбивую и усидчивую музу для нашей мамули!

– Анна Егоровна, к вам делегация! – приятным контральто пропела женщина-рояль, распахнув перед нами дверь с обшарпанной табличкой «Профсоюзный комитет». – Наши уважаемые гости представляют…

Тут она вопросительно уставилась на Зяму, по лицу которого было видно, что он ничего не представляет. То есть не имеет ни малейшего представления о стратегии и тактике предстоящей беседы с председательшей профкома. Эта долговязая очкастая барышня бальзаковских лет уже приветливо кланялась нам из-за огромного стола, накрытого просторным отрезом выцветшего кумача.

– Мы представляем интересы заслуженных работников отрасли! – заявила я, поспешив взять на себя инициативу.

– Прошу, прошу! – засуетилась Анна Егоровна, указывая нам на стулья, сбившиеся к ее столу, как голодные поросята к родной свиноматке.

Зяма посмотрел на ближайший к нему стул с сомнением. Посадочное место, возраст которого давно зашкалил за пенсионный, было характерной лошадиной масти «в яблоках». Вероятно, профсоюзные деятели неоднократно ставили на него стаканы с горячим чаем.

Зяма с тоской во взоре поглядел на другой стул – некогда мягкий, а сейчас имеющий в центральной части сиденья дыру, из которой горбом выпирала серая вата. Я поняла, что братец боится замарать свои любимые штаны, поэтому положила на пятнистый стул стопку принесенных с собой газет и с нажимом сказала:

– Казимир Борисович, присядьте, пожалуйста! Разговор у нас тут будет долгий.

Это прозвучало довольно зловеще, и Анна Егоровна заволновалась пуще прежнего. Волнение ее выразилось в том, что она уронила на стол очки и потом с минуту слепо хлопала по кумачовой скатерке ладонями, разыскивая пропажу. Я любезно подала подслеповатой председательше ее окуляры, подождала, пока она трясущимися руками водрузит их на законное место, и изобразила приветливую улыбку, которая отразилась в выпуклых синеватых линзах перевернутой радугой. Кажется, мой оскал не слишком успокоил нервную Анну Егоровну, но она все же опустилась на стул и нашла в себе силы прошелестеть:

– Слушаю вас…

– Это мы вас хотели бы послушать, – голосом твердым, как предложенный мне стул, сказала я. – Скажите, пожалуйста, Анна Егоровна, давно ли вы работаете на фабрике?

– Восемнадцать… нет, девятнадцать лет! – поспешно ответила председательша.

– Ах, как жаль! – я искренне огорчилась. – А я-то надеялась, что вы тут уже лет тридцать!

– Мне всего сорок пять! – на невыразительной физиономии пожилой девушки наконец-то отразились какие-то эмоции.

– Вы могли очень рано начать свой трудовой путь! – утешил ее галантный Зяма. – Кстати, я лично нипочем не дал бы вам больше сорока!

Анна Егоровна зарделась и уставилась на него с признательностью, грозящей перейти в обожание. Вот так всегда! Стоит только моему братцу открыть рот и зажечь глаза, как особы женского пола в возрасте от пяти до девяноста пяти лет массово попадают под его обаяние, сокрушительное, как артобстрел! В чем тут фишка, я не понимаю. Мне лично Зямка наиболее симпатичен, когда он помалкивает и смотрит в другую сторону. А еще лучше – тихо спит, укрывшись с головой, в дальней комнате.

– Позвольте, я изложу суть нашего дела! – Я постучала костяшками пальцев по столу, чтобы переключить внимание Анны Егоровны на себя и таким образом воспрепятствовать зарождению очередного безответного чувства. – Вы меня слушаете? Прекрасно. Итак, тридцать лет назад профком фабрики музыкальных инструментов «Кубаночка» выдал заслуженным работникам предприятия пять ордеров на покупку дефицитной немецкой мебели. Если не вдаваться в подробности, которые не могут быть вам интересны, нам нужно узнать, кто именно получил упомянутые ордера.

По раскрасневшемуся лицу Анны Егоровны было понятно, что ее уже интересуют любые подробности, обсуждение которых может продлить присутствие в ее кабинете великолепного Казимира Борисовича.

– Кто получил ордера? – эхом повторила она, не сводя заблестевших глаз с самодовольной физиономии моего братца.

– А зачем вам это? – раздался от двери трезвый голос дамы, похожей на рояль.

Мы успели забыть об ее присутствии, а она, оказывается, никуда не ушла! Так и стояла у входа, как караульная будка благородных очертаний. Я обернулась на голос:

– В ходе следствия по одному масштабному делу о давних злоупотреблениях в сфере торговли выяснилось, что с покупателей тех самых пяти немецких шкафов были незаконно истребованы суммы, существенно превышавшие действительную стоимость мебели. Не исключена вероятность возврата обманутым покупателям денежных излишков в режиме компенсации.

– С учетом индексации? – с острым интересом спросила женщина-рояль.

– Разумеется, с учетом индексации! – благосклонно кивнула я. – Но вы же понимаете, что вначале нам необходимо установить личность каждого из пяти покупателей.

Роялиха мелко закивала и без приглашения подсела к столу.

– Так, кое-кого я помню, – деловито сказала она. – С теми «Хельгами» столько шума было, каждую кандидатуру обсасывали, как мозговую косточку, такой скандал и за тридцать лет не забудется… Записывайте: Дубинкин Петр Петрович, он в сушильном цехе работал.

– Вероника Пална уже очень много лет работает по профсоюзной линии, – встряла с непрошеным комментарием Анна Егоровна. – Лет сорок, кажется?

– Мне всего пятьдесят! – возмутилась Вероника Пална.

– Да что вы? – удивился Зяма. – А я…

Смекнув, что сейчас он скажет: «А я нипочем не дал бы вам больше сорока», после чего вторая тетка от удовольствия тоже потеряет дар речи и ничего больше нам не расскажет, будет только таращится на Зяму маслянистыми глазками, я локтем двинула братишку в клетчатый бочок и громко сказала:

– Дубинкин Петр Петрович – раз!

Дамы замолчали, а невыносимый Зяма тихонько пробормотал:

– Дубинкин – два, Дубинкин – три… Продано!

– Не будем отвлекаться! – с нажимом сказала я, пообещав самой себе нынче же вечером провести с братишкой разъяснительную работу на тему: «Правила поведения образцового Ватсона». – Кто, кроме Дубинкина?

– А… Э… Хруменко! – вспомнила Вероника Пална.

– Хруменко А.Э.? – уточнила я.

– Да нет, то ли Денис, то ли Давыд… На сборке он работал, хороший мастер был, еще из старых.

Я запротоколировала Дениса-Давыда Хруменко.

– Сидоркина Валентина, лакировщица, – продолжала неоценимая Вероника Пална.

Я посмотрела на нее с признательностью и подумала, что, пожалуй, попрошу Зяму в виде вознаграждения за ценную информацию подарить тетушке теплый поцелуй в щечку. Рано я радовалась: получателей четвертого и пятого ордеров Вероника Пална вспоминала с полчаса, не меньше. Живо переживающая за успех нашего дела Анна Егоровна уже и кофе своей забывчивой коллеге сварила, и винпоцетин подсунула! Зяма пристально смотрел на свидетельницу, вероятно, практикуя гипноз. Я грызла ногти, окончательно истребляя маникюр. Вероника Пална отчаянно сражалась со склерозом. Эту возрастную болезнь, в отличие от Зямы, моложавый вид роялевидной дамы не обманул.

– Лысый такой, с родинкой… – бормотала Вероника Пална. – Как же его звали-то? Что-то такое съедобное, к чаю… Сушкин? Баранкин?

– Бубликов? – не выдержала Анна Егорова.

Мы с Зямой встрепенулись и тоже включились в классическую игру «Лошадиная фамилия». Веронике Палне были предложены хлебобулочные фамилии в ассортименте: Пирожков, Тортенко, Батонов, Калачов, Сухарев, Крекеров и Пряников. Случайно забежавший в профком столяр, у которого, очевидно, были свои оригинальные традиции чаепития, выдвинул кандидатуры Стопарикова и Чекушкина.

– Чую, нам придется несладко! – со вздохом посетовал Зяма, обращаясь ко мне.

– О! Сахаров! – победно вскричала просиявшая Вероника Пална. – Сахаров его звали, Сергей Сергеевич Сахаров!

– Действительно, к чаю, – пробормотала кроткая Анна Егоровна.

Я записала Сахарова и требовательно постучала по столу карандашом:

– Осталось вспомнить последнего.

Последнего вспоминали еще минут двадцать. Процесс затянулся, потому что позабытая Вероникой Палной фамилия ни с чем у нее не ассоциировалась. Смутно помнились ей слегка раскосые глаза – да и только. В конце концов милейшую Анну Егоровну осенила гениальная идея. Она притащила откуда-то целую стопку запыленных фотоальбомов и заставила Веронику Палну просматривать групповые фотографии фабричных работников за сорок лет. Таким образом удалось выяснить, что незабываемые раскосые глаза имели место быть на скуластом лице сортировщицы Татьяны Хань.

Я с нескрываемым удовольствием приняла сортировщицу Хань пятым номером и перешла к следующему пункту программы: выяснению адресов списком. К моему великому удивлению и большому облегчению Зямы, который уже дико устал изображать из себя галантного кавалера, с адресами проблемы не возникло. Засидевшаяся Вероника Пална шустро сбегала в отдел кадров, где имелась картотека ценных специалистов. В этом бесценном банке данных нашлись и наши заслуженные пенсионеры В.К. Сидоркина, С.С. Сахаров и Т.П. Хань. К сожалению, уважаемых П.П. Дубинкина и Д.А. Хруменко в закромах отдела кадров не было, что, по утверждению кадровички Ольги Захаровны, могло означать только одно: ветераны музыкально-инструментального производства уже мастерят арфы для голосистых обитателей райских кущ.

– Пока живы – они всегда у нас тут! – торжественно заявила Ольга Захаровна, постучав коротким крепким ногтем по обшарпанному ящичку картотеки. И, воспользовавшись случаем, прочитала нам с Зямой короткую лекцию о состоянии дел в современном отечественном производстве роялей и балалаек.

Мы не посмели перебить строгую даму и узнали много интересного. Например, данные статистики, утверждающей, что каждый шестой взрослый россиянин обучен игре на каком-либо музыкальном инструменте, и бесспорный любимец публики – пианино. Я быстренько прикинула: в нашей семье пять вполне взрослых россиян: папа, мама, Зяма, я сама и еще наша бабуля, которая летом уезжает погостить к младшему сыну в Питер. Болезненной склонности терзать струны и клавиши никто не имеет. Видимо, статистика права, нам просто повезло, что нет шестого члена семьи: вот уж тот точно наяривал бы на пианино! А я терпеть не могу любительское музицирование!

Меж тем хорошо информированная кадровичка успела объяснить, почему из ее картотеки мастера уходят исключительно вперед ногами: оказывается, фронт производства музыкальных инструментов в постперестроечный период непоправимо оголился. Распался концерн «Росмузпром», который координировал деятельность двух сотен предприятий, общим итогом которой были стройные шеренги виолончелей и армады самоходных роялей. Фабрика «Кубаночка» перестала получать с разных концов большой страны чугунные станины, струны, футор, так что производство пианино пришлось свернуть и перейти к выпуску паркета, деревянных дверей и окон, корпусной мебели. Однако время от времени поступают заказы на реставрацию старых инструментов, и тогда запасливая кадровичка находит в своих закромах адресок нужного специалиста.

– Опыт и традиции переоценить невозможно! – резюмировала бесценная Ольга Захаровна, записав напротив фамилий Сидоркиной, Сахарова и Хань адреса и даже телефоны.

– Да, опыт и традиции – это вещь! – выдохнул Зяма уже за воротами фабрики. – Вижу, не зря ты, Индюха, детективы тоннами читала!

– Все в дело пошло! – согласилась я, оглянувшись на покинутое нами здание.

В окошко профкома махали платочками пожилые девушки Анна Егоровна, Вероника Пална и примкнувшая к ним Ольга Захаровна. Послав милым дамам последнюю улыбку, Зяма повернулся к фабрике широкой спиной и стремительно зашагал прочь. Я торпливо скакала следом, но постепенно отставала от брата. Даже на своих хваленых длинных ногах я не поспевала за Зямой, уносящимся прочь на крыльях вновь обретенной надежды. Перспектива обрести какую-нибудь «Хельгу» прежде, чем пантюхинские молодчики организуют нам личную встречу с усопшими мастерами Дубинкиным и Хруменко, стала более реальной.

Заметив, что я отстала, Зяма притормозил и подождал меня.

– С частным сыском-то у нас, похоже, налаживается: кое-что полезное наконец-то узнали! – поделился он со мной мыслью, до которой я уже и сама давно дошла. – Дай бумажку посмотреть!

Я аккуратно вырвала из блокнота листочек с фамилиями и адресами вероятных владельцев одинаковых немецких шкафов и протянула его брату. Вообще говоря, с этим можно было и повременить, впереди был уютный сквер с удобными для дедуктивных размышлений скамейками, но отсутствие терпения – наш фамильный недостаток.

– Пэ Пэ Дубинкин – это наверняка Петр Петрович, покойный супруг Аглаи Михалны, – проницательно заметил Зяма. – Его из списка смело можешь вычеркнуть, потому что та «Хельга» уже тю-тю…

Соглашась с Зямиными словами, я полезла в сумку за карандашом. Смотрела я в этот момент, естественно, в нутро собственной торбы, и потому никак не могла увидеть человека, на большой скорости приблизившегося к нам сзади. Зяма, глубокомысленно разглядывающий листок со списком, тоже ничего не заметил.

Сильный толчок в правое плечо вынудил меня завертеться волчком. У меня даже голова закружилась и зрение расфокусировалось!

– Вот придурок! – возмущенно и испуганно выдохнула я в спину убегающему человеку.

Придурок в желтой шапочке с разбегу налетел на нас с Зямой, нагло прорвался между нами и как ни в чем не бывало умчался прочь. Отбил мне плечо, чуть на землю меня не свалил и даже не извинился! А я с перепугу еще и сумку выронила, пришлось за ней нагибаться и собирать вывалившийся на асфальт скарб.

– Марафонец, блин! – ругалась я, в полуприсяде догоняя убегающий от меня помадный тюбик. – Стайер чокнутый!

Тут мое правое ухо обдало ветром. Я подняла голову и увидела Зяму, удирающего от меня во все лопатки. Братец несся так, словно подхватил заразу от чокнутого бегуна: через дорогу на красный свет светофора, напрямик через клумбу… За альпийской горкой упомянутой клумбы я и потеряла его из виду.

Спешно побросав в сумку свое барахло, я потрусила за спятившим братцем. На переходе как раз загорелся зеленый, так что нарушать правила дорожного движения и рисковать жизнью мне не пришлось. Цветочки топтать я, разумеется, не стала, обошла клумбу стороной. Приблизилась к симпатичной беседке под раскидистым старым дубом – и увидела Зяму!

Он лежал на давно не стриженной травке лицом вниз, в своих зеленых с рыжиной одеждах похожий на огромный молодой желудь. Забыв о своем намерении не топтать травку и цветочки, я проскакала по газону и рухнула на колени рядом с братом.

– Зяма, что с тобой?! Зяма!

Зяма издал тихий стон, похожий на скрип надломленной ветки. Я осторожно перевернула его лицом вверх. На лбу у брата была ссадина, под которой медленно, но верно росла большая шишка.

– Вам нужна помощь? – сочувственно спросил детский голос.

Я обернулась. Позади меня стояли подростки, мальчик и девочка, одетые в камуфляжную форму и галстуки вроде пионерских, только не красного цвета. На девочке был ярко-желтый галстук, на мальчике – голубой. Девочка держала в руке палку с прибитой к ней дощечкой, на дощечке были нарисованы две руки, смыкающиеся в крепком пожатии. Одна рука была желтой, другая – голубой. Я слегка обалдела. Что, интересно, символизирует в данном случае желтый цвет? Пионерскую организацию Китая? Про объединение, принадлежность к которому может означать голубой галстук юноши, и думать не хотелось. С этим к верстальщику Ромочке, пожалуйста! А все вместе могло иметь смысл только в том случае, если милые дети пропагандировали расширение рядов сексменьшинств вплоть до числа народонаселения КНР. Или ратовали за целостность и неделимость Украины с ее желто-голубым флагом.

– Помощь? – тупо переспросила я. Мальчик продемонстрировал мне зажатую в кулачке рацию, и я ожила:

– Да, пожалуйста! Нам нужна «Скорая помощь»!

Деловито кивнув, паренек пробормотал в рацию:

– Первый, Первый, я Шестой! ЧП с гражданским лицом на охраняемом участке: похоже, черепно-мозговая травма, требуется неотложная медицинская помощь.

Рация прохрипела что-то в ответ нечеловеческим голосом.

– Понял, – сказал мальчик.

– Мы из молодежной организации «Рука в руке», – поймав мой обалделый взгляд, гордо поведала девочка. – У нас сегодня проходит военизированная игра «Город может спать спокойно», и мы с Васей поставлены на дежурство в этом сквере.

Я машинально посмотрела на Зяму, который действительно спал вполне спокойно. Вроде пока не вечным сном, но мне все же очень хотелось знать, что повергло моего брата в забытье. Может, резвым оленьим бегом он нарушил представления этих милых детишек о порядке на охраняемом участке, и они в воспитательных целях треснули его по голове своим деревянным плакатом?

– А что с ним случилось? – спросила я, кивнув на Зяму.

– Мы не видели, – пожал плечами мальчик.

– Мы только слышали, как он бежал! – сказала девочка. – Прям как скаковая лошадь!

– Собственно, мы прибежали на стук копыт, – сообщил мальчик. – Сюда лошадей пускать не велено.

– Каких еще лошадей? – не поняла я.

Машинально посмотрела на Зяму: тот если и был лошадью, то уже загнанной.

– Обыкновенных, четвероногих, – усмехнулся мальчик. – На которых детишек катают! Им администрация города в центральном парке место отвела, а владельцы лошадок и пони норовят в каждом городском скверике конюшню устроить. У них конкуренция большая, не хотят все в одном парке работать, рассредотачиваются.

– Понятно, – пробормотала я и тоже рассредоточилась, потому что от напряженного внимания к рассказу детишек у меня заболела голова.

Правильно все-таки Максим Смеловский говорит, что к общению со школьниками нужно переходить после полевых испытаний своих душевных сил на животных!

Впрочем, дальнейшему разговору помешала бы подоспевшая «Скорая». Деловитый доктор быстро осмотрел Зяму и потребовал носилки. Проворные члены общества «Рука в руке» резво прикатили санитарный инвентарь, с удовольствием приняли участие в погрузке бесчувственного Зямы в карету «Скорой» и еще долго трогательно махали нам вслед своей желто-голубой лопатой.

В больнице тоже было весело.

– Ну, голубчик, как себя чувствуете? – неприлично жизнерадостно спросил Зяму врач.

Розовый, распаренный от жары, в мятом белом халате, он был похож на только что отваренный пельмень. Зяма, которого в медицинском учреждении быстро привели в чувство, беспокойно заворочался и открыл рот, но доктор тут же сказал:

– Отвечать необязательно, я просто так спросил, для приличия! – и он весело захрюкал.

Очевидно, начинка пельменя была из свиного фарша.

Зяма все-таки счел нужным ответить:

– Чувствую себя, как обухом по голове ударенный.

– Весьма, весьма возможно, что и обухом! – обрадовался доктор.

Мне снова припомнились пионеры новейшей формации с их наглядной агитацией древесно-стружечного происхождения. Может, это все-таки добрые детки, Васенька с подружкой, долбанули бедняжку Зяму крепким древком своего плаката?

– Ссадинка, гематомка, сотрясеньице… Пустяки, голубчик, до свадьбы заживет! – доктор успокоил Зяму и подмигнул мне.

Вероятно, принял меня за особу, сильно заинтересованную в том, чтобы к моменту свадьбы Зяма был в добром здравии. Я не стала разочаровывать веселого эскулапа сообщением, кем прихожусь пациенту. В принципе я действительно весьма заинтересована в том, чтобы Зяма поскорее женился хоть на ком-нибудь, пусть даже на близорукой старушке-мулатке: тогда братец съедет с родительской квартиры, и я смогу захватить его комнату. Она больше, чем моя, к тому же там такой стильный интерьер!

– Лежать и помалкивать! – посоветовал доктор Зяме.

Вредный братец тут же заворочался и открыл рот, но я немедленно повторила врачебные рекомендации совершенно непререкаемым тоном:

– Ляг и заткнись!!!

Эхо моего рыка заметалось под высокими сводами, но его заглушил дружный скрип пружин: вытянулись по струночке в своих кроватях Зямины соседи по палате, все четверо.

– Однако! – удивленно и одобрительно оглядев образовавшееся по моей команде тихое лежбище, доктор перевел заинтересованный взгляд на меня и азартно произнес: – Дайте-ка я угадаю… Женский истребительный батальон?

– Почти, – чуток смущенно буркнула я в ответ. – Педагогический институт. Доктор, можно вас на два слова?

Мы вышли в коридор, откуда я вернулась к Зяминому ложу буквально через минуту, в существенно улучшившемся настроении. Братец же, который не слышал нашего с доктором короткого разговора, был мрачен.

– Все, Индюха, мне конец, – зловещим шепотом произнес он. – Отсюда я уже не выйду.

– Завтра же выйдешь! – возразила я. – Я уже договорилась с доктором, если все будет хорошо, тебя к обеду выпишут. Я за тобой приеду.

– Хорошо не будет, Индюха! – мрачно возразил брат. – Гадский спринтер спер наш список.

Я не сразу поняла, о каком гаде и о каком списке он говорит, и глупо хлопала ресницами, пока Зяма не продемонстрировал мне клочок бумажки, зажатый в побелевшем кулаке. Это был похожий на почтовую марку обрывок клетчатого листочка, из каких сшит мой дежурный блокнот.

– То есть ты хочешь сказать, что тот бегун не просто так наскочил на нас, как бешеный заяц? – уточнила я. – Он хотел украсть листок со списком шкафовладельцев?

– Хотел и украл, – Зяма кивнул и поморщился.

– Лежи тихо, – я поправила на лбу брата резиновый пузырь со льдом.

– Да убери ты эту гадость! – Зяма дернул головой и застонал.

– Хорошо, – я послушно взяла грелку-холодилку и машинально приложила ее к собственному разгоревшемуся лицу.

Кто-то радостно хихикнул. Я убрала с лица пузырь, закрывающий мне обзор, и обвела ледяным взглядом Зяминых соседей.

– Лечитесь, девушка, лечитесь! – приветливо улыбнулся мне румяный мужик с забинтованной головой. – Можете даже прилечь тут, мы потеснимся!

Мужики согласно заржали. Я демонстративно взвесила на руке холодный пузырь и замороженным голосом безадресно вопросила:

– А вот кому черепно-мозговую травму усугубить?

Неуместное веселье засохло на корню.

– Кстати, о травме, – я вернулась к конспиративной беседе с братом. – Кто тебе дал по башке? Бегун – похититель списка?

– Не поверишь, не знаю! – сокрушенно ответил Зяма. – Побежал-то я вдогонку за гадом, свистнувшим нашу бумажку, но видеть его не видел, потому как задержался со стартом. Мерзавец ушел с большим отрывом, и мне его все время что-то загораживало: то машины, то кусты… Я ориентировался на топот, влетел в парк – весь в мыле, глаза потом залиты, а он за дуб метнулся… Ты видела этот дуб?

– Совершенно лукоморский! – кивнула я.

– Вот именно! Там не один бегун, а вся легкоатлетическая сборная России могла спрятаться, вместе с тренерами и массажистами! – Зяма не выдержал взятого тона, сорвал голос и поник. – В общем, не знаю я, кто меня треснул и чем. Может, действительно обухом.

– Ну да, за тем дубом не один топор, а целую скобяную лавку спрятать можно было, – поддакнула я.

Зяма посмотрел на меня, как обиженный мальчик.

– Ладно, Зямка, не горюй! – смягчившись, сказала я. – Голова твоя до свадьбы заживет, а по поводу списка ты не беспокойся, я что-нибудь придумаю. В крайнем случае, еще раз съезжу к добрым теткам на музфабрику, общими усилиями восстановим утраченную информацию.

– Ты только не говори им, что я в больнице лежу! – встрепенулся Зяма.

– Почему это?

– Ой, знаю я добрых теток! – скривился братец.

Ничуть не сомневаясь в том, что ловелас Зяма к тридцати двум годам узнал множество разных теток, как добрых, так и не очень, я молча ждала продолжения.

– Через полчаса после твоего ухода они прибегут сюда, чтобы засыпать меня соболезнованиями, цветами и апельсинами! – предсказал он.

– Цветами и венками тебя засыплют, если я не найду «Хельгу»! – сочла нужным напомнить я. – Раз уж ты сам вынужденно исключен из процесса, не мешай мне делать то, что я считаю нужным. Конечно же, я расскажу фабричным теткам о твоей трагической участи, иначе они не захотят мне помочь! Так что готовься давиться апельсинами! До завтра!

Я чмокнула братца в щечку, водрузила на его бледное чело булькающий пузырь и удалилась, расправив плечи так, словно на них не лежало бремя ответственности за судьбу непутевого братца. Впрочем, мне и самой несладко придется, если Пантюхин не получит свой шкаф в назначенный срок!

Кстати, а пантюхинцам-то впору обидеться: неизвестные злоумышленники нагло обошли их на повороте! И «Хельгу» утащили из-под носа, и Зяму уложить в больницу не дали, сами справились…

– Это надо обдумать! – сказала я себе. – Может, попытаться обратить пантюхинских орлов в союзники?

Обдумать мне надо было много чего, поэтому я влезла в маршрутку и поехала к себе на Бейкер-стрит. То есть домой.

– Индюшечка! – обрадовался папуля. – Как раз к обеду! Кушать будешь? Я калмыцкий супчик сварил, очень вкусный. А Зяма где? Вы вроде вместе уходили?

Засыпая меня вопросами, папуля споро накрывал на стол, гремел тарелками и кастрюльными крышками, резал хлеб и зелень, так что лица моего он не видел.

– Зяма? Зяма обедать не придет, – ответила я, старательно стирая с физиономии выражение тревоги и озабоченности.

– Ничего, я ему на ужин супчик подогрею, – сказал папуля.

– Ужинать он тоже не будет.

Я заранее, еще по дороге домой, придумала правдоподобную версию Зяминого затяжного отсутствия:

– Он с Ванькой Гориным за город уехал, на лошадях кататься. Обещал вернуться завтра к вечеру.

– Ну и ладно, – легко ответил папуля, и я порадовалась тому, как ловко соврала.

Если завтра братца не выпишут из больницы, я скажу, что лошадиное катанье затянулось еще на пару дней. Типа, умчал резвый мустанг нашего ковбоя далеко-далеко в прерии! А если выпишут – объясню Зямин бледный вид и повязку на голове падением с того же самого мустанга! Надо только Ваньку Горина предупредить о моем вранье, чтобы он ненароком меня не выдал, если будет разговаривать с мамулей.

Торопливо выхлебав вкусный супчик имени друзей степей калмыков, я уединилась в своей комнате, взяла телефон и позвонила Ваньке.

– Инка, ты опять?! – удивился лучший друг моего брата.

– Что – опять?

– Опять будешь ругаться?

– Когда это я с тобой ругалась? – пришла моя очередь удивляться.

– Дай на часы посмотрю… Да минут двадцать назад! – ответил Ваня.

– Горин, ты спятил? Двадцать минут назад я сидела у постели брата в городской клинической больнице! – забыв, что Ваня меня не видит, я энергично покрутила пальцем у виска.

– Ой, а что случилось?! – встревожился Горин.

– Да пустяки, дело житейское, – уклончиво ответила я. – Кирпич ему на голову упал, но не фатально, отделался сотрясением… То есть это Зяма отделался сотрясением, а судьба кирпича мне неведома. Я чего тебе звоню? Я хочу попросить тебя, чтобы ты…

Ванька не дал мне закончить фразу.

– А я хочу попросить тебя, чтобы ты мне не врала! – саркастическим тоном произнес он. – Кирпич Зяме на голову упал, ха! Как же, поверил я! Честно скажи, это Танька, да?

– Какая Танька?! – раздраженно гаркнула я. – Горин, это я, Инна!

– Это ты огрела Зяму теннисной ракеткой?! – искренне изумился Ваня. – М-да-а…

Судя по звуку, Горин озадаченно почесал в затылке, и его изумление чуток уменьшилось:

– Впрочем, чего еще от тебя можно ожидать, меня ведь ты тоже убить обещала…

Я разинула рот так, что последующим глубоким вдохом едва не втянула в себя телефонную трубку. Мне потребовалось с полминуты, чтобы вернуть дар членораздельной и нематерной русской речи, и еще пара минут ушла на выяснение недоразумения. Будь Горин не на другом конце телефонного провода, а в пределах досягаемости, я бы справилась гораздо быстрее: просто взяла бы его за шкирку и трясла, как щенка, вытряхивая информацию.

А информация заслуживала того, чтобы ее вытряхивали! Во-первых, выяснилось, что Зяма на днях бессовестно бросил очередную свою подругу, спортсменку-теннисистку Татьяну, смуглую красотку в стиле «латино»: Танюшиным папочкой был студент из Бразилии. Причем темпераментная дочь бразильскоподданного, чувствуя себя смертельно оскорбленной, обещала неверному возлюбленному «надавать по первое число». Вот простодушный Ваня и решил, что Таня Зяме действительно надавала! Причем не чем-нибудь, а собственным спортивным инвентарем: теннисной ракеткой. Я же, по словам Горина, звонила ему с невнятными угрозами.

– Верещала что-то вроде: «Придурок, как же я тебя ненавижу, убила бы идиота!» – обиженным голосом припомнил Ваня.

– Придурок, это была не я! – взвилась я. – Говорю тебе, я сидела у Зямы! Не знаю, с кем ты меня перепутал, и не хочу об этом разговаривать! Делаешь из меня ненормальную, убила бы идиота!

– Вот опять! – заметил Горин.

– Цыц! Дай мне закончить! Я сейчас позвонила тебе только для того, чтобы предупредить: я соврала родителям, что Зяма вместе с тобой уехал из города кататься на лошадях. Смотри, не выдай меня!

– На каких лошадях? – озадачился Ванька.

– А я почем знаю? – огрызнулась я. – Это ты у нас любитель экстремальных видов отдыха, вот и придумывай. Считай, что получил домашнее задание – написать сочинение на тему «Как мы с другом Зямой катались за городом на лошадях»!

Я шумно хрястнула трубку на рычаг и бросилась на диван.

Что за чертовщина такая, уже третий мужик жалуется на то, что я закатываю ему истерику по телефону! Сначала Макс, потом Хомкин, а теперь еще Ванька Горин! Как такое возможно? Клянусь, я никому из них не звонила!

Злая и недоумевающая, я помолотила кулаками диванную подушку, обессилела, затихла и сама не заметила, как уснула.

Денис Кулебякин очень жалел, что не запомнил точно, в котором часу накануне вечером отходила ко сну его соседка с нижнего этажа. Чтобы не пропустить очередной сеанс стриптиза, Денис на всякий случай торчал на балконе весь вечер, начиная с восьми часов. Он даже ужинал на балконе, поставив тарелку с собственноручно приготовленным омлетом на перила, как на барную стойку.

Раздосадованный Барклай, выгулянный хозяином крайне недобросовестно, шумно скребся в балконную дверь. Она была закрыта: после вчерашнего домашнего цирка Денис решил, что открытый балкон – это не подходящее место для неуравновешенной собаки. При этом имелось в виду не столько душевное, сколько физическое равновесие длинномерного бассета.

Покончив с омлетом, Денис пил холодный томатный сок и неотрывно смотрел на темное окно, расположенное правее и ниже его балкона. Прихлебывать из высокого стакана, перевесившись за ограждение, было очень неловко, но Денис не обращал внимания на неудобство. Он нервничал. Сегодня утром молодой человек мужественно признался самому себе, что имел неосторожность влюбиться в красивую и заносчивую соседку. Как человек действия, он считал правильным приступить к ухаживаниям, однако опасался, что после некрасивой утренней сцены с бывшим в собачьем употреблении лифчиком девушка не станет с ним даже разговаривать. Поэтому Денис сделал решительный ход, имеющий характер обходного маневра.

Выспросив у всезнающей старушки с шестого этажа, где работает красавица Инна, он поехал к ней в контору с красивой красной розой, при виде которой умерла бы от зависти сама Кармен. Правда, в отличие от испанской танцовщицы, Денис держал розу не в зубах, а в руке. К колючему стеблю золотой ниточкой была примотана маленькая открытка с изображением упитанного купидона, вооруженного игрушечным самострелом. Никакого текста на картонке не было, только цифры телефонного номера. «Если захочет – позвонит», – рассуждал Денис. Ему представлялось, что такое начало романа будет более перспективным, чем утренний скандал с участием фетишиста Барклая.

Влюбленный не собирался лично вручать цветок красавице, поэтому ее отсутствие на рабочем месте Дениса не огорчило. Он просто оставил свою дивную розу на попечение двух сослуживиц любимой. Дамы горячо заверили романтического юношу, что передадут чудесный цветочек Инне лично в руки в целости и сохранности.

И вот теперь тайный поклонник изнывал от нетерпения в ожидании телефонного звонка соседки – во-первых, и ее же вечернего стриптиза – во-вторых. Или в обратной последовательности, это было не суть важно.

Заслышав в клубине квартиры певучую телефонную трель, Денис умчался с балкона, даже не заметив, что ногой спихнул в щель между ограждением и полом пустую посудину из-под омлета. Летающая тарелка по дуге ушла вниз и шумно разбилась у ног подвыпившего гражданина Стрункина из двадцать четвертой квартиры.

– Иду, дорогая! – кротко пробормотал Стрункин, благополучно переживший падение метательного снаряда посудной группы.

– Иду, иду! – непонятно кому вопил Денис, торопясь к телефону.

Соскучившийся бассет некстати запутался в длинных ногах хозяина, так что в прихожую они вывалились единым целым. Падая, Денис одной рукой подхватил заваливающуюся вешалку, другой телефонную трубку.

– Это Центральный концертный зал? – глубоким шаляпинским басом вопросили из нее.

– Нет, вы ошиблись номером! – сердито бросил Денис и повесил трубку на рычаг.

Поднявшись на ноги, он освободил придавленного Барклая, и пес немедленно воспользовался вновь обретенной свободой, чтобы совершить противоправное действие. Нарушая строжайший наказ хозяина «не совать свой собачий нос на балкон», бассет со всей возможной скоростью вынесся на террасу.

Накануне собачке так и не удалось рассмотреть предмет или явление, столь привлекательное для его хозяина. Нынче Барклай решил повторить попытку. Подбежав к ограждению, он шустро поднялся на задние лапы и свесил голову за перила.

– Псина, где ты?

Обеспокоенный Денис выглянул на балкон и стал первым зрителем единственного в мире оригинального аттракциона «Собака на стакане». Наступив лапой на опрокинутый хозяином стакан, бедняга Барклай покосился, завалился вбок, потом, пытаясь восстановить равновесие, дернулся вперед – и вниз головой полетел с балкона.

Денис оторопел, но быстро ожил, подскочил к ограждению, свесил голову за перила и встретил покаянный взгляд Барклая. Насколько можно было судить в потемках, пес был цел и невредим – от макушки до хвоста, которым он виновато помахивал.

– Ты с ума сошел?! – оправившись от испуга, прошипел Денис. – Каждый вечер на арене дрессированный пес Барклай со смертельным номером «Собака-ниндзя»!

Услышав свое имя, бассет басовито гавкнул.

– Тихо ты, летучая собака! – зашептал Денис. – Умри!

Пес послушно выполнил команду: рухнул на бок, взбрыкнув лапами, и замер, как опрокинутая банкетка.

– Так и лежи, – велел Денис. – Я побежал за пододеяльником!

Вчерашний пододеяльник в розочку уже успел отправиться в стирку, поэтому Денис вынужден был взять другую постельную принадлежность. Прочность пододеяльников, сложенных стопочкой в бельевом шкафу и неоднократно бывших в употреблении, внушала ему сомнения. Все же Барклай, как показало вчерашнее взвешивание, тянул на два пуда с лишним! Поэтому Денис скрепя сердце разодрал ногтями полиэтиленовый пакет, содержащий абсолютно новый комплект, подаренный ему одной знакомой девушкой по имени Маша. Эта хозяйственная и практичная особа на протяжении полугода близких отношений делала Денису ко всем праздникам исключительно полезные подарки. На Новый год Маша презентовала бойфренду красивую шторку для ванной, а в День защитника отечества порадовала вот этим самым комплектом. Военной теме он вполне сответствовал, потому что имел редкую для постельного белья защитно-маскировочную расцветку.

Новый – да еще такой красивый! – пододеяльник Денису было немного жаль, но чем не пожертвуешь для четвероногого друга! Вдобавок, пододеяльник в стиле милитари был оснащен кнопками в районе бокового разреза, так что отпадала необходимость тырить у соседей прищепки с риском снова прихватить какой-нибудь интимный предмет туалета.

– Хотя на Барклая в трусиках-стрингах стоило бы посмотреть! – пробормотал Денис.

Он привычно пристроил на перилах верный спиннинг и с подеяльником в руке десантировался на нижний балкон.

Приключения и переживания первой половины дня так меня измотали, что всю вторую половину я проспала. Пробудилась, когда за окном было уже темно. Долгий сон меня немного освежил, но ничуть не успокоил. Проснувшись, я продолжила безрадостные размышления с того самого места, на котором остановилась.

Что это за чертовщина с якобы моими телефонными звонками Максиму, Хомкину и Ване Горину? Мужикам, каждый из которых достаточно хорошо знаком со мной, чтобы с уверенностью опознать мой голос? Определенно, ни Максимка, ни Ванька, ни тем более мерзавец Хомкин не могли меня с кем-то перепутать! Но ведь я им не звонила! Я же не сумасшедшая!

– Ты уверена? – тут же спросил меня мой собственный внутренний голос. – Дорогая, может быть, у тебя склероз?

– Я еще не настолько стара! – обиделась я.

– Амнезия? – продолжал вредничать внутренний голос.

– Меня, в отличие от Зямы, по голове не били! – напомнила я.

– Возможно, ты лунатичка? – не отставал внутренний голос.

– Это я-то лунатичка?! – в полный голос возмутилась я. – Да я в полнолуние сплю как убитая! И вообще, в этой семье я самая нормальная!

– Нормальные люди не разговаривают сами с собой! – уел меня ехидный внутренний голос.

На это мне возразить было нечего. Печально вздохнув, я призадумалась, не пошла ли я и в самом деле по стопам Фрекен Бок, которая вела результативные телефонные переговоры по трубке душа и самокритично приговаривала: «А я сошла с ума! Ах, какая досада…»

– Этого не может быть! – поразмыслив, постановила я. – Кто-кто, а я совершенно точно нахожусь в здравом уме и в твердой памяти!

К примеру, сегодня утром лишь я одна усомнилась в правдоподобии легенды о белом привидении в цветочек, которое хотело посетить мамулю, но почему-то отказалось от этого намерения и удалилось восвояси, оставив в качестве привета вонючую кучку на балконе!

– По-твоему, это не признак нормальности? – с вызовом спросила я помалкивающий внутрений голос. – Я стараюсь найти каждой загадке вполне рациональное объяснение, мне не являются странно окрашенные призраки, и я не вою на полную Луну!

С этими словами я подошла к незашторенному окну, чтобы подтвердить свое заявление. В самом деле, похожая на маслянистый блин луна не вызвала у меня никаких особых эмоций, разве что легкое чувство голода. Я подумала, что пора бы мне поинтересоваться новыми кулинарными экспериментами папули, самое время поужинать, и тут до моих ушей донесся странный звук: не то детский плач, не то звериный вой!

– Что такое?!

Я близко сунулась лицом к окну, чувствительно стукнулась лбом о стекло, но даже не почувствовала удара. Правее моего окна в воздухе зависло крупное привидение, раскрашенное, как чехол для танка!

– Не иначе, призрак десантника! – подсказал мне оживившийся внутренний голос.

– Эт-того не мож-жет быть! – заикаясь, я остервенело дергала оконную раму, чтобы высунуть голову в окно и поближе рассмотреть военизированное привидение.

Как на грех, раму заело! Когда мне удалось распахнуть створки, призрак в камуфляже уже ушел вверх и растворился в воздухе так же бесследно, как и его немелодичные завывания.

– Говоришь, нормальная? – очнувшись, ехидно поинтересовался мой внутренний голос. – Призраков не видишь?

Двумя руками я шумно захлопнула окно, в отчаянии немного побилась головой о деревянную раму и вынужденно признала:

– Увы мне! Я сошла с ума!

– Ах, какая досада! – издевательски добавил мой внутренний голос.

Я в сердцах плюнула на ковер и отправилась на кухню.

За столом мирно сидел папуля, он прихлебывал чаек и читал толстую потрепанную книжку. Я заглянула через его плечо и прочитала: «Винни-Пух обхватил голову лапами, сел и задумался». Все ясно: значит, нынче мамуля вновь сиротела без своей музы и основательно потрепала папуле нервы печальными пророчествами! В таких случаях папа как противоядие быстренько заглатывает добрую порцию милых детских сказок.

Я отказалась от любезного предложения папули разогреть мне китовьи гамбургеры по-чукотски, сжевала одну холодную котлетку прямо у холодильника, а потом села, обхватила голову лапами и задумалась, как Винни-Пух.

– Как дела, Индюшечка? – посмотрев на меня поверх очков, спросил проницательный папуля.

Вместо ответа я вздохнула, взлохматила волосы и спросила:

– Пап, как ты считаешь, я сумасшедшая?

– Конечно! – убежденно кивнул любящий отец. – Ты сумасшедше красивая и сумасшедше талантливая!

– В чем это я талантливая? – невольно заинтересовалась я.

Комплимент своей ненормальной красоте я приняла как должное.

– Да во всем! – папуля взмахнул томиком сказок. – Ты пишешь чудесные стихи, вяжешь замечательные кофточки, составляешь великолепные букеты… А какую вкусную кашу ты варишь!

Я с признательностью посмотрела на отца и не стала напоминать, что стихосложением занималась в ранней юности, кофточку за всю свою жизнь связала только одну, да и то бабушке, которая весьма невзыскательна в одежде, а вкусную кашу получаю путем разведения кипятком содержимого готового пакетика. Великолепными букетами добрый папуля, вероятно, назвал те березовые веники, которые я в пасторальном настроении иногда вяжу для нашей дачной баньки.

– Спасибо! – благодарно сказала я, поднимаясь из-за стола. – Ты меня очень утешил!

Я вернулась к себе, задернула шторы, чтобы не видеть никаких привидений, снующих мимо моих окон чартерным рейсом с того света на наш балкон и обратно, включила лампу и устроилась за столом с блокнотом и ручкой. Ну, сумасшедшая я, так что с того? Говорят, сумасшедшие отличаются особенной хитростью и способностью к планированию побегов и диверсий. С учетом угроз свирепых пантюхинцев мне бы, пожалуй, стоило убежать куда подальше, да нельзя, у меня в тылу контуженный Зяма. Поэтому займусь-ка я нашим детективным расследованием. Буду надеяться, что я и в этом окажусь сумасшедше талантливой.

Вскоре стало очевидно, что надежда эта вполне обоснованна! Во-первых, поэкспериментировав со светом настольной лампы, я выяснила, что смогу более или менее точно восстановить список бывших работников фабрики музыкальных инструментов, получивших в свое доисторическое время ордера на покупку дефицитных немецких шкафов. Карандаш, которым я писала в своем блокноте этот важный список, был остро заточен, давила я на него изрядно, так что на следующей страничке блокнота отпечатались четкие следы. Повертев блокнот под лампой так и сяк, я благополучно разобрала вытисненные письмена и написала новый список.

– Уже хорошо! – резюмировала я, с удовлетворением оглядев дело своих рук. – Не придется повторно допрашивать фабричных тетушек!

У меня возникло желание немедленно поделиться своей радостью с Зямой, но я своевременно вспомнила, что его мобильник остался у меня в сумке. Ладно, порадую братца завтра. Может, к тому времени поводов для радости еще прибавится.

Я придвинула к себе телефон и позвонила по одному из имеющихся в списке телефонов – В.К. Сидоркиной.

– Алле-у-о? – пропел кокетливый девичий голос.

– Здравствуйте, могу я услышать Валентину Кирилловну? – отчество я назвала наугад, по имеющейся у меня первой букве, и промахнулась.

– Валентину Константиновну, наверное? Вы услышите бабулю только в том случае, если посетите ее в новом доме! – весело ответила девушка. – Бабушка уже с полгода как переехала в пригород, подальше от городской суеты, и телефона у нее там нет.

– Вы ее внучка? – уточнила я.

– Почти. Я жена ее младшего внука Вадима, Даша, – засмеялась девушка. – А вы кто?

– Я с фабрики музыкальных инструментов, по поручению профкома.

– Скажите, что нужно, и я попрошу Вадика передать бабушке, – предложила добрая девушка Даша. – Вадя как раз завтра повезет бабуле лекарства и свежие газеты.

Я спешно соображала, как бы мне с позиций самозваного представителя профкома вырулить на тему «Хельги».

– Видите ли, мы на фабрике решили создать музей нашего предприятия, – я начала размеренно, на ходу придумывая продолжение. – Это будет обширная экспозиция, представляющая историю фабрики за пятьдесят лет.

– Наверное, вам нужна бабушкина фотография? – понимающе спросила Даша.

– Нам нужен ее шкаф! – брякнула я.

– Какой шкаф? – Даша опешила.

– Немецкий, называется «Хельга», – с готовностью объяснила я. – Дело в том, что в истории нашего предприятия был яркий эпизод, связанный именно с этим предметом. Подробности вам, если захотите, расскажет Валентина Константиновна, а я хотела только узнать, сохранилась ли у нее эта самая «Хельга»?

– Как она выглядит? – деловито уточнила девушка.

Я порадовалась тому, что моя собеседница не стала выспрашивать у меня подробности того яркого эпизода фабричной истории, который был связан с «Хельгой». Не знаю, что я могла бы придумать! С ходу в голову приходили только анекдотические истории о шкафах, в которых оптом и в розницу прячутся любовники. Вплести эту игривую тему в героическую хронику трудовых подвигов работников фабрики было бы сложновато!

– Большой шкаф, почти квадратный, с золотыми решеточками на стеклах, – я старательно вспоминала наружность Зяминой «Хельги». – Особая примета: на дверце есть инкрустация, изображение вставшего на дыбы единорога…

– А, рогатый лошарик! – обрадовалась Даша. – Вадик, когда был маленьким, так его называл!

– Значит, есть «Хельга»? – возликовала я.

Рано радовалась!

– Была «Хельга»! – вздохнула Даша. – Разобрали мы ее в позапрошлом году, вместе с длинномерной румынской стенкой и столом-тумбой от старой швейной машинки.

– Зачем разобрали?! – застонала я.

– Делали в бабулиной комнате вместо кладовки большой встроенный шкаф, использовали полированные доски, – ответила Даша. – Между прочим, очень красиво получилось! Единорог наверху, словно герб!

Мысленно я уже видела наш с Зямой родовой герб над гостеприимно распахнутой дверью фамильного склепа. Одной «Хельгой» меньше – и мы с братом на шаг ближе к могиле!

– Скажите, а нельзя ли теперь разобрать этот встроенный шкаф и собрать обратно «Хельгу»? – упавшим голосом спросила я. – Разумеется, мы бы вам компенсировали все затраты и хлопоты. Мы бы вам новый встроенный шкаф оплатили!

– Нет, никак не получится, – с сожалением ответила Даша, которая, видимо, не прочь была бы получить новый шкаф вместо собранного с бору по сосенке. – Мы разные мелкие деревяшки, полочки, крепеж, всякие ручки-ножки сразу же выбросили на помойку.

С учетом прошедших с тех пор полутора лет спрашивать адрес помойки было бессмысленно. Я печально поблагодарила Дашу, положила трубку и вычеркнула В.К. Сидоркину из списка. Радостные надежды, вспыхнувшие у меня после удачного восстановления списка, потухли. Продолжать расследование в таком настроении мне не хотелось. К тому же час был уже довольно поздний – десятый, в такое время беспокоить телефонными звонками старых людей просто неприлично.

Я решительно отодвинула блокнот, и тут отставленный телефон ожил по собственной инициативе.

– Слушаю, – угрюмо сказала я.

– Слушай, куда ты пропала? – спросила моя коллега Зоя Липовецкая. – Бронич ждет от тебя статью о квартете.

– Каком еще квартете? – с досадой спросила я.

Единственный квартет, который интересовал меня в данный момент, составляли четыре старейших работника фабрики музыкальных инструментов, чьи фамилии еще фигурировали в моем списке.

– Ты склеротичка! – вскричала Зоя.

– А также маразматичка, истеричка и психопатка, – уныло согласилась я.

– Ты что, забыла, зачем вчера ходила на телевидение? – Зоя по инерции проскочила мою самокритичную реплику, но потом притормозила и вернулась на шаг назад:

– Инка, у тебя что-то случилось? Какая-то драма? Неприятности на личном фронте?

– Я бы сказала, на лично-семейном, – уточнила я. – Ладно, оставим эту тему. Говоришь, шефу срочно нужен материал про звездных вонючек из группы «Смывки»?

– Это их название? – весело ужаснулась коллега.

– Это квинтэссенция их творчества, – сказала я. – Зойка, будь другом, передай с утра Броничу, что статью я привезу завтра к вечеру! Скажи шефу, что материал я собрала богатый, вполне скандальный, ему понравится, но над статьей еще нужно вдумчиво поработать.

– В таком контексте Бронич, пожалуй, простит тебе проволочку, – согласилась Зоя. И легко сменила тему, сказав: – Инка, а зря ты сегодня в конторе не появилась! Тебе тут утром передачу оставили!

– Ржаные сухари и пару шерстяных носочков? – мрачно съязвила я.

Собственное будущее в данный момент представлялось мне в самых мрачных красках.

– Почему сухари? – растерялась коллега. – Вовсе не сухари! Какой-то милый молодой человек просил передать тебе красивую красную розу!

– Одну? – машинально уточнила я, точно помня, что усопшим цветы дарят в четном количестве. Потом смысл сказанного Зойкой дошел до моего затуманенного сознания, и я оживилась:

– Что ты говоришь, симпатичный мужчина принес мне красную розу? Кто этот романтик?

– Понятия не имею, совершенно незнакомый парень, – как мне показалось, с сожалением ответила Зоя. – Он не представился, но на карточке, привязанной к цветочку, записан телефонный номер. Продиктовать?

– Обязательно! – вскричала я. – Давай, я записываю!

Листок со священным списком хельговладельцев украсился посторонним семизначным номером. В моем темном царстве забрезжил слабый лучик света: если у девушки есть поклонники, ее молодая жизнь еще не окончательно погублена!

– Спасибо, порадовала! – с признательностью сказала я Зое.

Положила трубку и с интересом уставилась на вереницу цифр. Хм, а ведь номерок-то незнакомый! Выходит, у меня завелся совершенно новый поклонник? Кто такой, почему не знаю? Это упущение!

– Будем наверстывать! – постановила я.

Снова сняла трубку, сверяясь с бумажкой, набрала телефонный номер незнакомого галантного кавалера и затаила дыханье.

Долгожданный телефонный звонок застал Дениса Кулебякина в ванной, над корытом, в котором он неумело, но старательно стирал пододеяльник военно-маскировочной расцветки. Стряхнув в раковину клочья пены, Денис перепрыгнул через лежащего на дороге Барклая, побежал в прихожую и схватил телефонную трубку. Она выскользнула из мокрых рук, как живая, и запрыгала по линолеуму.

Барклай, с интересом наблюдавший за Денисовой постирушкой с порога ванной комнаты, ловко прихлопнул скачущую трубку лапой и, сообщая о своем успехе хозяину, басовито сказал:

– Гау!

Я отклеила трубку от уха и посмотрела на нее с недоумением и опаской. Я еще ни слова не сказала, а меня уже облаяли!

– Алло? – неуверенно произнесла я, уже почти раскаиваясь в том, что позвонила.

– Гау! Ты, вражья морда!

Я поспешно шлепнула трубку на рычаг и в смущении похлопала себя по разгоревшимся щекам. Какой-то очень необычный поклонник, прежде кавалеры никогда не называли мое лицо мордой, да еще вражьей! Может, Зоя напутала, когда диктовала мне номер? Ладно, оставлю выяснение личности загадочного молодого человека с розой на завтра: приду вечером на работу и сама посмотрю номерок на открыточке.

– Ты, вражья морда! – прикрикнул Денис на Барклая. – Довольно вредительствовать, дай сюда телефон!

Он поспешно отнял трубку у собаки и совсем другим, глубоким бархатным голосом произнес в трубку:

– Алло, говорите, пожалуйста!

К сожалению, говорить с ним никто не стал, в трубке загудел сигнал обрыва связи.

– Какая же ты все-таки свинья, Барклаха! – в сердцах объявил Денис четвероногому другу.

Судя по заинтересованной морде и поощрительному стуку хвоста об пол, Барклай был не прочь послушать, какая именно он свинья, но расстроенный Денис не стал развивать свинскую тему и проследовал к корыту. Минут через пять, когда он с садистской жестокостью отжимал пододеяльник, вкладывая в это энергичное действие все свое накопившееся раздражение, телефон снова зазвенел.

– Не трогай, я сам! – дико заорал Денис.

Барклай вежливо посторонился, пропуская бегущего хозяина, и, показывая, что телефон его нисколько не интересует, высокомерно повернулся к нему спиной. При этом пес все-таки косил выпуклым глазом на трезвонящий аппарат через плечо.

– Алло, говорите! – призвал Денис бархатным голосом, которому спешка добавила эротическое придыхание.

– Ненавижу идиота! – с чувством сказала трубка незабываемым голосом красавицы Инны. – Сил моих нет это терпеть! Убила бы придурка! – и трубка сердито загудела.

– Та-ак! – ошалело сказал Денис, осторожно пристраивая бесноватую трубку на рычаг. – Чудненько!

– Гау? – спросил Барклай, чутким собачьим ухом уловивший в голосе хозяина нотки отчаяния.

– Ты это слышал, Барклаха? – Денис кивнул на телефон. – И что ты на это скажешь?

Бассет сказал на это своеобычное:

– Гау!

– Не то слово! – согласился Денис.

Он опустился на влажный пол, обнял собачью ушастую голову и с выражением сказал:

– Какая же она все-таки свинья!

Верный Барклай изобразил сочувственное внимание, и на этот раз Денис уделил теме неблагодарной родственницы поросенка Пятачка добрых четверть часа.

Не успела я вернуться к делу, как меня вновь отвлек от дедуктивных размышлений телефонный звонок: завел мафиозный гимн мобильник братишки.

– Да! – строго, хриплым басом, сказала я, предполагая услышать некогда приятный мне голос пантюхинского прихвостня.

– Привет, Бурундучишка! – проворковала трубка женским голосом. – Это твоя Цыпочка!

Я хмыкнула, оценив интимное прозвище братца. Дамы почему-то приходят в бешеный восторг от Зяминого скуластого лица. Действительно, вид у братишки такой, словно он держит за щеками пару грецких орехов.

– Это не Бурундучишка, – сообщила я своим нормальным голосом без всякой мужественной хрипотцы.

– Это еще кто?! – вскинулась Цыпочка.

– В вашей версии – Бурундушечка, – безмятежно ответила я, имея в виду наше с Зямой кровное родство и определенное внешнее сходство.

– Ах, так это ты у меня Зямочку отбила?! – неправильно истолковала мои слова гневливая дамочка.

– Ах, так это вы Татьяна? Теннисистка-ракетконосица? – Мой голос построжал. – Слушайте меня внимательно, Татьяна, милая Татьяна! Если вы вздумаете лупить Зяму своим спортивным инвентарем, клянусь, я разобью на вашей глупой голове собственное орудие труда!

– А какое у вас орудие труда? – не выдержала неизвестности заметно струхнувшая Татьяна.

– Компьютер «Макинтош»!

– Ну, ни фига себе! – озадаченно вымолвила Зямина экс-пассия и отключилась.

Я злорадно поглядела на мобильник и после недолгого раздумья решила его выключить. Телефон – это, увы, не только средство коммуникации, но и эффективное устройство для дистанционного нервомотства! А мне сейчас хватает негативных эмоций и без Зяминых стервозных цыпочек.

Я снова вооружилась ручкой и приготовилась конструктивно мыслить и рисовать логические цепочки, но ничего у меня не вышло. Мысли разбегались, как аквариумные рыбки от сачка.

За моей спиной длинно скрипнула дверь.

– Не помешал? – спросил папуля.

– К сожалению, нет!

Папуля просунул голову в комнату и, заговорщицки понизив голос, с надеждой спросил:

– Индюшечка, ты не хочешь послушать мамулин новый рассказ? Мы собираемся устроить громкую читку.

Я обернулась и позволила папуле хорошенько рассмотреть мое лицо. По нему наверняка было видно, что ознакомление с новым ужастиком – это вовсе не то, чего мне в данный момент не хватает для ощущения гармоничного устройства мироздания.

– Ладно, тогда я позову Микошкиных, – папуля тихо закрыл дверь.

Я кивнула: Микошкины – это самое то, что нужно для громкой читки, особенно если они придут всей семьей. Собственно, вся семья состоит из бабушки, дедушки и десятилетнего внука Петьки, оставленного на попечение стариков беспутной дочкой. Самый благодарный слушатель – это, конечно, Петька. Он внимает нашей мамуле, разинув рот, как голодный кукушонок. Бабуля и дедуля Микошкины по причине старческой тугоухости с большим трудом следуют причудливой линии мистического сюжета, но они наблюдают за Петькой и старательно копируют его мимику. Конечно, старикам мамулины ужастики до лампочки, они бы предпочли посмотреть слезливый бразильский сериал, зато их живо интересуют папулины кондитерские шедевры. Мудрый папочка, приглашая семейство Микошкиных на тест-драйв нового кошмара, не забывает мимоходом сообщить, что в программу вечера входит также чаепитие с чем-нибудь вкусненьким.

В прихожей загремела дверь: безотлагательно прибыли приглашенные Микошкины. Воодушевленный перспективой напугаться до затяжной вибрации поджилок, Петька проскакал мимо моей двери с жеребячьим ржанием. Это вызвало в моем мозгу какое-то движение. Не скажу, что мысли мои встрепенулись и поскакали, как Петька, но какая-то перспективная идея, несомненно, взрыла землю копытом. Я сосредоточилась. Определенно, мысль была навеяна именно парнокопытной системой образов… Думай, Индия Холмс, думай!

– Сивка-Бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой! – призвала я, продолжая лошадиную тему.

Ага! Я поняла!

Вдохновенно, несколькими штрихами, я нарисовала в блокноте конскую морду с раздувающимися ноздрями. Честно говоря, рисунок, выполненный в стиле примитивизма, мог изображать что угодно – хоть червивую грушу, хоть контрабас без деки, но я видела в нем лошадиную морду, и у меня были к тому основания.

Когда желто-синие пионеры рассказывали мне, что они прибежали к дубу, услышав конский топот, я подумала, что за стук копыт ребятки приняли звуки, издаваемые деревянными подошвами Зяминых сандалет. Только сейчас мне пришло в голову, что стучать копытами по парковой дорожке мог не только мой братец, но и самый настоящий жеребец или кобыла!

Предположим, спортсмен-придурок, который налетел на нас с Зямой, как шквальный ветер, бежал не куда попало, а вполне целенаправленно – в парк, где за могучим дубом было припарковано транспортное средство типа «Лошадь». В таком случае вполне естественно будет предположить, что Зяма, догонявший похитителя списка, получил по голове никаким не обухом, а крепким лошадиным копытом. Кони ведь очень не любят, когда малознакомые граждане неожиданно набегают на них с тыла!

Теперь временно оставим в стороне пугливую лошадь и перейдем к личности конника, он же – придурочный бегун, он же – похититель списка. Мне очень трудно представить, что желание насильственно завладеть ценной для нас с Зямой бумажкой могло внезапно возникнуть у совершенно постороннего человека.

Вывод: бешеный бегун имел своей целью именно отъем у нас с Зямой списка! Из чего логически следуют, как минимум, два умозаключения: первое – бегун за нами следил; второе – его тоже живо интересуют немецкие шкафы «Хельга». Может быть, это Владимир, у которого Зяма перехватил «Хельгу» старушки Аглаи Михайловны, ходит за нами по пятам? Бабуля, кстати, назвала этого типа обыкновенным и неприметным, а мы с братцем как раз не приметили его до налета на нас и не рассмотрели после! Запомнили только яркую желтую шапочку.

А что, если сумасшедший бегун-конник с воровскими замашками принадлежит к той банде, которая уже совершила целый ряд преступлений против нашего семейства: напала на мамулю, украла у нее сумку, проникла в нашу квартиру, свистнула «Хельгу» и мошенническим образом оформила по маминым документам кредит на холодильник? Я подпрыгнула на стуле. Ну, конечно! Это многое объясняет!

– Что, например? – спросил мой внутренний голос, в отсутствие живого собеседника добровольно принимающий на себя обязанности Ватсона.

– Например, замеченное Анной Клюевой отсутствие характерного шума мотора при движении транспорта, в который жулики погрузили «Самсунг»! – ответила я.

– Не понял! – признался мой внутренний голос.

– Элементарно, Ватсон! Сейчас поймешь, – пообещала я. – Вспомни: Клюева говорила, что во дворе «Мегаполиса» было темным-темно, только над входом светил фонарь, поэтому она плохо рассмотрела машину мошенников. Увидела только «Хельгу» в фургоне, а это что значит?

– Что в фургоне была «Хельга»! – Внутренний голос обрадовался своей догадливости и замер в ожидании похвалы.

– Это значит, что Анна смотрела на фургон только сзади! Морду машины она не видела, а зря: эта самая морда была очень необычной!

– Необычной? – повторил внутренний голос.

– Я думаю, что морда мошеннического транспорта была лошадиной! – победно заключила я. – Это была никакая не машина, а фургон, запряженный конягой. Гужевой транспорт! Надо бы еще раз поговрить с Клюевой…

Не откладывая дела в долгий ящик, я позвонила Анне Клюевой, но никто не снял трубку. Вероятно, сегодня Анна вновь работала в «Мегаполисе». Я не поленилась полистать телефонный справочник, нашла номерок администрации торгового центра, позвонила туда и спросила телефон отдела бытовой техники. Там к телефону подошла женщина с удивительно бесстрастным голосом. В первый момент я даже подумала, что общаюсь с автоответчиком! Впрочем, на мой вопрос: «Нельзя ли пригласить к телефону Анну Клюеву?» – женщина среагировала:

– Клюева у нас больше не работает.

– Неужели ее уволили из-за истории с мошеннически оформленным кредитом на холодильник? – охнула я.

– Вы знаете? – В монолитном голосе моей собеседницы наметилась трещинка.

– Знаю, потому что это именно наше розыскное агентство «МБС» обнаружило мошенничество с «Самсунгом» и довело данный факт до сведения вашего руководства, – нагло ответила я.

Может, я чуток преувеличила роль «МБС» в истории, но в целом не погрешила против истины.

Женщина на другом конце телефонного провода помолчала, а потом вполне нормальным человеческим голосом сказала:

– Нет, Клюеву не уволили. Аня погибла.

– Как погибла?!

– Нелепо! Утром спешила на работу, чтобы сократить путь, бежала к торговому центру через пустырь и упала в какую-то яму, коммуникационный колодец, что ли, – моя собеседница неожиданно разговорилась. – Наверное, спросонья не разглядела открытый люк в густой траве.

– Какой кошмар! – совершенно искренне ужаснулась я.

– Еще бы не кошмар! Колодец оказался глубоким, метра три, не меньше, и упала Анна очень неудачно… В общем, когда ее нашли, было уже поздно, не спасли девочку.

– А когда это случилось?

– Как раз сегодня, – женщина еще помолчала и добавила: – Хоронить послезавтра будут.

– Спасибо, – промямлила я.

И только успела положить трубку на рычаг, как ожил другой телефон – на сей раз мой собственный мобильник.

– Что за напасть! – с досадой воскликнула я, прикладывая к уху трубку.

– Индюха! Что происходит? – встревоженным шепотом заговорил Зяма.

– Ты откуда звонишь? – удивилась я.

– Из ординаторской я звоню, тут одна очень милая докторша пустила меня к больничному телефону.

– Ты уже начал охмурять докторш? Значит, тебе полегчало! – искренне обрадовалась я.

– Только на сердце камень, – поэтично посетовал Зяма. – Я тревожусь! Почему мой мобильник не отвечает?

– Ой, я его выключила, чтобы не вякал.

– Ты сумасшедшая?! – рассердился братец.

– Ответ положительный, – невозмутимо ответила я.

– Сейчас же включи телефон! Мы же указали его в объявлении о покупке «Хельги»! – жарко зашептал Зяма. – Вечерний листок уже в продаже! Если мы пропустим звонок с предложением, я тебя убью!

– В очередь встань, – огрызнулась я. Но мобильник все-таки включила.

– Что, тебе еще кто-то угрожал? – Зяма встревожился пуще прежнего.

– Ты имеешь в виду, кроме тебя? – уточнила я. – Загибай пальцы: пантюхинцы – это раз, новая подруга Хомкина – два, твоя старая подруга – три, а еще мой шеф, Михаил Брониславович, наверняка пожелает меня пристукнуть, если я завтра не сдам ему статью. Зямка, иди ты в палату, а? Не мешай мне работать! Я еще за статью не садилась, а завтра мне предстоит лошадь искать. Я пришла к выводу, что в деле с «Хельгой» замешана лошадь.

– О господи! – Зяма страдальчески вздохнул. – Мало нам было шкафа и холодильника, теперь еще и лошадь!

– С лошадью будет проще, – пообещала я. – Лошадей в нашем городе гораздо меньше, чем шкафов и холодильников! Ты перестань беспокоиться и иди отдыхать. И чтобы завтра уже был в форме!

– Спокойной ночи, – послушно прошелестел Зяма.

Он еще что-то говорил, а я уже приложила к свободному уху второй мобильник: Зямин аппарат как раз запел про бригаду.

– Алло! – сказала я.

Для Зямы это должно было прозвучать как прощальный привет, так как с этим словом я выключила свой сотовый, чтобы сосредоточиться на новом собеседнике.

– Добрый вечер, извините за поздний звонок, я по вашему объявлению, – на одном дыханье произнес женский голос, обладательницу которого я на радостях готова была расцеловать. – Вы хотите купить немецкий шкаф?

– «Хельгу» с единорогом, – подтвердила я, с нетерпением ожидая продолжения.

– У меня есть как раз такой шкаф, – сообщила женщина.

Я с трудом удержалась от звонкого поцелуя в мембрану телефонной трубки.

– Мы его у вас покупаем! – заявила я.

– Правда? – Мою собеседницу такая готовность совершить покупку немного удивила. – А вы знаете, что эта мебель довольно старая?

– Совсем рухлядь? – Я немного напряглась, но подумала, что дряхлый шкаф в нашем случае все-таки лучше, чем никакой!

– Нет, не рухлядь, она еще в хорошем состоянии, – заверила меня женщина. – Только я не понимаю, зачем вам такое старье? Сейчас в магазинах продается так много прекрасной мебели!

Сообразив, что хозяйка шкафа хочет прояснить причину нашей заинтересованности в «Хельге», чтобы ненароком не прогадать в цене, я поспешила объяснить:

– Мы для бабушки покупаем, для квартирной хозяйки!

И наскоро придумала душещипательную историю:

– Понимаете, мы с приятелем снимаем квартиру у одной очень милой старушки. Комнаты меблированы старомодно, но мы обещали хозяйке ничего не менять в интерьере. К сожалению, произошла неприятность, я оставила на шкафу бутылочку с зеленкой, а муж, не посмотрев, поставил прямо на нее увесистый мраморный бюст Ильича. Зеленка разлилась и замарала весь шкаф, стереть пятна никак не получается, вот мы и решили потихоньку от хозяйки просто заменить испорченную «Хельгу» на другую такую же. Авось подслеповатая старушка подмены не заметит!

– Неплохо придумано! – похвалила меня собеседница. – Хотя обманывать старушку, конечно, нехорошо. Это я вам говорю как старушка!

– Вы разве старушка? Голос у вас молодой, звонкий! – я сочла нужным польстить собеседнице.

Зямина практика убедила меня, что комплименты по поводу внешней моложавости нравятся всем дамам без исключения. Авось звонкоголосая старушка подобреет и согласится отдать мне «Хельгу»!

– Ну, хорошо, – сказала польщенная бабушка, словно подслушав мои мысли. – Если вам так сильно нужен этот шкаф, я его продам. А сколько вы мне за него заплатите?

– А сколько вы хотите? – быстро спросила я.

Рука сама собой полезла в карман за кошельком. Это было совершенно бессмысленное действие. Во-первых, кошелек лежал не в кармане, а в сумке. Во-вторых, денег в нем было – раз, два и обчелся. На выдвижной ящичек от «Хельги», может, и хватило бы, но не на целый щкаф.

Между тем моложавая телефонная бабуля, спасибо ей, назвала вполне умеренную сумму. Я не стала торговаться, решила, что одолжу денег у папули, он не откажет любимой дочурке.

– Вы когда хотите подъехать? – вполне довольным голосом спросила моя собеседница.

– А можно прямо сейчас? – нахально спросила я. – Я понимаю, что для визита время неподходящее, поздновато уже, но мне так не терпится взглянуть на «Хельгу»! Заодно я вручу вам деньги, хотя бы задаток.

Я очень боялась, что кто-то из конкурентов – неприметный Владимир или бегун-лошадник – перехватит у меня «Хельгу».

Звонкоголосая старушка хихикнула, как девчонка:

– Для страдающих бессонницей поздний час – самое подходящее время для визитов! Кроме того, я еще свою собачку не выгуливала, могу встретить вас где-нибудь поблизости от дома, чтобы вам не плутать по нашим закоулкам в потемках.

Своевременным вопросом я выяснила, что упомянутые темные закоулки находятся не так уж далеко от нашего дома, если сначала пройти через гаражи, а потом пробежать напрямик через пустырь.

– Вот на пустыре я вас и встречу! – предложила славная бабушка. – У моей собачки как раз есть надобность в этом самом пустыре.

– Я буду через полчаса! – пообещала я.

Положила трубку, спрыгнула со стула и рывком распахнула дверцу платяного шкафа. Что бы мне такое надеть, подходящее для ночного похода по пересеченной местности? В одиннадцатом часу вечера на пустыре будет темно, так что желательно облачиться во что-нибудь светлое, чтобы меня можно было разглядеть. Пожалуй, белые джинсы подойдут. А к ним хороша будет вот эта маечка, она хоть и черная, зато с флюоресцентным рисунком, который слабо светится в темноте.

Я быстро переоделась, тихо радуясь тому, что появился повод выгулять залежавшуюся в шкафу экстравагантную маечку, которую я до сих пор надевала только однажды – на вечеринку по поводу Хэллоуина. Черную трикотажную майку, словно скроенную из пиратского флага, украшало изображение улыбающегося черепа с костями.

Рассовав по карманам белых штанов ключи и пустой кошелек, я вышла в темный коридор и столкнулась с папулей.

– Прошу, прошу! – пробормотал папа, едва взглянув на фосфорецирующую черепушку моей майки. – Басенька вас заждалась.

– Папуля, это я! – сказала я, смекнув, что папенька принял меня за мамулиного вдохновляющего монстра.

– Индюшечка! – папа включил свет в прихожей и озадаченно осмотрел мой костюм.

– Папуля, дай мне, пожалуйста, денег! – попросила я, упреждая закономерный родительский вопрос: «Куда ты, детка, на ночь глядя?»

– Зачем тебе, детка, деньги? – папуля задал второй закономерный родительский вопрос.

– Хочу решить проблему с гардеробом! – находчиво ответила я.

Словом «гардероб» называется не только собрание одежек, но и шкаф, правильно? Значит, я не обманула папулю! Только он будет думать, что я хочу прикупить себе тряпок, а я куплю нам с Зямой «Хельгу».

– Да, проблему с гардеробом нужно решать! – согласился славный папочка, опасливо посмотрев на мой пиратский флаг.

Глубокое дыханье волновало мою грудь, и помещающийся на ней рисунок то растягивался, то стягивался, что заставляло скалящуюся черепушку пугающе гримасничать.

Я назвала сумму – папуля не вздрогнул. Через пару минут я уже загружалась в лифт, нежно поглаживая правую ягодицу, сильно увеличенную потолстевшим бумажником.

Во дворе было пусто, только в закоулке за детской горкой слышались ломкие подростковые голоса, веселые и хмельные.

– Пиво детям не игрушка! – укоризненно сказала я, пробегая мимо молодежной компании.

– Пиво и дети – близнецы-братья! – сказал мне в ответ какой-то литературно образованный юноша.

Перевирает Маяковского – значит, не только пиво пьет, но и книжки читает! Я смягчилась и не стала задерживаться возле юных выпивох, чтобы прочитать им обстоятельную лекцию о вреде алкоголя. Нырнула в узкий кривой коридорчик между гаражами, пробежала по нему резвым галопом, обогнула помойку и выскочила на пустырь. Из объяснений звонкоголосой старушки я поняла, что ее дом находится по другую сторону пустоши, поэтому я не стала притормаживать на краю обширного поля и отважно зашагала по тропинке. Скорость, правда, пришлось сбросить, потому что никаких осветительных приборов вроде фонарей на пустыре не было, а луна то и дело скрывалась за тучами. Я упорно шагала по протоптанной собачниками дорожке и, чтобы не оступиться, внимательно смотрела себе под ноги.

– Добрый вечер!

Я вскинула голову и увидела неподалеку темную фигуру, похожую на гриб. Надо же, не одна наша мамуля имеет обыкновение гулять по ночам в широкополой шляпе! Может, у пожилых дам нынче такая мода, о которой я до сих пор не знала по причине своей молодости?

– Это вы по поводу покупки шкафа? – спросил гриб уже знакомым мне звонким голосом.

– Я, я! – торопливо закивала я.

– Стойте на месте! Тут вокруг всюду собачьи кучки!

Я застыла на одной ноге, как цапля.

– Сейчас я вас проведу! – пообещала добрая женщина.

Вокруг меня быстро, затейливыми вензелями, забегал свет фонарика, потом плотный луч ударил мне в лицо, я зажмурилась и тут же почувствовала, что меня крепко взяли за запястье.

– Идите за мной, – услышала я. – Шагните вправо… Еще разочек вправо… Отлично!

Меня вдруг качнуло, теплая рука, крепко державшая мое запястье, разжалась, и вдруг земля ушла у меня из-под ног!

– Что…

Ох!

Пропавшая было земная твердь нашлась и с такой силой ударила меня по пяткам, что коленки мои согнулись, как пластилиновые, и я больно приземлилась на пятую точку.

– …такое? – договорила я.

В дырчато-черном, похожем на чайное ситечко, круге над моей головой появилась тень и послышался металлический скрежет. Через секунду я уже не видела звездного неба и не слышала ничего. С чувством искренней обиды я осознала, что милая старушка коварно столкнула меня в колодец и закрыла люк крышкой!

– Вот гадина-а-а! – Я не сдержалась и заревела, как грудной младенец.

Минут через пять запас слез закончился, и на смену младенческой обиде пришла недетская ярость. Меня, Индию Кузнецову, обвела вокруг подагрического пальца какая-то старушенция?! Ну, бабка, погоди! Вот вылезу я из этой ямы, поквитаемся!

Я вытерла глаза, шмыгнула носом и сосредоточилась на задаче выбраться из люка. Первым делом я путем осторожного ощупывания и похлопывания исследовала дно и стенки колодца в пределах досягаемости. Выяснилось, что с ямой мне повезло. Дно ее было покрыто толстым слоем прелой травы, вдобавок на этот пружинящий матрас был брошен ватник. Вероятно, колодец служил лежбищем какому-нибудь бродяге. Я получила более или менее комфортную тюрьму.

Впрочем, у меня не было желания оставаться в заключении. Попотев и посопев, на стене колодца я обнаружила металлическую скобу, за которую без труда ухватилась, немного подпрыгнув. К сожалению, подтянуться на руках, чтобы уцепиться за следующую скобу, я не сумела. Вероятно, бомж, квартировавший в этой одноместной бетонной ночлежке до меня, был лучшим физкультурником.

Разочарованная, я спрыгнула вниз, уселась на мягкую стеганую подстилку, подперла щеки кулаками и задумалась. Если я не найду способа выбраться из заточения самостоятельно, до утра никакой помощи мне со стороны не будет, это точно. На пустыре и днем-то не особенно людно, только утром и вечером собачники с питомцами гуляют. Услышат ли они мои крики? Колодец глубокий, накрыт чугунной крышкой… Да, плохи мои дела! И почему я, дура такая, не взяла с собой телефон?! Карманов в брючках не хватило, так повесила бы на веревочке на шею!

В сердцах я надавала сама себе по щекам, а потом сама же себя и пожалела.

– Развлекаешься? – ехидно спросил мой внутренний голос. – Графиня Монте-Кристо Индия Борисовна!

– Сам дурак! – грубо ответила я.

Голос заткнулся, а я принялась, грызя ногти, строить планы побега. Может, разорвать на полоски мои джинсовые штаны, сплести из них веревку и попытаться забросить ее на верхнюю скобу? В кромешной темноте метко швырнуть аркан у меня вряд ли получится, да и в плетении морских узлов я не сильна… Я уже всерьез обдумывала возможность проковырять бетонную стену колодца стальным ключом от квартиры, а затем ногтями прорыть в земле крутой кротовий ход на поверхность, когда тяжелое железо над моей головой загремело, и на фоне пронзенного яркими звездами ночного неба показались две черные тени.

– Предупреждаю: живой я вам не дамся! – срывающимся голосом выкрикнула я вверх, предположив, что злокозненная старушонка вернулась к моей подземной тюрьме с подкреплением.

– С удовольствием вас пристукну! – ответил знакомый голос – не звонкий старушечий, а приятный мужской.

– Это кто там? – спросила я.

– Гау!

– Барклайчик, это ты? – узнала я.

– Он не один!

– Денис, вы?! – Я возликовала, вскочила на ноги и запрыгала от радости. – Денис, миленький, хорошенький, вытащите меня отсюда, пожалуйста!

– Миленький, хорошенький! – передразнил меня сосед. – Ругаться больше не хотите?

Я подумала, что он имеет в виду нашу утреннюю стычку из-за слегка поношенного собакой лифчика, и сказала:

– Не буду я вас ругать, обещаю! А Барклайчику подарю самый лучший свой бюстгальтер, настоящий французский!

Наверху кто-то фыркнул, бассет или его хозяин – я не поняла.

– Сейчас я вас вытащу, подождите, только Барклая к дереву привяжу, чтобы не вздумал вниз прыгнуть, а то есть у него с некоторых пор такая дурацкая привычка…

Голос Дениса стал тише. Я перекрестилась и молитвенно сложила руки: «Господи, благослови этих добрых парней, один из которых собака!»

– Я спускаюсь! – сообщил Денис.

Через мгновение крепкая мужская рука вздернула меня вверх, я нащупала ногами металлическую ступеньку-скобу и благополучно выбралась на поверхность.

– Свобода! – Я вдохнула полной грудью свежий ночной воздух и с признательностью посмотрела на соседа.

– Большое вам спасибо! Как вы меня нашли?

– Спросите Барклая.

Я присела и звонко чмокнула бассета в мокрый нос.

– А меня? – ревниво спросил Денис.

Я поднялась, обвила крепкую шею своего спасителя грязными руками и поцеловала его так же звучно, как и собаку, и тоже в нос.

– Фу-у! – не сдержал неудовольствия мой рыцарь. – Вот это аромат!

– Опять вам мой запах не нравится? – обиделась я.

– Это вовсе не ваш запах, – поспешил исправиться Денис.

– Там, внизу, не парфюмерная лавка! – все еще немного обиженно сказала я, носком туфли сбросив в люк камешек.

– Скажите, а зачем вы туда залезли? – поинтересовался Денис, повторив мое действие с другим камешком.

Потом он посмотрел на мою майку со светящейся пиратской эмблемой и съехидничал:

– Неудачный абордаж?

– Скорее, проблемы с навигацией. Потом расскажу, – отмахнулась я. – Сейчас мне нужно принять ванну.

Сосед отвязал от кривой сосенки поводок, и в сопровождении джентльмена с собакой я зашагала через пустырь, сквозь скопище гаражей, мимо тихой детской площадки.

Барклай хотел по своему обыкновению проигнорировать имеющийся в доме лифт, но Денис затащил его в кабину. Я заметила, что сосед придавил кнопочку с цифрой «восемь», но не стала его поправлять. Трудно мне, что ли, спуститься на один этаж?

Лифт замер на восьмом этаже, дверь открылась, мы вышли и остановились на площадке. Почему-то я не спешила уходить, а Денис без промедления открыл дверь своей квартиры. Барклай, которого я держала за ремень, как собаку-поводыря, ринулся внутрь и втащил меня в прихожую.

– Ванная дальше по коридору, – как ни в чем не бывало сообщил гостеприимный хозяин.

– Я знаю, – ответила я, даже без приглашения чувствуя себя в чужой квартире, как дома. – У тебя такая же планировка, как у нас!

– Почти, – согласился Денис. – Дать тебе банный халат?

– И большое полотенце, – попросила я, по-хозяйски включая свет в чужой ванной.

Мы как-то незаметно перешли на «ты», и когда я выплыла из ванной в облаке пара и махровом халате с чужого широкого плеча, у меня было ощущение, что я знакома с Денисом уже тысячу лет. Ну, может, чуть меньше: в данный момент я вовсе не чувствовала себя старой развалиной.

– Чаю хочешь? – спросил сосед.

– Чаю – нет! – честно ответила я, хотя мое горло пересохло.

Тогда он обнял меня и поцеловал – не звонко и не в нос, а я ответила и не возражала, когда он легко подхватил меня на руки и понес в спальню. Мне по-прежнему было вполне комфортно: может, потому, что в нашей квартире это была моя собственная комната.

– Одну секундочку, – извинился Денис, опустив меня на кровать.

– Ты куда? – удивилась я.

Он пяткой вытолкнул в коридор любопытную морду бассета и плотно прикрыл дверь.

– Гау! – громко сказал Барклай.

И я могла бы поклясться, что на сей раз дежурная собачья реплика звучала одобрительно.

– Ты куда? – сонным голосом спросила я зашевелившегося Дениса.

– Позвоню твоим родителям, предупрежу, что ты ночуешь у меня, – нежно поцеловав меня (опять в нос!), ответил он. – Не хочу, чтобы они волновались.

Через минуту он вернулся, бухнулся в кровать и весело засмеялся.

– Что он сказал? – поинтересовалась я, точно зная, что к телефону в поздний час наверняка подходил папуля.

– Он сказал: «Очень хорошо!» – и велел нам утром прийти завтракать! – Денис перевернулся на живот и уставился на меня искрящимися весельем глазами. – У тебя потрясающие родители!

– У меня все потрясающее! – самодовольно ответила я и с этими словами спокойно уснула.

Ваня Горин – скалолаз, альпинист, горнолыжник и серфингист – свято чтил законы дружбы. Как пел его любимый Владимир Высоцкий, «если друг оказался вдруг» на больничной койке, если другу грозит неведомая опасность, подставить ему плечо – дело чести. Тем более что Зяма оказался вдруг не где-нибудь, а в травматологии, что, несомненно, предполагало какие-то увечья.

Сумбурный телефонный разговор со взбалмошной сестрой лучшего друга привел Горина в сильное волнение. Ваня решил, что Зяму надо спасать, причем сейчас же. От чего или от кого – пока было непонятно.

– Проясню при личной встрече! – решил Ваня.

И он отправился на эту самую встречу немедленно. Благо, проживал одиноко, и в холостяцкой квартире в данный момент не было никого, кто захотел бы знать, куда это Ванечка рванул среди ночи. Задержался Горин только для того, чтобы кратко проинструктировать свой автоответчик.

Поскольку Ванин интерес к опасным видам спорта и активного отдыха не распространялся на пешеходные прогулки по ночному городу, Горин вывел из гаража во дворе верную «семерку» цвета баклажан и на ней покатил к городской клинической больнице.

Это богоугодное заведение Ване было знакомо, он лежал там дважды, и оба раза – именно в травматологическом отделении. В первом случае заращивал открытый перелом правой ноги после неудачного приземления с парапланом, во втором – лечил множественные ушибы после неудачного спуска с каменистой осыпи на горном велосипеде. Пациентом Ваня был непоседливым, едва поднявшись на ноги, он начал совершать затяжные туристические походы по отделению, а затем перешел к спортивному ориентированию на общебольничной территории. И в результате выяснил, что топография клинической больницы весьма интересна и детально известна далеко не каждому сотруднику этого учреждения.

Так, например, помимо трех основных входов-выходов, указанных на поэтажном плане пожарной эвакуации, имелся глубоко законспирированный дополнительный. В туалете для посетителей диагностического центра, расположенного на первом этаже, было незакрывающееся окно с решеткой, один прут из которой легко вынимался. Именно к этой лазейке и направился Горин, припарковав свою машину на тихой соседней улочке.

Ревнивая супруга хирурга-гинеколога Виктора Прошкина таилась под березой, как особо рослый гриб. Дерево, под которым Вика Прошкина топталась уже второй час, было одним из немногих украшений скучного травяного газона, протянувшегося вдоль фасада клинической больницы. Сквозь колеблемые легким ночным ветерком ветви с клейкими молодыми листочками Вика злыми круглыми глазами хищной ночной птицы наблюдала за окном кабинета дежурного врача гинекологического отделения. В глухой ночной час это окно на третьем этаже здания мягко светилось розовым. Вика ждала, когда свет в окне погаснет, чтобы ринуться напролом через боковой подъезд для карет «Скорой помощи». Разумеется, не для того, чтобы получить неотложную гинекологическую помощь! Там, в кабинете дежурного врача, Викин муж доктор Прошкин принимал в частном порядке тех пациенток отделения, которые чувствовали себя достаточно здоровыми для того, чтобы вернуться к радостям плотской жизни.

Вика узнала о том, что супруг ей коварно изменяет, совершенно случайно: заглянув по какой-то надобности к Виктору на работу, она подслушала разговор двух пациенток. Больные планировали небольшой ночной разврат с дежурным доктором, которым по графику был Виктор Прошкин!

Вика – женщина решительная и серьезная, школьная учительница физкультуры, – собралась застукать своего мужа на месте преступления. С этой целью она надела маскировочный костюм, состоящий из длиннополого плаща с поднятым воротником и мужней фетровой шляпы, нацепила черные очки и в ночь очередного дежурства Виктора встала на пост под березой.

Сквозь темные стекла ночью трудно было увидеть что-нибудь, кроме светящегося окна, но ничто другое Вику и не интересовало. По опыту многолетней супружеской жизни она твердо знала, что Виктор никогда не занимается сексом при свете. Значит, как только окно погаснет, Вика начнет наступление на больницу.

Берегись, изменщик!

Отбой в палате большинством голосов объявили задолго до полуночи. Против отхода ко сну в детское время был только Зяма. Его богемный образ жизни решительно противоречил больничному распорядку. К тому же он много спал днем и теперь чувствовал себя достаточно бодрым.

– Достаточно бодрым для чего? – спросил Зяма сам себя.

Существовали варианты более интересного вечернего времяпрепровождения, чем одинокое сопение «в две дырочки» на продавленной больничной койке. Зяма был уверен, что медперсонал женского пола с готовностью поможет ему в организации активного отдыха, однако следовало трезво оценить свои возможности. Зяма немного побродил по коридорам и заглянул перемигнуться с девочками в ординаторской под предлогом срочной необходимости позвонить. Набрал домашний номер лучшего друга, и автоответчик голосом Вани Горина пробормотал:

– Извините, меня сейчас нет дома, я уехал за город кататься на лошадях!

– Экстремал! – проворчал Зяма и положил трубку.

Заняться ему было решительно нечем. Родная сестричка командирским тоном приказала ему не шалить с медичками, отправляться на боковую и быть назавтра в хорошей форме. Признавая лидерство Индюшки в сложившейся ситуации, Зяма честно попытался наступить на горло собственной песне, но не сумел одолеть бессонницу. Под дружный храп соседей по палате он долго ворочался в кровати, потом не выдержал, встал и подошел к окну.

За окном была глубокая летняя ночь, теплая, ароматная, располагающая не ко сну в душной больничной палате, а к долгим прогулкам при луне в приятной компании. Луна за окном тоже была – желтая и круглая, как сырный шар. Чего не было ни за окном, ни в палате, так это приятного общества.

Зяма мечтательно обласкал взором девически стройную березу на газоне, тоскливо вздохнул – и неожиданно поперхнулся воздухом. Он закашлялся до слез, поспешно протер глаза, всмотрелся в серую тень под деревом и убедился, что ему не померещилось: под березой кто-то прятался. Этот «кто-то» был одет, как киношный шпион, и таращился черными окулярами, как показалось Зяме, прямо на него!

Зямино мечтательное настроение вмиг исчезло, на смену ему пришла тревога. «Пантюхинцы! – испуганно подумал он. – Узнали, что я здесь, и пришли запугивать! Или бандиты? Узнали, что я здесь, и решили добить!»

В этот момент под Зяминой палатой, в окне «дежурки» на третьем этаже, погас свет. Вика Прошкина выпрыгнула из-под березы, путаясь ногами в полах длинного плаща, перебежала открытую площадку пустой автостоянки и тугим злобно гудящим смерчем влетела в открытую дверь приемного отделения.

Зяма отпрянул от окна и схватился за сердце. Не придумав лучшего способа укрыться от неведомого врага, он в два прыжка подскочил к своей кровати, бухнулся в койку и накрылся с головой покрывалом, превратившись в большой бесформенный узел.

Тихий скрип двери заставил его содрогнуться.

– Козюляр Кузнецов? – услышал Зяма сквозь редкое больничное покрывало. – К вам пришли!

– Кто?! – пискнул Зяма.

– Сказал – друг!

Зяма приспустил простыню, как чадру, открыв верхнюю половину лица, и довольно ехидно сказал:

– Знаю я таких друзей!

– Ага, и он сказал, что знаете! – обрадовался желтолицый дядька с забинтованной головой.

Зяма успел заметить, что на дядьке больничная пижама, и это его чуточку успокоило. Вряд ли пантюхинцы или бандиты стали бы так старательно маскироваться на местности!

– Ваня его зовут, – сказал желтолицый. – Ваня Горкин.

– Ха-ха! Так я и поверил! – Зяма поджал ноги и отполз в кровати подальше к стене. – Ваня Горин уехал за город к лошадям!

– А конь его знает! – пожал плечами смущенный дядька. – Щас спрошу!

Желтолицый вышел и торопливо зашаркал тапками по коридору. Зяма обеспокоенно прислушивался, одновременно пытаясь соображать. Интересно, кто это придумал назваться именем его лучшего друга? Конечно, то, что Ваня Горин – закадычный приятель Зямы, ни для кого не секрет. Но как это коварно! Сказаться другом, чтобы подобраться поближе и… И – что? Убить, покалечить, похитить? Зяма не представлял, каковы могут быть намерения злоумышленника, но он видел тьму голливудских кинофильмов, в которых подлые убийцы настигали недобитых героев в больницах и госпиталях. Он испугался. Зяме еще никогда не приходилось умирать, и участвовать в собственной смерти ему совсем не хотелось. Зяма уже начал подумывать, а не выбраться ли ему на подоконник, чтобы попытаться уйти от преследователя по фасаду здания в эффектной манере человека-паука.

– Слышь, Козюляр! – позвал неслышно вернувшийся Желтолицый. – Велено тебе передать, что пришел хорошенький!

– Хорошенький? – обрадованно повторил Зяма.

Ему вмиг полегчало: он поверил, что его спрашивает настоящий Ваня Горин. «Хорошеньким» того называли девчонки на первом курсе Университета искусств. Ване глупенькое прозвище немного льстило, и он даже использовал его как псевдоним – подписывал так свои талантливые карикатуры на тех же девчонок. Было это, по Зяминым ощущениям, сто лет назад. По нынешним временам кличка «Хорошенький» звучала компрометирующе. К счастью, общеупотребительным прозвище не стало, и крайне немногие люди знали, что оно вообще когда-то применялось к мужественному экстремалу Ивану Горину.

– Иду! – Зяма заторопился прочь из палаты.

За дверью, ведущей из отделения на лестницу, бубнили голоса.

– Слышь, хорошенький! – приставал к морщащемуся Горину желтолицый дядька. – Вы, педики, непьющие или как? Я ж думал, я зачем Козюляра бужу? Я думал, мы на троих сообразим!

– Сообрази за троих! – предложил Ваня, вынимая из кармана плоскую походную фляжку.

– О, коньячок! – обрадовался Желтолицый.

Не теряя ни минуты, он с трофейной фляжкой в подрагивающей от нетерпения руке ушлепал в отделение.

– Служба спасения! – улыбнулся Ваня бледному от переживаний Зяме. – Я подумал: может, тебе помощь нужна? Ты вообще как, в порядке?

– Вытащи меня отсюда! – попросил тот, прислушиваясь.

Вверх по лестнице грохотали чьи-то торопливые шаги. Не зная, что это ревнивая Вика Прошкина спешит застукать неверного мужа, Зяма забеспокоился о собственной безопасности. В конце концов, не привиделась же ему пугающая фигура в шляпе и плаще! Да, пожалуй, лучше будет переместиться из больницы в какое-нибудь тайное место. И координаты его сообщить только своей мисс Холмс – дорогой сестре Индюхе.

Горин молча подтолкнул призадумавшегося друга к лифту.

– А как же катание на лошадях? – вспомнив свое общение с горинским автоответчиком, спросил Зяма, когда кабинка с треском и жужжанием поползла вниз.

– На каких лошадях? – Ваня не сразу понял, о чем идет речь. Сообразив же, усмехнулся и успокаивающе сказал:

– Вот сейчас и покатаемся! У меня в автомобильном моторе прорва лошадиных сил!

– Ты на машине? – оживился Зяма. – Так, дай-ка я подумаю…

И он погрузился в мысли о том, где бы устроить штаб-квартиру Ватсона в изгнании.

Глава 4

Я проснулась поздним утром и, едва открыла глаза, как поняла, что меня переполняет чувство. Причем чувство это было вовсе не романтического характера, совсем наоборот: меня обуяла жажда мести.

– Убью заразу! – угрожающе прошептала я, вспомнив давешнюю коварную старушку.

Впрочем, она вполне могла оказаться и не старушкой вовсе. Ведь голос, который я слышала в телефонной трубке и потом на пустыре, был молодым и звонким, а фигуру дамы, спихнувшей меня в люк, я не разглядела. Запомнила только широкополую шляпу, а это разве примета? Летние шляпы размером с тележное колесо кто только не носит, наша мамуля, например. Кстати, это подражательство мне кое-что напоминает! Помнится, какая-то криминальная личность, предположительно – женского пола, явилась в «Мегаполис» в мамулиной блузке!

– Не исключено, это одна и та же особа с преступными наклонностями и тягой к ношению чужих предметов одежды! – постановила я.

– Ты про Барклая говоришь? – продирая глаза, спросил разбуженный моими словами Денис.

– Вообще-то нет, – ответила я, спрыгивая с кровати. – А разве у твоего пса есть преступные наклонности?

– Скорее, суицидальные, – пробормотал Денис. – Ты куда собираешься?

– Куда? – я задумалась.

С учетом обещания, данного моему рекламно-розыскному директору Михаилу Брониславовичу, я должна была без промедления засесть за компьютер и написать статью о телевизионном супер-шоу с участием группы «Смывки» и неизвестного антифаната-камнеметателя. В то же время, с учетом ультиматума, поставленного нам с Зямой пантюхинскими орлами, мне следовало активизировать деятельность по поиску шкафа – хельгозаменителя. То есть сесть на телефон и предметно пообщаться с теми экс-фабрикантами музыкальных инструментов, которые еще не были охвачены нашим вниманием. Кто страшнее? Кого мне больше бояться – шефа или пантюхинцев? Михаил Брониславович, если верить моей интуиции, может уволить меня без выходного пособия. Пантюхинцы, если верить Зяме, могут зарыть меня заживо. Прям хоть разорвись!

Не зная, за что хвататься, я посмотрела на часы, украшающие собой прикроватную тумбочку.

– Московское время девять часов тридцать две минуты с секундами, – перехватив мой озабоченный взгляд, возвестил Денис голосом диктора. – Ты куда-то спешишь?

– Мне нужно домой, – пробормотала я, натягивая джинсы, весьма помятые и уже далеко не белые.

– Точно, папа звал нас завтракать! – обрадовался Денис.

Я обратила внимание, что он нахально приватизировал моего папу, но промолчала. Денис уже бегал по квартире, спешно собираясь на званый завтрак. Барклай, на которого папулино любезное приглашение вряд ли распространялось, тем не менее первым прибежал в прихожую, сел под дверью и начал выразительно облизываться.

– Выдвигаемся! – скомандовал Денис.

Фамильярным шлепком пониже спины он катапультировал меня на лестничную площадку, захлопнул дверь, и под предводительством бассета мы быстро спустились на наш седьмой этаж.

– А вот и мы! – возвестил Денис, едва дверь открылась.

– Гау! – басом сказал Барклай.

Против обыкновения, дверь открыла мамуля. Она была причесана, подкрашена и одета к выходу.

– О, собачка! – приветливо сказала она Барклаю, проигнорировав его хозяина. Меня из-за спины рослого Дениса она даже не заметила. – Ты опять нам что-то доставила?

– Нашу дочь, я полагаю! – сказал подоспевший папуля.

– Привет! – отозвалась я, выглянув из-за Дениса, как из-за ствола дерева. – Гостей принимаете?

– Всегда рады! – церемонно сказала мамуля.

Угадав в Денисе моего нового бойфренда, она сразу сделалась весьма любезна. Мамуля очень огорчается тем, что в свои без малого тридцать лет я еще ни разу не была замужем, и будет просто счастлива, если сумеет наладить меня под венец. Причем мне порой кажется, что моей любящей мамочке все равно, в какие руки меня отдать, лишь бы кто-нибудь взял! Добросердечный папуля объясняет этот феномен оскорбленным авторским самолюбием: мол, мамуля считает меня своим самым лучшим произведением (разумеется, созданным в традиционном для мамули жанре кошмара! – добавляет ехидный Зяма), и ей хочется пристроить свое двуногое детище так же удачно, как она пристраивает в издательство свои рукописи. Сам папочка к моим кавалерам гораздо более критичен. К примеру, мерзавец Хомкин ему был отвратителен, как замороженный полуфабрикатный продукт.

– Скажите, вы любите норвежский омлет с селедкой? – не без тревоги спросил папуля Дениса.

Подозревая, что истинные норвежцы не имеют об этом блюде ни малейшего представления, я слегка напряглась.

– Я люблю все! – легко ответил Денис.

– Даже селедочный омлет с норвежцами? – слегка напутав с названием экзотического блюда, недоверчиво спросила мамуля.

Я догадалась, что сама она осталась не вполне довольна оригинальным завтраком.

– Я люблю все, что можно раскусить, прожевать или хотя бы проглотить, не жуя! – Денис добросовестно расширил свой ответ.

Папулино лицо разгладилось. Мне стало ясно, что всеядный Денис с ходу покорил его сердце. Еще бы! Молодой, здоровый, непереборчивый в еде мужчина с хорошим аппетитом – это именно тот член семьи, о котором мечтает каждый смелый домашний кулинар! Папочка ни за что не упустит такой великолепный экземпляр подопытного животного!

Мы проследовали в кухню, а мамуля удалилась, мило попрощавшись и настоятельно попросив Дениса заглядывать к нам почаще, без церемоний. Церемонным, надо сказать, утренний прием не был вовсе. У папулиного нового омлета были такой вкус и запах, словно его приготовили из яиц столетней черепахи, за свой век как следует просолившейся в морских водах. Это ничуть не помешало Денису с аппетитом скушать две порции норвежско-галапагосского деликатеса. Он бы, пожалуй, и третью порцию попросил, но Барклай тоже дегустировал папулин новый шедевр и ел даже быстрее, чем хозяин. Папочка был очень доволен! Он даже вызвался приготовить специально для дорогих гостей фирменные блинчики с цукатами. Денис и Барклай приняли это предложение с восторгом.

Видя, что все они заняты и вполне довольны друг другом, я выскользнула из-за стола, пошла в Зямину комнату и уселась за компьютер. К тому моменту, когда счастливый папа скормил прожорливым гостям не только обещанные блинчики, но и большую часть содержимого нашего холодильника, я уже вчерне настрочила откровенно пасквильную статейку о группе «Смывки». Материал сочился ядом, как проржавевшая канализационная труба фекалиями, но я не стала ничего менять. Если Броничу текст не понравится – пусть правит его, как хочет. Мне судьба этого отстойного шедевра не дорога, главное – сдать шефу хоть что-то.

– Так, с этими покончено! – я потерла руки и услышала за спиной голос Дениса:

– Ты кого-то убила?

– Почему сразу – убила? – не поняла я.

И тут же вспомнила, что, в самом деле, еще утром захотела кое-кого убить! В крайнем случае – затолкать в канализационный люк и прихлопнуть сверху крышкой!

Ой! А ведь вчера утром еще одна несчастная девушка – Аня Клюева – свалилась на пустыре в бетонный колодец! Может, в тот же самый, в который вечером угодила я? И, может, тоже не случайно свалилась, а с чьей-нибудь злодейской помощью?

Я подперла голову кулаком и пристально воззрилась на Дениса.

– Ты почему на меня так смотришь? – забеспокоился он.

– Я думаю, – коротко ответила я.

– Обо мне?

– Нет. О том, что фальшивая старушка, мамулины грабители, похитители шкафа, мошенники с холодильником и психованный бегун – это все одна банда, – машинально ответила я. – И еще у них лошадь.

– А она тоже в банде? – осторожно спросил Денис.

Я заметила, что он протянул ко мне руку, но не поняла зачем.

– Лошадь можно простить, – решила я. – Ее наверняка вовлекли в преступное сообщество без спросу. А вот со смертью Ани Клюевой надо разобраться. И с объявлением в газете. Хорошо бы выяснить, оно тоже от бандитов или от какого-то другого любителя шкафов?

Дотянувшись, Денис пощупал мой лоб и сказал:

– Ты горячая. Наверное, это бред.

– Вовсе не бред! – обиженно заявила я.

Напрочь позабыла о том, что мой новый близкий друг не в курсе нашей с Зямой авантюры!

– Тебе это трудно понять, но я мыслю вполне логично! Кстати, Денис, у тебя есть мобильник?

– Очень логично! – развел руками раздосадованный Денис. – Мобильник-то мой тут при чем?

– При тебе? – ничего не слыша, я гнула свою линию.

– Вот! – Денис показал мне трубку.

– Отлично. А где газета?

– Газет у меня при себе нет!

Я молча встала и пошла в свою комнату. Газета с чужим объявлением о покупке немецкого шкафа лежала в моей сумке. Я достала ее, аккуратно развернула, отчеркнула ногтем телефонный номер и протянула печатный лист Денису:

– Позвони по этому номеру, пожалуйста!

– А почему ты сама не позвонишь? – подозрительно прищурился он.

– Нужен другой голос и другой номер, – покачав головой, ответила я. – На тот случай, если трубку снимут бандиты.

– Мне так и спросить: «Алло, это бандиты?» – съязвил Денис.

– Нет, конечно! Скажи: «Алло, я по объявлению, насчет «Хельги». И поинтересуйся, зачем она им понадобилась.

– Алло, я насчет объявления про «Хельгу»! – послушно произнес в трубку мой друг сердца. – Есть ли у меня «Хельга»?

Он вопросительно засемафорил бровями. Я размашисто кивнула.

– Да, у меня есть «Хельга»! – сказал Денис. – Хочу ли я ее продать?

Я опять кивнула.

– Да, хочу! – Денис немножно помолчал, а потом с претензией заявил:

– Что значит – «Мы покупаем»! Вы сначала скажите, зачем она вам нужна! Что? Разумеется, я хочу знать, что будет с моей «Хельгой»! А как вы думали? Ее судьба мне небезразлична! Да, я беспокоюсь! Я же не какую-нибудь ерунду, я вам «Хельгу» продаю!

Он прикрыл трубку ладонью, посунулся ко мне и свистящим сердитым шепотом спросил:

– Живо говори, что за чертовщина эта самая «Хельга»?

– Она шкаф! – тоже шепотом ответила я и для пущей понятности руками изобразила в воздухе нечто большое и квадратное.

Отвисшая челюсть сделала физиономию Дениса похожей на комод с выдвинутым ящиком. Я пальчиком подняла ему подбородок и глазами показала на бубнящую трубку. Недолго думая, Денис приложил ее к моему уху.

– …квартирной хозяйки! – со смешком произнес звонкий голос в трубке. – Мы снимаем у этой милой старушки квартиру с мебелью, но, к сожалению, умудрились испортить один предмет обстановки – этот самый шкаф «Хельга». Представляете, случайно облили его зеленкой! Пятна удалить невозможно, вот мы и решили, пока бабулька непорядка не видела, заменить испорченную «Хельгу» на другую!

От неожиданности я выронила трубку, она ударилась о стол и сама собой выключилась.

– Что? – Денис обеспокоенно смотрел на мое вытянувшееся лицо.

– Они еще и плагиаторы! – возмутилась я. – Нагло украли мою легенду и мне же ее рассказали!

– Они думали, что рассказывают мне, – напомнил Денис.

Не сговариваясь, мы посмотрели на трубку.

– Ты разве закончила разговор? – спросил Денис.

– Нет!

Я сцапала мобильник, вскочила на ноги и от полноты чувств пробежалась по комнате.

– Может, снова набрать номер из газетки? – предложил Денис.

– Погоди, я думаю…

Толком подумать мне не дали: сотовый телефон в моей руке призывно завибрировал. Эта дрожь моментально передалась моим коленкам. Я упала в кресло и перебросила сотрясающийся телефон его законному хозяину.

– Алло! – сказал он, нажав кнопочку. – А, это вы? Звонок оборвался, наверное, какие-то проблемы со связью… Вы спрашиваете, что я решил насчет «Хельги»?

– Скажи, что еще немного подумаешь и перезвонишь! – шепнула я.

– Я еще подумаю и перезвоню вам! – заявил Денис. – Хорошо, хорошо, я буду иметь это в виду.

Он закончил разговор, выключил трубку и сказал мне:

– Утверждают, что более выгодной цены, чем они, никто за мою «Хельгу» не даст.

– «Твою «Хельгу»! – фыркнула я. – Да если бы у тебя была «Хельга»…

– То что? – заинтересовался Денис.

Я промолчала, и он, чтобы замять тему, воскликнул:

– Ой, я уже опаздываю!

Волоча за собой сыто жмурящегося сонного Барклая, Денис спешно ретировался к себе на восьмой этаж. Папуля очень тепло попрощался с гостями и даже помахал им вслед кухонным полотенчиком. Я ограничилась небрежным воздушным поцелуем: у меня решительно не было времени на сантименты. Надо было живенько закончить статейку для Михаила Брониславовича, отвезти ее в контору, забрать из больницы Зяму, препроводить его домой и до вечера попытаться найти какую-нибудь «Хельгу». Я надеялась, что бандиты, которым Денис твердо пообещал уступить по сходной цене несуществующую «Хельгу», успокоятся и перестанут конкурировать со мной за шкаф. Я уже поняла, что мое первоначальное предположение о том, что бандиты удовлетворились «Хельгой», похищенной у нас, оказалось ошибочным. Похоже, преступная компания сгребает под себя все «Хельги», встреченные ими на жизненном пути!

– Интересно, зачем же им столько шкафов? – озвучила я мучающий меня вопрос.

Может, это Пантюхин захотел открыть по стране сеть филиалов своего музея?

Я распечатала статейку для шефа и даже не стала ее перечитывать, чтобы не расстраиваться: заранее знала, что написала собачью чушь. Впрочем, возможно, что чушь собачья – это именно то, чего ждет от меня любимое начальство.

Я поместила бумажные листы с текстом в прозрачную папку, скатала ее в трубочку и перетянула резинкой. Переоделась, собрала сумку. На глаза мне снова попался блокнот со злосчастным списком. Две фамилии в нем уже были зачеркнуты, остались три: Хруменко, Сахаров и Хань. Хм, где-то слышала я фамилию Хруменко? Я немного подумала. А, верно, этих самых Хруменко упоминала Аглая Михайловна: вроде у них пожар случился, все сгорело, и проклятая «Хельга» тоже. Стало быть, Хруменко тоже можно вычеркнуть, без «Хельги» он мне решительно неинтересен.

Остаются: а) Сахаров и б) Хань. Что особенно приятно, у меня есть их телефоны.

– А и Б сидели на трубе, А упала, Б пропала… Кто остался на трубе? – процитировала я не забытый с детства стишок, набирая телефонный номер, записанный напротив фамилии Хань.

– А насчет трубы я вам, милочка, так скажу: ежели там только царапины или, скажем, мундштук закушен, то я вам, конечно, помогу, – сообщил надтреснутый старческий голос доброжелательно и непринужденно, словно продолжая долгий разговор. – А вот ежели вы ее помяли-погнули, то заранее ничего обещать не буду, тут сначала поглядеть надо. Может, выправлю, может, нет. Привозите, будем смотреть.

– А куда именно привозить? – я мгновенно ухватилась за приглашение.

– Пишите адресочек…

Разговорчивый дедуля чуть ли не по буквам, как слабоумной, продиктовал мне тот самый адрес, который уже имелся в моем блокноте. Я терпеливо выслушала многословные объяснения, каким общественным транспортом мне следует воспользоваться, и заверила старичка, что не замедлю с прибытием. О том, что никакой нуждающейся в починке трубы у меня вовсе нет, я говорить не стала. Помнится, у Зямы где-то валялся судейский свисток, чем не духовой инструмент? Прихвачу его для отвода глаз.

Я прошла в комнату брата и бесцеремонно пошарила в ящиках стола. Хорошенький серебристый свисток нашелся в куче мелкого барахла канцелярского назначения, к нему прилагалась красная тесемочка. Я повесила спортивно-музыкальный инструмент себе на шею. При ходьбе увесистый свисток раскачивался и чувствительно бил меня в диафрагму, поэтому я заправила его под майку.

– Индюша, деточка! Ты сделала пирсинг?! – испугался, увидев меня, папуля.

Я опустила глаза. Свисток под майкой бугрился так, словно я продела в пупок цыганскую серьгу из самоварного золота с булыжником. Чтобы успокоить папулю, я чуток задрала майку:

– Это просто свисток.

– Сейчас модно такое носить? – удивился папа.

– В основном в темное время суток, – ответила я. – Очень полезная вещь! Если понадобится, всегда можно свистнуть на помощь.

– Надо купить такой нашей маме, – постановил папуля.

– Хорошая мысль, – согласилась я.

Со свистком на брюхе и свернутой на манер дубинки папкой в руке я вышла из дома, чувствуя себя вооруженной и готовой к новым приключениям. Шагая к троллейбусной остановке, я зорко посматривала по сторонам. Вчера за мной и Зямой была слежка, но сегодня я никакого наружного наблюдения не заметила. Впрочем, я ведь не заметила его и вчера…

– Статья для Бронича! – распахнув дверь офиса «МБС», крикнула я и метнула свернутую папку Зое Липовецкой.

Она ловко поймала подачу и со стуком положила целлулоидную трубку на стол. Наше коммунальное рабочее место сегодня украшала пышная алая роза в пластмассовой бутылке из-под фруктового кефира. Смекнув, что это и есть то самое цветочное подношение, которое приволок мне вчера неизвестный поклонник, я шагнула в помещение и выдернула розу из импровизированного кефирного вазона.

– Еще работа есть? – вдохнув божественный аромат алой розы, спросила я Зою в надежде на отрицательный ответ.

– Нет, но…

– Нет так нет! – Я выскочила в коридор, быстро захлопнула за собой дверь и пулей вылетела на улицу.

Милейший дедуся – специалист по починке музыкальных труб – добросовестно перечислил мне все номера троллейбусов, автобусов и маршруток, имеющих обыкновение следовать мимо его дома, но я не воспользовалась этой ценной информацией. Тратить драгоценное время и еще более драгоценные душевные силы на поездку в общественном транспорте мне не хотелось. Из пачки денег, выданных мне добрым папулей «на гардероб», я вытащила сторублевку, которой всего лишь пару раз обмахнула свое разгоряченное лицо, и этого оказалось достаточно, чтобы глазастый таксист остановил рядом со мной свое транспортное средство.

– Улица Коммунистов-победителей, сорок, – повелела я.

Всего через пятнадцать минут я поднималась по лестнице старой блочной пятиэтажки, разыскивая одиннадцатую квартиру. Как я и предполагала, она нашлась на четвертом этаже. На красном дерматине, густо усеянном позеленевшими от времени гвоздиками, белела приклеенная скотчем бумажка. «Реставрация духовых – с 8.00 до 17.00», – прочитала я. Однако дедуся-то трудоголик! Даже перерыва на обед себе не оставил!

Я машинально посмотрела на часы, убедилась, что пребываю в соответствующем временном промежутке, и придавила круглую кнопочку звонка. Он запищал, как клаксон антикварного автомобиля, и тут же дверь широко открылась.

– Здравствуйте! – я по возможности ослепительно улыбнулась хозяину квартиры.

– Ну, что у вас? – похожий на упитанную мышку круглощекий дедушка в смешных штанах на помочах и уютной жилетке из серого вельвета потер руки, явно предвкушая процесс реставрации чего-нибудь духового.

– Вот! – я вывела из-за спины розу на длинном стебле.

– Цветы – мне?! – удивился дедушка.

– Вообще-то, Татьяне Петровне.

– Так это жена моя, покойница, схоронил я ее в прошлом году! – старичок заметно пригорюнился. – Пятьдесят лет вместе прожили, в одном цеху до пенсии работали…

– Значит, цветы – вам! – я быстро переиграла ситуацию. – Вас, простите, как величают?

– Александр Данилович я…

Я сунула цветочный стебель в мозолистую ладошку мастера и торжественно произнесла:

– Коллектив фабрики музыкальных инструментов поздравляет вас, Александр Данилович, с профессиональным праздником – Международным днем реставратора духовых инструментов!

– Я и не знал, что в мире есть такой праздник! – обрадованный дедушка с удовольствием понюхал розочку.

Я не стала говорить ему, что мир об этом тоже не знает.

Старичок поднял на меня простодушные лазоревые глазки и засуетился:

– Да вы проходите, милочка, проходите! Чайку со стариком попьете?

– С удовольствием!

Александр Данилович, держа розу, как императорский жезл, поспешил в кухню, а я прошла в единственную комнату маломерной квартирки, огляделась и, не сдержавшись, тоскливо протянула:

– Ой, бли-и-ин!

– Кушать хотите? Блины у меня точно есть! – отозвался из кухни гостеприимный хозяин. – Вы, милочка, какие больше любите – с мясом или с вареньем?

– С цианистым калием! – пробормотала я, плаксиво скривившись.

Прямо передо мной стоял немецкий шкаф, при виде которого мне от жгучего разочарования захотелось наложить на себя руки. Узнать в этом сооружении некогда великолепную «Хельгу» можно было с большим трудом. Сломанную ножку заменял простой кирпич. Золотые решеточки исчезли без следа, стекло осталось только одно, да и то было в трещинах, заклеенных скотчем. Дверцы с единорогом не было и в помине. На облупленных полочках громоздились какие-то куски железа, молотки, мягкие колотушки и стеклянные банки, заполненные беленькими пластмассовыми штучками, подозрительно похожими на вырванные зубы и мелкие косточки. С первого же взгляда мне стало ясно, что всучить придирчивому Пантюхину эту конкретную «Хельгу» никак не удастся. Не исключено, что теоретически ее еще можно починить и привести в божеский вид, но практически это потребует слишком много средств и, главное, времени. А времени у нас с Зямой нет!

– Не вариант! – постановила я.

От огорчения я отказалась от угощения и неприлично поспешно распрощалась с хозяином квартиры. Блинчики с мясом – это, конечно, хорошо, но я чувствовала, что мирные посиделки за чаем у нас с милейшим Александром Даниловичем никак не получатся. Я не могла ему простить того, как жестоко он погубил вверенную ему «Хельгу», а заодно и мои надежды на обретение подходящего шкафа.

Во дворе пятиэтажки, повесив голову, лежал поваленный тополь, уже без коры и с обрубленными ветками. Я раскидала ногами пустые пластмассовые стаканчики на подступах к этому бревну, уселась на него и печальными глазами еще раз взглянула на список в блокноте. Только одна фамилия в нем еще не была зачеркнута: Сахаров. С этим уважаемым гражданином была связана моя последняя надежда на обретение «Хельги» мирным путем.

Я не стала придумывать новый повод для визита, решила воспользоваться проверенным сценарием. На ближайшем цветочном рыночке купила букет мелких гвоздичек симпатичного розового цвета, присовокупила к нему вафельный тортик из супермаркета и явилась по адресу, записанному в блокноте напротив фамилии Сахарова, аккурат в обеденный час.

Дом номер девять по улице Лунной оказался перенаселенным бараком очень сложной архитектуры. Этому шаткому дощатому сооружению было лет семьдесят, не меньше, и за свою долгую историю оно, как мне показалось, ни разу не знало капитального ремонта. Во всяком случае, на фронтоне здания еще можно было разглядеть немецкого орла, готическая надпись под которым стерлась, в отличие от воспоминаний старожилов.

– Туточки в войну был германский штаб! – заметив мой интерес, горделиво поведала мне Мафусаиловых лет бабуля, восседающая на табуреточке слева от входа.

Я не стала уточнять, какая именно война с германцами имелась в виду. Судя по виду барака, в нем могли квартировать еще тевтонские рыцари. Судя по запаху – вместе с конями, ароматы которых не выветрились и по сей день.

– Где шестая квартира, не подскажете? – спросила я.

– Шештая? – зашевелилась бабуля по другую сторону двери.

В паре сидящие старушки образовывали оригинальный портал, что придавало бараку некоторое сходство с пещерным буддистским храмом.

– Шештая хватера будя за осьмым углом, – прошамкала правая старушка.

Я восприняла это как фразу на иностранном языке и некоторое время переводила сказанное мне на русский. Кажется, мне любезно сообщили, что шестая квартира находится за восьмым углом. А откуда начинать считать? Придверные старушки снова замерли, замолчали и даже закрыли глаза, полностью уподобившись резным деревянным статуям. Я постановила считать первым углом ближайший ко мне, громко провозгласила:

– Раз! – и двинулась в обход дома.

Вскоре мне стало ясно, что углов у этого сооружения действительно существенно больше, чем у среднестатистического здания. Многочисленные выступы образовались в результате сооружения разновеликих пристроек. Бормоча:

– Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять! – я с хрустом топтала могучие раскидистые лопухи.

За углом, который, по моей версии, был шестым, обнаружилась площадка для сушки белья. Четыре столба с веревками огораживали территорию в два квадратных метра, но младенческих распашонок и подгузников там поместилось столько, что хватило бы для облачения воспитанников целой ясельной группы. Пригнувшись, я проскользнула под капающими водой тряпочками и подобралась к щелястой двери. Ее украшал новый почтовый ящик с надписью желтым по синему: «Кв. № 6». Дверь была прикрыта, и я гулко постучала в жестяную почтовую коробку согнутым пальцем.

– Ой, тише! Минька только что уснул! – взволнованным шепотом воскликнула выскочившая из-за двери тоненькая девушка в мокром клеенчатом фартуке.

– Простите! – зашептала и я. – Мне нужен Сахаров Сергей Сергеевич.

– Дедуся в сарае, – девушка махнула мокрой рукой в сторону густых зарослей лопухов и крапивы.

Я с сомнением посмотрела на этот заповедник некошеных трав, из которого замшелым пнем вырастал тесовый домик, ориентированный ко мне задом. Как же к нему подобраться-то?

– Да вы в обход идите! – посоветовала девушка, видя, что я никак не определюсь с направлением движения. – Сначала прямо до бассейна, а потом направо по тропинке.

Я послушно пошла прямо, гадая, что именно тут может именоваться бассейном? Выяснилось, что в роли такового выступает чугунная ванна, по самый бортик закопанная в землю. Емкость была наполнена темно-зеленой водой, в которую я едва не рухнула, потому что элементарно не разглядела это ирригационное сооружение в густой траве. Одну ногу я все-таки замочила, а потом чуть не наступила на лягушку. Не знаю, кто из нас больше испугался, но заорали мы одинаково громко и возмущенно.

– Это кто тут шастает? – Из сарайчика, к которому от лягушачьего бассейна открывался прямой путь по тропинке из битого кирпича, высунулась голая как колено голова.

Отраженное полированной лысиной солнце ударило мне в глаза, я зажмурилась, вскинула руку с тортиком и, держа картонную коробку у лба как козырек, отрапортовала:

– Представитель профсоюзной организации фабрики музыкальных инструментов!

– А с виду такая хорошая девочка! – укорил меня дедушка.

Я заподозрила, что заслуженный работник упомянутой фабрики сохранил не самые лучшие воспоминания о своем трудовом коллективе, и в ходе дальнейшей беседы с Сергеем Сергеевичем это подозрение подтвердилось.

– Шкуры они там все! – желчно заявил дедушка Сахаров.

Я машинально посмотрела на пару кошек, вольготно раскинувшихся в тени под стенкой сарая, но тут же смекнула, что скорняжными изделиями дедушка обозвал вовсе не своих четвероногих питомцев, а профсоюзных деятелей музфабрики.

– Вообще-то, я к вам с поздравлением, – сказала я, надеясь умилостивить сурового старца. – Вот тортик принесла и букетик.

– Неужто еще при жизни цветочков дождался? – съехидничал вредный дед. – По какому такому поводу?

– По поводу Всемирного дня создателей и реставраторов музыкальных инструментов! – бойко соврала я.

– Да у меня таких дней было по пять в неделю, почти сорок лет подряд, – уже спокойнее отозвался дед. – Что там у тебя в бумажке?

– Тортик в шоколаде, – я протянула ему коробку.

Кошки под стеночкой открыли по одному глазу каждая.

– Вафельный! – критично заметил старец. – Ну, кстати я новый зубной протез сделал, хоть разжую угощение-то.

Крепкими коричневыми пальцами, похожими на сучки дерева, дед ловко распечатал картонную коробку, разорвал целлофановый пакет и вытряхнул коричневый брикет прямо на скобленый деревянный стол. Кошки синхронно вытянули шеи, но кондитерское изделие их не воодушевило, и зверюги снова сонно зажмурились.

– Чаю не предлагаю, лень в дом идти и воду кипятить, – деловито сказал Сергей Сергеевич. – У меня тут в кадушечке квасок домашний есть, ядреный – ух! Будешь?

– Буду, – послушно ответила я, мысленно поблагодарив папулю за ценную школу.

Вафельный тортик с ядреным домашним квасом пугал меня не больше, чем омлет с селедкой.

– Тогда садись!

Дед согнал с кресла-качалки не замеченного мною ранее кота номер три, и я осторожно опустилась на плетеное сиденье, накрытое лоскутной подушечкой, засаленной и плоской, как блин. Кресло подо мной заволновалось, и я поспешно вцепилась одной рукой в край прочного с виду стола.

– Вот тебе квас, а тортик сама бери. Приятного нам аппетита! – Сергей Сергеевич с откровенным удовольствием впился в хрустящий кусок новыми вставными зубами.

Из вежливости я пригубила светло-желтый пузырящийся напиток, а торт есть не стала, решив оставить его старому сладкоежке.

– Ну, и какой зверь в лесу сдох? – поинтересовался дед, в считаные минуты прикончив половину торта.

Я огляделась, вновь задержав взгляд на неподвижных кошках.

– Чтобы фабричный профком цветы да гостинцы пенсионерам раздавал – такого у нас никогда прежде не бывало! – сообщил между тем Сергей Сергеевич. – Никак, этим шкурам опять что-то от меня понадобилось? Пианино перекрасить в розовый цвет или рояль в полосочку сообразить?

– Разве такое бывает? – удивилась я.

– Нынче все бывает, – дед убежденно кивнул, вновь послав мне лысиной солнечный зайчик. – В прошлом году один новый русский буржуй привез реставрировать старое беккеровское пианино. Просил покрасить его голубым, специально фотографии своей гостиной приволок, чтобы мы в тон поточнее попали. Ну, мы и попали! Так попали, что пианино на фоне стены и не видно стало! Чисто маскировка музыкального инструмента на местности! Пришлось буржую обои свои перекрашивать, чтобы приглашенный пианист не шарил вслепую по углам в поисках своего орудия труда.

Я выслушала воспоминания бойца невидимого музыкально-инструментального фронта с относительным интересом. В другое время я не поленилась бы задать занятному старику пару-тройку вопросов, сейчас же меня по-настоящему интересовал только один громоздкий предмет – немецкий шкаф «Хельга». Как мне вырулить на тему антикварной корпусной мебели, я еще не придумала. Неожиданно дед сам мне помог.

– Я сволочей этих, шкур профкомовских, за что не люблю? – произнес он, агрессивно надкусив очередной кусок торта. – За то, что они меня со шкафом здорово обидели.

Волшебное слово «шкаф» чудесным образом оживило мое внимание.

– С каким шкафом, как обидели? – встрепенулась я.

И затаила дыханье, молясь всем богам и богиням, включая тех, чьи живые скульптуры я видела у парадного входа в барак, чтобы милый, славный, чудесный старичок Сергей Сергеевич повел речь не о каком-нибудь славянском шкафе, а о немецкой «Хельге».

– Была такая нехорошая история лет тридцать тому назад, – приступил к повествованию дедушка. – Пришли к нам на фабрику по профсоюзной линии ордера на импортную мебель. Пять путевок на пять шкафов. Как они назывались, не помню? «Хульга», что ли?

– «Хельга», – одними губами прошептала я.

– Гляди, знаешь! – обрадовался дед. – На фабрике из-за этих фрицевских шкафов большой скандал был, народ за каждую «Хельгу» дрался, как за крепость Измаил. А я тогда передовиком социалистического производства был, переходящее красное знамя годами держал, ценный кадр, редкий специалист – вот мне шкаф и выписали.

– И вы купили «Хельгу»? – мне не терпелось добраться до самой сути.

– Дулю с маслицем я купил, а не «Хельгу»! – старик ловко скрутил из испачканных шоколадом пальцев кукиш и продемонстрировал его мне. – В самый распоследний момент этот мебельный ордерок у меня отняли и отдали его на сторону!

– Как это – на сторону?! – возмутилась я так искренне, словно и впрямь имела своей задачей защиту интересов членов фабричного профсоюза.

– Профессору отдали, музыкантишке из Союза композиторов! Он, видите ли, очень полезен был со своими связями дирекции нашей фабрики, как не поощрить нужного человека ценным подарком к юбилею! А другого достойного подарка, кроме дефицитной мебели, в тот момент не нашли и не придумали, – пожаловался Сергей Сергеевич. – Да и зачем придумывать? Чего проще – отнять у работяги ордерок? Мне, правда, в утешение потом путевку в санаторий дали, но обида у меня на всю жизнь осталась.

– Значит, пятую «Хельгу» купил тот профессор? – уточнила я.

Судьба шкафа волновала меня гораздо больше, чем судьба его несостоявшегося владельца.

– Цукерман! – сказал, как выругался, Сергей Сергеевич. – Век жить буду – никогда не забуду: Михаил Аркадьевич Цукерман.

Я была уверена, что тоже не забуду это имя, даже если проживу существенно больше века, на что рассчитывать трудно, учитывая мою беспокойную и нервную работу… Итак, «Хельгу» номер пять нужно искать в жилище композитора Цукермана! Уяснив свою новую цель, я выбралась из неустойчивой качалки, еще раз поздравила Сергея Сергееевича с вымышленным профессиональным праздником и поспешила откланяться. В обратном направлении я проследовала, отсчитывая углы с новой речевкой:

– Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать!

Непростое ФИО композитора в этот стишок не укладывалось, поэтому я сочинила новое двустишие:

Михаила Цукермана

Вынимаем из кармана!

Говорим ему: «Пиф-паф!

Отдавай немецкий шкаф!»

Так, скандируя частушки собственного сочинения, я обошла барак в реликтовых лопухах и вышла из этого архитектурно-биосферного заповедника на оживленную городскую улицу. Мимо в четыре ряда катили машины, по тротуару, толкая меня, сновали пешеходы. Я прислонилась к афишной тумбе, загородившись ею от быстроходных торопыг, и призадумалась: где мне искать Михаила Аркадьевича Цукермана? Имя композитора было мне незнакомо, вероятно, мировой известности музыкальные произведения этого автора не получили. На тот случай, если я чуток сбилась с курса музыкальной жизни родного города, я обошла театральную тумбу кругом и внимательно изучила наклеенные на нее афиши. Из местных деятелей искусств в листовках-приглашениях упоминались балетмейстер Булкин, композиторы Прокопович и Тушинский, и сразу два скрипача Колосниковы, выступающие в дуэте. Цукермана, увы, не было ни одного.

– Может, Зяма, как творческая личность, что-нибудь посоветует, – без особой надежды сказала я вслух.

Ой, Зяма! Совсем забыла я про своего травмированного братца! Я же обещала забрать его из больницы!

Временно отставив в сторону мечты о встрече с глубоко законспирированным композитором Цукерманом, я свистнула такси и помчалась в больницу.

Зря только деньги на «тачку» потратила! Могла бы и не спешить: Зямы в палате не было.

– А где? – невнятно спросила я, задыхаясь после спринтерского забега на четвертый этаж.

Интересно, какой злой шутник придумал расположить травматологию под самой крышей здания, в котором всего один лифт, да и тот не пассажирский, а грузовой? Я бы пожелала этому затейнику сломать себе обе ноги, а потом лечить их в этой самой больнице!

– Где – что? – хладнокровно отозвался тощий дядька с прозрачными рыбьими глазами и плавниками в гипсе.

Вчера, когда я устраивала братца на больничном лежбище, этого скумбриевидного гражданина в палате не было.

– Где Кузнецов Казимир Борисович? – рассердившись, гаркнула я.

– Нету Казимира Борисовича! – развел руками тот веселый мужик, который вчера предлагал мне разделить с ним больничное койко-место. – Вы, девушка, в ординаторскую идите!

– Там знают, где Зяма? – обрадовалась я.

– Это вряд ли, – насмешник покрутил головой. – Но вашу скорбь там поймут и разделят: наши медсестрички и докторицы тоже очень опечалены исчезновением Казимира Борисовича. Эх, девки, девки!

Он подмигнул мне и фальшиво напел:

– Зачем вы, девушки, красивых любите?

Ведь однополая у них любовь!

– Что за ерунда? – нахмурилась я. – Зяма такой же «голубой», как я сама!

– А у вас, девушка, и в самом деле лицо в один цвет с незабудками сделалось! – притворно посочувствовал мне скумбриевидный, для сравнения поглядев на собственную тумбочку, украшенную скромным букетиком полевых цветов.

– Ушел ваш красавчик со своим милым дружком! – наслаждаясь моим замешательством, злорадно пояснил накануне мною отвергнутый весельчак. – Прямо в ночь-полночь и ушел!

Тут я поняла, что случилось страшное. Зяму похитили!

– Как выглядел дружок? – отрывисто спросила я.

– Хо-орошенький такой!

– Если честно – мы его в потьмах не разглядели, – признался скумбриевидный. – Мы спали.

– И видели эротические сны нормальной ориентации! – добавил весельчак.

Я тихо зарычала и выскочила из палаты.

В сестринской, где за чаем с конфетами коротали время две медсестрички, мне тоже ничем не помогли. Зяму девочки, разумеется, запомнили, но куда он подевался, к общему нашему сожалению, не знали.

Я вышла из больницы, присела на высокий бортик клумбы во дворе и постаралась собраться с мыслями. Зяма исчез, не предупредив меня, – это было странно и совсем не похоже на моего братца. Он же типичный Ватсон, то есть – персонаж номер два, ведомый, нуждающийся в ведущем!

Впрочем, если верить словам веселых мужиков из травматологии, Зяму действительно увели: какой-то «хорошенький» юноша явился за ним в больницу среди ночи. Вопрос: добровольно ли ушел с этим «хорошеньким» Зяма? Сомневаюсь!

На скорую руку я могла придумать две версии случившегося. Первая: братца забрали пантюхинцы, раздосадованные непонятной проволочкой с «Хельгой». Забрали, чтобы допросить Зяму с пристрастием и оказать посильное воздействие на него не дистанционно, по телефону, а в режиме полного контакта, каким его понимают кикбоксеры. В таком случае, вероятно, Зяма вскоре вновь окажется в травматологии. Я не поленилась сбегать обратно в отделение, чтобы на этот случай оставить девочкам-медсестричкам свой номер телефона.

Вторую версию я вкратце сформулировала на ходу, шагая к ближайшей кафешке, и додумывала уже за столиком. С обедом я несколько припозднилась, аппетит у меня на нервной почве разыгрался такой, о каком папуля только мечтает, так что покушала я плотно, с двумя десертами. Подбирая с блюдца крошки рассыпчатого пирожного, я собрала в кучку разбежавшиеся мысли. Итак, вторая версия: Зяму похитили преступные деятели, конкурирующие с нами за немецкие шкафы. Зачем он им? Не знаю. Вероятно, как заложник, которого можно обменять на шкаф.

Это предположение показалось мне заслуживающим внимания. Меня ведь вчера тоже пытались пленить, заточив в бетонном колодце! Может, если бы с помощью Дениса и Барклая я не вырвалась на свободу, бандиты попытались бы обменять на «Хельгу» меня!

– Дохлый номер! – сказала я вслух. – У нас же нет «Хельги»!

Это заставило меня вернуться к мыслям о композиторе, у которого «Хельга», вероятно, была. Почему-то думы о Цукермане настраивали меня на поэтический лад. Свою новую цель я выразила в стихотворном экспромте:

Пуще страстного романа

Жажду встречи с Цукерманом!

Я допила венчающий затяжной обед фруктовый коктейль и подбодрила себя следующим соображением: Цукерман – существенно более редкая фамилия, чем Иванов, Петров или Сидоров. Вряд ли в нашем городе найдется много людей с такой фамилией. И даже если их будет несколько, можно надеяться, что все они будут знакомы между собой. Цукерман Цукерману друг, товарищ и брат – в смысле, родственник. А родственные связи в диаспорах, имеющих семито-хамитские корни, традиционно крепки. Стало быть, мне достаточно выловить одного Цукермана, а остальные приложатся!

Самым простым способом тихой охоты на Цукерманов мне представлялся поиск в сети Интернет.

– Нужен компьютер! – постановила я.

Несколько секунд я думала, куда мне направиться: в офис «МБС» или домой. Зямин компьютер помощнее, чем наш служебный, Интернет у нас дома побыстрее, зато в служебной машине лежит электронный телефонный справочник, в котором вполне может оказаться один-другой Цукерман… Я решила поехать в контору.

Дверь нашего офиса была закрыта, что меня удивило: неужто мои коллеги разбежались на ответственные задания? Все трое?! Так много работы привалило? Я порадовалась, что сама привалила позже, чем работа, потому что теперь никто не помешает мне угнездиться за компьютером.

Вероятно, Зою и Катю неожиданный аврал накрыл в момент легкого перекуса на рабочем месте, потому что клавиатура была усыпана конфетными обертками, как осенний скверик опавшей листвой. Смахнув на пол шелестящие бумажки и пару пластиковых стаканчиков с подсохшими кофейными разводами на стенках, я быстро застучала по клавишам. Вошла в Интернет, вломилась в местный информационный портал и там начала энергично аукать Михаила Цукермана.

Компьютер подумал, пошарил в своих виртуальных закромах и выдал мне аж восемь ссылок!

– Ага! Попался! – радостно вскричала я, обращаясь к обнаруженному Цукерману.

При ближайшем рассмотрении оказалось, однако, что Цукерманов в мои сети попало сразу два: оба Михаилы, и оба – никакие не композиторы.

Михаил Цукерман Первый упоминался в ехидной статье какого-то местного искусствоведа в связи с собранием раритетов, известным под простым и незатейливым названием: «Коллекция Цукермана». Автор статьи самоуверенно полагал, что все читатели прекрасно знают, о чем идет речь, поэтому мне так и не удалось понять, из чего, собственно, состояла упомянутая коллекция. Слова типа «шедевры», «артефакты» и «раритеты» давали некоторое представление о культурно-исторической ценности предметов собрания, но не об их сути. Коллекционер Цукерман свободно мог скирдовать что угодно: полотна экспрессионистов, двузубые вилки эпохи темного Средневековья или, скажем, миткалевые рушники с петухами. Мне лично, в принципе, было все равно! Желчный автор статьи крепко сердился на Михаила Цукермана Первого за то, что тот не передал свою коллекцию в музей еще при жизни, потому что какой-то особо ценный экземпляр до музейных витрин так и не дошел. Автор прозрачно намекал на то, что корыстные наследники выполнили последнюю волю коллекционера в усеченном виде. Я из всего сказанного сделала вывод, что Цукермана Первого в этом мире мне уже не встретить, а потому сосредоточилась на Цукермане Втором.

Вот кто оказался по-настоящему колоритной личностью! Ни много ни мало – идейным предводителем гей-движения на Кубани! Я не без интереса прочитала довольно остроумную заметку, в которой М. Цукерман устанавливал общую природу дореволюционных еврейских погромов и современного неприятия натуралами гомосексуалистов. Патриотичный призыв «Гей, славяне!» М. Цукерман трактовал как недвусмысленное науськивание этих самых славян (читай – косного большинства) на одинокого и беззащитного гея.

В ответ какой-то агрессивный натурал клеймил позором самого Михаила Цукермана в материале под названием «Желтый, красный, голубой – не угнаться за тобой!». Из этой статьи я узнала, что национальность М. Цукермана по паспорту не противоречит его фамилии, что в начальной школе Миша возглавлял пионерское звено, а в тесных гомосексуальных рядах занял во всех смыслах активную позицию. Я прикинула возраст активного Миши и решила, что он вполне может оказаться потомком ускользнувшего от меня композитора – скорее всего, внуком.

Одна из интернетовских ссылок вывела меня на свежий след желто-красно-голубого Цукермана. Я нашла на форуме объявление «Цукерман собирает друзей». Желающим получить приглашения на «Голубой огонек» предлагалось позвонить по указанному телефону. Я и позвонила – конечно, не для того, чтобы набиваться Цукерману Второму в друзья, а чтобы выяснить, не имеет ли он отношения к однофамильцу-композитору.

– Лилия! – непонятно сказал утомленный женский голос.

То ли дамочка мне так представилась, то ли пароль назвала?

– Роза! – на всякий случай я ответила в том же ключе. И сразу же, пока моя собеседница не опомнилась, спросила: – Михаила Цукермана можно услышать?

– Микки, тебя! – заорала дамочка.

Послышался стук – вероятно, трубку небрежно положили на стол. Секунд двадцать я слушала невнятный шум, а потом трубка весьма приятным баритоном эротично мурлыкнула:

– М-да-а?

– Михаил Цукерман? – уточнила я.

– М-да-а!

– Здравствуйте!

Подозревая, что я оторвала господина Цукермана от какого-нибудь важного процесса, я поспешила изложить свое дело к нему максимально быстро:

– Возможно, я не по адресу, но мне нужен ваш тезка – композитор, тоже Михаил Цукерман. Как его найти, я не знаю, поэтому звоню вам в надежде, что вы мне поможете. В конце концов, именно вы – самый знаменитый Цукерман в наших широтах…

– Серьезно? – мой собеседник приятно удивился.

– Конечно! – заверила я его. – Поисковая система на имя «Михаил Цукерман» дает восемь ссылок, и семь из них – ваши!

– Молодец! – похвалил меня откровенно польщенный баритон. – Вот это, я понимаю, фанатка! Считай, пробилась: я тебя приму! Сегодня с пяти до пяти тридцати, только не опаздывай, у меня очередь, как в Мавзолей!

В трубке пошли гудки. Я озадаченно почесала в затылке: похоже, опять я чего-то не поняла? Как он меня примет? Как лекарство от скуки? Беда с этими Цукерманами, загадочные они какие-то…

Я вновь набрала номер, указанный в объявлении для голубых с огоньком, тьфу, о «Голубом огоньке»! И опять услышала непонятное:

– Лилия!

– Анютины глазки! – ответила я для разнообразия. – Адресочек не подскажете, как вас найти?

– Очень легко: перекресток Зеленой и Лермонтова, там сразу увидите.

Трубка снова загудела. Я поняла, что народ на другом конце провода в самом деле занят какой-то очень активной деятельностью, отвлекаться от которой надолго нежелательно. Я понадеялась, что меня не станут с ходу вовлекать в процессы, суть которых мне непонятна, выключила компьютер, закрыла офис и полетела на указанный перекресток.

Пересечение Зеленой и Лермонтова – двух центральных улиц – я нашла без труда, но углов там, естественно, было четыре. Какой именно нужен мне, я не знала. Пришлось проводить рекогносцировку на местности.

На углах находились: аптека «Гомеопатия для всех», магазин детской одежды «Ладушки», офисная многоэтажка и жилой трехэтажный дом. Дом правильнее было бы назвать полужилым, потому что на первом этаже почти все квартиры были выкуплены под офисы. Я увидела сияющие новизной вывески салона сотовой связи и кондитерской. Между ними располагалось заведение, профиль которого я затруднилась определить. Сквозь жалюзи на окнах разглядеть внутреннее помещение я не могла. Вывески над входом не было. Какие-то буквы были начертаны прямо на двустворчатой двери. Левая ее половинка была распахнута, а правая закрыта, и к ней устало привалилась полуголой спиной пышнотелая девица с прической дикобраза, страдающего стригущим лишаем: проплешины были щедро, кругами, намазаны крепким раствором марганцовки и зеленкой. Уперев голую пятку одной ноги в круглое колено другой, девица щурилась на солнце и картинно курила. Она сладострастно затягивалась сигаретой, а потом мощной струей выпускала дым на таком долгом выдохе, которого хватило бы, чтобы надуть воздушный шар. Наконец красотка размашисто бросила окурок в мусорку под высоким крыльцом, отклеилась от двери, и на открывшейся моему взору створке я прочитала странное слово: «Херская».

У меня тут же возникли самые разные предположения о том, чем занимается эта контора, но все они были, как принято говорить, «не для печати». С предположительно дурной репутацией заведения очень гармонировал впечатливший меня образ утомленной курильщицы. Да уж не бордель ли это? Или неизбитое название «Херская» носит штаб-квартира организованных сторонников однополой любви?

– Похоже, мне туда, – пробормотала я себе под нос. – Зайду, пожалуй! А если промахнусь, наведаюсь в гомеопатическую аптеку на противоположной стороне улицы: она тоже называется как-то подозрительно.

Дождавшись, пока крыльцо опустеет, я приблизилась к «Херской», поднялась по ступенькам и заглянула за левую створку двери. Я бы не удивилась, обнаружив там небесно-голубую табличку «Офис М. Цукермана», но все оказалось гораздо проще. На створке было написано половинчатое слово «Парикма».

– Парикма-херская! – обрадовавшись, провозгласила я.

У меня камень с души упал: вмиг рассеялись страшные подозрения относительно того, в каком качестве собрался принять меня господин Цукерман.

– Парикмахерская «Лилия»! – подтвердил из глубины помещения женский голос. – Вы по записи?

Я вошла в парикмахерскую и увидела за конторкой девицу-курильщицу. Она выжидательно смотрела на меня, постукивая карандашом по странице открытой амбарной книги.

– Я к Цукерману! – смело ответила я. – Мне назначено на пять.

– Присядьте, подождите, Микки еще занят, – девица указала мне на мягкий диванчик и потеряла ко мне интерес.

Я уселась и с интересом оглядела небольшой аккуратный салон. Недостатка в клиентах заведение явно не испытывало, все кресла, которые я могла видеть, были заняты. На диванчике, кроме меня, дожидались своей очереди еще две дамы. Они с напряженными лицами листали иллюстрированные журналы, то и дело украдкой поглядывая на ближайшую мастерицу. Парикмахерша была занята сооружением на голове клиентки сложной прически с вкраплением костяных бусин, мелких перьев и клочков меха. По всему видно было, что работа еще далека от завершения, однако даже в таком промежуточном состоянии она производила большое впечатление. Примерно так могла выглядеть голова Чингачгука, если бы ее прямо в традиционном уборе из орлиных перьев ненадолго опустили в барабан стиральной машины с центрифугой.

– Дамы, кто ко мне? – вопросил бархатистый мужской голос.

Я обернулась и замерла от изумления. В арочном проеме, ведущем в глубь салона, горделиво высился… Чингачгук! Смуглый черноглазый парень с орлиным носом, но, правда, без орлиных перьев на голове. Зато волосы у него были, как у настоящего индейца – длинные, прямые, черные, как вороново крыло.

– Вот она, Микки! – дикобразистая девица-администраторша указала щедро нарощенным ногтем на меня.

– Это я, я! – вскочив на ноги, я закивала головой.

Цукерман задержал на ней взгляд, хмыкнул:

– Фанатка?

– Да, это я вам звонила.

– Да уж, понятно, наши-то клиентки щетки на головах не носят! – Микки бесцеремонно взял меня за подбородок и покрутил мою голову из стороны в сторону, критически осматривая прическу.

В этот момент я лишена была возможности разговаривать, а не то не удержалась бы от какого-нибудь ехидного ответа. Щетки они на голове не носят, подумать только! А разворошенные птичьи гнезда с останками разорванных в клочья хомячков – это пожалуйста!

– Ну, пойдем! – Микки потащил меня в свою пещеру.

– Ой, нет, я не хочу стричься! – испуганно выкрикнула я, решительно не желая стать обладательницей оригинальной прически в экологическом стиле.

Громко звякнуло какое-то железо. Обернувшись на звук, я увидела, что парикмахерша, занятая сооружением орлиного гнезда, выронила ножницы. Они упали на кафельный пол, но мастерица не спешила поднимать свой инструмент. Круглыми совиными глазами она смотрела на меня. Окинув быстрым взором салон, я поняла, что привлекла общее внимание. Кажется, тут все почитали за счастье порасти дикобразовыми иголками!

– Не хочешь стричься у меня? – недоверчиво повторил Микки.

– Не хочу! – пискнула я, предвидя, что сейчас меня заклеймят позором и спустят с лестницы.

Ан нет, не угадала!

– Молодец! – Чингачгук Цукерман поднял уголки длинного рта в улыбке и одобрительно хлопнул меня мускулистой рукой по плечу. – Уважаю принципиальных!

Он обернулся к выжидательно затихшей аудитории и произнес небольшую пламенную речь:

– Свободная личность в свободной стране имеет право на свободу выбора, не ограниченную ни веяниями моды, ни общественным мнением! Посмотрите на девушку: ее голова выглядит как потрепанный малярный валик! Ну и что из того, если ей самой эта сиротская прическа вполне нравится? Она хозяйка своим волосам и может делать из них что угодно!

Девушка-курильщица с жалостью посмотрела на меня и зааплодировала оратору. Я не поняла, похвалили меня или опозорили, но решила отказаться от выяснения этого момента и сказала Цукерману, едва стихли жидкие подхалимские хлопки:

– Давайте выйдем на свежий воздух, у меня к вам приватное дело!

– Покурим? – по-своему понял меня Микки.

Он протянул руку, и девица-дикобразиха перебросила ему сигаретную пачку. Цукерман ловко выхватил ее из воздуха, заправил в угол длинного рта сигарету, и мы вышли на крыльцо.

– Михаил, у меня к вам деликатное дело, – начала я, отказавшись от любезно предложенной мне цигарки. – Не знаю даже, как начать…

– С начала! – ухмыльнулся Микки.

Я покосилась на открытое удивленным взорам прохожих смелое слово «Херская» и решила чуток подправить расхожую легенду о «Хельге» в зеленке. Добавлю-ка я в этот рассказ немного специфического колорита…

– Ладно! – решилась я. – Надеюсь, вы меня поймете… В общем, если начинать с начала, то я должна признаться, что я лесбиянка!

Я выпалила это «признание» и сама испугалась сказанного, даже заозиралась по сторонам, не услышал ли кто, как я сама себя оговорила. Зато в черных глазах предводителя гомосексуалистов М. Цукермана, как я и рассчитывала, загорелись огоньки сочувствия.

– Вы же знаете, что наше общество в целом относится к сексуальным меньшинствам без одобрения и симпатии, – сокрушенно зачастила я. – Вот и у нас с моей подругой были трудности со съемом квартиры. Как только хозяева жилья начинали подозревать, что мы не просто девушки-подружки, студентки-однокурсницы, нас просили съехать. Это повторялось несколько раз, пока мы не сняли квартиру у одной славной старушки. Она, кажется, вообще не подозревает о существовании однополой любви, поэтому требует только, чтобы мы своевременно платили за квартиру и содержали жилье в чистоте и порядке. А мы, так уж вышло, непоправимо испортили бабушкин любимый шкаф!

– А что вы делали со шкафом? – живо заинтересовался Микки.

– Мы использовали его в своих любовных играх! – зажмурившись от собственной смелости, выпалила я. – И ненароком облили его зеленкой, которая не смывается, так что полированный шкаф весь покрылся некрасивыми пятнами…

По лицу крепко озадаченного Цукермана было видно, что он вовсю пытается придумать энергичную любовную игру, кульминация которой выражается в орошении полированного шкафа раствором бриллиантовой зелени. Предвидя нежелательные вопросы, я поспешила перейти к сути дела:

– Если мы потихоньку не заменим этот испорченный шкаф на другой, такой же, бабка рассердится и выгонит нас с квартиры. Тогда у нас с подругой снова начнутся проблемы с местом жительства, – я шумно перевела дыханье и продолжила: – Мне удалось узнать, что такой шкаф, какой нам нужен, был у вашего дедушки, композитора Михаила Цукермана. Скажите, пожалуйста, этот шкаф еще цел?

В ожидании судьбоносного ответа я затаила дыханье.

– Дедушка вроде не использовал шкафы в любовных играх! – не без ехидства ответил Микки. – У него для этого бабушка была… О, я знаю, вам нужно поговорить с маман!

– С вашей мамой? – уточнила я. – А как бы мне с ней поговорить? Где она?

– Сейчас? – он зачем-то посмотрел на часы. – Сейчас, наверное, она уже катит в аэропорт. Маман сегодня в три пятнадцать улетает в Вену, на Европейский конгресс феминисток.

Я догадалась, что активную жизненную позицию Микки Цукерман унаследовал от маменьки.

– Еще есть время, я перехвачу ее в аэропорту! – загорелась я. – Скажите, как мне ее узнать?

– О, это очень просто! – Микки весело засмеялся. – Найдите в толпе женщину, которая собственноручно тащит тяжелый чемодан, гневно ругая мужчин, осмелившихся унизить ее предложением помощи. Это и будет моя маман – Рита Цукерман.

Чудесная рифма «Маман – Цукерман» крутилась у меня в голове все время, пока я в такси, пойманном прямо на углу Зеленой и Лермонтова, летела в аэропорт.

Микки оказался прав: Риту Цукерман я нашла легко и быстро. Когда я быстрым шагом вошла в зал международных рейсов, там вовсю кипели феминистские страсти. У стойки регистрации черноволосая кудрявая дама, похожая на задиристого пуделя, громко распекала красного, как томат, мужчину солидной профессорской наружности. Рядом с ним стояла, испуганно хлопая ресницами, симпатичная блондинка.

– Поцеловав этой даме руку, вы позволили себе неполиткорректное поведение! – горячилась брюнетка. – Вы дали ей понять, что она всего лишь женщина, чем унизили ее человеческое достоинство!

На табло уже светились буквы, складывающиеся в объявление о начале регистрации на рейс Екатеринодар—Вена, поэтому я не стала дожидаться, чем кончится этот спектакль. Вспомнив то немногое, что я лично знаю о современном феминизме, я протиснулась к мадам Цукерман, горячо пожала ей руку и объявила:

– Вы молодец! Мы должны выступать против всего, что унижает женское достоинство! Против подчиненного положения в доме, против ущемления профессиональных интересов, против нежелательных сексуальных домогательств и против культа женской сексуальности! – Выпалив эту фразу, я про себя порадовалась тому, что с утра оделась без всяких претензий на кокетство, в джинсы и простую белую футболку.

– Феминистка? – Рита Цукерман тут же переключила свое внимание на меня. – Мы знакомы?

Я проводила взглядом испуганную блондинку: она прошла за стойку, согнувшись под тяжестью чемодана. Мужчина профессорской наружности семенил рядом, не смея в присутствии агрессивной феминистки Цукерман помочь своей даме с транспортировкой багажа.

– Я знакома с вашим сыном, Михаилом! – ответила я, вернувшись взглядом к мадам Рите. – Это Микки посоветовал мне обратиться к вам с моей проблемой. Она частная, но имеет, как мне кажется, некоторое общественное значение. У вас есть минутка, чтобы меня выслушать?

– Без меня не улетят! – ответила Рита, демонстративно перемещаясь в самый хвост очереди на посадку.

Я была уверена, что она права: кого-кого, а эту крикливую даму работники аэропорта собственноручно затолкают в самолет, лишь бы она улетела куда-нибудь подальше! А если авиаторы осмелятся поднять самолет в воздух без пассажирки Цукерман на борту, с Риты станется пуститься вслед за лайнером на помеле! Она будет лететь параллельным курсом, заглядывать в иллюминаторы, клеймить летчиков за сексизм и требовать ответа на вопрос: почему это среди пилотов нет ни одной женщины?!

– Я вас внимательно слушаю!

Я очнулась от несвоевременных фантазий, стерла с лица улыбку и рассказала мадам Цукерман очередную сказку собственного сочинения (мамуля могла бы мной гордиться!). Мол, я молодой и талантливый дизайнер по интерьеру. Фирме, в которой я работаю, недавно предложили очень интересный оформительский проект, вполне соответствующий моим способностям и возможностям. К сожалению, мой шеф, жутко косная личность, считает, что надежнее будет поручить это ответственное задание не мне, девушке, а дизайнеру-мужчине.

– Это же дискриминация! – возмутилась Рита.

– Конечно, дискриминация! – согласилась я. – Вот я и решила попытаться обойти моего конкурента-мужчину! Узнала, что среди предметов обстановки, на которых заказчик настаивает в обязательном порядке, есть один довольно редкий экземпляр: немецкий посудно-книжный шкаф «Хельга». Я поговорила со своим шефом и убедила его согласиться на такое условие: кто из наших дизайнеров сумеет первым найти этот редкий шкаф, тот и получит право на выполнение всего заказа!

– Вы умница! – горячо одобрила меня Рита. – Так и надо с этими узурпаторами-мужчинами: не уступать им ни пяди, бороться до последнего!

– Именно до последнего, – пробормотала я. – Рита! Последний в нашем городе шкаф «Хельга» принадлежал вашему отцу, Михаилу Цукерману!

– Ах, так это папин музейный шкаф?

За разговором я не заметила, что мы уже приблизились к стойке.

– Что, шкаф попал в музей вместе с коллекцией? – испугалась я.

Грабить музеи – это нехорошо, а у меня, похоже, не будет другого выбора! Если выяснится, что последняя «Хельга» стоит где-нибудь в Эрмитаже, я буду штурмовать Эрмитаж!

– А, так вы знаете про коллекцию? – обрадовалась Рита.

Я кивнула, в отчаянии понимая, что мы не успеваем закончить разговор. Рита уже проходила регистрацию, ее чемодан поплыл по конвейеру. Все, я осталась в зале одна!

– Двести сорок пять, сорок пять, сорок пять! – донесся до меня громкий голос мадам Цукерман.

Сначала я подумала, что она озвучивает таможенникам какие-то цифры своей декларации. Может, боевая Рита вывозит за границу кучу наличных денег? 245 тысяч 45 долларов и 45 центов на организацию борьбы за права угнетенных женщин?

Внезапно до меня дошло, что мадам Цукерман оказалась гораздо сообразительнее меня и нашла способ продолжить наш разговор. Она сообщила мне номер своего мобильного телефона!

Дрожащими от нетерпения пальцами я настучала по кнопочкам своего сотового легко запомнившийся номер и через пару секунд услышала в трубке незабываемый голос Риты. Как ни в чем не бывало она продолжила:

– Алло, так вот, насчет папиного шкафа…

Пассажирам рейса Екатеринодар—Вена предстояло просидеть в накопителе не менее четверти часа, так что моя собеседница никуда не спешила. Неторопливо и обстоятельно она рассказала мне все, что знала об отцовской «Хельге».

Немецкий шкаф Михаилу Цукерману-старшему преподнесли на пятидесятилетний юбилей работники фабрики музыкальных инструментов. Риточке тогда было двадцать, и она хорошо запомнила, как радовался ее папа этому подарку. Композитор-коллекционер поставил «Хельгу» в своем кабинете, рядом с роялем. Красивому импортному шкафу выпала почетная миссия служить вместилищем для экспонатов коллекции Цукермана. Для этого «Хельгу» пришлось немного переделать, но изменения были несущественными и коснулись только нескольких полочек. Одну большую деревянную полку пришлось усилить, чтобы она не гнулась под тяжестью бронзовых подсвечников, принадлежавших, предположительно, самому Бетховену. Стеклянные полочки установили под углом, чтобы удобнее было рассматривать размещенные на них экспонаты. Все переделки быстро и качественно выполнил молодой мастер, которого любезно прислал директор фабрики музыкальных инструментов.

К сожалению, на переустроенных полках новой «Хельги» коллекция Цукермана не залежалась. До своего пятьдесят первого года рождения композитор не дожил, он скоропостижно скончался от инфаркта. Семейству после смерти отца и кормильца пришлось туго. Единственной настоящей ценностью в семье была коллекция, но вдова Михаила Цукермана, выполняя волю мужа, передала ее музею. Юная Рита училась в институте, ее мама много лет была домохозяйкой и не сразу нашла себе работу, поэтому, чтобы свести концы с концами, в первый трудный год пришлось продать ювелирные украшения и новую мебель. «Хельга» тоже ушла в чужие руки, и за давностью лет Рита Цукерман ничего не помнила о покупателе шкафа.

– Может, мамочка вам что-нибудь сказала бы, но она уже лет пять, как скончалась, – явно сожалея о том, что она ничем не может мне помочь, закончила Рита.

– Ну, что же, и на том спасибо! – уныло поблагодарила я. – Счастливого вам пути!

Свой собственный путь я уже видела усыпанным срезанными цветами, попираемыми копытами печального катафалка. Однако примерещившийся мне образ лошадки в траурном плюмаже парадоксальным образом вернул мне боевое настроение. Я вспомнила про бандитов-конников и решила, что еще не все потеряно!

– Одна-то «Хельга» в природе все-таки существует! – напомнила я себе. – Та самая, которую похитили из нашего дома! По всем законам – это наша «Хельга», значит, мы имеет право вернуть ее себе!

Я нетвердой поступью лунатика пересекла запруженную транспортом площадь перед зданием аэровокзала и села в первый попавшийся автобус. Повезло – оказалось, приеду домой, а не на противоположный конец города. Покачиваясь на мягком сиденье, я глядела в окошко. Проводила взглядом взлетевший самолетик и еще раз пожелала доброго пути своей боевой феминистской подруге Рите Цукерман. Определенно, мне следовало бы перенять ее задорный настрой! Поразмыслив, я пришла к выводу, что операцию «Даешь «Хельгу!» давно пора перевести из затянувшейся фазы вялой окопной войны в стадию решительных сражений. Пора нам встретиться в бандитами лицом к лицу!

С автобусной остановки я шагала через пустырь. По понятным причинам эта местность с недавних пор вызывала у меня острую неприязнь. Никогда прежде я не разглядывала так внимательно это поросшее неухоженной травой кочковатое поле с торчащими кое-где металлическими пеньками и хорошо замаскированными люками. Вот интересно, зачем нужны эти колодцы и слепые трубы, подозрительно похожие на вентиляционные шахты, в чистом поле? Может быть, внизу, под травкой и слоем земли, прячется какой-нибудь обширный бункер времен одной из отечественных войн? Надо бы поспрашивать местных стариков, не помнит ли кто из них активных земляных работ в этом районе!

Подумав о стариках, я вспомнила дедушек Ваню и Васю, которых бабушка Ани Клюевой приставила охранять внучку. Не уберегли аксакалы девушку! Я остановилась посреди тропинки и оглянулась на оставшиеся позади многоэтажки, в одной из которых жили старики-телохранители. Время у меня есть, так не побеседовать ли мне с дедулями? Хочется выяснить подробности гибели Клюевой. Я ведь уже решила, что смерть Ани произошла при подозрительных обстоятельствах, не исключено, что к трагедии приложили руку наши бандиты-многостаночники.

В дверь квартиры, где проживала погибшая Клюева, я звонить не стала. Задавать какие-то вопросы убитой горем бабушке Ани было бы жестоко. Я хорошо помнила, что дедушки Ваня и Вася обитают в квартирах слева и справа от Клюевых, поэтому, не мелочась, позвонила и туда, и сюда. Открывать мне не спешили, и я объяснила это свойственной старикам невысокой скоростью передвижения. У меня с этим проблем не было, поэтому я немного побегала по площадке туда-сюда, поочередно нажимая на дверные звоночки: опасалась, что у тихоходных дедушек может быть склероз. Пустятся в дальний путь к входной двери, да по дороге забудут, куда направлялись!

Один из старичков не заблудился, приплелся в прихожую и открыл дверь.

– Здравствуйте! – без улыбки, но вежливо сказала я. – Вы меня помните? Я из розыскного агентства, недавно приходила к Ане Клюевой.

Лицо старика сморщилось и перекосилось. Я испугалась, что он сейчас заплачет, и быстро сказала:

– Извините за беспокойство, но мне очень нужно с вами побеседовать.

– Заходи, – старик повернулся ко мне сутулой спиной и зашаркал тапками в глубь квартиры.

Я прошла в маленькую чистенькую комнату, опустилась на потертый диван, осмотрелась и очень обрадовалась, увидев на стене Почетную грамоту в деревянной рамочке. «Ивану Трофимовичу Суслову за особые заслуги в деле профессионального образования молодежи». Теперь я знала, как обращаться к хозяину квартиры.

– Иван Трофимович, позвольте, я сразу к делу, – немного строго сказала я, надеясь, что мой тон побудит расстроенного дедушку мобилизоваться. – Аня рассказала мне, что вы с дедушкой Василием по просьбе ее бабушки приглядывали за ней. Это так?

– А вот я тебе сейчас покажу! – дедушка Ваня открыл дверцу скрипучего секретера и взял с полочки толстую ученическую тетрадь в клеенчатом переплете.

Я терпеливо ждала продолжения. Старик нацепил очки, послюнявил палец, медленно пролистал страницы тетрадки, нашел нужную и показал мне:

– Вот, гляди!

Я поглядела и увидела… себя! Я сидела на лавочке рядом с какой-то девушкой, и вид у меня был самый подозрительный, потому что я косила в объектив весьма недобрым глазом. Словно заговорщица, застигнутая в момент составления коварного плана.

– Вот Анечка, а вот ты! – сказал дедушка Ваня, тыча заскорузлым пальцем в фотографию.

– Так это вы меня сфотографировали! – я вспомнила, как в ходе беседы с Клюевой меня ослепила молния фотовспышки.

– Вася фотографировал, – вновь погрустневшим голосом ответил дед. – С лейкой у нас он работал, его лейка-то была.

Я с недоумением посмотрела на старика:

– Василий был садовником?

– Почему садовником? Токарем он был, а я в техникуме преподавал, – в голосе старика прозвучала хвастливая нота. – Поэтому я у нас за архив отвечал и еженедельный отчет для Натальи, Аниной бабки, готовил. Вася лейкой пощелкает, а снимки мне приносит, я их в тетрадочку вклеиваю и подписываю чин-чином, комар носу не подточит!

Я поняла, что старомодным словом «лейка» дед Ваня называет не емкость для полива растений, а фотоаппарат, и с особым интересом потянулась к тетрадке. Перевернула страничку – и не сдержала вздох разочарования: последующие страницы были пусты, ни записей, ни фотографий!

– Вася новую пленку зарядил, а проявить не успел, – объяснил дед Ваня, правильно угадав, чем я огорчилась. – Ну, да теперь уже и незачем… Царство небесное им обоим!

– Обоим? – повторила я, настораживаясь. – Что, кроме Ани, еще кто-то умер?

– Так Вася же! – Старик шмыгнул носом и сердито сказал: – Торопыга!

Я было подумала, что дед Ваня упрекает старого друга за то, что тот поспешил отчалить на тот свет, но оказалось, что речь идет о другой спешке:

– Малые дети – и те знают, что переходить перед едущим трамваем спереди нельзя, а этот старый дурень попер через рельсы прямо перед вагоном! А там горушка, трамвай вниз бежит, остановить немыслимо! – Дед Ваня немного помолчал и добавил: – Девка-вожатая уж так убивалась, что старика задавила! А что она могла сделать? Там, у парка, сто свидетелей было, все сказали: трамвайщица невиноватая, старик сам на рельсы полез, перебежать торопился!

– Очень грустно, – тихо сказала я.

– Эх, Васька, Васька! – дед Ваня закрыл лицо ладонями и пригорюнился.

Мне было жаль старика, но я не знала, как его утешить. Подумала, что лучше будет, если я просто потихонечку уйду. Встала с дивана, машинально подняла оброненную дедом Ваней тетрадку… И одним быстрым движением вырвала из нее свою фотографию.

– Отчет никому уже не понадобится, так зачем же мне в нем фигурировать? – оправдывая этот некрасивый поступок в собственных глазах, вполголоса сказала я себе уже на лестничной площадке. – Ни один уважающий себя частный сыщик не допустит, чтобы его фотографировали при исполнении!

Я вышла во двор и немного постояла, глазея на пацаненка, выписывающего кренделя на трехколесном велосипеде. Мысли мои тоже шли по кривой. Я вспомнила, что трамвайная остановка «Парк» в двух шагах отсюда, и решила осмотреть место трагической гибели деда Васи.

Трамвай на этом участке пути действительно шел под уклон, сразу за остановкой нырял носом вниз, как кораблик с волны. Самоубийственное желание перебежать пути перед идущим вагоном в этом месте могло возникнуть только у психа с синдромом Анны Карениной! Отставной токарь дед Вася не произвел на меня впечатления сумасшедшего. С чего же ему вздумалось лезть под трамвай?

Я осмотрелась, углядела поблизости будочку продавщицы проездных билетов и направилась прямо к ней.

– На следующий месяц трамвайно-троллейбусные карточки есть? – спросила я, чтобы заввязать беседу.

– Рано еще, на той неделе приходи, – буркнула в ответ женщина.

Я нагнулась, заглянула в полукруглое окошко душной конуры и посочувствовала:

– Ох, как тяжело вам работать! Жара, духота – как вы выдерживаете?

– Жара – ладно, а вот что туалета нет – это да, проблема! – сердитый голос немного смягчился.

– И шум, и гам постоянно! – продолжала причитать я. – И трамваи под уклон летят – прямо на ваш киоск! Это не опасно?

– Как же, не опасно! – баба в будке заворочалась, как потревоженный пес. – Только нынче утром старика задавили!

– Как задавили? – ужаснулась я. – Неужто насмерть?

– Ну, ясное дело, насмерть! – с какой-то странной гордостью ответила киоскерша. – Кровищи было столько, что пришлось все вокруг из садового шланга мыть! Лужа на путях небось еще не просохла!

Я не стала оглядываться, чтобы, не дай бог, не увидеть эту лужу. У меня и без того мурашки по коже побежали!

– Движение на два часа остановили, тринадцать трамваев в хвост вытянулись, дурдом полный! – пожаловалась баба.

Но мне уже расхотелось сочувствовать суровой участи киоскерши, меня другое интересовало:

– А зачем же этот дед под трамвай полез?

– А он воришку догонял, – охотно объяснила баба. – Старичок как раз в трамвай вскарабкаться собирался, когда сзади на него какой-то малый налетел и сумочку вырвал.

– Какую сумочку?

– А маленькую такую, вроде барсетки, черненькую. Шнурок от нее у деда на запястье так и остался, я сама видела, когда на труп посмотреть ходила, – объяснила баба. Очевидно, жалеть она умела только себя саму. – Воришка сумку ка-ак дернул! Дед пошатнулся! Воришка – гоп через рельсы, и как дунул в парк – на коне не догонишь! А этот старый дурак все-таки почапал следом, а трамвай уже тронулся, вот и вся история.

– На коне не догонишь? – повторила я, бросив взгляд в сторону парка, откуда доносился легкий запах навоза, неизменно присущий лошадиным стойлам.

Обстоятельства смерти деда Василия следовало обдумать.

Я со всей возможной осторожностью приблизилась к подошедшему трамваю, села в него и проехала одну остановку до торгового центра. Таким образом, мне не понадобилось пересекать столь неприятный мне пустырь, а от «Мегаполиса» открывался прямой и короткий путь к дому.

– Взять противника в плен и отнять нашу «Хельгу! – такую задачу я, как полководец, поставила перед своими войсками.

«Войска» в лице Дениса и морде Барклая явно испытывали смущение и недоверие.

Я поднялась к новым друзьям на восьмой этаж сразу, как только заметила, что Денис пришел домой. Честно говоря, вернувшись в родные пенаты, я весь вечер напролет буквально подкарауливала Дениса! Открыла в своей комнате окно, села на подоконник и с седьмого этажа, как с особо высокой пограничной вышки, смотрела во двор, чтобы не пропустить появление нового друга. Тем не менее все-таки пропустила, потому что папуля отвлек меня: он позвал перекусить вполне съедобной китайской запеканкой из морской капусты с мидиями.

Впрочем, легкий ужин не помешал: вернувшись на свой наблюдательный пост, я сразу же увидела Дениса и Барклая. Они были заняты какой-то странной игрой на свежем воздухе – то есть на собственном балконе.

Игра эта имела отчетливо спортивный характер и слегка напоминала классическое перетягивание каната, в роли которого выступал Барклай. Свесив за балконное ограждение ушастую голову, бассет, на морде которого застыло выражение тупого упрямства, передними лапами цеплялся за перила. Задние лапы собаки держал в своих руках Денис, на физиономии которого читалось смешанное выражение непреклонной решимости и крайнего раздражения. Оба шумно сопели.

Некоторое время я молча, с интересом, наблюдала за их действиями, пытаясь понять, в чем тут кайф? Потом не выдержала, высунулась подальше в окно и крикнула:

– Эй, на балконе! Что это вы делаете?

– Гау! – ответил Барклай.

Это прозвучало не очень-то вежливо, вроде совета не лезть не в свое дело. Излишне эмоциональная реплика, вероятно, чуток подточила силы бассета, позволив его хозяину обрести какое-то превосходство. Собачьи лапы проскрежетали когтями по перилам, и Барклай рухнул на свой балкон. Не удержавшись на ногах, победитель соревнования по перетягиванию собаки Денис тоже свалился. Оба скрылись с моих глаз, послышался шум борьбы, короткое человеческое ругательство, а потом – возмущенный собачий скулеж, приглушенный закрытой дверью.

– Добрый вечер! – радостно приветствовал меня Денис, вновь появившись в поле моего зрения.

– Чем это вы занимались? – спросила я.

– А… Э… Лечебной физкультурой!

– Барклай болен? – встревожилась я.

– На голову! – буркнул Денис.

Я молча ждала продолжения, и ему пришлось объяснить подробнее:

– У Барклая что-то вроде сезонной депрессии с суицидальными порывами. Доктор настоятельно рекомендовал нам физические упражнения на свежем воздухе.

– Какой доктор? – удивилась я.

– Ну, такой, специальный доктор, – Денис пожал широкими плечами. – Ветеринар-психоаналитик!

– Ты водишь свою собаку к психоаналитику? – не поверила я.

Денис кивнул, и я тяжело вздохнула. Похоже, с этим парнем у меня нет будущего! Если он с такой готовностью лечит психические расстройства у своей собаки, то что ждет меня, бедную сумасшедшую? Душевно больную жену Денис определенно отправит в дурдом!

– У тебя плохое настроение? – Денис заметил мгновенную перемену в моем настроении.

– У меня плохие новости, – поправила я. – Сейчас я поднимусь к вам, нужно поговорить.

Я слезла с подоконника, поднялась по лестнице на один этаж вверх, толкнула дверь в квартиру Дениса и по-свойски прошла прямо на кухню, где натужно сипел чайник. Воды в нем было на донышке, очевидно, чайник кипел давно, а Денис с Барклаем его свиста не слышали, самозабвенно занимаясь своей лечебной физкультурой. Я долила в посудину воды и позволила хозяину дома поизвести прочие манипуляции, необходимые для организации чаепития. За чаем я и обнародовала свой схематический план военной кампании: пленить противника и отнять у него «Хельгу», которая по всем законам принадлежит нам.

– А разве противник не превосходит нас числом? – после длинной паузы, за время которой я успела грозно нахмуриться, спросил Денис.

– С чего ты взял?

– Ну, как же! Ведь эти бандиты своими силами унесли из квартиры на седьмом этаже громоздкий шкаф!

– Грузовой лифт за углом, у мусоропровода, – напомнила я. – А внизу их ждал фургон.

– Но до лифта и потом к фургону «Хельгу» нужно было тащить на руках, а для этого нужны были, как минимум, два силача-тяжеловеса! Или три-четыре нормальных мужика, – посчитал Денис. – Я думаю, их было четверо.

– Почему? – коротко спросила я.

– Элементарно, Ватсон! – воскликнул Денис. – По всему видно, что грузчики не надрывались, действовали ловко: габаритный шкаф вынесли очень аккуратно, дверные косяки не побили, стены не поцарапали!

То, что меня назвали Ватсоном, мне очень не понравилось. Я заставила себя напрячь извилины и сказала:

– И еще с ними женщина. Она оформила кредит на холодильник и напала на меня на пустоши. Итого, получается, против нас три-четыре бандита мужского пола и одна бандитка. Бандитку я возьму на себя, а вот мужики все достанутся тебе одному. Справишься?

Я оценивающе посмотрела на Дениса. Он поиграл мускулами.

– Трое или четверо на одного? – напомнила я.

– Ну, Барклай мне поможет, – Денис ласково потрепал по голове четвероногого друга.

– Гау! – подтвердил бассет.

– Нет, не гау, – с сожалением возразила я. – У них ведь предположительно тоже имеется четвероногий друг – лошадь. Так что Барклаю, возможно, придется выступить против вражеской кавалерии.

– Значит, нам понадобится подкрепление! – резюмировал Денис.

– А где его взять?

Я призадумалась. В роли подкрепления мне виделись молодые крепкие мужики. Не скажу, что вокруг меня таких мало, кавалеров у меня со старших классов средней школы столько, что папуля не устает радоваться тому, что десять лет назад мы переехали в квартиру на седьмом этаже: тут гораздо проще держать оборону вокруг привлекательной молодой особы. Но сформировать из осаждающих меня случайных поклонников боевое подразделение, способное без лишних разговоров броситься по моему приказу в огонь, будет трудно. Нужны надежные, проверенные кадры.

– Максим Смеловский – раз! – уверенным голосом произнесла я.

Дальше первого номера дело пошло с трудом. Уверенности в моем голосе быстро поубавилось.

– Возможно, еще Ваня Горин. Он хоть и художник, но экстремал, опасные развлечения любит, может согласиться пойти с нами. А еще кто? Не Хомкина же мне звать?

– Ты проводишь инвентаризацию ухажеров? – догадливый Денис надулся, как хомяк.

– Я пересчитываю волонтеров, – я решила не обращать внимания на булавочные уколы. – Что-то маловато получается, всего два бойца, да и то если Ванька с нами. Пожалуй, я ему позвоню.

Я позвонила на домашний телефон Зяминого друга и прослушала записанное на автоответчик сообщение о том, что Ваня уехал за город кататься на лошадях. Надо же, какой конспиратор! Поддерживает легенду, как я его и просила.

В надежде на то, что Ваня на самом деле никуда не уехал и периодически принимает доклады своего автоответчика, я после длинного сигнала отчетливо произнесла:

– Ваня, это Инна! Ты мне очень нужен. Перезвони, когда сможешь!

– В каком качестве он тебе нужен? – продолжал вредничать Денис.

– В качестве грубой мужской силы.

– А я, значит… – завелся Денис.

К счастью, продолжить неприятный разговор мы не успели: перебив Дениса на полуслове, вякнул мобильник, но не мой, а Зямин. Я быстро глянула на дисплей: пришло SMS-сообщение, отправителем значился «Ванек». Горин! Я открыла письмо и прочитала вслух, чтобы ревнивый Денис тоже слышал:

– «Зяма выбрал Бурку, Зеленью кормит ее он один».

– Гау? – выразил общее недоумение Барклай.

– Что за ересь? – по-своему вопросила я.

– Бурка – это теплая одежда горца. Может быть, твой брат пополнил ею свой гардероб? – предположил Денис.

– Чушь! – решительно возразила я. – Зяма убежденный противник одежд из натурального меха! Кроме того, зачем нужно кормить бурку? И как вообще ее можно кормить?

– Можно только наоборот, – покладисто кивнул Денис.

Я захлопала глазами, и он добавил:

– Если бы Зяма был молью, бурка вполне могла бы кормить его!

Я хихикнула, вообразив братца в виде тусклой серенькой бабочки. Вот он поутру впархивает в кухню, и наш папуля, тоже крылатый, торжественно объявляет: «А сегодня, сынок, мы будем кушать вяленую бурку по-кавказски!» Это было такое бредовое видение, что я снова повторила:

– Чушь!

– Тогда придумывай сама! – обиделся Денис.

– И придумаю! – пообещала я.

Списала загадочное сообщение с дисплея мобильника на бумагу и стала думать.

– Ну, что скажет дипломированный преподаватель русского языка? – не отставал Денис.

– Дипломированный преподаватель русского языка скажет, что фраза построена неправильно, – заявила я. – Послушай, как неестественно звучит: «И зеленью кормит ее он один».

– Ой, я знаю! Так разговаривает Йода! – обрадовался Денис.

– Кто-о?!

– Магистр Йода, главный джедай из «Звездных войн»! Ты что, не знаешь? – Дениса мое невежество откровенно шокировало. – Он тоже выражается подобным образом: «Соблазнам темной стороны силы Скайуокер юный поддался»!

– Магистр Йода – это такой зеленый пекинес в сермяжной рясе? – с трудом вспомнила я. – Так он же иностранец, потому и говорит по-нашему так коряво! А Ваня Горин – наш русский парень!

– Иван-дурак! – фыркнул Денис.

– Да не дурак он вовсе! Просто шифруется! – догадалась я. – Похоже, Ванька хотел сообщить мне местонахождение Зямы так, чтобы никто другой не догадался, только я!

– А ты тоже не догадываешься! – продолжал вредничать Денис.

– Я догадаюсь!

Я решительно придвинула к себе листок с коротким текстом, заткнула уши, чтобы не слышать ехидных комментариев, и уперла напряженный взгляд в строчку из восьми слов с двумя знаками препинания.

Так, сначала разберемся с первой частью: «Зяма выбрал Бурку». Бурка – с большой буквы, значит, это имя собственное. Помнится, в русских сказках упоминается чудесный конь – Сивка-Бурка, вещая каурка. В этом контексте выбранный Зямой Бурка возвращает нас к теме загородного катания на лошадях. Это вполне в русле легенды, которую придумала я, а Ваня, наверное, поддерживает, чтобы ввести в заблуждение посторонних. А что же по поводу кормления Бурки зеленью, которое Зяма осуществляет один? Надо же, единственный кормилец несчастного Бурки, прослезиться можно!

Слово «зелень» стараниями папули ассоциируется у меня с пучком петрушки и укропа. Не хочет же конспиратор Ванька, в самом деле, уведомить меня о том, что мой братец в гордом одиночестве скармливает какой-то скотине бурого цвета букеты душистых трав? Или зелень – это баксы? Помнится, в детстве Зяме кто-то презентовал пару серебряных долларов, и он с удовольствием скормил их своей свинке-копилке. И действительно сделал это в полном уединении, чтобы младшая сестричка не увидела, где старший брат прячет своего денежного зверька. Правда, фаянсовая хрюшка с прорезью для монет была ярко-розового цвета и никак не могла называться Буркой…

Я поняла, что мои рассуждения зашли в тупик, и беспомощно посмотрела на Дениса.

– А ну, дай я! – сказал настоящий мужчина, потянув к себе мобильник. – «Зяма выбрал Бурку, Зеленью кормит ее он один…» А почему бурку и зелень твой художник написал с большой буквы? От переизбытка уважения к цветам естественной природной гаммы?

– Разве зелень тоже с большой буквы? – я бесцеремонно выдернула из руки Дениса Зямин телефон и сверила свою запись на бумажке с оригиналом письма на дисплее.

Так и есть, я сделала грубую ошибку, списывая текст!

– Дипломированный преподаватель русского языка! – ехидно-преехидно прошептал Денис на ухо Барклаю.

Конечно, я его тоже услышала, но вновь проявила великодушие и не стала обижаться.

– Бурка и Зелень, Бурка и Зелень! – забубнила я. – Имена собственные, возможно, географические названия… Денис, у тебя есть какие-нибудь ассоциации?

Я с надеждой посмотрела на друга. Денис широко улыбнулся:

– Есть! Буркина-Фасо!

– Это еще что такое?

– Слушай, ты вообще в школе училась или только глазки пацанам строила? Буркина-Фасо – это какая-то экзотическая страна, кажется, в Африке.

– Ну, и при чем здесь африканская страна? – рассердилась я.

– Ты же хотела проассоциировать Бурку и Зелень с географией! Вот, пожалуйста: Бурка – Буркина, Зелень – Фасо, как фасоль! По-моему, очень точная ассоциация! – Денис тоже раскипятился и начал орать.

– Гау, гау! – примирительным тоном сказал Барклай, с беспокойством следящий за нами.

– Думаешь, Зяма спрятался в Африке? – опешила я.

– И одиноко катается по стране Буркина-Фасо на верблюдах! – оживился Денис. – Они как раз бурые!

– Верблюды зелень не жрут, они сухие колючки любят, – пробормотала я. – Нет, тут что-то другое. Бурка и Зелень…

Дзинь! Дзинь! – мелодично зазвенел домашний телефон.

– Я сейчас! – Хозяин дома поднялся из-за стола и пошел к аппарату в прихожей.

Барклай остался со мной. Пес положил ушастую голову мне на колени и глубоко вздохнул. Я тоже вздохнула, рассматривая коричневое пятно на спине собаки. Формой пятно напоминало континент Африка, в буром медвежьем углу которого притаилась загадочная страна Буркина-Фасо.

– Дорогая, это папа! – отклеив от уха трубку, крикнул из прихожей Денис. – Он спрашивает, не хотим ли мы в выходные поехать на дачу? Если хотим, он замаринует мясо с овощами для шашлыка по-горски.

– Скажи, что мы хотим на дачу и шашлык тоже хотим! – приободрившись, крикнула я в ответ.

Денис быстро закончил разговор, повесил трубку и вернулся в кухню.

– А где у вас дача? – поинтересовался он, зажигая конфорку под остывшим чайником.

– В дачном поселке Бурково, – машинально ответила я. – На краю деревни, у самого леса: улица Зеленая, дом один.

– Поселок Бурково, улица Зеленая, один? – каким-то странным голосом повторил Денис.

Я подняла голову и посмотрела на него неверящим взором впередсмотрящего, завидевшего на горизонте туманную землю. Догорающая спичка опалила пальцы Дениса, он чертыхнулся, и мы наконец расцепили взгляды.

– Бурково, Зеленая, один! – повторила я. – Элементарно, Ватсон! Зяма прячется на даче!

– Сама ты Ватсон! – сказал Денис, запалив конфорку второй спичкой. – На Шерлока не тянешь, очень уж плохо соображаешь!

– Нет, я хорошо соображаю, – возразила я. – Просто немного медленно. Это потому, что я не простой Шерлок, а – какой?

– Шерлок в юбке? – предположил Денис.

– Знаешь, милый, это твое замечание отчетливо пахнет сексизмом! – возмутилась я так яростно, что агрессивная феминистка Рита Цукерман была бы мной очень довольна. – При чем тут юбка? Да я в последнее время из джинсов не вылезаю!

– Так ты вылезай! – тут же предложил милый, заблестев глазами. – Чай мы и утром попьем, а сейчас, ночью, займемся чем-нибудь поинтереснее!

– Вот именно! – немного невпопад сказала я. – Ночь уже! И я не простой Шерлок, а очень усталый! Я спать хочу!

– Значит, будем спать, – кротко согласился Денис, подхватывая усталого Шерлока на руки и транспортируя в спальню.

– Гау! – грустно взлаял нам вслед Барклай.

Помятуя о вчерашнем выдворении его из хозяйской спальни, умное животное осталось на ковре в гостиной.

– И тебе спокойной ночи! – вежливо успела ответить я бассету, прежде чем его предприимчивый хозяин закрыл мне рот поцелуем.

Справедливости ради я должна отметить, что спокойной эта ночь вовсе не была.

Глава 5

На завтрак неутомимый изобретатель папуля подал слоеные пироги по-мавритански. Если мавры и в самом деле имеют обыкновение перемежать острый мясной фарш сладкой начинкой из молотых фиников, я понимаю, почему Отелло задушил Дездемону! Наверняка вспышку раздражения спровоцировали колики в животе!

С восторженным изумлением поглядывая на Дениса, который уплетал взрывоопасные мавританские плюшки с аппетитом Карлсона, я расслаивала многоэтажные пирожки на отдельные бутерброды. Финиковое повидло съедала сама, а мясную составляющую скармливала Барклаю, который не уступал в прожорливости своему хозяину. Папуля моего кощунства не видел, он неотрывно наблюдал за Денисом, покойно сложив руки на животе и ласково жмурясь. В эти минуты он был очень похож на толстенького буддистского божка, который стоит у меня на столе и призван способствовать моему финансовому благополучию.

– Пап! – позвала я, покончив с едой. – Нам нужна твоя помощь.

Денис перестал жевать и прислушался. Папа широко открыл глаза, и с его лица сошло благостное выражение.

– Говори, – коротко сказал папуля.

Денис посмотрел на него с новым интересом. Я усмехнулась. Наш папуля не всегда занимался таким мирным делом, как сочинение рецептов более или менее вкусной и здоровой пищи. Папа – не простой кулинар-изобретатель, он еще и военный пенсионер, который в бытность свою служивым бывал в куда более горячих точках, чем место у кухонной плиты.

– Настоящий полковник! – любуясь отцом, сказала я.

Денис дернулся, словно собирался вскочить с кухонного диванчика.

– Вольно, – бросил ему папуля. – Дочь, докладывай обстановку!

– Обстановка такова: к субботе Зяма должен представить своему мафиозному клиенту Пантюхину шкаф «Хельга» в хорошем состоянии, – начала я обстоятельный доклад. – Мы провели оперативно-розыскную работу и выяснили, что первоначально таких шкафов в нашем городе было, как минимум, пять. Гарантированно уцелел только один – тот самый, который был куплен Зямой и украден из нашей квартиры.

– Противник установлен? – спросил папа.

– Это разносторонне образованная в криминальном смысле бандитская группировка, в составе которой не менее четырех человек, в том числе – одна женщина, – отрапортовала я.

– И лошадь, – веско добавил Денис.

Папуля повел кустистой бровью.

– Это их транспортное средство, – я поспешила объяснить присутствие в банде лошади.

– И в некотором роде – оружие нападения, – дополнил сказанное Денис.

– Эта лошадь лягнула Зяму, – объяснила я. – Не фатально! Оба отделались легким испугом.

– А где Зяма сейчас?

– Окапывается на нашей даче в Буркове.

Я выжидательно уставилась на папулю.

– Бандиты, вооруженные лошадью, – задумчиво повторил он.

– Пап, они очень опасные! – горячо сказала я, заподозрив, что папуля недооценивает нашего противника. – Я предполагаю, что они убили двух человек: старика и девушку, и меня они тоже пытались убить!

Папа и Денис одинаково дернулись и в один голос рявкнули на меня:

– Почему сразу не сказала?!

– Сразу не подумала, что дело так серьезно, – я простодушно округлила глаза, талантливо прикинувшись дурочкой.

Багровые от гнева мужики немножко посверлили меня горящими взорами, но я была совершенно огнеупорна, только глаза ладонью прикрыла.

– Подытожим, – предложил наш полковник, немного успокоившись. – Если я правильно понимаю, у нас две взаимосвязанные боевые задачи: во-первых, нейтрализовать и сдать властям бандитов; во-вторых, вернуть Зяме украденный шкаф.

– Я бы все-таки поставила шкаф на первое место! – возразила я. – В противном случае мы можем опоздать к субботней презентации музея, и тогда нам придется еще воевать с пантюхинцами, а они, если верить Зяме, сами кого хочешь нейтрализуют!

– Хорошо, сначала займемся шкафом, – согласился папа.

Он уставился невидящим взором на блюдо с мавританскими пирогами и надолго замолчал.

– Пап? – позвала я, не дождавшись продолжения.

– Оставайтесь на месте. Я должен кое-кому позвонить, – папуля очнулся, встал со стула и твердой поступью вышел из кухни.

Тихо, но решительно хлопнула закрывшаяся за ним дверь в гостиную. Я поняла, что папуля хочет поговорить с таинственным «кое-кем» без свидетелей.

– Еще пирожок? – предложила я Денису, решив от нечего делать поиграть в гостеприимную хазяйку.

– Гау! – согласился Барклай.

Я дала ему пирожок.

– Нет, спасибо, я наелся, – ответил Денис, выжидательно глядя на дверной проем.

– Тебе, наверное, пора бежать на работу? – вспомнила я, продолжая проявлять заботу. – Ты еще не опаздываешь?

– Опаздываю, – подтвердил Денис, не трогаясь с места.

По существу говорить вроде было не о чем, а абстрактные темы в данный момент казались мне неуместными. В напряженном молчании мы провели не меньше десяти минут. Потом вернулся папуля. Лицо у него было непроницаемое, губы плотно сжаты.

– Все в порядке, я решил вопрос, – сообщил он нам. – Дети, вы можете быть свободны. Ваше дальнейшее участие в операции не требуется.

– Как это – не требуется? – я не поверила своим ушам. – Ты хочешь отстранить меня от дела, которое я сама начала?!

– Индия Кузнецова, прекратить разговорчики в строю! – безапелляционным тоном заявил обычно милый папуля. – Кругом! Шагом марш в свою комнату! И чтобы до двадцати двух ноль-ноль носу оттуда не высовывала!

– Индия? – заинтересованно повторил Денис.

Я мрачно зыркнула на него.

– Индия, Индия, – ответил за меня папуля. – Небось опять Инной представилась?

– А идите вы все! – грубо огрызнулась я, срываясь с диванчика.

Убежала к себе в комнату, рухнула в кресло и от обиды заревела. Денис приоткрыл было дверь в мою комнату, но я метнула в него диванную подушку, и он поспешно ретировался.

Минут через десять, когда я уже перестала плакать и только шмыгала носом, в дверь постучался папуля.

– Что нужно? – хамовито спросила я.

– Спасибо, что пригласила войти, – папуля вошел в комнату и присел на край дивана возле кресла.

Я поджала ноги и обиженно икнула.

– Индия, я буду краток, – сказал папа. – Дай мне, пожалуйста, честное слово, что ты до двадцати двух часов не встанешь с этого сиденья! – Он указал пальцем на подушку подо мной.

Я мрачно зыркнула на родителя, который так хорошо знал свою дочь. Да, если я дам слово чести, папуля может быть совершенно спокоен, клятву я не нарушу!

– Ладно, клянусь! – неохотно сказала я. – Торжественно обещаю, что не встану с этой подушки до десяти часов вечера! Ты доволен?

– Вполне, – папуля тепло мне улыбнулся. – И еще дай мне, пожалуйста…

– Что, еще одну клятву?! Ну уж нетушки! – взбунтовалась я. – Аж два слова чести за одну минуту – этого было бы многовато даже для благородного рыцаря Айвенго!

– Дай мне, пожалуйста, координаты противника, – невозмутимо закончил папа. – Адрес или телефон бандитского расположения.

– Адреса я не знаю, – сбавив тон, призналась я. – У меня только телефончик есть, вот он, в газетном объявлении…

Не вставая с кресла, чтобы не нарушить клятву, я протянула руку и подхватила со стула свою сумку, вынула из нее газету с объявлением и протянула папуле.

– Спасибо! – сказал папуля. – Не скучай, скоро все закончится!

Он встал, вышел из комнаты и унес с собой мою газету. Я нахмурилась, потому что увидела в этом проявление недоверия. Папуля сомневается в том, что я не стану предпринимать никаких самостоятельных действий? Вообще говоря, правильно сомневается, я ведь поклялась только в том, что буду сиднем сидеть в кресле. Хотя…

Я заерзала на пресловутой подушке, словно она раскалилась подо мной, как жаровня.

Я поклялась в том, что не встану с подушки! А это, если вникнуть в букву закона, совсем другая клятва, которая вовсе не обязывает меня оставаться в стороне от боевых действий! Просто я должна воевать, не разлучая седалище с подушкой, вот и все!

Коварно ухмыляясь, я затолкала плоскую подушку себе в штаны. К счастью, мои дежурные джинсы были сшиты из эластичной ткани, так что, попотев, мне удалось застегнуть «молнию».

Критично оглядев свои враз потолстевшие ягодицы, я хлопнула себя по накладной подушке, живо напомнившей мне филей хомкинской невесты, и сказала, чтобы подбодрить себя:

– Ладно, сойдет за доспехи!

Не знаю, планировали ли участники операции шальную стрельбу из самострелов, но лично я на такой случай была неплохо защищена!

Покончив с экипировкой, я взяла в руки мобильник и полезла в список «своих» номеров. Вчера вечером, после неприятного ему разговора об ухажерах, Денис сам вызвался внести в память моего телефона свой номер. Его-то я и искала!

Как ни странно, никакого Дениса в довольно длинном списке имен не было! Не нашла я и производных от имени нового близкого друга – ни «Дэна», ни «Дениски» или «Денечки». Вздернув брови, я перебегала взглядом со строчки на строчку, пока не натолкнулась на слово «жених». Очевидно, Денис позиционировал себя таким образом, чтобы приподняться над потенциальными конкурентами.

– Вот наглец! – я улыбнулась против воли и нажала кнопку вызова.

– Да, дорогая! – бодро отозвался знакомый голос.

– Это я, Инна, – на всякий случай, уточнила я. – Ты можешь разговаривать?

– Я много чего могу! – игриво заверил меня Денис.

Я не поддержала веселый тон и деловито сказала:

– Дениска, мне нужно, чтобы ты снова позвонил по тому номеру из газетного объявления и сказал бандитам, что согласен продать им «Хельгу». Пусть приезжают за ней сегодня к девятнадцати часам на нашу дачу в Буркове. Адрес: улица Зеленая, один.

– Индия Кузнецова! Вам же было приказано не лезть в это дело! – строгим папиным голосом отчитал меня Денис.

– Еще один настоящий полковник на мою голову?! – застонала я.

– Еще не полковник, – с сожалением сказал Денис.

– И не настоящий! – с презрением заявила я. – Настоящий мужчина не отказался бы помочь любимой девушке, попавшей в трудную жизненную ситуацию!

Я выключила трубку и гневно засопела. Жених называется! Видала я таких женихов!

Я сердито порычала на милого плюшевого мишку, восседающего на моем диване, и постепенно успокоилась. Что с того, что самозваный женишок отказался мне помочь? Разве на свете нет других джентльменов? Вот, к примеру, доблестный экстремал Ваня Горин – чем не рыцарь в горнолыжных доспехах? Он, правда, откровенно боится разноцветных привидений, но реальные опасности встречает смело!

Я потянулась к телефону, позвонила горинскому автоответчику, вновь терпеливо выслушала сообщение о мифическом загородном катании на лошадях и, прикрываясь ладошкой, чтобы меня не слышно было в коридоре, призывно нашептала:

– Ванечка, срочно отзовись! Очень, очень нужно!

Ванечка отозвался минут через сорок. Имея несколько иное представление о срочности, я к этому моменту извелась от нетерпения. Мне хотелось что-то делать, но, не заручившись поддержкой друга, я не могла приступить к активным действиям.

– Привет, Инка! – беззаботным голосом поздоровался Ваня, позвонив на Зямин мобильник.

Я сообразила, что моего номера Ваня, наверное, не знает.

– Ты на колесах? – опустив реверансы, быстро спросила я.

– Ты что? – испугался Горин. – Я вообще ничего такого не употребляю и тебе не советую!

– Я про машину спрашиваю! Ты нынче пешеход или автовладелец?

– Автовладелец, конечно! – самодовольно ответил Ванька. – Недавно поменял старую «семерку» на новую.

– Круговорот «семерок» в природе, – пробормотала я. – Ванька, живо садись в машину и дуй к «Мегаполису».

– Зачем?

– За мной! Я подойду к торговому центру, ты там меня подберешь, и мы поедем, мы помчимся!

Горин не сказал «нет», но продолжал изматывать меня занудными вопросами:

– Куда?

– Бурку зеленью кормить! – гаркнула я.

– Зачем?

– Горин, я убью тебя! – бешено завопила я.

В коридоре скрипнула половица. Очевидно, к моей двери подошел встревоженный криками папуля.

– Опять? – укоризненно произнес Ванька.

Я оглянулась на дверь и понизила голос:

– Горин, я тебя еще не убивала!

– Но уже угрожала убить!

– Проклятое альтер эго! – буркнула я. – Горин, оставь в покое мою шизофрению! Делай, что я сказала, если тебе дорога Зямина жизнь!

Зямина жизнь Горину была дорога, поэтому он перестал со мной препираться и пообещал подъехать к «Мегаполису» через полчаса. Я собрала сумку и приготовилась к выходу. Теперь нужно было отвлечь чем-нибудь папулю, чтобы он перестал меня стеречь.

Деликатный стук в дверь побудил меня срочно прыгнуть в кресло, и, когда папуля вошел, я в полном соответствии с нашей договоренностью чинно-благородно восседала на той самой подушке, которая изнутри распирала мои джинсы.

– Индюша, хочешь чего-нибудь вкусненького? – примирительным тоном спросил папуля.

Острым глазом сыщицы я заметила в его руке хозяйственную сумку и поняла, что папуля собрался в магазин.

– Мне бы свежих персиков со сливками! – капризно протянула я.

– Конечно, детка, я куплю тебе персиков! – обрадовался папа.

Через несколько минут я услышала хлопок входной двери, а потом мерное гудение лифта: папуля отправился за покупками. Я выждала еще пять минут, чтобы не наступать неторопливому родителю на пятки, а потом тоже потихоньку выскользнула из квартиры. Мамуля с музой в четыре руки ожесточенно барабанили по клавишам пишущей машинки и не заметили моего бесшумного исчезновения.

Заказав папуле персики, я знала, что делаю: ближайший к нашему дому рынок, где можно купить свежие фрукты и овощи, находится в противоположной стороне от «Мегаполиса», так что я не рисковала встретиться с отцом на подступах к торговому центру.

Короткий разговор с милой надолго выбил Дениса из колеи. Забыв о работе, он довольно долго сидел за компьютером, тупо глядя на черно-белый рисунок на мониторе. В кривых и завитках папиллярных линий ладони преступника, подлежащего розыску, Денису виделись соблазнительные изгибы фигуры любимой девушки.

Денис тяжело вздохнул, потом ожесточенно почесал в затылке, потом встал и подошел к окну. Некоторое время он созерцал печальным взглядом площадь перед управлением, потом перебежал ее глазами и с задумчивым прищуром уставился на тяжелую дверь здания на противоположной стороне. Там под палящим солнцем вяло возились два мужика в строительных комбинезонах на голое тело. Судя по артикуляции, мужики матерились, но лениво и без злобы. С помощью примитивных инструментов рабочие сковыривали намертво привинченную вывеску «Управление по организованной преступности». Денис понимающе усмехнулся. Веселя прохожих, надпись красовалась на стене больше года, пока высокое начальство сообразило наконец, что в названии конторы не хватает одного важного слова. Название «Управление по борьбе с организованной преступностью» более соответствовало целям и задачам учреждения.

– Помощь зала или звонок другу? – голосом известного телеведущего риторически вопросил Денис, мысля о своем.

Наблюдая за праведными трудами работяг, избавляющих управление от компрометирующей вывески, он взял мобильник и позвонил другу.

– Алло? А… О… – трубка мучительно захрипела и онемела вовсе.

– Русик, ты где, в катакомбах? – сердясь на плохую связь, спросил Денис.

Через пару секунд в окне первого этажа здания напротив уползли в сторону пластины жалюзи, и Денис увидел знакомую квадратную фигуру. Квадрат был с хвостиком: Русик приветливо махал другу рукой.

– Здоров, Дэн! – услышал Денис. – Ты куда пропал?

Связь заметно улучшилась – в отличие от настроения Дениса.

– Русик, у меня чрезвычайная ситуация! – сообщил он другу с таким мучительным коровьим вздохом, который могла бы издать догадливая буренка на подъезде к мясокомбинату. – Нужна помощь твоих орлов.

– ЧП? – враз посерьезневшим голосом повторил капитан Руслан Барабанов. – Ну, дуй ко мне, будем разбираться.

Шустро промчав под припекающим солнцем через пустошь, я влетела в густую тень под бетонным козырьком «Мегаполиса» и призывно посмотрела в сторону паркинга. Где-то там должна была стоять горинская машина. Жаль, что Ванька не сказал, какого цвета его новая «семерка»! Придется мне ждать, пока он сам меня увидит.

Нервно притопывая обутой в шлепанец ногой и елозя по носу солнечными очками, я нетерпеливо ждала появления Зяминого друга. И едва не задушила в своих объятиях совершенно постороннюю тетку, которая неслышно подошла ко мне сзади и тихо тронула за локоть.

– Ванька, ты… Вы не Ванька! – Я вовремя заметила свою ошибку и расправила губы, вытянутые для поцелуя.

Передо мной, кротко моргая белесыми ресничками, стояла тощенькая женщина средних лет. Она была прилично одета, аккуратно причесана, но все равно смотрелась как-то тоскливо, сиротски. На плоской груди скучной дамы, словно брошка, сидел круглый пластмассовый значок с надписью: «Консультант Ирина».

– Девушка, я знаю, как вам помочь в вашем деликатном вопросе! – доверительно шепнула мне эта Ирина.

Я поглядела на нее с удивлением. Ясновидящая эта тетка, что ли? В данный момент меня занимал только один более или менее деликатный вопрос – цвет Ваниной машины.

– Вы знаете, какая она? – недоверчиво спросила я.

– Знаю, – кивнула Ирина. И, встав на цыпочки, чтобы приблизить свои губы к моему уху, прошептала:

– Как апельсиновая корка!

Я устремила ищущий взор на стойбище автомобилей и не увидела среди них ни одного оранжевого.

– Ничего страшного, не расстраивайтесь, – заверила меня приставучая ясновидящая. – У меня есть превосходное средство, способное при регулярном использовании поправить дело всего за неделю!

– Это что-то новенькое? – спросила я.

Никогда прежде мне не доводилось слышать о средстве автокосметики, способном так радикально изменить цвет машины!

– Абсолютная новинка, прямо из Японии!

Успехи японской автопромышленности были мне известны.

– Прямо на бампер надо намазывать? – заинтересовалась я.

Ясновидящая чуточку смутилась, но я терпеливо ждала ответа, и она промямлила:

– Если вы так это называете…

Смысл этой реплики остался мне непонятен. Женщина поборола свое смущение и протянула мне небольшую коробочку, густо исписанную загадочными иероглифами. Сквозь прорезанное в коробочке окошко виднелось коричневое стекло.

– Такой маленький? – удивилась я, оглянувшись на ближайшую легковушку и сопоставив размеры машины и аптечного пузырька. – Его же хватит только на один раз!

– Ну, не надо преувеличивать! Этого флакона вам как раз хватит на курс лечения!

– Лечения? – Слово это применительно к косметическому авторемонту показалось мне неуместным.

– Вас коробит это слово? Понимаю! Давайте назовем это восстановлением, – предложила дама. – Я вижу, за исключением данной локальной проблемы, ваша фигура безупречна.

– Моя фигура?! – до меня с большим запозданием дошло, что мы беседуем о разных вещах.

– Инка, что с тобой случилось?! – подтвердил мою догадку подоспевший Ваня Горин. – Ты та-ак распухла!

Он обошел меня кругом, бестактно таращась на мою задницу, вдвое увеличенную мягкой подушкой.

– Ах, молодой человек, не преувеличивайте! – защебетала лже-ясновидящая. – Купите вот это чудесное средство, и через неделю ваша девушка будет в прекрасной форме! От целлюлита не останется и следа!

– Инка, откуда у тебя целлюлит? – удивился Горин.

– От кресла, – честно ответила я, разворачивая любознательного Ваню в сторону автостоянки.

– Да-да, сидячий образ жизни очень способствует! – с отчаянием выкрикнула консультант Ирина, уже понимая, что теряет клиентов.

– Вперед, шагом марш! – скомандовала я Горину, и мы нога в ногу промаршировали к машине.

– И вовсе она не оранжевая! – пробормотала я, усаживаясь в «Жигули» цвета баклажан.

– Что ты сказала? – переспросил Ваня, захлопнув дверцу.

– Это ты мне скажи, у тебя мобильник при себе?

Ваня потянул из кармана свой сотовый.

– Хочешь позвонить?

– Не я, а ты хочешь позвонить! – Я оттолкнула протянутый мне мобильник и достала из сумки блокнот.

Мне хватило ума заранее выписать телефончик из объявления покупателей «Хельги», поэтому я и не стала возмущаться, когда папуля утащил у меня газету.

– Набери вот этот номер и скажи, что принял решение продать шкаф, – проинструктировала я Горина. – Цену не называй, скажи что-нибудь вроде «сойдемся». Назови наш адрес в Буркове, пусть приезжают сегодня в семь вечера.

– Может, ты лучше сама? – замялся Ваня.

– Я не могу, нужен мужской голос! В прошлый раз они разговаривали с Денисом. Надеюсь, сейчас подмены не заметят.

– Ладно, – Горин нехотя набрал номер и после паузы ворчливым голосом сказал:

– Я по поводу шкафа: так и быть, я вам его продаю!.. Договорная цена, договорная… Пишите: дачный поселок Бурково, улица Зеленая, дом один… Сегодня в семь вечера, раньше не получится…

Он выключил трубку и горделиво посмотрел на меня, явно ожидая одобрения.

– Молодец, – похвалила я. – Ну, чего стоим, кого ждем? Поехали в Бурково! Нам еще подготовиться надо.

– К продаже шкафа?

– К встрече покупателей!

– Странные они какие-то, эти твои покупатели, – Ваня повернул ключ в замке зажигания. – Глухие, что ли? Я говорю: «В семь вечера», а они – «В шесть, в шесть!»

– Фигушки им! Диктовать условия будем мы! – решительно заявила я.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – пробурчал Горин, резко выжимая сцепление.

Я предпочла отмолчаться. На самом деле план дальнейших действий я еще не выработала. Ничего, в Буркове меня ждет мой верный Ватсон – Зяма, авось вместе мы что-нибудь придумаем!

Звонок мобильника заставил меня подпрыгнуть. Я вытащила телефон, посмотрела на определившийся номер и покачала головой: так и есть, папуля звонит! Обнаружил, что я сбежала из дома, и хочет меня вернуть. Нет уж, у меня есть дела в Буркове! Чтобы папочка не дергал меня звонками, я просто выключила телефон.

Покосившийся белый столбик с голубой табличкой «Бурково – 500 м» фиолетовая «семерка» миновала незадолго до полудня. Въезжать в поселок мы не стали, чтобы не привлекать к себе внимания. Кроме того, мне представлялось правильным оставить «семерку» за пределами тесного двора – для пущей мобильности. Надежно спрятав транспортное средство на лесной опушке за стожком, мы с Гориным зашагали к дому. Идти было недалеко: наш участок расположен на краю поселка, у самого леса.

Подойдя к дощатому забору, я залюбовалась открывающейся за ним пасторальной картиной. Мирно дымилась труба деревянной баньки. На веревке, протянутой между двумя старыми яблонями, сохли зеленые портки, клетчатая марлевая рубашечка и полысевший дубовый веник. Спиной к нам неопознанная мною личность в большой соломенной шляпе опахивала иллюстрированным журналом мангал. Аромат жарящегося на углях мяса заставил меня шумно сглотнуть слюнки. Личность с журналом обернулась на звук, и я узнала родного брата.

– Зямка! Отпадный прикид! – в полном восторге крикнула я. – Где ты раздобыл эти дивные панталоны?

Братец был облачен в парусиновые штаны на помочах. Штаны были короткие, но зато просторные, в них легко поместился бы еще один Зяма. Излишек ткани в талии братишка прихватил обычными бельевыми прищепками – это слегка смахивало на патронташ. Для полноты образа сурового деда – сторожа колхозной бахчи Зяме не хватало берданки за плечом.

– На чердаке нашел! – Зяму мои слова ничуть не обидели. – Правда, шикарные бермуды?

– Все население Бермудских островов запросто может умереть от зависти! – подтвердила я, распахивая скрипучую калитку и входя во двор. – А это у тебя что, шашлычок?

– Он самый, – подтвердил Зяма.

– Отлично! Мы должны как следует подкрепиться, чтобы пережить сегодняшний вечер! – заявила я, присаживаясь на деревянную лавочку у стола.

– А что будет сегодня вечером? – насторожился Зяма.

– Тебе вкратце рассказать или с подробностями? – Я запустила руку в мисочку с овощами и вкусно захрустела огурчиком. – Если в двух словах, то ситуация такова: бандюги, стибрившие твою «Хельгу», к семи часам вечера приедут сюда за другим немецким шкафом.

– Каким другим немецким шкафом? – Зяма в растерянности заозирался по сторонам.

В принципе его недоумение было понятно: никакой мебели, кроме вышеупомянутого стола с лавочками, во дворе не было. Разве что собачья будка, исторически предназначавшаяся для немецкой овчарки, которая оказалась настолько плохим охранником, что не устерегла саму себя. С тех пор как овчарку украли, конура пустовала. С учетом германских кровей похищенной овчарки будку в принципе можно было считать немецкой, но принять за шкаф ее мог разве что Барклай.

– Несуществующим немецким шкафом! – Я доела огурчик и освободившимся кулачком постучала себя по лбу: – Думай, Ватсон, думай! Мы с Ваней пообещали продать бандитам шкаф. Они по опыту знают, что он большой и тяжелый, значит, прибудут сюда в полном составе – им же «Хельгу» грузить придется! А мы голубчиков тут встретим, схватим и выпытаем у них, куда они подевали нашу собственную «Хельгу»! А потом поедем туда и заберем ее! Вопросы есть?

– Только один! – нарочито кротко сказал Зяма. – Как мы их схватим, если они прибудут в полном составе, а нас только трое?

– Я думаю над этим вопросом, – с достоинством сообщила я. – Если у вас есть какие-то соображения, я готова их выслушать.

– Нам хана! – простонал Зяма, обессиленно опускаясь задом в мангал.

– Это совсем не то соображение, которое мне хотелось услышать! – с укором сказала я.

Зяма не обратил на мои слова внимания: он потирал припеченную задницу.

– Я думаю, сначала надо покушать! – подал голос Ваня Горин.

Он раздувал ноздри, принюхиваясь к аромату жареного мяса.

Я не стала возражать. Я девушка здоровая, аппетит у меня прекрасный, и на сытый желудок думается куда лучше, чем натощак.

Зяма довел до кондиции шашлык, я построгала овощи в салат, а Ваня не поленился смотаться к машине и притащил литровую бутыль грузинского вина в тростниковой оплетке.

– Выкатилась из пакета и осталась в багажнике, – водружая «Хванчкару» на стол, пояснил он Зяме.

– Вчера у вас тут был пикник? – догадалась я.

– Ох, был! – признался Зяма, машинально потерев виски.

– А я так волновалась, не зная, куда подевался мой любимый старший братишка!

– Я хотел тебе позвонить, но своего мобильника у меня не было, а Ванькин разрядился, – виновато развел руками Зяма.

– Ладно, я вас прощаю! – великодушно сказала я.

При виде стола, уставленного едой и питьем, у меня резко повысилось настроение.

– Ну, за счастливую встречу! – радостно провозгласил Горин, успевший под шумок раскупорить бутылку и разлить вино по стаканам.

Мы выпили вина, съели мясо, и, как я и надеялась, план захвата в плен бандитской группировки сложился сам собой. Под влиянием выпитой «Хванчкары» никаких дефектов придуманного нами плана мы не увидели и преисполнились энтузиазма. Закончив обед, превратившийся в военный совет, мы начали готовиться к вечернему шоу.

Спецкоманда «Икс-Эль» прибыла в Бурково за час до операции, запланированной на восемнадцать ноль-ноль. Четверо велосипедистов с яркими рюкзачками на согбенных спинах с веселым шуршанием шин прокатились по поселку и остановились на его окраине.

Возглавлявший пелетон лейтенант Бякин в желтой майке лидера поверх легкого кевларового бронежилета поднял на лоб велосипедные очки, остро глянул на табличку «Зеленая, 1» и кивнул своим бойцам. Парни сошли с велосипедов и рассредоточились по фронтальной линии забора дачного участка.

Рядовой Агапкин по команде приблизился к калитке и громко постучал массивным железным кольцом-колотушкой, продублировав стук голосовым сигналом:

– Тук-тук-тук!

Голос у Агапкина был юношеский, ломкий, с обилием петухов, как на вышитом украинском рушнике. Наружность Агапкина решительно не позволяла заподозрить в нем хорошо тренированного бойца спецкоманды. При одном взгляде на румяные агапкинские щеки в белесом тополином пуху, облупившийся курносый нос в веснушках и ясные синие глаза люди непроизвольно начинали улыбаться: бабушки и тетушки – умиленно, девушки – кокетливо, а мужики – покровительственно.

– Хозяева-а, есть кто дома-а? – ломким тенором пропел Агапкин, поднимаясь на цыпочки, чтобы заглянуть поверх калитки.

После довольно долгой паузы во дворе послышался хруст гравия, и по дорожке к калитке приблизился высокий парень с подозрительно настороженным взглядом.

Лейтенант Бякин напряг свою фотографическую память и мысленно сопоставил наружность парня с имеющимся у него описанием внешности молодого хозяина дачи, дизайнера Казимира Кузнецова. У гражданина Кузнецова были вьющиеся светлые волосы, голубые глаза и прямой греческий нос. Парень, подошедший к забору, был черноволосым, зеленоглазым, и нос его не был ни греческим, ни прямым. Опытным глазом Бякин безошибочно распознал давний перелом носовой перегородки. Надо признать, легкая кривизна носа мужественной красоты парня не портила, но придавала ему вид задиристого и опасного типа. Бякин подмигнул Агапкину и почесал макушку. Это был условный сигнал, означающий, что объект не опознан и до выяснения его личности и обстоятельств появления в зоне проведения операции подлежит мягкой, щадящей нейтрализации.

– Что надо? – нарочито хриплым и оттого весьма пугающим голосом спросил неопознанный спецназовцами Ваня Горин, осторожно выглядывая поверх закрытой калитки.

– Водички бы попить! – просительно пискнул рядовой Агапкин, до предела округляя невинные васильковые глазки и хлопая ресницами, как дорогой гуттаперчевый пупс.

Увидев в поводу у Агапкина велосипед, любитель экстрима Горин расслабился и расцвел улыбкой.

– Спортсмены? – обрадовался он.

– Сборная Южного округа, – не без гордости подтвердил лейтенант Бякин, любовным отеческим взором окинув нестройные ряды своих бойцов.

Он не стал уточнять, что имеет в виду Южный военный округ, в подразделениях которого и в самом деле ребяток для спецкоманды «Икс-Эль» отбирали почти так же придирчиво, как балерин в труппу Большого театра.

– Заходите, парни! Небось пить хотите, как лошади! – посочувствовал «иксам» добродушный Ваня.

Обманутый выраженной спортивной внешностью и профессиональной экипировкой «велосипедистов», Горин потерял бдительность и широко распахнул калитку.

– Спасибочки! – вежливо сказал умилительный Агапкин и, проходя в калитку мимо посторонившегося Вани, незаметно и аккуратно провел спецприем нейтрализации.

Горин согнулся пополам быстро и беззвучно, как хорошая раскладушка. Агапкин ловко переставил его в сторону, сложенный Горин пошел по рукам выстроившихся в цепочку бойцов и закончил путь в орешнике. Ему залепили рот скотчем, связали руки и уложили на травку под кустом, предварительно засунув в спальный мешок.

Тихим, почти неслышным свистом Бякин собрал свою команду у калитки и кивком задал направление движения группе захвата.

В калитку постучали гораздо раньше, чем я ожидала.

– Все-таки к шести явились, идиоты! – в сердцах обругал Горин тупоголовых бандитов, не способных запомнить время назначенной встречи.

– Ничего, мы ведь уже готовы! – Я прыгнула к окну, слегка раздвинула плотно задернутые шторы и выглянула в образовавшуюся щелочку.

Над калиткой торчала чья-то коротко стриженная белобрысая макушка.

– Ну, я пошел? – мужественно пробасил Ваня.

Мы заранее решили, что ответственная роль привратника достается ему. Нас с Зямой бандиты знали в лицо, а Ванина личность была им незнакома.

– Ни пуха! – напутствовал друга Зяма.

Горин ощупью нашел в темном доме дверь, вышел на залитое солнцем крыльцо и немного постоял, то ли привыкая к яркому свету, то ли собираясь с духом, чтобы встретить бандитов. Через полминуты под ногами Вани тяжело заскрипел гравий дорожки, а потом я услышала хриплый окрик:

– Что надо?

Ответной реплики я не разобрала, и даже Ванькины следующие слова услышала частично, самое начало и самый конец фразы:

– Заходите… Лошадь!

– Заходите и заводите лошадь! – расшифровал Зяма. – Индюха, это точно они, наши конские бандиты!

– Уже идут! – сообщила я, увидев молодых мужиков, ручейком вливающихся в калитку. – Раз, два, три, четыре… Так и есть, их четверо! Зяма, приготовься! Я наверх!

Я отпрыгнула от окна и с проворством мартышки полезла по приставной лестнице на помост, наскоро сооруженный над дверью на менер козырька. Зяма, уже сидевший на этом не очень прочном насесте, подвинулся к правому краю, я замерла на левом.

Помост подо мной опасно задрожал. Я присмотрелась и увидела, что Зяма трясется, как в лихорадке. Судя по доносящемуся до меня придушенному кудахтанью, причиной этой дрожи был не страх, а смех. Приступ истерического веселья одолел смешливого братца в тот момент, когда он посмотрел на меня. Я могла это понять, меня и саму разбирал дикий хохот. Скорчившись на досках над дверью, мы с Зямой выглядели так, что химеры и горгульи на фронтоне собора Парижской Богоматери рядом с нами показались бы финалистками конкурса красоты «Мисс Вселенная».

Зяма добавил к своему наряду колхозного сторожа холщовую торбу на длинной, через грудь, веревке и дырчатый шлем фехтовальщика, проложенный изнутри толстым слоем ваты и марли. Дышал братец в этом ватно-марлевом наморднике трудно, с натужным хрипом и походил на глубоко провинциального Дарта Вейдера из малобюджетной пародии на «Звездные войны». У меня на голове была шляпа пасечника, под густой вуалью которой пряталось вафельное полотенце, сложенное по длине втрое и намотанное на нижнюю часть лица. Мы с братом приготовились пережить химическую атаку, которую сами же спланировали. Наша маленькая война предполагала два мощных удара. Первый должен был осуществить Зяма, второй – я. Но сначала мы предполагали пустить в ход орудия повседневно-бытового назначения: в моем случае это была миленькая деревянная скалка, Зяма же вооружился прелестной чугунной сковородой.

Я погрозила некстати развеселившемуся братцу своей дубинкой, и волнение досок подо мной быстро сошло на нет. Показывая, что он готов к битве, Зяма, как рыцарский меч, приветственно поднял сковородку. Я отсалютовала ему скалкой, и мы замерли в ожидании начала штурма.

– Двое вперед, мы с Агапкиным прикрываем! – прижавшись к шершавой стене обочь двери, шепотом скомандовал лейтенант Бякин.

Бойцы Семенов и Козельчук, оба в вытянутых и приплюснутых велосипедных шлемах на головах и с оружием в руках, одинаково кивнули.

– Пошли! – шепнул Бякин.

Семенов в высоком балетном замахе страшно грохнул в дверь ногой, Козельчук, пригнувшись, нырнул в темный проем. Семенов прыгнул следом. В помещении было тихо и темно, лишь в распахнутую дверь мраморной плитой со скрипом упал четко очерченный прямоугольник розового вечернего света. Козельчук и Семенов синхронно шагнули вперед и, сами того не ведая, подставили свои головы под удар.

Увидев под собой фигуры захватчиков, мы с Зямой синхронно взмахнули увесистыми предметами кухонной утвари и крепко шарахнули ими по вражеским головам. Я услышала, как под моей скалкой что-то жутко треснуло, и подумала, что перестаралась, проломила бандиту череп, но испугаться содеянному не успела, потому что место одного павшего врага тут же занял другой. Краем глаза я заметила, что такая же рокировка произошла у Зямы, и тут же услышала сдвоенный крик:

– Руки вверх!

Мы с Зямой не заставили себя уговаривать, вскинули руки над головой, переглянулись и одновременно разжали кулаки. Мелкая рыболовная сеть, отягощенная свинцовыми грузилами, полетела вниз, накрыв собой бандитов. Этот прием мы с братцем отрепетировали заранее, часа полтора тренировались, и получилось даже лучше, чем мы планировали, потому что оба бандита очень удачно получили грузилами по черепушкам. Я тихо порадовалась тому, что не поленилась вдобавок к основным свинчаткам беспорядочно привязать там и сям к узлам сетки чугунные гирьки, обнаруженные на чердаке. В доме, который наши родители несколько лет назад купили как дачу, прежде хозяйничал деревенский аптекарь и ветеринар. Кое-какие его инструменты и материалы благополучно сохранились и очень пригодились нам в эту суровую пору партизанской войны с организованными бандитами!

Особенно полезен оказался хлороформ. Его мы пустили в ход на стадии окончательной зачистки территории от противника, уже после того, как Зяма из своей торбы странствующего побирушки щедро посыпал ворочающихся в неводе бандитов слезоточиво-чихательной смесью молотого красного перца и мелкой древесной золы. Перец в большом количестве мы обнаружили в кухонном шкафчике, а за золой Ванька Горин специально бегал к соседям, в кухне которых была исправно функционирующая русская печь.

Гремучая перечная смесь заставила противника чихать и плакать. Однако, даже рыдающие, прибитые гирьками и стреноженные сетью, бандиты еще были опасны, один из них даже успел выстрелить из пистолета! Куда он целился и целился ли вообще, было неясно, но попал этот меткий стрелок в молоко – точнехонько в картонную коробку, которую Зяма после легкого полдника забыл убрать в холодильник. В коробке, прямо во лбу нарисованной на ней грустной синей коровы, образовалось сквозное отверстие, из которого потекла белая жидкость.

– Одни убытки от вас! – раздосадованно сказала я, порционно наливая эфир из бутылочки на заранее приготовленные тряпочки.

Мы ждали четверых бандитов, потому снотворных тряпочек тоже было четыре, и всем хватило!

Когда враги полностью успокоились и перестали рыпаться, мы с Зямой аккуратно выпутали их из невода и рядком сложили под стеночкой, как карасей на травке. Я с облегчением убедилась, что череп того бандита, которого я немилосердно оглушила скалкой, цел и невредим, треснул только шлем на его голове.

– Предусмотрительные ребята! – Зяма оценил экипировку противника. – В шлемах пришли и даже с пистолетами!

Огнестрельное оружие, кстати говоря, мы у противника изъяли и, не зная, куда его девать, засунули в морозилку. Пропитанные эфиром тряпочки оставили лежать на бандитских мордах. Горин, который, как спортсмен, получил элементарную медицинскую подготовку, еще на стадии планирования операции заверил нас с Зямой, что таким образом мы гарантируем бандитам несколько часов крепкого сна.

Синяя «Ауди» Дениса Кулебякина ворвалась в дачный поселок Бурково в начале седьмого.

– Притормози-ка у стройки! – распорядился Руслан Барабанов, увидев незаконченный двухэтажный дом с громоздящимся на плите перекрытия штабелем кирпичей.

Денис послушно затормозил, и остановившуюся «шестерку» окружил клуб пыли. Из серого облака, кашляя, выбрался шустрый парень с биноклем. Он залез на недостроенный дом, вскарабкался на кирпичи и устремил усиленный оптикой взор на дом вблизи лесной опушки. Оставшиеся в машине Денис, Руслан и тихий, застенчивый, как девушка, гигант Паша Зайкин с нетерпением ждали результатов разведки.

– Капитан! Во дворе люди, четыре мужика в спортивной форме! – через минуту крикнул со своей импровизированной вышки наблюдатель.

Барабанов вопросительно посмотрел на Дениса.

– Чужие! – уверенно ответил тот. – Зяма – дизайнер, эстет, он никакую форму на себя не наденет, а Инну с мужиком нипочем не спутаешь.

– Веткин, давай в машину! – кликнул наблюдателя Руслан.

Синяя «Ауди» прокатилась по поселку и тихонько подползла к дому номер один по улице Зеленой.

– Калитка и ворота в зоне прямой видимости из окон дома, – сказал капитан Барабанов. – Ребятки, мы зайдем с тыла!

Пригнувшись, четверо мужиков быстро побежали по хрустящим лопухам и жгучей крапиве в обход забора.

– Ну, пошли за лошадью? – спросил Зяма, с удовольствием оглядев аккуратную поленницу неподвижных тел.

– Пошли!

Я взяла со стола хорошо просоленную горбушку. Хлебушек мы за полдником съели не весь, кусок припасли специально для вражеской лошади, с которой хотели наладить хорошие отношения. На эту лошадь мы возлагали особые надежды. По плану, она должна была отвезти нас в свою родную конюшню. Так мы предполагали обнаружить бандитское гнездо, а в нем – нашу «Хельгу».

Прикармливать конягу должна была я, потому что Зяма наотрез отказался приближаться к нервному животному, опасаясь вновь получить удар копытом. Размахивая горбушкой, я вышла за калитку и огляделась.

– Цыпа-цыпа! – Зяма взялся призывать искомый объект, но, похоже, не знал волшебного слова. – Гули-гули! Кис-кис-кис!

Никаких лошадей за воротами не было и в помине, зато там стояла чья-то синяя иномарка, и поодаль в траве лежали четыре велосипеда.

– Они что, на великах собирались «Хельгу» увезти? – нахмурил лоб Зяма. – В разобранном виде, что ли?

– Зямка, похоже, мы ошиблись! – напряженным голосом сказала я, посмотрев по сторонам. – Зямка, похоже, это были никакие не бандиты!

– А кто же? Они с пистолетами пришли! – напомнил он.

– По-моему, это было наше подкрепление! – в отчаянии я больно дернула себя за волосы. – То самое, которое вызвал наш папуля!

– Ты хочешь сказать, что бандиты еще даже не появлялись? – испугался братец.

– Бандиты еще не появились, а мы уже растратили половину боезапаса и уничтожили подкрепление! – подтвердила я, затравленно озираясь. – Зяма, живо давай заметем следы, и бегом обратно в дом, будем ждать атаки настоящих бандитов!

Мы свалили велики в канаву и накрыли ее сверху досками, которые выдернули из нашего собственного забора. Теперь ограда щерилась дырами, как детская улыбка в период смены зубов, зато импровизированные мостки прекрасно скрыли под собой четыре велосипеда. Синюю машину мы с Зямой, объединив усилия и грамотно использовав естественный уклон почвы, затолкали под раскидистый куст фундука. Там уже лежал брошенный кем-то спальный мешок. Я подумала, что это вещь полезная, надо будет приватизировать спальник, когда все кончится, но не стала отвлекаться на мародерство накануне новой битвы. Сосредоточилась на том, чтобы замести веткой следы машин и велосипедов.

– Они, наверное, уже на подходе! – предположил Зяма, с тревогой поглядев на часы.

Я поняла, что он имеет в виду бандитов, и озабоченно сказала:

– Если им хватит ума заранее осмотреться, то с того края поселка наш двор как на ладони! Стой, Зямка, в калитку не ходи, обойдем двор сзади, чтобы нас не заметили.

Мы свернули за угол и, путаясь ногами в могучих лопухах и прочей дикой ботве, порысили вдоль забора.

С заднего двора группа капитана Барабанова путем элементарного взлома неукрепленной двери проникла в летнюю кухню, а из нее – в дом. Там было темно и тихо.

– Ох, е-п-р-с-т! – выругался Паша Зайкин, в потемках наступивший на мягкое. – Ребята, дайте свет!

Веткин зажег фонарик, свет которого выхватил из темноты гигантскую фигуру Зайкина, который замер, подняв одну ногу, как цирковой слон. Веткин поводил фонариком вокруг Пашиного голеностопа и обнаружил четыре неподвижных тела, лица которых были закрыты белыми платками.

– Ох, е-п-р-с-т! – повторил за Зайкиным Руслан. – Кто ж их положил-то?

Он огляделся по сторонам, задержав взгляд на некоем подобии шаткого балкона над плотно закрытой входной дверью.

– Индюшка! – испуганный Денис схватился за сердце.

– Отставить индюшку! – строго сказал ему Барабанов, неодобрительно посмотрев на ладонь, которую Денис прижал к желудку. – Тут мамаево побоище, а ты про жратву думаешь!

Кулебякин, упав на колени, последовательно сдернул с физиономий павших белые тряпки. Не обнаружив под ними лица любимой девушки, он облегченно вздохнул.

– Капитан, а парни-то в брониках! – подал голос Зайкин.

– В жилетах? – удивился Барабанов.

– В спецназовских! – подтвердил Веткин, бесцеремонно заглянув под желтую майку одного из поверженных.

– Такое белье кто попало не носит, – задумчиво произнес Барабанов. – Или это мафия, или смежники под бандитский удар угодили… Ты послушай, они еще живые или как?

– Вроде дышат! – ответил Веткин, поерзав ухом по бронежилету.

– Веткин, вызови «Скорую», – велел капитан. – Зайкин, стой как стоишь, карауль раненых. Денис, ты со мной, будем преследовать отступающего противника.

– Только без стрельбы, – попросил Денис, послушно следуя за другом. – Вероятно, они взяли заложников!

– Веткин, свистнешь «неотложку» и дуй за нами! – крикнул Барабанов.

По хрустящему гравию Руслан и Денис пробежали к калитке, распахнули ее и выскочили со двора.

– Ох, е-п-р-с-т! – теперь уже Денис с чувством процитировал самое популярное выражение вечера.

Набежавший сзади Веткин толкнул его в спину, извинился и тоже остановился, вертя головой.

– А где же наша машина? – простодушно спросил он.

Синей «Ауди» простыл и след.

– Угнали, гады! – помрачневший капитан Барабанов стукнул себя кулаком по раскрытой ладони.

– И тут еще велики были! – напомнил дотошный Веткин.

– Значит, и велики угнали!

Денис на мгновение зажмурился, вообразив собственную машину, идущую по шоссе в сопровождении эскорта велосипедистов, и тут же вдохновенно выдал свежий план:

– Может, рванем напрямик, через лес? Если повезет, успеем перехватить гадов на шоссе!

– Вперед! – поддержал инициативу заводной капитан Барабанов.

Он перепрыгнул через канаву и побежал в лес, на ходу пугающе цапая рукой кобуру.

– Русик, ты только стреляй по скатам! – выкрикнул вдогонку ему Денис. – Скатов мне не жалко, главное – ты в Индюшку не попади!

– Да какие, на фиг, индюшки?! – недослышав, огрызнулся через плечо до предела возбужденный Барабанов. – На охоту мы с тобой после пойдем!

С топотом и хрустом безжалостно ломаемых веток боевая тройка скрылась в лесу.

С тыльной части в заборе обнаружился вполне удобный пролом, и мы с Зямой с удовольствием им воспользовались. Дверь пристроенной к дому летней кухни была открыта. Я подумала, что это Зяма так нерадиво хозяйничал, и оказалась совершенно не готова к засаде в доме! К счастью, затаившийся в нашем жилище мордоворот тоже не был готов к моему появлению. Тем более что я ворвалась в дом, как торпеда, и с разбегу налетела на него, боднув головой в живот. Верзила почему-то стоял на одной ноге, подняв другую так высоко, как будто мы застигли его в момент исполнения канкана. Разумеется, он упал! Я тоже упала, но, предугадав дальнейшие действия Зямы, проворно откатилась в сторону.

Братишка, двигавшийся за мной след в след, уже на ходу запустил руку в торбу со слезоточивой смесью. У неповоротливого гиганта не было шансов избежать покаянной процедуры посыпания главы пеплом. Дождавшись его первого оглушительного чиха, я проворно поднялась на ноги, подобрала с пола первую попавшуюся тряпку, полила ее хлороформом из залежавшейся в моем кармане бутылочки и приложила влажный компресс к лицу павшего колосса. Зяма поспешил мне на помощь, и в четыре руки мы прижимали снотворную тряпку к лицу вырывающегося верзилы, пока его движения не стали плавными и замедленными, как взмахи рук балерины, исполняющей партию умирающего лебедя. Минуты через полторы наш особо крупный лебедь благополучно уснул, и мы с Зямой устало отвалились к стенке.

– Синяки останутся! – посетовал братец, сокрушенно рассматривая свои руки и ноги.

Сопротивляясь нашему невинному желанию организовать ему сиесту, гигант зацепил-таки кулачищами Зяму. Мне повезло, я осталась невредима, потому что грамотно заняла место в изголовье буйного пациента, так что до меня он не дотянулся.

– За руки, за ноги, потащили его в уголок! – распорядилась я.

Мы кое-как перебазировали тяжелого мужика в дальний угол и огляделись, тяжело отдуваясь.

– Да, был денек! – смахнув пот со лба, сказал Зяма в точности, как солдат – участник Бородинского сражения.

– Он еще не кончился! – напомнила я. – Где твоя шляпа с маской, Зяма? Давай снова облачимся в свои карнавальные костюмы. Не знаю, откуда тут взялся этот громила, но он один, а мы ждем группу товарищей, которые нам совсем не товарищи. Значит, встреча с бандитами у нас еще впереди.

Мы поискали сброшенные в спешке аксессуары и вновь оснастили себя намордниками. В них было душно и жарко, и я вскоре почувствовала себя, как в сауне.

– Может, откроем окно или дверь? – не выдержал Зяма.

Я немного подумала. С учетом того, что Горин, игравший роль привратника, куда-то запропастился, план, который мы с успехом осуществили в первый раз, следовало подкорректировать.

– Знаешь, Зяма, пожалуй, ты можешь выйти во двор, на свежий воздух, – решила я.

– А ты? – спросил благородный брат.

– А я останусь в доме, но сниму намордник, – ответила я. – У нас веревка найдется?

– Индюха, ты чего? – даже в полумраке мне было видно, как вытянулось Зямино лицо. – Наши дела еще не так плохи, чтобы вешаться!

– С ума сошел? – я покрутила пальцем у виска. Палец запутался в противопчелиной вуали, и я поспешила сорвать с головы шляпу пасечника. – Я вовсе не собираюсь вешаться! Мне просто нужна веревка, чтобы соорудить новую линию обороны!

Успокоенный братец быстро нашел моток прочного капронового шнура и помог мне привязать его концы к приставным столбикам, на которые мы кое-как пристроили доски своего насеста.

– Если резко дернуть за середину веревки, подпорки упадут, и дощатый помост свалится на головы тех, кто войдет в дверь! – объяснила я Зяме свой новый гениальный план.

– Ты будешь дергать, а моя задача – загнать бандитов в дом? – братец схватил мою мысль на лету.

– Желательно загнать их группой, кучно, – уточнила я. – Чтобы ни один бандит при падении досок не остался неохваченным.

– А они меня не узнают? – заволновался Зяма.

– Тебя в таком виде – в шляпе огородного чучела, в парусиновых штанах Нахаленка и с сумой бродяжки – даже родная мама не узнает, – заверила я брата. – Впрочем, для верности можем прилепить тебе усы. Где-то тут я видела подходящую шубу…

Лохматый тулуп из меха неопознанного животного нашелся на чердаке. Не знаю, сколько лет он украшал собой железную вешалку со сбитыми рогами, но потревоженное нами семейство моли было многочисленным, как население китайского мегаполиса.

Мы отнесли шубу во двор, развернули ее на столе под яблоней и маникюрными ножничками, извлеченными из моей сумки, отчекрыжили от подола несколько меховых полосок. Кройкой занимался Зяма. Он согласился прилепить себе фальшивые усы только при условии, что самолично выберет ту форму накладки, которая будет ему наиболее к лицу. Я смотрела, как эстетствующий братец, глядя в зеркальце моей пудреницы, примеряет усики Чарли Чаплина, усы Гитлера и усищи Буденного, и боролась с желанием отвесить оболтусу крепкую затрещину. Нашел время выпендриваться!

Пышные усы кавалериста оказались Зяме наиболее симпатичны. Я густо намазала кожу над верхней губой бесцветным лаком для ногтей и на него, как на клей, прилепила шубные усища.

– У таракана усики, у мальчугана трусики! – подсмыкнув великоватые штаны, напел Зяма.

В этот момент за забором послышался шум мотора, какой-то транспорт остановился у наших ворот, хлопнула дверца автомобиля, и через секунду в калитку решительно постучали.

Сграбастав в охапку шубу, я гигантскими шагами унеслась в дом.

– Кто там? – дрожащим старческим голосом спросил Зяма.

Подозреваю, что голос брата вибрировал от страха, но получилось весьма натуралистично.

– «Скорую» вызывали? – донесся из-за забора озабоченный мужской голос.

– Фу-у! Не бандиты! – Я перевела дух и обнаружила, что тоже трясусь, как в лихорадке.

От волнения меня пробил озноб. Недолго думая, я натянула на себя клочковатую шубу.

– Туда идите, туда! – направлял Зяма вновь прибывших надтреснутым и слабым голосом ровесника революции (Французской буржуазной). – Не надо дергать!

Последняя фраза, сказанная довольно громко, по всей видимости, была адресована мне. Братец, похоже, боялся, что я обрушу дощатый помост на головы медиков.

– Вроде никто и не дергается, – сказал рослый дядька в незатейливом брючном костюме из голубенького ситчика, склоняясь над тихими мужиками в углу. – Что это с ними?

Я предусмотрительно ретировалась в кухню, предоставив Зяме самому разбираться со «Скорой».

– Не знаю! – ответил тот, сдвинув набекрень шляпу, чтобы почесать в затылке. – Я пришел, а они уже лежат.

– Четыре спортсмена и один амбал в штатском, – посчитал второй дядька в ситцевом костюмчике цвета горчичного салата. – Странный набор!

Я была с ним совершенно согласна. Очень интересно, откуда приблудился к нам громила в штатском? Узнать, увы, было не у кого.

– Василич, всех забирать будем или как? – спросил горчично-салатовый.

– Всех разве заберем? – поскреб подбородок Василич.

– Двоих на подвесные носилки положим, двоих в кресла посадим и ремнями пристегнем, а амбала на пол, – предложил его напарник.

– А поднимем? – нерешительный Василич окинул взглядом крупногабаритного верзилу в штатском.

– Так мы со старухой вам пособим! – засуетился Зяма, торопясь избавиться от лишнего народа.

Действительно, в преддверии нового сражения следовало поскорее очистить поле боя.

– Эй, старуха, ты где? – позвал Зяма.

– Я тута! – скрипучим, как колодезный ворот, голосом пропищала я.

Сдернула со стола льняную скатерку в крупный горох, накрутила на голове кособокий тюрбан, ссутулилась и шаркающей походкой Бабы Яги выползла из кухни.

– Бабушка сама еле-еле ноги тянет! – сочувственно заметил горчично-салатовый, едва взглянув на меня, всю такую приторможенную и горбатую, как виноградная улитка.

– Мамаша, не беспокойтесь! Идите в свой склеп и отдыхайте! – повысил голос Василич. – Мы без вас справимся!

– А не то, гляди, помрет на ходу, мы еще и откачивать ее будем, – пробормотал горчично-салатовый.

– Дык я вам хоть калиточку подержу, касатики! – прошамкала я, тряся головой так, чтобы бахрома скатерки надежно занавешивала мою физиономию.

Подержать дверь болезной бабушке разрешили, так что хоть какой-то вклад в общее дело я внесла. С погрузкой пациентов медики управились быстро, и уже минут через десять мы с Зямой, трогательно поддерживая друг друга, провожали «Скорую» в обратный путь.

– Ну вот, одной заботой меньше, – нормальным голосом сказал Зяма, когда «неотложка» отъехала подальше. – По крайней мере, не нужно думать, что делать с целой кучей спящих красавцев!

Разделяя Зямино удовлетворение, я послала вслед «Скорой» воздушный поцелуй и уже хотела вернуться во двор, но не успела. Карета с красным крестом свернула за угол, и почти сразу послышался требовательный и недовольный сигнал клаксона. Я обернулась на звук и увидела выезжающую из-за поворота лошадь, тянущую за собой фургон кубической формы, которая свойственна кузовам машин-хлебовозок.

– Ой, блин! – Зяма помянул хлебобулочное изделие и попятился к забору. – Никак, дождались!

Я в этот момент стояла на середине дороги, и от калитки меня отделяло метра четыре, не меньше. Причем калитка была еще прикрыта, и доступ к ней мне перегородил отступающий Зяма. Еще секунда – и сидящие в фургоне бандиты меня увидят, а потом и узнают!

Недолго думая, я бухнулась вниз животом в канаву на обочине дороги. Сухой окопчик, густо поросший травой, оказался неплохим укрытием, разве что был немного мелковат, и с дороги можно было увидеть часть моей спины в меховом тулупе.

– Здравствуйте, дедушка! – весело произнес женский голос, который я не смогла бы забыть, даже если бы захотела. – Вы с этого двора? Мы к вам за шкафом приехали.

– Ве-вечер до-добрый! – просипел Зяма.

Распереживавшись, он не только голос потерял, но еще и заикаться начал. Получилось так жалостливо – хоть плачь!

– В-вы, эта… рассупонивайтесь! – справившись с волнением, предложил гостеприимный дедушка Зяма. – Лошадку ослобоните от постромок, а сами заходьте во двор.

Я не удержалась и пожала своими мохнатыми плечами: и где только мой культурный братец замшелых диалектных словечек набрался?

– Заходьте, заходьте, все заходьте! – квохтал Зяма, старательно загоняя гостей в калитку. – Я туточки сейчас козу свою глупую найду и тоже за вами вслед буду.

«Какую еще козу?!» – удивленно подумала я.

– Эй, Дюха! Гангрена рогатая! Топай на свое место, скотина! – без всякого намека на заиканье и прочие дефекты речи, с откровенным удовольствием обругал меня братец.

Кое-как удержавшись, чтобы не крикнуть в ответ: «Сам гангрена и скотина!», я на четвереньках проворно поползла по канаве вдоль забора. Обижаться на Зяму не стоило, он правильно обозвал меня глупой козой: я совсем забыла, что непременно должна оказаться в доме раньше, чем бандиты. Иначе кто дернет за веревочку, когда дверь откроется?

К сожалению, мой окопчик и дачный забор недолго шли параллельным курсом, так что вскоре я должна была покинуть спасительную канавку. Сделать это мне предстояло перед лицом неприятеля, потому что, когда мужчины – потенциальные грузчики «Хельги» – вошли во двор, на облучке фургона осталась сидеть женщина.

Я осторожно высунула голову из лопухов и на глаз прикинула расстояние, отделяющее меня от угла, за которым я могла бы укрыться. Метра два с половиной, кажется…

– Дюха, да куда ж ты, зараза, запропастилась?! – заорал со двора Зяма. – Нету у меня времени тебя искать!

Я поняла, что надо спешить.

– Эх, где наша не пропадала! – прошептала я, нащупывая на дне канавы крупный голыш.

Камень размером с яйцо удобно лег в руку. Толком размахнуться, лежа в мелкой канаве, было невозможно, но я не собиралась ставить рекорд по метанию. Я просто хотела отвлечь внимание тетки на облучке фургона.

– Пли! – сама себе скомандовала я – и практически без замаха отправила булыжник в полет.

Камень шумно упал в кусты позади фургона. Тетка машинально обернулась на шум, и в этот момент я прыгнула.

Что я могу сказать об этом своем прыжке? Если хотите узнать, в хорошей ли вы спортивной форме, попробуйте совершить тройной прыжок без разбега из интересного положения на четвереньках! Я лично этим своим спортивным достижением горжусь!

– Н-ну, коза! – восхищенно ахнул Зяма, который не купился на отвлекающий маневр с булыжником и стал единственным свидетелем моего исторического прыжка.

За забором я совершила стремительный эволюционный переход к прямохождению и уже на двух ногах побежала дальше. Пролом в заборе был гостеприимно открыт, я протиснулась в дырку, толкнула дверь летней кухни и через секунду уже стояла в доме, тяжело дыша и сжимая в потном кулаке веревочную петлю.

Наружная дверь открылась, и в проеме показалась голова в просторной шляпе, похожей на старый мухомор:

– Дюха, козочка моя, ты здесь?

– М-ме-е-е! – сказала я в ответ.

Грибовидная голова исчезла, и я услышала, как Зяма объясняет гостям во дворе:

– Коза, гангрена такая, опять в дом полезла! Ее, заразу, хлебом не корми, дай только герань в горшках объесть! Ну, господа хорошие, ступайте в дом, там ваш шкаф стоит, новых хозяев дожидается!

После этих слов дверь распахнулась настежь, и в нее гуськом вошли три мужика.

– Вперед, вперед ступайте! – командовал Зяма, безжалостно загоняя бандитов в ловушку. – Стойте!

Мужики послушно остановились – точь-в-точь там, где ожидалось падение навеса.

– Постойте, я вам сейчас свет включу! – пообещал коварный Зяма.

Я крепче стиснула в руках веревку и приготовилась.

– Клац! – щелкнул выключатель.

Вспыхнул свет – слишком яркий после темноты. Бандиты зажмурились, и я тоже, но мне в этот момент зрение было не нужно. Все резервы своего организма я вложила в одно-единственное разрушительное действие!

Поскольку бандиты закрыли глаза, некому было оценить по достоинству мою персональную инсценировку знаменитой картины «Бурлаки на Волге». Впрочем, вряд ли люди, на головы которых свалились обрушенные мною доски, могли стать благодарной публикой.

Я, однако, и не надеялась на аплодисменты. Не дожидаясь, пока осядет пыль, я бросила ненужную уже веревку и прыгнула на доски, под которыми еще кто-то ворочался, чтобы как следует утоптать дощатый сэндвич с тройной бандитской начинкой. Кажется, это любимый прием боевых слонов – утрамбовывать врага в блинчик.

Слоны и козы сегодня могли мной гордиться!

Подоспевший Зяма – уже в ватном наморднике – не скупясь, насыпал в щели между досками перечной смеси, а затем, ориентируясь на чихи и стоны, мы окончательно усмирили врага: сдвигали доски, открывая неприятельские лица, и укладывали на них эфирные компрессы. Вся война уложилась в пару-тройку минут!

– Вот это, я понимаю, настоящий блицкриг! – гордо воскликнула я, хлопнув брата по плечу.

– На улице еще двое остались, ты помнишь? – Зяма не дал мне толком порадоваться одержанной победе.

– Как – двое? Там одна тетка!

– Одна тетка и одна лошадь!

– Лошадь будем брать живьем! – напомнила я. – А что делать с теткой, давай быстро думать…

– А что тут случилось? Я слышала грохот! – послышалось во дворе.

Непоседливая тетка уже слезла с облучка и направлялась прямо к открытой двери.

– Ничего страшного, это просто шкаф уронили! – соврал Зяма.

От неожиданности он забыл прикидываться старичком, и голос его прозвучал предательски молодо и басовито. Я сдернула с лица ближайшего спящего красавца переходящий платочек, намочила его эфиром и, когда любопытная тетка сунула свой нос в дом, сунула вонючую тряпку ей в лицо.

Увы, на сей раз номер не удался! Восьмерых здоровых мужиков мы усыпили, а одну некрупную женщину уложить не смогли! Право, есть о чем задуматься идейным противникам рьяной феминистки Риты Цукерман!

Дамочка оказалась стойкой, как оловянный солдатик, и проворной, как кролик. Извернувшись, она увела свою физиономию от соприкосновения со снотворной тряпочкой и уже секундой позже во все лопатки бежала через двор к калитке. Переглянувшись, мы с Зямой ринулись в погоню, но умудрились глупо столкнуться в дверях дома, и это нас немного задержало. А резвая дамочка использовала фору с умом: сиганула на облучок, подхватила вожжи и с классическим криком: «Н-ну, мертвая!» – продолжила бегство с применением гужевого транспортного средства.

К счастью, лошадь, в отличие от автомобиля, не имела заднего хода, поэтому возница сначала должна была развернуть фургон на дороге к лесу задом. Когда экипаж совершал петлю, мы с Зямой выбежали из калитки, и я сделала героическую попытку ухватить тетку за ногу, чтобы стащить ее на землю. Героическая попытка успехом не увенчалась, фургон развернулся и, набирая скорость, покатил прочь.

– Нужно ее догнать! – крикнул мне Зяма. Как будто я сама этого не понимала! – Хватай велосипед!

А вот это уже была дельная мысль!

Мы мгновенно разбросали доски над свежим захоронением чужих велосипедов, оседлали двухколесных коней и помчались за фургоном, бешено крутя педали.

– Опоздали! – с сожалением констатировал капитан Руслан Барабанов, плюнув на раскаленный асфальт шоссе и растоптав дымящийся плевок ногой. – Ушли, гады!

Денис Кулебякин грустно кивнул. Получасовое ожидание с пистолетами наголо результата не принесло, синей «Ауди», под завязку набитой бандитами и их заложниками, они так и не увидели.

– Возвращаемся, – решил Барабанов.

Тройка совершила марш-бросок по пересеченной лесной местности в обратном направлении и вскоре в походном порядке вновь вошла во двор дачи на Зеленой, один.

– А где же Зайкин? – остановившись на пороге разгромленного дома, спросил шагавший в авангарде Веткин.

– И спортсменов не хватает! Одним меньше стало! – раскидав доски на полу, Денис обнаружил некомплект лежачих граждан. Полчаса назад их было четверо, а осталось только трое.

– Может, один встал и убежал? – предположил Веткин.

– И нашего Зайкина с собой унес? – съязвил Барабанов. – Ты это представляешь?

Унести слоноподобного Зайкина мог разве что настоящий слон. Слоны на вольном выпасе в окрестностях дачного поселка Бурково до сих пор не встречались.

– Тогда, значит, один из спортсменов встал и убежал, а Зайкин бросился его догонять! – выдал новую версию неутомимый Веткин.

– Ты можешь себе представить бегущего Зайкина? – выгнув бровь, снова спросил Барабанов.

Веткин кивнул, но очень неуверенно. Он присутствовал при том, как сержант Зайкин сдавал очередной зачет по бегу, и помнил выражение лица инструктора, который следил за секундомером. Инструктор громко сетовал на то, что секундомер в специальном расчете на бегущего Зайкина не оснащен часовой стрелкой. Сержант Зайкин перемещался по тартановой дорожке основательно и неторопливо, в характерной манере вымершего динозавра диплодока. Бегущим Зайкина представить можно было, но догоняющим кого-то – никак нет.

– Кстати, лежачих кто-то переодел, они уже не в форме! – заметил наблюдательный Денис. – Интересно, зачем?

– Может, их переодели в чистое, потому что они обделались? – предположил азартный выдумщик Веткин.

Капитан Барабанов сумел удержаться от естественного в данной ситуации вопроса, может ли кто-то представить себе Петю Зайкина переодевающим в чистое кого-нибудь обделавшегося. На роль сестры милосердия сержант определенно не тянул. Поэтому Барабанов в связи со вскользь затронутой темой медицинской помощи спросил другое:

– А где же «Скорая»?

– Я вызывал! – оправдываясь, ответил Веткин.

– Вызови еще раз, – велел капитан. – Да порычи на них, чтобы поторапливались! Тащатся, как эти…

– Как Зайкины! – услужливо подсказал Веткин, не в силах выйти из сложившейся системы образов.

– Третья бригада, где вы? – сквозь хрипы и стоны радиоэфира спросил раздерганный женский голос.

– Едем из Буркова, – ответил одетый в костюм цвета горчичного салата водитель-санитар.

– Трубкин, ты мне лапшу на уши не вешай! Из Буркова они едут! – стервозно завопила диспетчерша. – Только что менты звонили, ждут не дождутся вас в поселке! Опять закатились пиццу лопать? А ну, живо гоните в Бурково! Зеленая, один!

Рация затрещала, словно выматерилась. Водитель и врач переглянулись, а потом, не сговариваясь, обернулись назад. В подвесных люльках кареты лежали два спящих пациента, еще парочка тряслась в креслах, пятый номер вольготно раскинулся на полу.

– Может, мы проглядели кого? – почесал в затылке Василич. – Там темновато было…

– Так мне что, разворачиваться? – спросил Трубкин. И, не дожидаясь ответа, повернул машину обратно в Бурково.

Ворочаясь в стеганом спальнике цвета молодой древесной лягушки, Ваня Горин со стороны напоминал огромную гусеницу, бьющуюся в конвульсиях неизвестной этиологии. Впрочем, полюбоваться Ваниным дебютом в роли насекомого было некому. Многочисленные участники нескольких актов динамичного спектакля, происходящего на даче и прилегающих к ней территориях, отчего-то не задерживались на сцене подолгу. В связи с этим залежавшийся в орешнике Ваня чувствовал себя каким-то невостребованным неликвидом, вроде просроченных консервов «Завтрак туриста». Ване было обидно, по его лицу катились злые слезы. Они смешивались с каплями пота, физиономия Горина сырела, к мокрому лицу противно липла ткань спальника. Все это было гадко и очень, очень несправедливо.

Тяжелее всего активному Ване давалось вынужденное безделье. Когда он очнулся от глубокого сна, вызванного примененным к нему хитрым спецназовским приемом щадящей нейтрализации, все его органы чувств исправно функционировали, но более или менее пригодились Ване только уши. Перед глазами у него было вентиляционное окошко спальника, затянутое частой сеточкой от комаров, сквозь которую смутно виднелась низкая кровля из листвы – и только. Подать голос Горин не мог, потому что рот его был плотно залеплен полоской скотча. Тем же скотчем были связаны его руки за спиной. Таким образом, турист со стажем оказался в унизительном плену спального мешка, длинного и узкого, как чехол целомудренного тюфячка монахини. Вокруг Горина, невидимые и неопознаваемые, бегали, топали, разговаривали и загадочно возились другие персонажи, шуршали шины и гудели клаксоны автомобилей, калитка стучала, как станковый пулемет, а любитель экстрима Ваня Горин загибался, как забытая на блюде несвежая сосиска, и примерно так же был интересен окружающим!

– Му-му, мумуму! – промычал несгибаемый Горин, что в приблизительном переводе с тухлососисочного на разговорный русский означало: «Нет уж, фигушки!»

Ваня не желал пассивно лежать на сцене действия, играя роль бессловесной бутафории!

Сосредоточенно ворочаясь в своем мешке, он добился того, что сумел покинуть належенное место под орешником и медленно, рывками, покатился в сторону леса. К сожалению, естественный уклон почвы уводил сосредоточенно кувыркающегося Ваню прочь от дачи Кузнецовых, зато приближал его к собственному автомобилю, конспиративно припаркованному в редком березняке под прикрытием одинокого стога сена. Правда, каким образом он переместится из застегнутого спальника в салон своей «семерки», Горин еще не придумал. Трюк этот с завязанными за спиной руками мог проделать разве что фокусник Гудини.

К счастью, Ване повезло встретить на своем тернистом и кочковатом жизненном пути подходящих людей.

Переползая через протоптанную в лесочке тропинку, Ваня оказался на пути дачницы Сумкиной, которая мирно следовала к своему дому в центре поселка от автобусной остановки на шоссе. Руки пожилой женщины оттягивали пакеты с продуктами, а глаза были прикованы не к тропинке под ногами, а к алой бейсболке семилетней внучки Сонечки. Легконогая девочка скакала обочь дорожки и без разбору собирала в букет лесную зелень с таким энтузиазмом, что позавидовала бы и настоящая голодная коза. Бабушка внимательно следила за перемещениями внучкиной опознавательной красной шапочки из опасения, что увлекающаяся детка в ботаническом порыве излишне углубится в лес и заблудится.

Сонечка была девочкой городской, ее воспитанием и образованием в отсутствие вечно занятых родителей занимался в основном телевизор. Представление о жизни в сельской местности девочка имела примерно такое же, как мультипликационный попугай Кеша, восторженно восклицавший: «А тут свекла заколосилась, и куры понеслись!»

Поэтому, когда из зарослей реликтовых хвощей на тропинку под ноги оторопевшей бабушке Сумкиной замурзанным кулем выкатился упакованный в стеганый зеленый спальник Ваня Горин, девочка, в отличие от бабушки, не растерялась.

– Бабуся, не бей телепузика! – громко закричала она бабушке, слабо замахнувшейся на содрогающийся мешок выдернутым из пакета колбасным батоном. – Не видишь разве, он и так уже инвалид!

После этих слов простодушной дитяти Горин тоже ошеломленно замер, а Сонечка перепрыгнула через куст бузины, отважно присела над Ваней и сочувственно спросила:

– Телепузик, телепузик, а тебе ручки в горячей точке оторвало?

Горин, которому проклятый скотч невыносимо осложнял общение с подрастающим поколением, в ответ приветливо заморгал. Ему в принципе было все равно, кем называться, – телепузиком или куклой Барби, лишь бы получить помощь!

– Уронили телепузика на пол, оторвали телепузику лапы, все равно его не брошу, потому что он хороший! – на одном дыхании протарахтела бойкая девочка, безжалостно переврав стихотворение Агнии Барто.

Горин за антикомариной сеточкой часто-часто закивал, подтверждая, что он действительно исключительно хороший телепузик, в связи с чем бросать его будет, по меньшей мере, негуманно.

– Пойдем отсюда, деточка! – опомнилась бабушка Сумкина, разглядев за дырчатой тряпочкой зверски гримасничающую мужскую физиономию.

Она быстро подхватила свои мешки, побросала в них рассыпавшиеся покупки и вновь строго окликнула внучку.

– Бабуся, ты не кричи! – проникновенно сказала Сонечка. – Бедному телепузику нужно от нас гомна…

– Не смей выражаться! – закричала на чрезмерно бойкую внучку бабушка Сумкина, которая так испугалась, что чувствовала: еще немного – и у нее будут полные штаны того самого, чего, по мнению Сонечки, ждет от них увечный «телепузик».

– Ему нужна наша гомна-ни-тарная помощь! – старательно выговорила телевизионно образованная девочка.

С этими словами она протянула руку к «молнии» на спальнике и решительно дернула бегунок застежки вниз.

– Му-у! – Энергично шевеля плечами, Горин подался из смирительного мешка на волю, ловко извернулся, протащил связанные за спиной руки под задницей, сел и с прозрачным намеком протянул скрученные запястья своей освободительнице.

– Целый телепузик, целый, с ручками! – обрадовалась Сонечка, начиная неловкими пальчиками расковыривать липкую ленту, стягивающую ручки телепузика Вани.

– Соня, нет! – гаркнула на нее бабушка.

Она снова бросила сумки, нашлепала внучку по рукам и, отогнав хнычущую девочку подальше, вернулась к жалобно мычащему Горину.

– Запомни, детка, никогда нельзя разговаривать с незнакомыми телепузиками! – объясняя свою непедагогичную вспышку, назидательно сказала бабушка Сумкина всхлипывающей Сонечке. И, как это обычно делают взрослые, тут же нарушила собственный запрет, резко сорвав полоску скотча с Ваниной физиономии.

– О-о-о! – не удержался от стона Горин, быстро и болезненно избавившийся от вчерашней щетины.

– Бабушка, не мучь бедненького телепузика! – заплакала жалостливая девочка Сонечка.

– Вы кто такой? – постукивая колбасной палкой по раскрытой ладони, с гестаповскими интонациями спросила Сумкина.

– Я спортсмен! – ответил Ваня. – Не видите разве?

Связанными руками он указал на свой спальный мешок. Бабушка Сумкина озадаченно моргнула. На выпуклой ватной груди спальника действительно красовались вышитые красным латинские буквы, складывающиеся в удобочитаемое слово «sport».

– Какой еще спортсмен? – не сдержала удивления Сумкина.

– Экстремальный! – с готовностью объяснил находчивый Ваня. – Я этот… Ползун-марафонец!

Сраженная этой информацией, бабушка разинула рот, окаменела и не спешила развязать самозваного ползуна-марафонца, поэтому Ваня счел нужным дополнить свои объяснения:

– Знаете, есть такая игра – бег в мешках?

– Я знаю, знаю! – обрадованно захлопала в ладоши повеселевшая Сонечка. – Когда в нашем первом «А» были «Веселые старты», мы тоже бегали и прыгали в мешках!

– Молодец, детка! – похвалил Соню Ваня. – А мы вот в мешках ползаем! У нас, у сборной России по марафонскому мешкоползанию с препятствиями, в этой лесистой местности как раз сейчас спортивные сборы проходят. К олимпиаде готовимся.

– В-веселые старты? – недоверчиво переспросила бабушка Сумкина.

– Скорее, веселые финиши! – поправил Горин, не сдержав кривой усмешки. – Извините, если напугал вас, но я немного сбился с курса и оторвался от основной группы. Придется мне сойти с дистанции. Будьте любезны, развяжите меня, пожалуйста!

– А… Зачем вы это?.. – спросила Сумкина, робко прикоснувшись к скотчу на горинских запястьях.

– Зачем руки связаны? – понял Ваня. – Ну, как же! Это обязательное условие олимпийских соревнований по марафонскому мешкоползанию с препятствиями! Руки спортсменам связывают за спиной, чтобы исключить всякую возможность иного способа перемещения, кроме классического набрюшного мешкоползания! Но, раз уж я решил прекратить участие в соревнованиях, развяжусь и пойду попросту, ногами.

– Не надо ногами! – неожиданно воспротивилась Сонечка, которой очень понравилось наблюдать веселое спортивное мешкоползание. – Бабуся, застегни его обратно, пусть ползет дальше! Сдаваться – это неспортивно! Телепуз – чемпион!

– Девочка, иди погуляй! – скрывая раздражение за вежливым оскалом, попросил яростную болельщицу Горин.

– Соня, стой! – приказала бабушка Сумкина.

Ее очень встревожили Ванины слова о том, что он отбился от основной группы. Нервная система пожилой женщины была основательно расшатана встречей с одним-единственным ползуном-марафонцем, и ей совсем не улыбалось напороться на плотное ядро команды спортсменов-мешочников, наперегонки ползущих к финишу, как организованное стадо гигантских яблочных червяков.

– Ой, да идите вы! – выдохнула впечатлительная бабуля, разматывая Ванины руки.

Из спальника развязанный Горин выбрался сам – счастливый, как Русалочка, получившая от колдуньи пару ножек вместо рыбьего хвоста. Поблагодарив добрую женщину коротким кивком, Ваня поспешил задействовать обретенные ноги по прямому назначению. Он развернулся и прытко зашагал к даче Кузнецовых.

Однако спортивное мешкоползание оказалось жутко затягивающим занятием, и Горин, уже будучи свободным от пут, на ходу так и норовил скукожиться. Он вышел к знакомому забору, согнувшись в три погибели, и, как оказалось, правильно сделал: так его не могли заметить люди, чьи возбужденные голоса раздавались во дворе.

Ваня забежал за угол, приник ухом к щелястому забору и прислушался.

Как раз в этот момент Денис Кулебякин громогласно поделился с Русланом Барабановым хорошей новостью: оказывается, бандиты вовсе не угнали Денисову «Ауди», только закатили ее под раскидистый куст!

– И как это я сразу не заметил! – радостно удивлялся Денис.

Разумеется, он не знал, что вид на синий бампер «Ауди» открылся только благодаря Ване Горину, широко проломившему стену орешника собственным телом, упакованным в амортизирующий спальник. Не знал этого и сам Горин, который сквозь маленькое сетчатое окошко своей стеганой тюрьмы никакой «Ауди» рядом с собой даже не увидел.

– На чем же они ушли? – призадумался Барабанов.

– Капитан, я тут велики нашел, но их уже не четыре, двух не хватает! – словно отвечая на поставленный вопрос, закричал из канавы Веткин.

– На великах ушли? – поднял брови Руслан.

Денис приоткрыл рот, вообразив колоритное бегство бандитов, отступающих с поля боя на трофейных велосипедах, с переброшенными через седло пленниками. Особенно аппетитно смотрелась в этой позиции фигуристая Инна! Денис сглотнул слюну, очнулся и сказал:

– Ничего, на четырех колесах мы их живо догоним! Русик, дуй к машине!

– Веткин, стереги этих! – распорядился Барабанов, кивнув на дом, где без сознания лежали граждане, личности которых следовало еще прояснить. – Только нормально стереги, а не как Зайкин!

– Я похож на Зайкина? – обиделся Веткин.

Сходства между Зайкиным и Веткиным и впрямь было не больше, чем между слоном и моськой. Капитан Барабанов успокоился и помог Денису выкатить на дорогу «Ауди». Через минуту иномарка уже мчала по тихим улочкам Буркова, негромко, но угрожающе урча мотором.

Дождавшись отъезда «Ауди», Ваня Горин зловеще усмехнулся и крадучись двинулся в обход дачи, в тылу которой в ограде обнаружилась подходящая прореха: кто-то не просто расшатал, а даже выломал из забора доску. Горин поднял короткую широкую дощечку, похожую на лопасть лодочного весла, с этим обломком кораблекрушения пролез во двор и оттуда двинулся к черному ходу. Дверь была плотно прикрыта, но Ваню это не остановило. Позавчера, после бегства из больницы, Зяма показал другу приметное красное стеклышко в витражном окошке рядом с дверью. Стеклышко легко проворачивалось, открывая отверстие, как раз достаточное для того, чтобы просунуть руку и дотянуться до щеколды с внутренней стороны. Ваня проделал этот трюк с легкостью и изяществом матерого домушника. Он бесшумно прошел через летнюю кухню, осторожно заглянул в дом и увидел невысокого худощавого парня. В отличие от Зайкина, караулившего павших стоя на одной ноге, как сказочный оловянный солдатик, Веткин удобно расположился на стуле у стены. Укрепляя персональную оборону, он на всякий случай надел на голову чей-то велошлем. Правый профиль бдительного Веткина был обращен к приоткрытой наружной двери, левый – к открытой внутренней.

При виде парня в шлеме велогонщика Ваня Горин ощутил прилив праведного гнева. Он вовсе не забыл, кому был обязан унизительным заключением в спальном мешке!

– Зуб за зуб, обморок за обморок! – прошептал мстительный Ваня, половчее перехватывая доску.

Окинув быстрым взглядом кухню, он выхватил из щербатой миски на столе тугую лиловую сливу и через голову сидящего Веткина запустил ею в наружную дверь.

Этот нехитрый отвлекающий маневр использовался в ходе текущей операции уже второй раз, и вновь успешно! Крепкая слива стукнула в приоткрытую дверь, та протестующе заскрипела и открылась шире. Веткин вскочил на ноги, всем корпусом развернулся к двери, и в этот момент злопамятный Горин выпрыгнул из кухни с заборной доской наперевес. Импровизированная дубинка звонко тюкнула по велокаске, и взгляд Веткина мгновенно утратил настороженное выражение. Зрачки его скатились к переносице, веки медленно опустились, и тихих граждан на полу стало на одного больше.

– Знай наших! – победоносно сказал Горин, сожалея лишь о том, что бросил вражеский спальный мешок в лесу. В противном случае бедолаге Веткину, очнувшись, пришлось бы рассматривать небо в мелкую клеточку сетчатого окошка.

Разделавшись с врагом, Горин на всякий случай заглянул под платочки, прикрывающие лица прочих лежачих персонажей. Зямы и Инны среди них не было. Ваня почесал в затылке, очень вовремя вспомнил, что в бардачке его фиолетовой «семерки» лежит мобильный телефон, и короткими перебежками устремился через пустой двор к своему укромному паркингу за стогом.

Я осатанело крутила педали, радуясь, что на мне удобные босоножки на плоской подошве и джинсы. Хороша бы я была на гоночном велосипеде в мини-юбке и на каблуках! Общественность мирного поселка Бурково такое зрелище могло сильно взбудоражить.

Впрочем, дачный люд на нас с Зямой и так засматривался, а уж деревенские собаки и вовсе надрывались до хрипа. Интерес двуногой и четвероногой публики можно было понять: мы с братцем оседлали трофейные велики, не позаботившись сбросить маскарадные костюмы. Мою голову по-прежнему украшал кособокий мавританский тюрбан, бахрома которого лезла в глаза и закрывала обзор. Зяме повезло еще меньше. Широченные штанины его пастушеских портков непримиримо конфликтовали с движущимися частями велосипеда и в конце концов все-таки попали куда-то в механизм, отчего Зяма вместе с великом шумно грохнулся на обочину шоссе.

– Не жди меня, гони вперед! – прокричал братец, увидев, что я притормаживаю.

Широким взмахом руки он благословил мой одинокий путь, и я помчалась дальше, скрипя велосипедным седлом, икроножными мышцами и зубами.

Нет, как вам это нравится?! В операции была задействована целая толпа молодых здоровых мужиков, а в финал вышли только две слабые женщины – я и бандитская тетка!

– И еще лошадь! – напомнила я себе.

Ее я все время упускала из виду – конечно, не в прямом смысле, а в переносном. На самом деле красиво развевающийся конский хвост постоянно был в фокусе моего внимания, ибо курс я держала именно на него. Фургон, запряженный прыткой лошадью и умело управляемый бандитской бабой, катил метрах в пятидесяти впереди меня. Приблизиться к нему мне никак не удавалось. Хуже того, я начала постепенно отставать, уступая в выносливости бандитской лошади. Зяма, дезертир, опять отвалился в сторону в самый ответственный момент!

– Мужчины! – фыркнула я с презрением, достойным самой Риты Цукерман.

В этот момент, словно отстаивая поруганную честь всего мужского рода, в заднем кармане моих штанов запел Зямин мобильник. Я не стала на него отвлекаться, сотовый обиженно заткнулся, но через секунду-другую снова зверещал.

Я рискнула снять одну руку с руля и достала телефон. Норовистый велосипед тут же перекосился, и мне пришлось сбавить скорость, чтобы не упасть. Откровенно говоря, случайная передышка меня порадовала, но на моем голосе это никак не отразилось.

– Чего надо? – хрипло спросила я, даже не посмотрев, кто звонит.

– Инка, ну, наконец-то! – вскричала трубка Ванькиным голосом, тоже не особенно ласковым. – Где вы?

– Я лично преследую бандитский фургон!

– На велике? – поинтересовался Горин. И не удержался от неуместного вопроса:

– Ну, и как тебе?

– Очень увлекательно! – желчно ответила я. – Даже затягивает! Зяму вот затянуло прямо в цепь, так что он выбыл из гонки, остался лежать на обочине шоссе…

– Это какое именно шоссе? Ростовское? – деловито уточнил Горин. – А далеко вы уехали?

На этот вопрос я могла ответить совершенно точно. Я как раз миновала синенькую табличку с беленькой надписью «Екатеринодар – 12 км», о чем и уведомила Ваньку.

– Успею, до города нагоню! – уверенно сказал он. – Слышь, Инок, продержись еще пять минут, я еду к тебе на машине.

– Отличная мысль! – Я обрадовалась тому, что милый Горин вот-вот избавит меня от необходимости крутить педали. И от полноты чувств даже хотела признаться своему спасителю в любви, да Ваня уже отключился.

На подъезде к Буркову карета «Скорой помощи» едва не столкнулась с синей «Ауди», которая вылетела из-за поворота, скрежеща и дымя колесами, как болид лидера «Формулы-1».

– Вот чертова тачка! – выругался водитель «неотложки», с трудом выправив свою машину.

«Скорая» корабликом поплыла по узким улочкам дачного поселка, и на ближних подступах к незабываемой даче на улице Зеленой вновь с большим трудом разминулась с бешено мчащимся автомобилем.

– Гоняют как сумасшедшие! – возмутился доктор Васильич, высунувшись в окошко и проводив неприязненным взглядом «Жигули» цвета баклажан. – А еще говорят, что в деревне люди ведут спокойный образ жизни!

– Как же! – хмыкнул Трубкин. – Спокойный образ жизни!

Он снял одну руку с руля, оттопырил большой палец и потыкал им через плечо:

– То-то у нас с тобой полным-полна коробочка! Пятеро пациентов, и все сплошь спокойнейшие деревенские люди!

Васильич не ответил, но тяжко вздохнул.

– И, похоже, будет еще пополнение! – не умолкал разговорившийся водитель.

Предчувствия его не обманули. Прибыв по адресу, «Скорая» напрасно гудела клаксоном, на призыв никто не откликнулся. Доктор Васильич очень неохотно проследовал с чемоданчиком во двор и через минуту вылетел обратно со скоростью спринтера. Волосы под его врачебной шапочкой встали дыбом, очки перекосились, лицо посерело.

– Там… там… – заикаясь, доктор тряс рукой с растопыренными пальцами, как венчиком для взбивания крема.

– Еще жертвы? – догадался бывалый водитель-санитар. Он кое-как пересчитал оттопыренные пальцы Васильича и уточнил:

– Четверо? Или пятеро? Черт, да не трясись ты так!

– Четверо! – подтвердил врач, усилием воли взяв себя в руки. – В аналогичной позиции!

– Все в лежку и мертвецки спят? – Водитель выбрался из машины, одернул на себе горчично-зеленую рубаху и огляделся по сторонам: – А где же старик со старухой?

– У самого синего моря! – не удержался от ехидной реплики Васильич. – Во дворе их нет, в доме тоже. Сами больных грузить будем, вдвоем. Куда только их складывать?

– Заскирдуем как-нибудь, – ответил неунывающий Трубкин. – Сумоиста на полу подвинем, и новеньких рядком сложим. А че? Им все равно, они неудобств не заметят!

И он зашагал во двор, подбадривая себя веселым свистом.

– Спокойной ночи, малыши! – радостно воскликнула девочка Соня, чутким детским ухом узнав знакомую мелодию даже в небезукоризненном исполнении водителя-санитара.

Девочка приостановилась у чужого двора и с удовольствием подпела художественно насвистывающему дяденьке:

– Спя-ат усталые игрушки, книжки спят! Ля-ля-ля– ля-ля!

Под милое детское пение из распахнутой настежь калитки, крякая и приседая под тяжестью своей ноши, выступили Васильич с напарником. Они несколько небрежно, за руки за ноги тащили к «неотложке» оглушенного Веткина в спортивной каске велогонщика. Увидев эту сцену, нервная бабушка Сумкина опять выронила свои пыльные мешки с провиантом и схватилась за сердце. Взгляд ее против воли потянулся к карете «Скорой помощи», в просторном чреве которой смутно угадывались многочисленные тела в спортивном обмундировании.

– Основная группа! – прошептала бабушка, вспомнив слова телепузика, который отбился от своей команды и малодушно сошел с дистанции.

Судя по всему, финиш ползунам-марафонцам дался дорогой ценой!

– Одеяла и подушки ждут ребят! Ля-ля-ля-ля-ля! – продолжала старательно выводить Сонечка.

– Вот уж это фигушки! – в два голоса ответили доктор и водитель, сгружая бесчувственного Веткина на голый пол фургона.

– Сонечка, пойдем скорее, детка! – спохватилась бабушка Сумкина.

Подобрав свои оклунки, она обогнула «Скорую» по широкой дуге и торопливо зашагала прочь, направляющими окриками гоня впереди себя неугомонную Сонечку.

– Знаешь, бабуля? А меня осенью мама тоже в спортивную секцию отдаст! – похвастала девочка.

– Только не на ползучее марафонство! – испугалась любящая бабушка.

Остаток пути до калитки собственного дома она сокрушенно размышляла о том, что занятия спортом вовсе не так полезны для здоровья, как об этом принято говорить.

Тем временем приблизительно в трех километрах от дачного поселка Бурково в сторону города легкой побежкой марафонца – не ползучего, а двуногого прямоходящего – трусил симпатичный молодой человек в оригинальном нижнем белье. Трусы из натуральной ткани, на сто процентов состоящей из волокон конопли, были скроены буфами, наподобие штанишек инфантильного принца из старого отечественного кино про Золушку. Короткие пышно-складчатые панталоны были сочного оранжевого цвета, так что с расстояния в десяток-другой метров их запросто можно было принять за мутировавшую двудольную тыкву. На водителей проносящихся по шоссе транспортных средств тыквенные трусы производили сильнейшее впечатление. Бегуна то и дело приветствовали сигналами клаксонов, но он не обращал на это внимания.

Чудаком в оранжевом белье был Зяма. Свои менее броские парусиновые бермуды деревенского розлива он вынужденно пожертвовал велосипеду, который подло зажевал одну штанину цепью и ни в какую не соглашался расстаться со своей добычей. В результате этой стихийной смычки города и деревни – то есть современного велика и посконных штанов – Зяма остался и без транспортного средства, и без порток. Однако эта двойная утрата не остановила его. Сознавая свой долг перед родиной, семьей и злопамятным Пантюхиным, несгибаемый дизайнер продолжал преследовать отступающего противника пешим ходом.

Ефим Цигаркин, лицо без определенного места жительства и рода занятий, разминулся с бегущим Зямой на широкой пыльной обочине, чихнул и некоторое время задумчиво смотрел ему вслед, размышляя, куда катится мир. Жизненный опыт самого Цигаркина неопровержимо свидетельствовал, что мир стремительно и неостановимо катится в тартарары. Как лишнее доказательство этой гипотезы Ефим расценил явление ему молодого мужика, раздетого кем-то буквально до трусов.

– Почитай, до нитки обобрали! – поцокал языком Цигаркин, проводив убегающего за поворот Зяму сочувственным взором.

Не будучи ни дизайнером, ни эстетом, Ефим не мог оценить стоимость Зяминых эксклюзивных трусов из трикотажной конопли, однако он почувствовал легкий аромат дорогой мужской парфюмерии и понял, что тот или те, кто раскулачил этого парня, не остались внакладе. И тут же житейски мудрого Цигаркина осенила простая и ясная мысль: а неплохо бы заставить экспроприаторов поделиться неправедно нажитым имуществом с люмпен-пролетариатом в его лице!

Цигаркин перестал таращится в удаляющуюся спину предполагаемой жертвы грабежа, стряхнул с себя апатию и целеустремленно зашагал по следам, оставленным в придорожной пыли ногами Зямы, в противоположном направлении. Через некоторое время следы вильнули к лесополосе, где ошеломленный удачей Цигаркин нашел замечательный новый велосипед и не новые, но по-своему тоже замечательные парусиновые штаны – вроде тех, в каких щеголял герой кинокомедии «Веселые ребята».

В отличие от нервного и порывистого Зямы, Ефим проявил редкое терпение и, ломая нечистые ногти, расцепил штаны и велик.

Брюки он свернул и запасливо положил в большой пластиковый мешок, в котором нес по жизни весь свой нехитрый скарб. С великом было сложнее. Ефим почесал в немытом и нестриженом затылке, спугнув гнездящихся там насекомых. Ему очень хотелось лихо оседлать чудом обретенное транспортное средство и, эх, прокатиться, но он опасался привлечь к себе ненужное внимание. Новый красивый велосипед и замурзанный Цигаркин одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года выпуска сочетались плохо. Ефим предчувствовал проблемы – и не ошибся.

Едва он упаковал сермяжные портки и вывел велик из лесополосы, как с дороги на пыльную обочину, стреляя из-под колес гравием, слетела синяя заграничная машина. В обращенное к Ефиму окошко с опущенным стеклом выглядывала пресердитая морда мужика, который ругательными словами приказал ему остановиться, пообещав в противном случае стрелять – и, как понял Ефим, отнюдь не гравием.

Тертый калач Цигаркин не раздумывал ни секунды. Матерный приказ сурового мужика он выполнил в точности наоборот: пригнулся и в полуприсяде пустился наутек. Велосипед Ефим взвалил на плечи, а пакет с барахлом бросил, рассчитывая вернуться за ним позже. Если, конечно, удасться остаться в живых!

Увидев жалкого вида оборванца, высунувшегося из шеренги придорожных тополей с приметным велосипедом, капитан Барабанов заорал Денису Кулебякину:

– Дэн, справа! – и без всякой паузы пугающе заревел в окошко:

– Стой, падла, а не то пришью на х…!

По смыслу фраза не отличалась от классической ментовской реплики «Стой, стрелять буду!», однако бомжеватый дядька ее, похоже, не понял и потому не остановился. Вероятно, его ввели в заблуждение загромоздившие простую семантическую конструкцию ругательства. Впрочем, он не поинтересовался, что именно намерен пришить ему на детородный орган злющий мужик. Оборванец присел, словно стрельба уже началась, и с великом на плечах, как баба с коромыслом, резвой утицей, враскорячку и вразвалку, понесся назад, в лесополосу.

– Уйдет, бандитская морда! – ахнул Денис и, хлопнув дверцей, выскочил из машины следом за Русланом.

На «бандитскую морду» Цигаркин неожиданно обиделся. Лицо ругающегося капитана Барабанова показалось ему куда более соответствующим этому определению, о чем оскорбленный Ефим не замедлил уведомить Руслана звонким детским криком:

– От морды слышу!

Барабанов выругался самыми черными словами и выхватил пистолет. Цигаркин пискнул, как мышь-полевка, и, подобно этому мелкому грызуну, нырнул в спасительные заросли злаков.

Просторное кукурузное поле запросто могло спрятать с полсотни беглецов с велосипедами, самокатами и тачанками. В центре зеленого моря молодой кукурузы уже хоронился один странник – уклонист от обязательных сельскохозяйсвенных работ Гриша Чепочкин. По мнению главного агронома пригородного хозяйства «Кубанские зорьки», слесарь-водопроводчик Чепочкин в это время производил экстренную починку системы орошения на соседствующем с кукурузным полем рисовом чеке. Однако у Гриши было свое представление о приятном вечернем времяпрепровождении. Оросительную систему он, правда, осмотрел и даже бодряще попинал ногами, но, поскольку это ее не реанимировало, тем и ограничился.

– Будет день – будет пища! – имея в виду жизненно необходимую рисовым посевам влагу, философски сказал Гриша.

Глубоко убежденный в том, что работать надо исключительно в рабочее время, Чепочкин углубился в кукурузные заросли и, ориентируясь по низкому солнцу, зашагал напрямик через поле к островку свежей пашни, появившемуся между кукурузным полем и огибающим его пригородным шоссе стараниями Гришиного дружка – тракториста Вовика. В кармане выцветших спортивных штанов Чепочкин бережно придерживал поллитровку, прикупленную у бойкой бабы-самогонщицы в расчете на дружеские посиделки в тихий предзакатный час. Со своей стороны, тракторист Вовик обещал обеспечить достойную закусь.

Спасающийся от погони Цигаркин настиг неспешно шествующего Гришу в самом сердце кукурузных джунглей. Предвкушающий алкогольный междусобойчик Чепочкин даже не успел ничего понять. Неожиданно он с маху получил по затылку шипастым велосипедным колесом, упал лицом вниз и едва начал подниматься, как был вновь повержен, потому что на спину ему хищно прыгнул подоспевший капитан Барабанов.

– Дэн, одного я взял! – выкрикнул распаленный погоней Барабанов через плечо и, чтобы не задерживаться, аккуратно тюкнул Гришу рукояткой пистолета по голове, уже оглаженной велосипедным колесом.

Прием можно было бы считать проведенным идеально чисто, если бы за секунду до отключки Чепочкин, проявляя верность благородным законам дружбы, не успел крикнуть:

– Вовик, берегись!

От кого именно нужно беречься приятелю, он не сказал, потому как и сам не понял.

Предупреждение достигло слуха тракториста Вовика в критический момент.

Выполняя обещание раздобыть закуску, Вовик за мгновение до Гришиного крика метнул в зарыбленный рисовый чек самодельную бомбочку. Это было отчетливо противоправное действие. Только на прошлой неделе на общем собрании трудового коллектива «Кубанских зорек» взбешенный главный агроном клятвенно пообещал, что каждому, кто будет уличен в неправедной добыче рыбы из рисового чека, он собственноручно засунет орудия лова в одно из функциональных отверстий организма. С подачи Чепочкина нечистая совесть Вовика в момент нарисовала страшную картину «Главный агроном, начиняющий динамитом провинившегося тракториста»! Спасаясь от примерещившейся ему кары, Вовик плюнул на рыбалку и опрометью кинулся к родному гусеничному трактору.

В трехсекундную паузу до взрыва упавшей в воду бомбочки уместились драконий рык ожившего тракторного движка и реплика изумленного капитана Барабанова:

– Никак, у них танк?!

Взрывпакет грохнул в тихой водице, оглушив немалое количество сазанов и заставив Руслана залечь в кукурузу. Кляня себя за недооценку противника, капитан бессмысленно шмальнул из пистолета вслед уходящему «танку» Вовика, дал задний ход и пополз обратно.

– Этого куда? – спросил Денис, кивнув на оглушенного Чепочкина.

– Засунь в машину, после разберемся! – ответил Руслан.

– У меня на сиденьях новые чехлы! – возразил Денис, с неудовольствием оглядев несвежий рабочий костюм и, главное, откровенно грязные сапоги Чепочкина.

– Тогда пусть пока сам полежит, в тенечке! – недолго думал капитан.

Гришу бесцеремонно отволокли в придорожную полосу и оставили лежать в пыльном ковыле в вольготной позе былинного витязя, которого одолел богатырский сон.

– А мы куда? – спросил Денис, забравшись в машину.

– А мы вперед! – не вполне понятно ответил Барабанов. – Не век же гады будут в кукурузе хорониться, авось выскочат из зарослей на шоссе! Тут-то мы их и накроем!

Денис послушно завел машину, а Руслан, немного подумав, еще добавил с мечтательной тоской в голосе:

– Эх, нам бы гранатомет! Уж мы бы их накрыли так накрыли!

Слышал бы это тракторист Вовик – нипочем не рискнул бы высовываться на шоссе!

Широкая черная лента плавящегося от жары асфальта дышала жаром. Бегун-марафонец Зяма взмок с ног до головы и уже не раз проклял тот день, когда подрядился оформить частный музей господина Пантюхина. Солнце клонилось к закату, поперек дороги легли длинные тени пирамидальных тополей, и шоссе живо напоминало Зяме брючный ремень из шкуры зебры – африканские мотивы навеяла жара. В какой-то момент ему даже примерещился ревущий носорог, при ближайшем рассмотрении оказавшийся фиолетовой «семеркой». Притормозив, автомобиль призывно загудел.

– Зяма, садись! – проорал из машины Горин.

– Ванька! – обрадовался полупрожаренный бегун.

Он не заставил себя уговаривать, забрался в машину, и «семерка» полетела дальше по вечернему шоссе.

Я крутила педали, как заведенная, с нетерпением ожидая обещанного появления Горина, когда метрах в пятидесяти впереди, наперерез уходящему от меня гужевому транспорту, из распаханного ложка совершенно неожиданно выпрыгнул гусеничный трактор. Он пыхал сизым дымом, как сказочный дракон, и лязгал траками, как легендарный танк «КВ». Это было пугающее явление, и лошадь, влекущая фургон, не осталась к нему равнодушной. Она дико заржала и заложила крутой вираж, фургон занесло, и он стукнулся боком о трактор. На скорости и направлении движения гусеничного механизма столкновение никак не сказалось, а вот дамочку-возницу оно в прямом смысле выбило из седла! Она кривобоко, как выпавший из гнезда птенчик, слетела с облучка и плашмя упала на дорогу. Удачно, надо сказать, упала: во-первых, не разбилась и не покалечилась; а во-вторых, приземлилась прямо передо мной, я едва успела затормозить, чтобы на нее не наехать!

Я живо спрыгнула с велика, вырвала из кармана пузырек с остатками хлороформа и мгновенно организовала бандитке влажный компресс, основой для которого послужила ее собственная панама.

– Р-рыбки уснули в саду! – злорадно рычала я, энергично прижимая вонючую тряпочку к лицу своей врагини. – Птички уснули в пр-руду!

Может, с ночлегом представителей животного мира я чего и перепутала, но под воздействием хлороформа тетка послушно последовала примеру птичек и рыбок.

– Глазки скорее сомкни! Спи, моя радость, усни! – напела я уже посапывающей бандитке.

Я отволокла ее на обочину, прикатила туда же свой верный велосипед и послала с десяток признательных воздушных поцелуев вслед невзначай пособившему мне трактору, который, впрочем, уже перекатился через дорогу и скрылся из вида. Потом я вытянула из кармана помявшуюся и раскрошившуюся хлебную горбушку и маленькими шажками пошла с ней к бандитской лошади, ласково приговаривая:

– Кис-кис, моя хорошая! Славная лошадка, добрая, стой спокойно, Сивка-Бурка!

Пока я заговаривала зубы лошади, с тыла ко мне подлетела машина. Рева ее мотора я за шумом крови в ушах не слышала, но душераздирающий визг тормозов заставил меня обернуться. Из машины вылез мой родной братец, с другой стороны автомобиля показался Ванька Горин.

– Индюха! Ну, ты даешь! – потрясенно выдохнул Зяма, художественно взлохматив свои кудри.

Я оценила представшую перед ними картину маслом как героическое батальное полотно. Мальчикам было на что посмотреть! Поперек дороги – помятый фургон, на обочине – распростертое тело врага, в перепутанных постромках – испуганная до дрожи коняга, а на фоне всего этого – я, великолепная Индия Кузнецова! В величественной позе статуи Свободы, с помятой хлебной горбушкой в руке вместо пылающего факела. Впрочем, какой-то дым в укромном уголке заднего плана имелся – победоносный трактор удалился еще недостаточно далеко.

– Инка, как ты это сделала? – потер подбородок Горин.

– Как настоящая русская женщина, которая коня на скаку остановит, в горящую избу войдет! – гордо ответила я, свалив в одну кучу идеи феминизма и некрасовский пафосный стих.

– Умница, хорошая девочка! – похвалил меня Ванька, осторожно приближаясь к нервной коняге. – Стой спокойно, сейчас я тебя освобожу!

Я уже хотела ответить, что чувствую себя вполне свободной, когда до меня дошло, что вторую часть фразы Горин адресовал не мне, а лошади. Впрочем, возможно, что умницей и хорошей девочкой он тоже назвал не меня.

Шепча кобыле такие приятные слова, что я обзавидовалась, Ванька довольно ловко снял с нее какую-то деревянную кривулину, соединенную двумя прямыми палками с пустым фургоном. На вытянутой лошадиной физиономии осталось какое-то подобие собачьего намордника, оснащенное длинным кожаным ремнем.

– Держи повод, – сказал Ванька, вручая мне этот ремень.

Я машинально взяла грубую кожаную веревку.

– Сейчас я тебя подсажу! – сказал еще Горин.

И не успела я сообразить, что происходит, как вдруг оказалась в объятиях мужчины своей мечты! Правда, мечта эта почти успела развеяться, но мне все равно было приятно.

– Ва-аня! – я ахнула, впечатленная таким непосредственным проявлением чувства, и мечтательно зажмурилась.

А Горин подхватил меня на руки и… подбросил вверх!

Тщеславную мысль, будто меня качают, как героиню победоносной войны с бандитами, я отвергла сразу. Точнее, сразу после того, как почувствовала под собой что-то широкое, твердое и теплое, как больничная кушетка, нагретая телом предыдущего пациента. И еще услышала, как Зяма с Гориным в два голоса орут:

– Ногу, ногу перебрось! Да держись ты, сейчас свалишься!

Я послушно перебросила, удержалась и не свалилась, и только потом догадалась открыть глаза.

Мама! Мамочка!! Земля оказалась далеко внизу, и запрокинутые лица Зямы и Ваньки белели на уровне моих коленок.

– Фр-р! – сказала лошадь и тронулась.

– Держи спину прямо, а поводья крепко, – скороговоркой вымолвил Горин. – Если что, пинай ее ногами в бока, не стесняйся!

– Если что? – переспросила я, ткнувшись носом в жесткую лошадиную гриву.

По правде говоря, надавать пинков мне в этот момент хотелось вовсе не лошади!

– Дай ей волю, и она пойдет в свою конюшню! – прокричал мне в спину отставший Зяма.

Вот уж кто много понимает в привычках лошадей! Я фыркнула, моя кобыла фыркнула в ответ и ускорилась. В смятении я посмотрела на ремень, который Горин назвал поводьями. Как, он говорил, нужно их держать? Прямо? А прямо – это значит параллельно земле или перпендикулярно?

Разгоняющаяся лошадь раскачивалась, как застигнутый бурей челн, я плюнула на геометрию и обняла похолодевшими руками конскую шею так крепко, что Денис мог бы взревновать. Мельком с обидой подумала, что Денис не заслуживает особого расположения, потому что ничем мне не помог.

– Фа, фа! – приветственно и одобрительно посигналила мне фиолетовая «семерка».

Машина неторопливо двигалась в кильватере моего четвероногого транспорта. Из окошек мне подбадривающе улыбались Ванька и Зяма.

Со дна моей души поднялась темная туча злобы на мужиков, которые все самое трудное в жизни вынуждают делать женщин.

– Слезу с лошади – убью! – прошептала я.

– Надеюсь, в районе лошадиного стойла еще будут какие-то бандиты, – обеспокоенно сказал Зяма, совершенно правильно оценив выражение лица сестры.

– Надеешься, что еще будут бандиты? – непонятливо повторил Горин. – Это еще зачем?

– Чтобы Индюхе было кого убить, когда она слезет с лошади!

– Ясно, – Ванька хихикнул и бросил внимательный взгляд в зеркало заднего вида. – Слушай, а это не за нами гонятся?

Зяма тоже посмотрел в зеркальце. Увидел синюю иномарку, которая выскочила из-за поворота, как идущая по следу гончая, и сначала пролетела место ДТП с участием трактора и фургона, а потом резко затормозила, осадила назад, развернулась поперек шоссе и с места в карьер рванула по следам тракторных гусениц.

– Нет, не за нами! – успокоился Горин.

С крейсерской скоростью тридцать километров в час мини-караван из верховой лошади и легкового автомобиля сопровождения двигался в сторону города, близкие огни которого красиво загорались в сиреневом небе.

– Затормози на минутку! – смущенно попросил доктор Васильич, беспокойно ерзая в кресле.

– В кустики? – понимающе спросил водитель, останавливая машину.

Не ответив, Васильич распахнул дверцу и вывалился за борт «Скорой» в быстро сгустившуюся темноту, как в черную воду.

– Фонарик возьми! – водитель-санитар Трубкин перегнулся через сиденье и протянул доктору миниатюрный осветительный прибор.

– Не надо, так обойдусь, – застенчиво отказался Васильич.

– Может, и обойдешься, – хмыкнул Трубкин. – А все же советую тебе сначала посветить вокруг! Один мой приятель, царство ему небесное, вот так пописал впотьмах на оголенный электрический кабель…

Васильич молча взял фонарик, включил его и отошел. Через некоторое время луч фонарика хаотично заметался – должно быть, доктор потерял дорогу обратно.

– Мы здесь, – сообщил Трубкин.

И для лучшей ориентации товарища нажал на клаксон.

– А, е-мое! – послышалось из темноты.

Через пару секунд у открытой дверцы возник Васильич.

– Сема, вылезай! – предательски подрагивающим голосом сказал он Трубкину. – Я один не справлюсь!

– В каком это смысле? – удивился водитель.

– Тяжело мне будет! – нервно оглянувшись, пояснил доктор.

– Ты хочешь, чтобы я помог тебе облегчиться?! – недоверчиво спросил Трубкин, тоже начиная волноваться. – Васильич, ты чего? Ты же вроде нормальный мужик?

– Я вам, Трубкин, не мужик, я врач! – срывающимся голосом заявил доктор, переходя со свойского тона на официальный. – И как врач бригады «Скорой помощи» приказываю: выйдите из машины и помогите мне перенести больного!

– Что, опять?! – Трубкин схватился за голову.

Васильич дождался, пока он выберется из машины, направил на придорожные кусты приплясывающий луч фонарика, и в рассеянном желтом свете Трубкин увидел на обочине дороги два больших грязных сапога. Их расположение в пространстве однозначно говорило о том, что обладатель грубой обуви в буквальном смысле протянул ноги.

К счастью, после быстрого медицинского осмотра выяснилось, что тип в сапогах жив и даже не имеет внешних повреждений, за исключением шишки на голове.

– Похоже, ему грамотно по кумполу звезданули! – пробормотал утомленный приключениями доктор, от волнения сформулировав диагноз в далеко не медицинских терминах.

– Значит, тоже наш человечек, – вздохнул Трубкин. – Пойду разворошу кучу на полу: придется нашим пассажирам еще чуток потесниться!

Выражая покорность своей причудливой судьбе незлыми матерными словами, Васильич и Трубкин затолкали парня в сапогах в свою переполненную машину и поехали дальше. Обычно разговорчивый, Трубкин озадаченно молчал, только крутил головой, словно у него болела шея. Васильич внимательно смотрел на обочину шоссе, точно грибник, высматривающий на мшистых пригорках молодые сыроежки.

Очередное распростертое тело медики подобрали на отметке «10 км» за городской чертой.

– О, да это баба! – непонятно чему обрадовался Трубкин. – Чинно лежит, как газета на крыльце!

Упоминание о газете всколыхнуло в памяти крепко обалдевшего Васильича воспоминания детства, и он без выражения пробормотал, ситуативно исказив известный стишок про почтальона:

– Кто валялся на крыльце

с белой тряпкой на лице?

Дальше у поэта были слова про ленинградского почтальона. Васильич не придумал, как их переврать, и замолчал. Эстафету стихотворчества неожиданно подхватил Трубкин, провозгласивший:

– Вот она, вот она!

Заболела вся страна!

И без паузы поинтересовался:

– Слышь, Васильич, ты как думаешь – это, часом, не эпидемия какая? Одиннадцатую жертву подбираем! Прям чума! Сколько работаю – такого вызова не помню, чтобы почти дюжину человек разом везти!

– Типун тебе на язык! Дюжину! – испуганно перекрестился доктор. – Накаркаешь еще!

Словно услышав его слова, простуженной вороной закаркала рация.

– Третья бригада, мухи сонные, куда пропали? – без разбега заругался женский голос, стервозные интонации которого будили у чувствительного Васильича горячее желание выброситься из машины на полном ходу.

– Третья бригада возвращается на станцию, – веско ответил Трубкин.

– Больного-то хоть подобрали, лодыри? – ехидно поинтересовалась злобная тетка.

– Взяли, взяли! – тоже раздражаясь, ответил водитель. – И не больного, а больных: одиннадцать человек!

– Трубкин, ты напился за рулем?! – взвилась невидимая баба. – Ну, третья бригада! Ну, красавчики!

– У тебя все? – устало спросил диспетчершу Трубкин. – Тогда пока, целую крепко!

Он оборвал возмущенное сопение собеседницы на пронзительно высокой ноте, тихо чертыхнулся, помолчал немного, потом неуверенно ухмыльнулся и сказал Васильичу:

– По-хорошему, на этом наше с тобой дежурство нужно заканчивать: мы же за один-единственный рейс доставим в лазарет оптовую партию пациентов!

– Если так и дальше пойдет, проси себе под «Скорую» автобус «Икарус», – поддакнул Васильич.

Он демонически захохотал, а Трубкин оглянулся назад и, притопив педаль газа, фальшиво запел в подражание Шаляпину:

– Ой, полным-полна моя коро-обочка!

По самую крышу набитая увечным народом – как санитарный поезд времен Великой Отечественной, – «Скорая» полетела по ночному шоссе под задорный напев.

Итак, придуманный мною миф о загородном катании на лошадях воплотился в моей же собственной жизни! Не скажу, что это меня хоть сколько-нибудь радовало. Трясясь на спине резвой бандитской коняги, я мечтала поскорее вернуться к привычному амплуа пассажира более или менее комфортабельного колесного транспорта. Даже роль простого пешехода представлялась мне весьма завидной.

Лошадь оказалась весьма неудобным средством передвижения. Она была слишком высокой, с чрезмерно широкой спиной, и я никак не могла придумать, куда же мне девать ноги. Впервые в жизни я посетовала на нестандартную длину своих нижних конечностей! Зато место приложения рук я нашла сразу – туго обвила ими лошадиную шею. Не знаю, что подумала обо мне как о наезднице сама лошадь, но фыркала она откровенно неодобрительно и вела себя скверно: тряслась, как эпилептик, мотала головой и взбрыкивала задом. Вспомнив, что Ванька наказывал мне в случае чего пинать конягу в бока, я ударила ее пятками, но этот прием воспитательного воздействия возымел совсем не тот результат, на который я рассчитывала. Животина прыгнула вперед и помчалась, как лесной олень!

– Ма-а-ма-а! – испуганно запищала я, на манер большого горчичника распластываясь на тряской поверхности лошадиной спины от холки до крупа. – Сни-ми-те ме-е-еня!

– Сняли бы, да фотоаппарата нет! – с сожалением развел руками Зяма, высунувшийся в окошко конвоирующего меня автомобиля.

Я тихо зарычала. Если бы я знала, как управлять лошадью, то направила бы ее таранить «семерку» с двумя остолопами!

– Хорошо идешь, Инка! – восторженно проорал Ванька, не подозревающий о моих кровожадных мыслях. – Почти пятьдесят километров в час по моему спидометру!

– Стой, сволочь! Стой, гадина парнокопытная! – яростно зашипела я в шерстистое лошадиное ухо.

Вредоносная скотина, естественно, меня не послушалась и еще прибавила ходу.

– Уже пятьдесят два километра! – радостно сообщил мне Горин. – Пятьдесят три!

Фиолетовая «семерка» крепко приклеилась ко мне слева – благо, лошадь и машина помещались на одной полосе шоссе. Справа от меня мелькали придорожные тополя, кусты, редкие строения и дорожные знаки. Я почувствовала тошноту и зажмурилась.

– Эй, Инка! Сбрось ход! – обеспокоенно закричал Горин. – Ты разве не видишь – мы только что знак проехали, тут ограничение скорости до сорока километров!

– С чего бы это? – не открывая глаз, громко спросила я.

– С того, что дальше уже город и впереди пост ГАИ!

– Слава богу! – Я искренне обрадовалась и, не будь мои руки заняты лошадиной шеей, даже перекрестилась бы.

Я наивно полагала, что инспектор дорожного движения может повелевать всеми транспортными средствами, включая лошадей, так что мою конягу-нарушительницу категорическим образом остановят, а меня саму с нее снимут. Оказавшись на твердой земле, я бы даже с радостью заплатила штраф за превышение скорости!

Однако бандитское воспитание моей лошади сказалось в преступном наплевательстве на представителей закона. Коняга с пренебрежительным фырканьем промчалась мимо вытянутой в нашу сторону полосатой палки гаишника и вскоре зацокала копытами по булыжной мостовой предместья. Горинская «семерка» от нас отстала: Ванька и Зяма остановились, чтобы пообщаться с возмущенным инспектором дорожного движения. Одна-одинешенька – вражеская лошадь за компанию не считалась – я пересекла городскую черту и вскоре уже скакала по кривым узким улочкам на окраине.

Хоть в чем-то мы не ошиблись: коняга явно знала, куда бежит. Она шустро промчала по кривому коридору из грязных заборов и, резко затормозив у помятых и обшарпанных железных ворот, громко заржала.

– Хочешь сказать, мы прибыли? – спросила я.

Животина снова заржала, подошла к воротам вплотную и толкнула их лбом. Я поняла это как положительный ответ на мой вопрос и поспешила сползти на землю. Ноги меня не держали, и я обессиленно опустилась на кочковатую землю под забором. Утоптанная до цементной плотности поверхность была такой приятно твердой и совсем не тряслась!

Едва я успела так подумать, как подо мной что-то отчетливо завибрировало. Я ойкнула и вскочила: испугалась, что присела на шмеля, который в отместку укусит меня за задницу, и она опухнет так, что посрамит пышные формы хомкинской надувной женщины. Оказалось, ничего страшного: трясся и пищал мобильник в заднем кармане моих штанов.

– Да? – произнесла я расслабленным голосом, в котором усталость сочеталась с облегчением.

– Индюха, ты где? – спросил мобильник голосом Зямы.

Я повернула голову и прочитала адрес на табличке:

– Улица Приречная, три.

Зяма повторил сказанное для Ваньки и вновь обратился ко мне:

– А квартира какая?

– Дурак, что ли? – мгновенно окрысилась я. – Какая квартира, меня лошадь к себе домой привезла!

– Так ты уже в стойле? – поинтересовался Зяма.

– Нет еще, ворота закрыты, а шуметь я опасаюсь, – призналась я. – Впрочем, лошадь уже шумела, но пока со двора никто не вышел. Возможно, никого нет дома.

– Это хорошо, – рассудил Зяма. – Значит, никто нам не помешает хорошенько обыскать дом.

– А вы далеко? – спросила я, с тоской оглядывая сплошную линию неухоженных глухих заборов.

Уже стемнело, и бродить под воротами бандитского логова в обществе недружественно настроенной лошади мне было неуютно.

– Мы будем через пять минут, – пообещал Зяма.

Он ошибся всего на минуту. Фиолетовая «семерка» потеснила нас с лошадью у облезлых железных ворот ровно через шесть минут.

– А вот и мы! – сообщил Зяма, выбравшись из машины.

Братец потирал руки и облизывался, как незваный гость при виде богатого фуршетного стола. Чувствовалось, что ему не терпится обыскать бандитское жилище и найти там свою драгоценную «Хельгу».

– Ворота ломать будем или как? – выпятив грудь и поиграв воображаемыми бицепсами, спросил он.

Ваня Горин коротко ответил:

– Или как! – и без всякой рисовки, великолепным прыжком без разбега перемахнул через высокий забор.

В тот же миг мирную тишину взорвал яростный собачий лай. Очевидно, псина, приставленная охранять домовладение изнутри, реагировала только на прямое вторжение.

– Сейчас Ванек вылетит обратно! – с детским злорадством предсказал завистливый Зяма, которого задела за живое эта демонстрация силы и ловкости.

Братец оказался прав наполовину: через забор действительно перелетело громко верещащее живое существо, однако это был не Горин, а выброшенная им собака. Сторожевой пес, оказавшийся при ближайшем рассмотрении потомком обрусевшего французского бульдога, приземлился на четыре лапы и сразу же заткнулся. Вероятно, охрана территории снаружи в его функции не входила. Песик лениво зевнул, вполне дружелюбно вильнул хвостиком и чинно присел неподалеку от лошади.

Со скрипом и скрежетом разъехались створки ворот.

– Добро пожаловать! – сказал исполняющий роль привратника Горин.

Первой пожаловала лошадь, за ней проскользнула собака. Оказавшись во дворе, она сразу же начала лаять, так что Ваньке вновь пришлось опасно ухватить ее поперек живота и отправить в недолгий полет через забор. Мы с Зямой как раз успели войти и быстренько прикрыли за собой ворота, преграждая доступ на территорию ретивому песику.

Лошадь, не обращая на нас никакого внимания, уверенно протопала в темный угол двора и начала там смачно хрустеть и шумно хлюпать.

– Есть хочу! – некстати сообщил Зяма, громко сглотнув слюну.

– Нашел время думать о еде! – рассердилась я. – Затяни потуже ремешок, и пошли искать шкаф!

Зяма с сожалением посмотрел на свои оранжевые трусы, лишенные всякого ремня, и спросил:

– Ну, с чего начнем?

– Я вижу, тут много обособленных строений: дом, времянка, сарайчик, конюшня и так далее, – сообщил Горин, успевший внимательно осмотреться.

Причину его интереса к дощатым сооружениям различного назначения я поняла не сразу. Позднее выяснилось, что Ванька искал туалет.

– Предлагаю начать с дома! – Горин вопросительно посмотрел на меня.

– Не возражаю, – кивнула я, подумав, что сарайчики и конюшни редко меблируют антикварными шкафами.

– Дверь сломаем или как? – Зяма вновь напряг свои дизайнерские мускулы.

– Какой ты, Зямка, нудный! – посетовала я. – Заладил: сломаем да сломаем! Зачем ломать, если окошко открыто? Сейчас мы влезем в него и милым делом обойдемся без взлома!

Подавая пример своей команде, я решительно направилась к окошечку в обрамлении серых от времени резных наличников.

– Не раздави петунии! – заволновался любитель живой природы Горин.

Слово «петунии» было мне незнакомо, но звучало оно как-то неприятно, поэтому я на всякий случай приостановилась и внимательно посмотрела на сиротскую клумбочку под окном. Вся она помещалась в старой автомобильной покрышке.

– Питоны? – не по возрасту глуховатый Зяма подозрительно уставился на черную поверхность лысой резины, действительно похожей на кольцо свернувшейся змеи.

– Где змеи? – Горин тоже насторожился. – Я, ребята, змей жутко боюсь! Прошлым летом, в турпоходе, мы ночевали на поляне, и мне прямо в штаны заполз уж!

– И что? – заинтересовался Зяма.

В другое время я тоже с удовольствием послушала бы этот увлекательный эротический ужастик, но сейчас мне было не до того. Очень хотелось поставить точку в затянувшейся истории с «Хельгой» и отправиться домой, к маме, папе и горячему ужину.

– А ну, быстро полезли в окно! А не то я вас сама, без всяких питонов, передушу! – зашипела я, как настоящая змея.

Один за другим мы забрались в чужой дом и выстроились рядком на дощатом полу, покрытом самовязаными тряпичными половиками. Обстановка в жилище была, мягко говоря, скромная.

– Эстетика минимализма! – пробормотал Горин – дипломированный специалист по интерьерам.

Это было красивое определение слегка приукрашенной нищеты, которая предстала перед нашими глазами. Мебель в доме была древняя, времен царя Берендея, и, кажется, самодельная. На узкой высокой тумбочке, исцарапанной так, словно об нее драли когти многие поколения кошек, высился совершенно ископаемый ламповый телевизор – с подслеповатым экранчиком размером с ладонь и динамиком, закрытым пластмассовой решеточкой.

– Эпоха квадроченто! – сказал Зяма, с детским интересом таращась на допотопную радиолу.

Она действительно имела отчетливую квадратную форму. Я не сдержалась и хихикнула, вспомнив, как мой художественно образованный братец выбирал себе в мебельном салоне тахту. «Этот диван я не возьму, он совершенно брутальный! – приговаривал он, морща породистый нос. – А в этой софе слишком много экспрессии!» Продавец-консультант, следовавший за переборчивым покупателем по пятам, помалкивал и потихоньку записывал в маленький блокнотик Зямины комментарии. Наверное, потом он использовал эти тексты для рекламы брутального дивана и экспрессивной софы.

– Я вижу, «Хельги» здесь нет! – сказала я.

Это замечание оживило почтительно притихших дизайнеров, они стряхнули с себя оцепенение и быстренько пробежались по всем каморкам сумрачного домишки. «Хельги» действительно нигде не было, зато в кухне нашелся новехонький двухкамерный холодильник. Бок о бок с заляпанной жиром двухконфорочной газовой плитой на высоких чугунных ножках он смотрелся примерно так же, как я рядом с дураком и уродом Хомкиным – словно дивно прекрасное и немыслимо совершенное создание.

– Ага! – обрадованно вскричал Зяма, увидев самодовольно урчащий «Самсунг».

– Угу! – кивнула я.

А Горин молча открыл дверцу холодильного агрегата и пристально посмотрел на одинокую алюминиевую кастрюлю без крышки. Емкость была наполнена серой жижей, на поверхности которой островками белели крупные клочья пены.

– Кажется, это суп? – грустно спросил Зяма.

Вид и запах у кастрюльного содержимого был такой, словно в посудине постирали носки.

– Отставить разговоры о жратве! – распорядилась я, громкими словами заглушив голодное урчание в собственном желудке. – Продолжаем поиски нашего шкафа!

Мы закончили обыск дома, не пропустив даже чердак и земляной подвал, потом осмотрели флигель, конюшню и два сарая, один из которых оказался подобием столярной мастерской. «Хельги» не было нигде!

– Как же так? – разволновался Зяма. – Куда они ее подевали?

– Возможно, это не единственное бандитское логово, – предположила я. – Не исключено, что у мерзавцев есть другая база, и «Хельгу» следует искать там. Надо навести у местных жителей справочки о хозяевах этой берлоги.

– В соседнем огороде торчит какая-то баба с поливальным шлангом! – оживился Зяма.

– Вперед! – скомандовала я.

Брат не заставил себя уговаривать и перелез через низкий штакетник в соседний двор. Никакая баба, хоть со шлангом, хоть без, не могла устоять против сокрушительного обаяния Зямы, когда он хотел быть сокрушительно обаятельным. Мелодичное журчание воды сошло на нет, вместо него забубнили голоса. Я не прислушивалась, зная, что братец доложит мне результаты соцопроса женского населения в лучшем виде. Сидела и думала о своей личной жизни, складывающейся с переменным успехом. Забыла узнать у Дениса, не ругал ли его мой загадочный телефонный двойник так же, как он костерил Максима Смеловского и гадкого Хомкина? За Хомкина, впрочем, спасибо, я и сама с удовольствием сказала бы ему пару-тройку неласковых слов… Все равно, мне очень интересна природа появления собственного второго «я»! Откуда взялось это альтер эго, ругающее моих поклонников? И зачем оно это делает? Неужто хочет лишить меня всяких кавалеров?

– Ага, и в отсутствие конкурентов стать твоим лучшим и единственным партнером! – скептически усмехнулся мой внутренний голос. – Вдвоем вы даже сможете написать книгу из серии «Для вас, женщины». Я прямо вижу красочную обложку! «Индия Кузнецова и ее второе «я»: шизоидное раздвоение личности как способ создать идеальную пару!»

– Брысь! – шикнула я на разболтавшийся внутренний голос.

С шумом порскнул в кусты облезлый кот, принявший реплику на свой счет.

– Киса, я это не тебе! – извиняющимся голосом произнесла я.

Шорох не прекращался, он даже стал заметно громче. Я бы испугалась, но источник шума от меня удалялся, перемещаясь строго по периметру двора, заваленного мусором и заросшего бурьяном. Достигнув дальнего угла, шорох внезапно превратился в осмысленный возглас:

– Нашел! – негромко, но с большой радостью вскричал Горин.

– Неужто нашел?! – восхитилась я, решив, что Ванька отыскал наш дорогой шкаф. Оступаясь на кочках, я поспешила на голос. – Ванечка, солнышко, где же он?

– Вот он! – Горин торжественно указал мне на дощатую будку, в щелястой двери которой было прорезано кривобокое сердечко.

– Это же сортир!

– Он самый! – Горин окинул будку любовным взглядом и потянулся к двери.

По кривой тропинке я прошла в огород и присела на низкую скамеечку у какого-то пепелища: в лунном свете трагически чернели обугленные палки.

– А ну, подвинься! – потребовал Зяма, чертом выпрыгнувший из темноты.

– Эта хлипкая скамья двоих не выдержит, – возразила я. – Очень ненадежная конструкция – просто тонкая доска на двух чурбачках.

– Тогда встань, у меня ноги устали! – бесцеремонно заявил братец.

– От реверансов? – съязвила я, уступая сидячее место.

– Ага, – кивнул Зяма. – Я там вокруг этой бабы скакал козликом! Трудный случай – тетка полуслепая, меня почти не видит, пришлось брать ее флюидами. Поддалась, но с трудом.

– Не выдавай мне свои секреты охмурения трудных теток, – отмахнулась я, заодно разогнав стайку голодных комаров. – Скажи лучше, поведала ли она тебе что-нибудь интересное?

– А как же! Значит, так, – Зяма поудобнее устроился на шаткой лавочке и приготовился к обстоятельному докладу. – Фамилия соседей Хитниковы.

– Подходящая фамилия! – не сдержалась я. – Хитниками в старой Руси называли воров!

– Значит, у них давние фамильные традиции, – кивнул братец. – И новое поколение их успешно продолжает! Старший сын мамаши Хитниковой уже сидел, средний слывет отпетым хулиганом, а младший славен тем, что отнимает карманные деньги у одноклассников и собирает десятину с бабулек, промышляющих сбором пустых бутылок.

Я вопросительно подняла брови.

– Это малый семейный бизнес, – пояснил Зяма. – Хитниковы на своем гужевом транспорте раскатывают по городу и по дешевке принимают у народа пустые винно-водочные бутылки. А потом сдают их в пункт приема стеклотары – уже подороже. Еще младший Хитников – Сенька его зовут – работает с конягой в парке, катает за деньги детишек. Это занятие вполне официальное, только заработков больших не дает: соседка говорит, у Сеньки рожа больно несимпатичная, дети его боятся.

– Лошадь их мне тоже не понравилась, – заметила я.

– Ну, что еще тебе сказать? Мамаша Хитникова нигде не работает, хотя пенсионного возраста еще не достигла. Соседка сказала, у этой Хитниковой глаз дурной, она порчу наводить может и охотно предлагает эту оригинальную услугу всем желающим – за деньги, конечно. Желающие, как ни странно, находятся.

– Еще бы! – сказала я, подумав, что и сама навела бы какую-нибудь нефатальную порчу на Хомкина и его девицу. Хомкина можно было бы наградить, например, пожизненной диареей, а его пышнотелую подругу приговорить к булемии. То-то она раздобрела бы на радость своему милому – любителю крупных форм!

– Еще у мамаши Хитниковой есть сердечный друг, зовут его Вовка, – продолжал Зяма, не заметив, что я отвлеклась. – Соображаешь?

– Что? – встрепенулась я.

– Вовка – это Владимир!

– Наш конкурент за «Хельги»? – смекнула я.

– Я так сразу и подумал, – похвастался братец. – Спросил у соседа, есть ли у Хитниковых телефон, и она назвала мне тот самый номер, который был указан в газетном объявлении!

– Ага! – вскричала я.

– Слушай дальше, – велел Зяма. – Этот самый Вовка недавно вернулся из мест лишения свободы, за что сидел – соседка точно не знает, говорит – «за разное». Вроде он по зонам кочует уже лет тридцать, на воле подолгу не задерживается. А с мамашей Хитниковой у них старая любовь, еще с нежной юности.

– А дети чьи? – поинтересовалась я.

– Парни? А никто и не знает! Может, какой-нибудь из них и Вовкин, а вообще мамаша Хитникова по молодости лет разборчивостью в сексуальных связях не отличалась, соседка ее иначе как матерными словами на «б» и «с» не называет.

Зяма возбужденно попрыгал на лавочке и спросил, нескромно напрашиваясь на комплимент:

– Я молодец? Смотри, сколько всего узнал!

– Ты молодец, но я пока не услышала главного: есть ли у семейства Хитниковых еще какая-нибудь резиденция?

– Вроде только это фамильное гнездо – и все!

Зяма широко развел руками, и сложносоставная лавочка, не выдержав этих акробатических упражнений, развалилась под ним на части. Чурбачки раскатились, а несущая доска, лаково блеснув, свалилась в траву.

– Скользкая! – глупо пожаловался Зяма, поднимаясь на ноги и потирая ушибленный копчик.

Я ничего не сказала на это смехотворное заявление, даже не улыбнулась.

– Отодвинься! – напряженным, на одной ноте, голосом велела я брату. – Не заслоняй мне свет!

Зяма послушно посторонился, я присела и потянула на себя доску экс-скамейки.

Это была не простая доска, а мебельная дверца, на темном дереве которой под слоем лака призрачно сияло серебристое изображение вздыбившегося единорога.

– Эт-то ч-что? – заикаясь от волнения, спросил Зяма.

– Не видишь, что ли? Это дверца от нашей «Хельги», – неласково буркнула я и зашипела, выволакивая увесистую доску из зарослей молодой крапивы.

– А где же все остальное? – с претензией спросил братец.

– Остальное там, – я мотнула головой в сторону пепелища с обгорелыми палками.

Он обернулся и уперся взглядом в уличный туалет. Дверь сортира как раз открылась, и на незарастающую народную тропу выступил Ваня Горин. Единственный из нас, он имел безмятежно счастливое выражение лица.

– Там?! – непонятливый Зяма в три прыжка подскочил к сортиру.

– Спятил?! – рассердилась я.

– Не ругайся, Инночка, может, ему приспичило! – вступился за друга Горин, которого посещение места общего пользования привело в благодушное настроение.

Я поспешила испортить ему настроение, заявив:

– «Хельгу» можете не искать, ее сломали и сожгли!

– Но зачем, зачем?! – вскричал мой брат.

В лунном свете в его глазах блеснули слезы. Зяма вернулся к руинам скамейки, поднял доску с единорогом и, прижав ее к груди, понуро встал над пепелищем.

– Это не ко мне вопрос, – со вздохом ответила я.

– Давайте сейчас же вернемся на дачу и спросим у этих ненормальных бандитов, зачем они спалили вашу «Хельгу»! – предложил Горин, сочувственно глядя на скорбящего друга.

– Да какая разница? – тоскливо отозвался Зяма. – Погибшую «Хельгу» нам это уже не вернет! Все кончено!

Брат немного помолчал и смиренно добавил:

– Пантюхин меня убьет.

Я не рискнула обнадежить его возражением и дипломатично промолчала, но Зяма все-таки вспомнил о моем присутствии. Он посмотрел на меня, и сумрачное лицо его несколько просветлело.

– Пантюхин убьет нас обоих! – заметно оживляясь, сказал он.

Я заметила, что братец сделал отчетливый акцент на местоимении, и поняла, что погибать от руки Пантюхина в компании со мной Зяме будет гораздо приятнее, чем в одиночку.

– Индюха! – воззвал ко мне любящий брат. – Ты так и будешь сидеть сложа руки и ждать нашей с тобой насильственной смерти?

– Ладно, поехали снова на дачу, – решила я.

– А смысл? – снова нахмурился Зяма.

– А смысл все тот же: найти еще какую-нибудь «Хельгу», – ответила я, шагая к воротам.

– Мы уже пытались, и у нас ничего не вышло! – напомнил братец, поспешая следом за мной.

– У нас ничего не вышло, потому что мы нормальные люди, – сказала я, подумав про себя: «Разве что у меня небольшое раздвоение личности, но это пустяки». И, великодушно оставив без внимания Зямин ехидный смешок, повторила: – Мы с вами нормальные, а тут нужно маниакальное упорство. Вот бандиты наши, похоже, как раз маньяки, а маньяки никогда не останавливаются. Может, они уже присмотрели следующую жертву – я имею в виду, приговоренный немецкий шкаф.

Позабытая нами лошадь сыто фыркнула и сунулась мордой к проходящему мимо Зяме. Он ойкнул, отпрыгнув в сторону, вступил в железную плошку с остатками собачьего обеда и зацокал по двору ногой, подкованной миской, как хромой бес.

– Чертовщина какая-то с этим шкафом, – заметил Горин, галантно распахивая передо мной ворота.

В них тут же прошмыгнула бандитская собака, во дворе залившаяся остервенелым лаем.

– Неужели эти странные люди ищут шкафы «Хельга» только для того, чтобы сразу же от них избавиться? – Горин продолжил свою мысль и одновременно ловким пинком избавил двор от присутствия собаки.

Чувство территории у псины было развито фантастически! Гавкать она перестала аккурат в тот момент, когда пролетала через ворота над воображаемой демаркационной линией. Низкий бреющий полет безмолвствующая собака закончила в водосточной канаве на другой стороне улицы, откуда сразу же выскочила и устремилась в нашу сторону. Мы с Зямой уже успели выйти со двора и резво расступились, пропуская псину, которая на бегу разевала пасть, словно пробовала артикуляцию. Возвращение четвероногого стража на охраняемую им территорию ознаменовалось остервенелым лаем самой собаки и испуганным вскриком Горина, который шел замыкающим. Ванька выскочил за ворота, захлопнул створки перед раззявленной собачьей пастью и, слегка отдышавшись, объяснил:

– Цапнула за брючину, шавка!

Шавка, успевшая благополучно заткнуться, снова закатилась истеричным лаем. Очевидно, французское происхождение бульдога наградило его повышенной чувствительностью к оскорблениям. При этом скандалила обиженная собака совершенно по-русски: широко, с душой, трехэтажным лаем.

– Давайте побыстрее уедем отсюда, пока весь окрестный народ не сбежался на этот шум! – предложила я, ретируясь к машине.

О счастье! На сей раз я путешествовала как белый человек – в салоне автомобиля, а не как друг степей калмык или сын прерий Чингачгук – на неоседланной лошади. Я с комфортом расположилась на переднем сиденье, а на заднем диванчике устроился Зяма, не пожелавший расстаться с мебельной дверцей. Четырехколесный друг был не в пример удобнее, да и гораздо резвее четвероногого. По пустой в этот поздний вечерний час дороге горинская «семерка» летела, как ветер. Я даже не успела толком обдумать вопросы, которые собиралась задать бандитам, как мы уже приехали.

Впрочем, оказалось, что задавать вопросы некому! Двор был пуст, дом тоже, сиротливо скрипели на ветру открытые двери, а у открытой калитки в глубокой задумчивости стояла чья-то заблудшая рогатая скотина.

– О, Дюшка, смотри, вот и настоящая коза! – чему-то обрадовался Зяма.

– Накаркал! – ворчливо отозвалась я.

Животное, испуганное нашим появлением, кануло в темноту. Мы вылезли из машины, гуськом прошли в калитку, осмотрели двор и дом и констатировали огорчительное отсутствие субъектов, подлежащих допросу.

– Я не понял! – заволновался Зяма. – Куда все подевались?

– Коза ушла в лес, – прислушиваясь, любезно подсказал Горин.

– Коза пусть идет знаешь куда! – Неприличным жестом Зяма задал пресловутой козе направление, которое должно было обеспечить ей напряженную сексуальную жизнь. – Меня интересуют наши жертвы! Ладно, первую партию мы с Дюшкой самолично сдали бригаде «Скорой помощи», но куда подевалась вторая группа?

Нервничающий Зяма раскричался, как щепетильная дамочка, обвешенная нечестным продавцом.

– Тише, ты! – зашипела я на братца. – Соседи услышат!

И они действительно услышали.

– Зямочка, это ты? – раздался со стороны соседнего участка вибрирующий женский голос.

– Тетя Катя, это мы! – громко ответила я вместо брата.

Наши соседи Грушкины – старые друзья-приятели папули и мамули. Дядя Жора мужик спокойный, как упаковка реланиума, а вот его супруга тетя Катя дама суетливая, нервная и очень любопытная. Я подумала, что она может прояснить темную историю с пропавшими бандитами, и подошла поближе к забору.

– Инночка, и ты тут? – обрадовалась соседка. – Как хорошо! Знаете, детки, у вас тут что-то очень странное происходит!

– Что именно? – ухватился Зяма.

Тетя Катя с готовностью приступила к даче свидетельских показаний:

– Сначала – еще светло было – к нам прибегал какой-то молодой человек. Зачем-то выгреб из печки всю золу и убежал к вам во двор. Я насторожилась и стала время от времени поглядывать через забор, потому что молодой человек был…

– Здравствуйте еще раз! – басовито пророкотал Ваня Горин, присоединяясь к нашей компании у плетня.

– …очень симпатичный! – смышленая тетя Катя на ходу поменяла текст.

– Это был наш молодой человек, – Зяма поспешил реабилитировать Горина в глазах соседки.

– А все остальные? – с беспокойством спросила она. – Тут была еще целая куча народу! Какие-то физкультурники в тренировочной форме, потом сердитые мужчины в штатском, и еще старик со старушкой, совершенно древние…

– Тоже наши! – вставил Зяма.

– …и две кареты «Скорой помощи», одна за другой, – закончила соседка.

– Две «Скорые»? – Мы с Зямой переглянулись. – Тогда понятно…

– А вы, простите, кто будете? – спросила любопытная тетя Катя у загадочно помалкивающего Горина. – И зачем вам нужна была печная зола?

И тут Ваня меня удивил. Вместо того чтобы изящно отбрехаться, он важно произнес:

– Позвольте представиться! – и протянул тете Кате свою визитную карточку.

«Иван Горин, дизайнер по интерьеру», – прочитала соседка, опустив на нос очки, очень кстати засидевшиеся у нее на лбу.

– А также по ландшафту! – поторопилась добавить я, смекнув, что изящно отбрехиваться придется, как обычно, мне. – Мы с Зямой решили в подарок папе с мамой сделать на даче альпийскую горку и пригласили для этого специалиста по ландшафтному дизайну. А зола в больших количествах ему понадобилась в качестве натурального удобрения для почвогрунта. Правда, Иван?

Горин, получивший от меня тычок локтем в бок, закивал.

– А физкультурники в тренировочной форме – это были альпинисты, проверявшие крепость нашей альпийской горки! – Зяма встрял в беседу умных людей и довел мою версию до абсурда.

К счастью, тетя Катя на Зямины слова внимания не обратила. Она протянула поверх плетня руку и крепко вцепилась в Ванькин рукав, заявив:

– Иван! Мы тоже остро нуждаемся в ваших услугах! Нашей клумбе совершенно необходима рука настоящего ландшафтного дизайнера!

– Эта рука и все остальное в вашем полном распоряжении! – сказала я, для разнообразия толкнув Ваньку в спину. Это максимально приблизило его к плетню. – Иван, что же вы, сходите, посмотрите фронт работ.

– Ты с ума сошла? – горячо зашептал мне на ухо Зяма. – У Ваньки по ботанике тройка с минусом была, он пестики от тычинок не отличает и все цветы делит на одуванчики и лютики!

– Иван большой специалист по дикорастущим декоративных растениям! – тут же переиначила я сказанное братом. – Его конек – одуванчики и лютики.

Горин, успевший перелезть через заборчик, услышал мои слова, оступился и рухнул на спину, едва не завалив весь плетень.

– Осторожно, тут у нас кочки! – тетя Катя заботливо поддержала неустойчивого дизайнера и потащила его в глубь участка.

– А мы теперь посидим в тишине и подумаем, что нам делать дальше, – сказала я Зяме.

Мы присели на лавочку под старой грушей и честно принялись думать. Тишина с уходом говорливой тети Кати стала полной, звенящей, но ни одной дельной мысли у меня не родилось.

– А знаешь, Индюха, – проникновенным тоном начал Зяма. – Я вот подумал: а ведь непростым делом занимается наша мамуля! Смотри, как это трудно – придумать толковый сюжет! Взять хотя бы нашу историю с «Хельгой». Я лично вижу только один конец этой сказки – определенно, она будет страшной и закончится нашей с тобой погибелью. А вот мамуля, наверное, могла бы придумать хеппи-энд!

– Наша мамуля сочиняет страшилки! – напомнила я. – Какой там хеппи-энд, ты в своем уме?!

– Ну, я имел в виду, что в конце убьют не нас, а кого-нибудь другого, – ответил Зяма.

– Неплохая мысль, – признала я. – Ты предлагаешь подсунуть Пантюхину кого-то вместо нас с тобой, если уж не удалось подменить «Хельгу»?

– Мне нравится ход твоих мыслей, – сказал Зяма. – Думай дальше!

– Думай дальше! – повторила я. – Опять я одна должна мозгами ворочать? Знаешь, одна голова хорошо, а две – лучше. Мамуля тоже не думает в одиночку, к ней муза приходит!

– А ты попробуй, позови! – посоветовал Зяма. – Может, муза и к тебе придет!

– Ты думаешь? – Я нервно хихикнула и, чувствуя себя полной идиоткой, вполголоса позвала:

– Му-у-за! Приди ко мне, пожалуйста!

Невероятно, но это мгновенно сработало! Не успела я договорить, как позади нас с Зямой пугающе затрещали лопухи, хрустнул плетень, и из-под низко нависающей грушевой ветви, согнувшись, полезла плечистая фигура. Я успела подумать, что вызвала не простую музу, а какого-то мамулиного монстра, и чуть не шлепнулась в обморок, но тут фигура заблажила знакомым голосом Вани Горина:

– Инка, Зямка, скорее! Пошли за мной, быстро, вы должны это видеть! Ну же, поднимайтесь! Скорее, скорее!

Горин был так возбужден, что я даже не пыталась угадать, какое такое зрелище вывело его из равновесия настолько, что обычно спокойный парень превратился в вопящую макаку. Исключила только потусторонние явления, потому что помнила Ванькину реакцию на мамулино цветастое привидение: тогда Горин позорно шмякнулся в обморок. А в настоящий момент он был так же далек от потери сознания и подвижности, как мадагаскарский бабуин в разгар брачной пляски. Так что я готова была увидеть что угодно – например, наших дохлых бандитов, сложенных на соседском огороде аккуратным квадратом на манер колодезного сруба. Или летающую тарелку с красным крестом на борту и торчащими из иллюминаторов ногами в велосипедных бутсах.

Почему-то в каждой сцене, промелькнувшей в моем воображении за те несколько секунд, пока мы бежали смотреть Ванино шоу, присутствовали детали, имеющие непосредственное отношение к событиям нынешнего нескучного вечера. Наверное, это мое подсознание мистическим образом предугадало дальнейшее развитие событий и старалось меня к нему подготовить. Так что я не сильно удивилась, когда увидела на веранде аккуратного домика Грушкиных… немецкий шкаф «Хельга»!

– Вот! Я нашел ее! – гордо сказал Горин и выпятил грудь, будто подставил ее под орден.

– О боже! – прошептал, не веря своим глазам, Зяма.

И он действительно молитвенно сложил руки, словно собирался немедленно вознести хвалу небесам.

– А что такое? – обеспокоенно спросила тетя Катя, встревоженная таким массовым нашествием желающих осмотреть фронт ландшафтно-дизайнерских работ.

– Миленькая, хорошенькая тетечка Катечка! – не разлепляя молитвенно склеенных ладошек, Зяма бухнулся на колени перед соседкой. В оранжевых трусах буфами он был похож на сказочного принца в некомплектном одеянии. – Продайте нам этот шкаф, пожалуйста! Он нам очень, очень нужен! Он нам просто жизненно необходим!

– Да берите, конечно! – замахала руками соседка, которую коленопреклоненный Зяма откровенно пугал. – Нам-то он уже не нужен, в городской квартире новая мебель, а «Хельгу» мы на дачу перевезли, потому что выбросить рука не поднялась.

– Минуточку! – с претензией воскликнула я. – Как же это – не поднялась? А Верка ваша нам сказала, что она отправила «Хельгу» на помойку!

– Отправила, точно! – кивнула тетя Катя. – Только мы с Жориком в окошко видели, как биндюжники наш милый шкафчик на мусорку волокут, и побежали следом. Двести рублей водителю собачьей перевозки заплатили, чтобы он «Хельгу» к нам на дачу перевез! Верка-то не знает, она сюда, в Бурково, уже лет десять носу не кажет, ей этот медвежий угол неинтересен, по заграницам отдыхает наша цаца.

Тетя Катя вздохнула, а потом мечтательно добавила:

– Эта «Хельга» – подруга нашей юности, свадебный подарок! Как можно ее выбрасывать?

– А вот подарить можно! – из кресла-качалки подал голос дядя Жора, которого я поначалу не заметила, потому что в коричневой байковой рубашке он сливался с пледом. – Варя и Боря отдали нам ее просто так, бесплатно.

– Бессребреники! – растроганно произнес Зяма, поднимаясь с колен.

Я не поняла, кого он имел в виду – добрых Грушкиных или наших собственных родителей, задарма раздающих ценные немецкие шкафы.

– Только у этой «Хельги», вы видите, дверцы нет, – смущенно сказала тетя Катя. – Красивая была дверца, с лошадкой!

– Я из нее журнальный столик сделал, – пыхнув сигаретным дымом, сообщил клетчатый дядя Жора.

– Столик тоже красивый! – поторопилась заявить тетя Катя – вероятно, опасаясь, что порывистый Зяма начнет молить ее об обратном превращении столешницы в мебельную дверцу.

– Это пустяки! – великодушно ответила я. – Как раз дверца-то у нас есть, к ней только шкафа не хватало!

В город мы вернулись усталые, голодные и невероятно счастливые. Горин высадил нас с Зямой у подъезда, но отказался заходить в дом. Кажется, он предвидел, что папуля будет нами недоволен, и опасался угодить под раздачу. Мы с Зямой тоже ждали не самого ласкового приема: наш милый добрый папочка в гневе бывает неприятно похож на разбуженного медведя.

Однако все оказалось не так страшно. Папуля действительно встретил нас в прихожей с высоко закатанными рукавами и в мясницком клеенчатом фартуке, но разделывать под орех собственных непослушных деток он не собирался, просто до нашего прихода лепил в кухне пельмени. Это блюдо папуля готовит редко, но в больших количествах, запасая полуфабрикат на случай отсутствия у него кулинарного вдохновения. У папули, как у всякого настоящего художника, тоже случаются творческие простои, и тогда наше семейство добывает себе пропитание в морозильной камере.

– Ну и видок у вас! – с неподдельным интересом оглядев нас с Зямой, сказал папа вместо приветствия.

– Мы были за городом, – сообщил Зяма, как будто оранжевые трусы, похожие на надутый ветром парашют-спарку, являлись типичной одеждой для отдыха на природе!

– Да-да, я знаю вашу легенду: катались на лошадях, – папа кивнул и перевел острый взгляд на меня.

– Я лично и вправду каталась! – не дрогнула я.

– Тебе верить – себя не уважать, – фыркнул папуля.

– Ты имеешь в виду мою клятву не вставать с кресельной подушки до десяти часов вечера? – догадалась я. – Так я свое обещание выполнила и даже перевыполнила! Смотри, на часах уже почти одиннадцать, а моя задница и эта самая подушка по-прежнему неразлучны!

Я повернулась и отклячила зад, демонстрируя его необычную форму. Возможно, подушка не украсила мою попу, но она здорово пригодилась во время легендарного загородного катания на лошадях.

– М-да, хороши! – папуля скупо отпустил нам с Зямой один комплимент на двоих. – Виктор, посмотри!

Выясняя, кого это призывает папуля, я вытянула шею и поверх плеча родителя бросила взгляд в кухню. Обеденный стол был закрыт большой доской, которая обычно хранится на антресолях в специальном расчете на широкомасштабную лепку пельменей. Не знаю, как она попала к нам в дом, но я помню эту доску с детства. Она большущая, необычайно толстая и очень прочная. Тридцать лет папуля раскатывает и режет на ней тесто, а доске хоть бы хны! Наверное, ее суперпрочности немало способствуют металлические скобы по углам.

Сейчас гигантская разделочная доска была немного сдвинута, и за свободным от пельменей кусочком стола уютно устроился маленький кругленький дядечка, лысый и розовый, как румяный колобок.

– Здрасьте! – я благовоспитанно поприветствовала незнакомого человека и даже сделала чинный книксен.

Колобок кивнул, встал из-за стола и прокатился в прихожую, на ходу вытирая замасленные руки о штаны маскировочной окраски, так что лишние пятна ничего уже не могли к ним добавить. Судя по штанам, дядечка по имени Виктор имел какое-то отношение к вооруженным силам. Я вопросительно посмотрела на папулю, но он сделал каменное лицо и отступил в сторону, пропуская военизированного колобка к нам с Зямой.

Ростом Виктор был с тумбочку для телевизора, но при этом производил впечатление весомой фигуры. Я покосилась на Зяму и увидела, что мой разгильдяй-братец вытянулся во фрунт, как новобранец перед генералом. Впрочем, нельзя было исключать вероятности того, что грозный колобок и в самом деле имеет генеральское звание. Наш папа-полковник явно готов был уступить ему лидерство.

Разговорчивостью Виктор не отличался. Встав напротив меня, он молча поднял белесые бровки и закачался на носках, заложив руки за спину. Последнее действие далось ему с трудом, потому что спина была широкая, а ручки короткие. Взгляд у Виктора был цепкий, как рыболовный крючок. Он буквально выдернул из меня бравые слова:

– Индия Кузнецова, сэр!

Уголки папулиного рта загнулись полукружьями. Я поняла, что выгляжу комично, и нахмурилась.

– Молодец! – неожиданно гаркнул Виктор.

Он отступил на шаг, обласкал взглядом нас с Зямой, стоящих плечом к плечу, и, обернувшись к папуле, одобрительно произнес:

– А? Бойцы! Четверку спецназа вдвоем положили!

– Значит, это был спецназ, – прошептала я Зяме.

– Это которая четверка? Первая или вторая? – наморщил лоб несообразительный братец.

– Первая, конечно! Та, что на великах прикатила! – ответила я. – Вторая четверка – это были бандиты.

– А лишний дядька? Ну, тот толстяк в штатском?

Мы заспорили, забыв о папуле и его друге, которые с интересом прислушивались к нашему разговору.

– Лишний толстяк в штатском – это неизвестная величина, – согласилась я. – Мистер Икс!

Тут в прихожей затрезвонил телефон.

– Кто это звонит в такое время? Двадцать три ноль пять! – я посмотрела на часы и потянулась к телефону.

– О, мне пора! – засобирался Виктор.

Он пожал папуле руку и сказал:

– Боря, рад был увидеться!

Потом надел защитного цвета кепочку и козырнул нам с Зямой:

– Молодцы, ребята! Надумаете послужить родине – добро пожаловать! Возьму без разговоров!

– Спасибочки, – ответил брат за нас обоих.

То ли отказался, то ли просто поблагодарил за приглашение – я не поняла. Я уже слушала голос любимого мужчины.

– Ты где пропадаешь?! – орал он. – Чем занимаешься?! Почему у тебя сотовый вырублен?!

– Сколько вопросов разом! – вздохнула я.

– Это снова Денис? – шепотом спросил папуля.

По формулировке вопроса я догадалась, что мой кавалер звонит не в первый раз.

– Зови его ужинать, – сказал папа.

Я закрыла глаза, показывая, что услышала и поняла сказанное, и нарочито спокойно произнесла в трубку:

– Отвечаю по порядку, буквально по пунктам. Первое. Пропадала я за городом, на нашей даче в Буркове.

– Только не ври, будто ты каталась там на лошадях! – взвился Денис.

Я укоризненно посмотрела на папу. Ну, разве нельзя было придумать какое-нибудь другое объяснение моего отсутствия? Сказал бы, что я ночую у подруги – и все дела!

– Веришь ты мне или нет, но на лошади я действительно каталась! И именно за городом, по Ростовскому шоссе. А еще я каталась по тому же самому шоссе на спортивном велосипеде и на «семерке» Ваньки Горина.

– Эта «семерка» фиолетовая? – быстро спросил Денис вполне нормальным тоном.

– Цвета баклажан, – подтвердила я.

– Так-так, – сказал он и надолго замолчал.

– Еще вопросы есть? – не выдержав, спросила я.

– Есть, и даже не один… – В трубке вновь повисла тишина, прерываемая только негромким сосредоточенным сопением.

– Так ты спрашивай, может, я и отвечу! – предложила я.

– Еще раз сначала. Ты на даче в Буркове была?

– С Зямой и Гориным.

– А… Еще кто там был? Я имею в виду, этим вечером?

– Ой, да кто только там сегодня не был! Несколько комплектов граждан, загибай пальцы! – Я всплеснула свободной от телефонной трубки рукой. – Мы с Зямой и Ванькой – это раз. Четверо дружественных спецназовцев, которых мы приняли за врагов, потому что они нам не представились и слишком хорошо замаскировались под велосипедистов, – это два.

– Куда делись велосипедисты? – быстро спросил Денис.

– Мы с Зямой их передали с рук на руки бригаде «Скорой помощи». Всю четверку плюс еще одного здоровенного парня, который приблудился к нам неизвестно откуда.

– Зайкин! – обрадованно вскричал Денис. И тут же встревожился:

– А почему вы его отправили в больницу?

– А ты хотел, чтобы мы человека в бессознательном состоянии оставили лежать на полу?! – возмутилась я, но тут же вспомнила, что бессознательных бандитов мы именно так и оставили, и сбавила тон: – Не волнуйся, с Зайкиным все будет хорошо, мы его не сильно… это… травмировали. Подумаешь – сбили с ног, насыпали в глаза и в нос перца, а потом полили хлороформом! Проспится и будет как огурчик!

– Как огурчик… – эхом повторил Денис. Голос его ослабел.

– Эй, ты в порядке? – встревожилась я.

– Я-то в порядке, а вот что с Веткиным, ты мне не скажешь? – Голос моего милого вновь набрал силу.

– А Веткин – это кто?

– Младший лейтенант милиции, сотрудник управления по борьбе с огранизованной преступностью!

– Ох, ни фига себе! – теперь уже я надолго замолчала.

– Ты что молчишь? – забеспокоился Денис.

– Я думаю. Твой Веткин, какой он с виду? Случайно не жилистый спортивный парнишка в полосатой рубашке?

– Случайно именно такой!

– Тогда не беспокойся, с ним тоже все будет хорошо! О нем уже заботятся доктора! Ищи его там же, где Зайкина.

– А что ты сделала с Веткиным? – Мне показалось, что голос Дениса задрожал. Смеется он, что ли?

– Это не я, это Горин, – с достоинством ответила я. – Он… ты только не волнуйся! Он ударил этого Веткина доской по голове. Но не до смерти! Думаю, сейчас Веткину уже хорошо, его тоже «Скорая» увезла, вторым рейсом, вместе с бандитской троицей.

– Так, значит, бандиты все-таки были? – Денис перестал смеяться.

– А как же! Три парня, одна тетка и еще одна лошадь. Та самая, на которой я каталась, – я осознала, что мы вернулись к тому, с чего начали, и решила, что на этом разговор можно заканчивать. Поэтому я круто свернула на другую тему, спросив:

– Ты не голодный? Папуля тут пельменей налепил, зовет тебя кушать. Приходи, составишь компанию нам с Зямой, мы еще не ужинали.

Краем глаза я заметила, что упомянутые мной папуля и Зяма бочком-бочком выдвинулись из моей собственной комнаты. Ходили подслушивать наш с Денисом разговор к параллельному телефону, хитрюги! Я погрозила им пальцем и, для приличия немножко поворковав с бойфрендом, положила трубку. Все! На сегодня больше никаких дел и даже никаких разговоров о делах!

Я потерла руки и спросила папулю:

– Ну? Где обещанные пельмени?

Местоположение пельменей легко можно было определить по неприлично громкому чавканью, доносящемуся из кухни: Зяма подоспел к столу раньше меня и сразу принялся работать вилкой. Я поторопилась к нему присоединиться, и буквально следом за мной со своего восьмого этажа с топотом прискакали Денис с Барклаем.

На сей раз никакого стратегического запаса замороженных пельменей папуле создать не удалось: мы съели все подчистую, а Барклай даже вылизал разделочную доску.

Глава 6

Ночевала я этажом выше, свой мобильник оставила дома, и в девятом часу утра на домашний аппарат Дениса позвонил Зяма.

– Твой сотовый разрывается, кто-то тебя очень хочет! – ехидно передал мне слова брата ревнивый Денис.

– Я не прощаюсь! – сказала я, чтобы смягчить милого, и быстренько выскользнула из квартиры.

Удивительное дело, все мое семейство в этот ранний час было уже на ногах! Мамуля собиралась на утреннюю прогулку – точнее, на поиски музы, которая в очередной раз безответственно заплутала. В качестве чтива для посиделок на лавочке мама прихватила толстую тетрадку с выдержками из школьных сочинений. Эту выдающуюся коллекцию собрал Максим Смеловский за год работы учителем русского языка и литературы. В тетрадке записаны сплошь перлы, вроде: «По приказу барыни Герасим утопил Му-Му, а надо было сделать наоборот». Мамуля с удовольствием читает эти очаровательные комические миниатюры в минуты творческого бессилия. Они вызывают у нее гомерический смех, после которого неизбежно наступает обратная реакция – мамулю после веселого тянет на грустное и ужасное, и тогда наша писательница спешит засесть за работу. Мы называем эту тетрадку «музозаменительница».

Папуля с маниакальным упорством вновь лепил пельмени. Зяма в обнимку с украшенной изображением единорога дверцей нетерпеливо переминался в прихожей, ожидая прибытия заказанного грузового такси, чтобы мчать в Бурково за «Хельгой» Грушкиных. Братец уже договорился с каким-то знакомым театральным декоратором-реставратором, что тот скоренько приведет потрепанный российской жизнью немецкий шкаф в максимально хороший вид. Одна я поутру оказалась не у дел!

Впрочем, выяснилось, что настойчивый телефонный звонок, обеспокоивший ревнивого Дениса, был именно деловым. Звонил мой шеф, Михаил Брониславович. Я приготовилась к начальственному нагоняю и была приятно удивлена его словами:

– Инночка, дружочек, ты куда пропала? – кротким голубем проворковал Бронич. – Душенька, ты приходи в офис, я тут тебе гонорарчик в конвертике приготовил.

– За что гонорарчик? – удивилась я.

– Как – за что? За материальчик о вокальной группочке, конечно! Ты журнальчик не смотрела? С утра уже в продаже! Отличный разворотик получился, заказчик очень доволен, впредь хочет работать только с тобой!

– Это очень приятно, – без особого восторга отозвалась я.

Теперь меня в приказном порядке обяжут встречаться с капризными «звездами» и тусоваться в сумасшедшем доме под названием «телевидение»! То-то будет доволен мой неотвязный поклонник Максим Смеловский!

Вдруг меня словно озарило! В один миг я поняла, кто, как и с какой целью мог провернуть аферу с якобы моими ругательными телефонными звонками! Идея нуждалась в проверке, и я провела ее безотлагательно.

– Михаил Брониславич, милый! – вскричала я, изображая совершенно кретинский восторг. – Какие хорошие новости! Я вам так благодарна! – И, повысив голос, завопила: – Михаил Брониславич, я вас люблю! Я вас просто обожаю!

– Ну, милочка, ты потише! – смутился Бронич. – Не кричи так, тут нас люди слышат!

Конечно, шеф не мог знать, что ору я как раз для этих самых людей.

– Ладно, до свиданья, за деньгами я непременно забегу, – нормальным голосом закончила я.

Положила трубку и стала ждать результатов своей проверки. Полчаса сидела, час – ничего не происходило! Мне стало скучно. Я почитала книжку, посмотрела телевизор, но веселее от этого не стало. После бурных событий напряженной недели расслабленное ничегонеделание меня утомляло. Хотелось более или менее чрезвычайных происшествий и эмоций. От нечего делать я набрала номер Дениса.

– Молодец, что позвонила! – похвалил он меня. – Нам как раз нужно с тобой поговорить.

Я думала, «нам с тобой» – это мне с Денисом, но оказалось, что говорить со мной хочет незнакомый мужчина по имени Руслан. Он носил звучную фамилию Барабанов и гордое звание капитан милиции. Я к органам охраны правопорядка отношусь уважительно, поэтому не пожалела десяти минут своего личного времени на беседу, которая немного походила на допрос. Ответила на пару десятков вопросов относительно разнообразных преступных деяний лошадиной банды, а также – о судьбе Зайкина и Веткина, и была награждена за гражданскую сознательность звучным поцелуем в телефонную трубку. Поцелуй прозвучал в исполнении Дениса, который пообещал, что вечером мы непременно увидимся.

Вечер обещал быть нескучным: как только я положила трубку, позвонил Зяма. Братец был весел и, кажется, пьян. Он удачно пристроил «Хельгу» имени Грушкиных в мастерскую при театре, где многоуважаемый шкаф под руководством знакомого реставратора должен был в кратчайшие сроки пройти курс омолаживающих косметических процедур. Забрать «Хельгу» из мастерской должны были уже люди Пантюхина, так что Зяма передал им эстафетный шкаф и уже не нес за него ответственности.

– У меня просто камень с души упал! – радостно признался мне брат.

– То есть тебе полегчало?

– Нет! – по-прежнему радостно возразил Зяма. – Теперь мне тяжело от денег, которые распирают мой бумажник! Представляешь, Пантюхин заплатил мне весь гонорар!

– Да что ты? – я хищно улыбнулась. – Полагаю, ты хочешь поделиться этими деньгами с любимой сестричкой, без помощи которой ты сейчас не был бы ни богат, ни даже жив?

– Вообще-то с любимой сестричкой я хотел поделиться только своей радостью, – чуток опечалился Зяма.

– А чем же ты собираешься расплатиться со мной за частно-сыщицкие услуги? – поднажала я. – Бартер на Ваньку Горина отменяется, у меня уже есть милый друг!

– Ну, если ты так ставишь вопрос, я готов заплатить, – вздохнул Зяма. – Говори, чего ты хочешь? Просто денег? Или тебе какую-нибудь финтифлюшку купить – колечко или сережки?

– Золотую Звезду Героя! – ответила я. – С надписью: «За мужество и женственность!» Нет, стой, я пошутила! Я еще подумаю, чего мне хочется, ладно? Потом скажу. А пока…

– А пока устроим пирушку! – перебил меня вновь повеселевший братец. – Зови на вечер гостей, кого хочешь, и я тоже свистну кое-кому. Папуле передай, что я спонсирую праздничный ужин на… скажем, десять персон. Повод – хеппи-энд истории с немецким шкафом.

– Отлично! – Если бы не телефонная трубка в руке, я бы захлопала в ладоши. Обожаю праздники и вечеринки!

Папуля тоже очень обрадовался возможности опробовать массу новых экстравагантных блюд на десятке подопытных гостей. У него сразу же появилось кулинарное вдохновение, так что скучная лепка пельменей была прервана в самом разгаре и отложена на потом. Папуля быстренько собрался и ушел на рынок за продуктами.

Я скучно послонялась по дому, сунулась было к мамуле, но родительница с головой ушла в работу над очередным пугающим произведением. Она с пулеметной скоростью колотила по клавишам пишущей машинки, останавливаясь только для того, чтобы посмотреть невидящим взглядом в пустую стену. Не знаю, может быть, мамуля на этой стене, как на белом экране, видела какие-то картины, скрытые от моего взгляда? Или она прекращала стучать для того, чтобы услышать зловещий шепот своей музы? Несколько секунд писательница сидела неподвижно, а потом на ее лице расплывалась загадочная улыбка. Мамуля кому-то или чему-то кивала и пугающе шевелящимися пальцами вновь тянулась к клавишам.

От нечего делать я пошла в кухню и сварила себе десяток слепленных папулей пельменей. Сегодня наш домашний повар внес в рецепт традиционного блюда маленькое изменение, добавив в мясной фарш немного тыквы. Получилось вкусно. Я лопала горячие пельмешки и на мамулин манер незряче таращилась на огромную разделочную доску, которую папа вымыл и поставил у стеночки сушиться. Смотрела я на эту супердеревяшку, смотрела – и вдруг меня словно обухом по голове ударили! Нет, даже не обухом, а вот такой же толстой тяжелой доской с металлическими углами! Я уронила вилку, слетела с табурета и, рухнув на колени, жадно ощупала доску.

– Этого не может быть! – прошептала я, гладя шероховатое дерево. – Хотя… Почему бы и нет?

Я поднялась и побежала к мамуле. Вопрос стоил того, чтобы грубо прервать процесс литературного творчества.

– Мам! Ау! – громко позвала я.

– М-м-м? – отозвалась она, обернувшись.

Взгляд у нее был затуманенный и расфокусированный. Я не уверена, что она меня узнала.

– Это я, Индия! – на всякий случай пояснила я.

– Индия… – лишенным выражения голосом повторила мамуля.

Пришлось уточнить:

– Не та Индия, которая страна, а та, которая твоя дочь!

– Дочь? – нахмурилась мамуля. – Ах да, дочь… Дочь, что тебе нужно? Я работаю!

– Мамуля, скажи мне, откуда взялась та доска? – я мотнула головой в сторону кухни.

– Гробовая? – заинтересовалась сочинительница ужастиков.

– Типун тебе на язык! – воскликнула я. – Вовсе она не гробовая, а разделочная!

Мамулин взгляд сделался мечтательно-кровожадным. Кажется, она уже задумалась о том, как вплести в сюжет своего ужастика такой перспективный предмет, как разделочно-гробовая доска.

– Большая, тяжелая, толстая доска из темного дерева! – я продолжала гнуть свою линию. – У нее еще металлические углы!

– Бронзовые! – убежденно сказала она.

– Разве они бронзовые? – недоверчиво переспросила я.

– И обивка из красного бархата! – прищурилась наша великая писательница, завершая немногословное, но яркое описание соврешенно другого предмета из темного дерева с бронзовыми углами.

– Типун тебе на язык! – снова вскричала я. – Очнись! Я спрашиваю, откуда в нашем доме взялась та доска, на которой папуля раскатывает тесто!

– Ах, эта! – как мне показалось, разочарованно сказала мамуля. – Она была в шкафу.

– В каком таком шкафу?! – заорала я, с трудом удерживаясь от того, чтобы не перейти к рукоприкладству. Мамулю мне хотелось сильно потрясти за плечи, а ее жуткой музе надавать оплеух!

– В каком-то таком, – невнятно ответила мамуля, опуская пальцы на клавиши. – Надо спросить у Бори, он должен знать…

Пишущая машинка исторгла из себя звук автоматной очереди. Я поняла, что больше ничего от мамули не добьюсь, и вышла из комнаты, оставив писательницу наедине с ее музой.

Спросить Борю, то есть папулю, мне не удалось, потому что он где-то запропастился – видимо, основательно затоваривался на рынке провиантом. Тогда я собралась и поехала в контору. Думала – получу гонорар за статью про «Смывки» и развлеку себя покупкой какого-нибудь наряда к вечернему празднику. Как бы не так!

– Нет, никаких денег Бронич для тебя не оставлял! – покачав головой, сказала мне Зоя Липовецкая.

Она сидела в офисе одна и развлекалась тем, что пыталась подровнять ножничками сломанный акриловый ноготь, но он был прочнее, чем закаленная сталь, и никакой коррекции не поддавался. Зоя сердилась и разговаривала со мной без обычного дружелюбия.

– Может, забыл? – подумала я вслух.

– Или обиделся на тебя, – пробурчала Зоя.

– Обиделся? За что?

– Ты еще спрашиваешь?! – коллега опасно взмахнула ножницами. – Ты же ругала его последними словами и даже грозилась убить!

– По телефону? – догадалась я, начиная неудержимо улыбаться.

– Она еще смеется! – возмущенно сказала Зоя своему непокорному ногтю. – Ничего не скажешь, милая выходка! Да за такие шуточки можно и с работы вылететь! У Бронича, когда он тебя слушал, сделалось такое лицо, что мы с Катькой только что под столы не спрятались!

– Чудесно! – воскликнула я, безмерно удивив Зою. – Спасибо тебе за информацию!

– А еще шеф был недоволен тем, что ему пришлось вместо тебя послать на задание Катю, – добавила Зойка.

– А куда он ее послал?

– Добывать сенсацию, – буднично ответила коллега. Потом спохватилась, сделала большие глаза и объяснила:

– Ходит слух, будто в пригороде завелась жуткая муха цеце, которая кусает людей! – Зоя ощерила зубы и звонко щелкнула ими, показывая, как кусает людей жуткая муха цеце. – И они засыпают мертвым сном!

– Да ну? – усомнилась я. – Откуда в наших краях муха цеце?

– Может, с бананами завезли? – Зойка пожала плечами и вновь вернулась к работе над ногтем. – Говорят, эпидемия сонной болезни принимает массовый характер, из Буркова пострадавших везут эшелонами.

– Из Буркова?! – Я зажала рот рукой, чтобы не заржать, как приснопамятная бандитская лошадь, и кое– как попрощалась.

Быстроногой серной я выбежала из офиса и вприпрыжку проскакала на остановку. Дождалась попутного троллейбуса, вернулась домой, уединилась в своей комнате и плотно села на телефон. Сделала несколько звонков и с чистой совестью и легким сердцем улеглась поспать, чтобы встретить званых на вечер гостей свежей и отдохнувшей.

Гости без опоздания явились к восьми часам, когда наша квартира уже наполнилась умопомрачительными ароматами яств, вдохновенно приготовленных папулей. Я проголодалась и кружила вокруг уставленного тарелками стола, мечтая слямзить и сунуть в рот пару кружочков колбаски. Мне здорово мешали Зяма и Горин, которые по просьбе папули употребили свои недюжинные дизайнерские таланты на художественное оформление стола и теперь пристально следили, чтобы никто не разрушил их шедевр раньше времени. Максим Смеловский виртуозно откупоривал бутылки. Мамуля в праздничном убранстве встречала в прихожей прибывающих гостей.

– Ой! А это кто такой? – испуганно спросил Зяма, увидев на пороге нашего дома импозантного Михаила Цукермана.

Свои длинные черные волосы Микки покрасил розовыми и зелеными прядками и распустил крутыми локонами по обнаженным плечам. Шелковая безрукавка нежного фиалкового цвета держалась на Мишином загорелом торсе только благодаря воротничку, похожему на кружевной ошейник. Мне показалось, что кружево было ручной работы.

– Явно педик! – ляпнул Горин и трусливо спрятался за мою спину.

– Серость ты, Горин! – хихикнула я. – Это же знаменитый парикмахер-стилист-визажист Михаил Цукерман!

– Точно, педик! – повторил Ванька.

– Тот самый Цукерман, который обрабатывает весь наш бомонд и элиту? – заинтересовался Зяма. – Слушай, Индюха, а ты можешь договориться, чтобы он и меня постриг?

– Запросто, – уверенно пообещала я. – После сегодняшнего вечера двери элитной цирюльни Цукермана для членов нашей семьи будут распахнуты настежь, клянусь всем отечественным бомондом!

Я приветливо помахала Мише и чинно присела перед супружеской парой Грушкиных.

– Тетю Катю и дядю Жору, как и Ваньку, позвал я, – сообщил Зяма.

– А я позвала Дениса! – оставив брата посреди гостиной, я полетела навстречу милому.

Он явился в компании бассета Барклая и неулыбчивого быстроглазого парня, представившегося Русланом.

– Капитан Барабанов? – уточнила я. – Добро пожаловать!

Последней пришла запыхавшаяся Зоя Липовецкая. Извиняясь за опоздание, она шепотом поведала мне, что задержалась в парикмахерской, напропалую отстреливая глазами молодых мужчин. Причем Зяма, Горин и Денис под огнем устояли, а бравый капитан Барабанов раскраснелся как маков цвет и смущенно потупил очи. Даже за столом сидел, не поднимая глаз, как застенчивая девица на выданье!

По русской традиции, праздник начали с застолья. С полчаса бессловесно чавкали, мыча и жмурясь от удовольствия, чем привели папулю в приятное смущение. Потом за столом потихоньку завязалась беседа. Естественно, темой ее стал эпохальный заказ Семена Пантюхина и нечеловеческие усилия, предпринятые группой присутствующих товарищей для его выполнения. Зяма очень забавно, в юмористическом ключе, поведал присутствующим историю обретения «Хельги». Лишенный трагических подробностей, рассказ имел большой успех. Гости искренне смеялись, Зяма тоже, и только я сидела с приклеенной к губам ненатуральной улыбкой и ждала, когда же кто-нибудь задаст вопрос, который напрашивался сам собой.

Закономерное любопытство проявила тетя Катя Грушкина.

– Я только одного не поняла, – отсмеявшись, сказала она. – Зачем этому разбойному семейству… Рахиткиным, да?

– Хитниковым, – поправила я.

– Зачем этим Хитниковым нужны были немецкие шкафы «Хельга»?

Простодушная тетя Катя обвела присутствующих вопросительным взглядом. Смех и шепот за столом стихли.

– Действительно, зачем? – озадаченно повторил Зяма.

– Сказать тебе, мой единокровный Ватсон? – звенящим голосом спросила я.

Для Мисс Холмс настал звездный час! Все взгляды устремились на меня. Я же в свою очередь испытующе посмотрела на капитана Барабанова и спросила:

– Руслан, я полагаю, вы уже пообщались с мамашей Хитниковой и ее сердечным другом Юрием?

Капитан молча кивнул, а Денис, хитро улыбаясь, добавил:

– А еще Зайкин с Веткиным, лежа в одной палате с молодыми Хитниковыми, подслушали немало интересного!

– Я, конечно, ни с кем таким не лежала, – начала я, одним этим эпическим зачином стерев улыбки с физиономий Дениса и Макса. – Но зато о многом догадалась с помощью дедуктивного метода.

Гости зашумели, выражая желание ознакомиться с результами моих раздумий. Я не заставила себя уговаривать и сказала:

– Эта детективная история уходит своими корнями в те времена, когда большинства присутствующих еще и на свете не было.

– Меня тоже? – с детским любопытством спросил Микки.

– Ваша мама, Рита Цукерман, тогда была еще юной девушкой, – охотно ответила я. – А ваш дедушка и тезка, композитор Михаил Цукерман-первый, был жив и здоров. Он плодотворно трудился и активно собирал свою знаменитую коллекцию.

– Коллекцию чего? – спросила мамуля, доброжелательно улыбнувшись Михаилу Цукерману-второму. Ей явно понравилось, что его семья принадлежит миру искусства.

– Разных редкостей, имеющих отношение к музыке, – ответила я. – Подробнее о коллекции Цукермана можно узнать в музее, которому она отошла по завещанию композитора.

– Не вся! – со вздохом поправил меня Микки. – Самый ценный экспонат загадочно и бесследно пропал!

– А что это было? – с острым интересом спросила я.

– Ноты незаконченного этюда Ференца Листа, начертанные рукой самого композитора, – печально ответил Цукерман-второй.

– Что-то в этом роде я и предполагала, – довольным голосом сказала я. – Значит, один-единственный лист.

– Лист Листа! – нервно хихикнул Зяма.

– Не перебивай! – одернула его я. – Слушайте дальше, история только начинается.

Тетя Катя Грушкина – воплощенное внимание – подперла мягкий подбородок ладонью и приоткрыла рот.

– На свое пятидесятилетие композитор и коллекционер Михаил Цукерман получил в подарок от руководства фабрики музыкальных инструментов ценный подарок – новый немецкий шкаф.

– «Хельгу»! – выдохнул Зяма.

Я удержалась и не отвесила ему подзатыльник. Только строго посмотрела и продолжила:

– Цукерман подарок с благодарностью принял и решил использовать импортную мебель как достойное вместилище для экспонатов своей коллекции. С этой целью шкаф немного переделали: стекляные полочки установили под углом, а большую деревянную полку усилили, чтобы она могла выдержать тяжесть старинных бронзовых подсвечников.

– Принадлежавших, предположительно, Бетховену, – вставил внимательно слушающий Микки.

Я ему кивнула, но не притормозила:

– Переоборудование «Хельги» произвел столяр, которого любезно прислал директор все той же фабрики инструментов. Это был молодой человек, фамилии которого я не знаю, а звали его Юрой.

– Юрий Гуськин, – подал голос капитан Барабанов.

– Спасибо! – я поблагодарила его за подсказку воздушным поцелуем.

Капитан тут же спрятал глаза, а Денис и Максим одинаково вспучили щеки некрасивыми желваками.

– Юра Гуськин был неглупым юношей, – поведала я, проигнорировав смешные гримасы ревнивцев. – Он смекнул, что жемчужина коллекции Цукермана – пресловутый лист Листа – стоит немалых денег, и решил ее похитить.

– Как?! – вскричал пораженный Миша Цукерман.

– Вас интересует, как он это сделал? – уточнила я. – Если позволите, подробнее мы проясним этот момент немного позже. Пока для понимания истории достаточно знать, что вынести так называемый «лист Листа» из квартиры композитора Гуськин не мог и потому хитроумно спрятал раритет в «Хельге» до лучших времен. Несчастный коллекционер, лишившись своего сокровища, не пережил утраты и скоропостижно скончался. Его вдова, пытаясь свести концы с концами, распродала все мало-мальски ценное, включая мебель. «Хельгу» с единорогом тоже купили…

– Мы! – победно выкрикнула мамуля. Она подтолкнула папу локтем в бок и взмахнула зажатой в кулаке вилкой, как скипетром. – Мы с папой купили этот немецкий шкаф, но долго он у нас не задержался, потому что Боря привез из Польши чудесную мебельную стенку светлого дерева! «Хельга» с ней никак не сочеталась, а места занимала уйму, и мы подарили ее на свадьбу друзьям!

– Нам, – подтвердил невозмутимый дядя Боря Грушкин.

Тетя Катя так порывисто выдернула из-под подбородка ладошку, что едва не чиркнула носом о скатерть, но чудом успела выйти из крутого пике, вздернула голову и замерла в верхней точке петли Нестерова, недоверчиво моргая.

– Не перебивайте меня, а не то я собьюсь! – попросила я. – Значит, так. «Хельга» ушла от Цукерманов к Грушкиным, но Юрий Гуськин смену владельцев прозевал. Подозреваю, что в этот момент он уже лишился свободы за какие-то другие свои криминальные делишки, на которые был большой мастак. Выдумщику не везло, правоохранительные органы исправно пресекали его преступную деятельность, и Гуськин мотал срок за сроком. Однако воспоминание о припрятанном экспонате коллекции из его памяти не изгладилось. Недавно он вновь вышел на свободу, поселился у своей старой подруги Хитниковой и решил довести растянувшееся на тридцать лет похищение листа Листа до победного конца.

– Дальше все понятно! – самоуверенно заявил Зяма. – Семейная банда Хитниковых под предводительством Гуськина неутомимо искала «Хельги» с единорогами и потрошила их одну за другой, надеясь найти припрятанный лист Листа.

– Смешная история про потешных бандитов! – сказал Максим Смеловский, демонстрируя эрудицию профессионального литератора. – Напоминает «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова.

– Только там была комедия, а тут трагедия! – возразила я. – От рук этих потешных бандитов погибли два человека.

– Кто? – встрепенулся Зяма, испуганно округлив глаза.

– Продавщица Аня Клюева и ее престарелый сосед дед Василий, – я замолчала, чтобы глотнуть водички, которую мне налил в бокал предупредительный Денис.

Зяма немедленно заполнил образовавшуюся паузу вопросом:

– А зачем они их убили?

– Клюеву убили потому, что она видела мамашу Хитникову, когда та покупала по документам нашей мамули холодильник, – объяснила я. – Может, девушку и не тронули бы, если бы не моя с ней встреча…

– Давай попонятнее! – попросил Денис.

– Даю, – послушно кивнула я. – Мы с Зямой попали в поле зрение Хитниковых, когда начали активно конкурировать с ними за немногочисленные «Хельги» с единорогами. За нами установили слежку – приставили к нам кого-то из парней Хитниковых, и шпион, помимо прочего, наблюдал мою встречу с Аней. Хитниковы испугались, что Клюева расскажет мне что-нибудь такое, что наведет нас с Зямой на их след, и убрали девушку.

А дед Василий с компаньоном дедом Иваном присматривал за молодой соседкой по просьбе ее бабушки. Дедульки даже сфотографировали меня с Анютой! Я потом вытащила этот снимок из тетрадки с отчетом старичков-телохранителей, а сегодня как следует рассмотрела его и углядела на заднем плане желтую панаму, торчащую над кустами, как подсолнух.

– Желтая панама была на голове того гада, который вырвал у меня список шкафовладельцев! – вспомнил Зяма.

– Это был представитель нового поколения Хитниковых! – уверенно сказала я. – Так вот, возвращаясь к деду Васе… Этот бдительный старикан наверняка видел, что Аня куда-то пошла с незнакомым человеком, и увязался следом со своим фотоаппаратом. Думаю, он даже сфотографировал преступника или преступников! Поэтому на старика напали вблизи трамвайной остановки и вырвали у него фотоаппарат – свидетели происшествия, правда, подумали, что это был кошелек. Толкнули ли деда Васю на рельсы, я не знаю. Может быть, старик сам упал, не удержавшись на ногах. Так или иначе, но он погиб, и отвечать за его смерть должны Хитниковы с Гуськиным!

– Ответят, – пообещал капитан Барабанов.

– На меня бандиты тоже покушались, причем, сдается мне, даже дважды! – заявила я и посмотрела на Макса. – Помнишь, в студии, когда погас свет, кто-то запустил кирпичом в группу «Смывки»? Камнеметатель сидел точно позади меня. Я думаю, по голове хотели дать именно мне!

– Ассистент режиссера загоняла народ в студию без разбору, первых попавшихся добровольцев из числа мирных прохожих, – припомнил Максим. – Всех желающих брала, лишь бы неуправляемых девчонок-фанаток не запускать!

– И тот Хитников, который за мной шпионил, увязался следом, – рассудила я. – Видно, его не обманул мой маскировочный костюм бедной каракулевой овечки!

– Вот теперь мне действительно все понятно! – заявил Зяма.

– Да ладно! – усомнилась я. – А где лист Листа, ты знаешь?

– Я таки умру от разрыва сердца! – голосом старого одесского еврея пожаловался утонченный Микки Цукерман. – Ой, Инна, я таки вас умоляю, скажите, где же этот лист?

– Я лучше покажу! – ответила я. И оглядела призывным взором сидящих за столом мужчин:

– Денис, Руслан, можно попросить вас о помощи?

– Так точно! – браво грянули менты.

Шепотом, в багровеющее от смущения ушко, я дала капитану Барабанову простые инструкции. Денис и Руслан вышли из гостиной и через полминуты вернулись, бережно неся папулину любимую разделочную доску.

– Где-то я это уже видела! – сообщила мамуля, с подозрением присматриваясь к ней.

– Разумеется, видела! – пробормотал папуля. – На этой доске я уже тридцать лет раскатываю тесто для пельменей!

– Тетя Катя, дядя Жора, – обратилась я к Грушкиным. – Вспомните, пожалуйста, чего не хватало в вашей «Хельге»?

– Дверцы, – ответила тетя Катя. – Из нее Жора сделал журнальный столик.

– А еще раньше? Когда вам только-только подарили этот шкаф?

– Когда нам его подарили? – тетя Катя закатила глаза под лоб и задумалась.

– Вам пришлось нести «Хельгу» с пятого этажа, – подсказала я. – Шкаф был очень тяжелый…

– И мы вытащили из него массивную деревянную полку, – договорил за меня дядя Жора.

– А потом ты поленился за ней подняться! – обвиняюще сказала его супруга.

– Просто забыл!

– И нам пришлось сделать полку из фанерки! – сердилась тетя Катя.

– И прекрасная получилась полка!

– Тихо! – неожиданно громко прикрикнул на сварящихся супругов Микки Цукерман. – Орете, как на Привозе!

Пристыженные Грушкины замолчали.

– Это она? – понизив голос, спросил Микки, указывая пальцем с безупречным маникюром на доску, которую Денис с Русланом продолжали держать, как носилки. – И он там?

Удивительно, но не только я поняла суть невнятно сформулированного вопроса.

– Так, – произнес капитан Барабанов. – Извините за вопросик, в этом доме фомочки не найдется?

– Найдется! – Я сорвалась с места, сбегала в прихожую и приволокла славный ломик, с которым ходила на поиски пропавшей мамули.

– И еще молоточек, пожалуй! – попросил Руслан.

Папуля рысью сбегал в кухню и принес стальной молоток для отбивания мяса. Руслан с Денисом деловито повозились, поиграли с инструментами и немного шумно, но ловко избавили доску от металлических деталей, после чего разъяли ее на две доски потоньше.

– Так я и думала! – повторила я, увидев плоский конверт, который был зажат между двумя пластами дерева.

– Чудо! – благоговейно шепнула Зоя Липовецкая.

– Подумать только! А ведь я уйму лет лепил на этой доске пельмени, вареники и чебуреки! – повторил папуля.

– И фаршировал перцы! – зачем-то добавила мамуля.

– Чудо в перцах! – то ли засмеялся, то ли всхлипнул Зяма.

– Это он! Это наверняка он! – запричитал Микки Цукерман, простирая к конверту подрагивающие руки.

– Попрошу не трогать вещественное доказательство! – строго произнес капитан Барабанов.

– Вот так! – одобрительно сказал папуля, профессионально оценив командирские нотки в голосе Руслана.

Присутствующие уважительно притихли и, немного помявшись, на цыпочках вернулись к столу. В полной тишине Макс набулькал мне в бокал вина, и я выпила его залпом. Сначала тихо, а потом все громче зазвенели вилки и рюмки.

– Сейчас будет вторая перемена блюд! – пообещал папуля, вспомнив о долге гостеприимства.

– О! Точно! Вторая перемена! – с пьяным весельем вскричала я. – Мало кто знает, но у нашей детективной истории есть и вторая сюжетная линия!

– Расскажи, детка! – любопытная тетя Катя Грушкина тут же отложила вилку.

– Рассказываю! В последнее время я заподозрила, что со мной творится что-то неладное! Все более или менее интересные мне мужчины, словно сговорившись, уверяли, что я звоню им по телефону, ругаюсь и даже угрожаю их убить! – Я сложила пальцы правой руки пистолетиком, наставила «дуло» на Максима и громко сказала: «Пуф!» – а потом сдвинула прицел и аналогичным образом «пристрелила» Дениса и Ваньку. – Я ничего подобного за собой не помнила, но мужики в голос твердили одно и то же: я их ругаю и пугаю насильственной смертью! Мне говорили об этом Макс Смеловский и Ваня Горин. От имени Хомкина подобное заявление сделала его новая подруга, а за Михаила Брониславовича высказалась Зоя Липовецкая.

– Я слышала это своими ушами! – сказала Зойка.

– Я тоже, – дружно поддакнули Горин и Смеловский.

Я вопросительно посмотрела на Дениса.

– Мне ты тоже звонила, но я не стал об этом говорить, – признался он.

– Великодушный ты мой! – растрогалась я. – Готов любить меня не только беленькой, но и черненькой, то есть сумасшедшенькой!

– Я тоже готов! – заявил Макс.

– Вот именно! – Я посмотрела на него исподлобья и мрачно сказала:

– Убила бы тебя!

– Вот-вот, именно так ты и говорила по телефону! – встрепенулся Горин.

– Это не я говорила! – я помотала головой. – Вернее, я, но не по телефону и не вам!

– Ничего не понимаю! – растерялась Зоя.

– А все очень просто! – сказала я. – Один человек имеет привычку коллекционировать хохмы…

При слове «коллекционировать» все дружно посмотрели на Микки.

– Это не я! – отбился он. – Цукерманы – семейство с традициями, мы коллекционируем только ценности.

– Это не он, – подтвердила я. – Это Макс!

Все взгляды устремились на Смеловского.

– Когда Максим работал в школе, он собирал комичные выдержки из школьных сочинений, – напомнила я. – А когда он стал работать на телевидении, то начал коллекционировать смешные видеокадры – как в передаче «Сам себе режиссер» – и забавные звукозаписи. Знаете, как уморительно иной раз ошибаются телевизионные дикторы?

– Ой, я помню один такой прикол! – захохотал Зяма. – Умереть – не встать! Барышня из программы новостей хотела сказать, что кто-то там попал в плен к чеченцам, но оговорилась и ляпнула: «В член к пипенцам!» Клянусь, я слышал своими ушами!

– Думаю, у Макса в коллекции немало таких перлов, – предположила я. – В частности, Максим наверняка сохранил мою собственную ужасно неудачную начитку. Помнится, это был длинный и совершенно непроизносимый текст к рекламному видеоролику, который заказал нашему агентству «МБС» какой-то на диво тупой и упрямый заказчик. А наш Бронич решил сэкономить на услугах профессионального диктора и отправил на телевидение меня.

– А, помню! – оживилась Зоя. – Это была реклама каких-то хитрых компьютерных и телефонных прибамбасов от Центра новых технологий! Там были ужасно трудные слова!

– Типа «герметизированная муфта многопарного кабеля типа Тэ Пэ», – припомнила я. – Отдельные фразы я затвердила наизусть, потому что читала минутный текст часа два, все никак не могла выговорить его без ошибок. Монтажер за компьютером уже осип от хохота, а я все путалась в потенциалах сопротивления и распределительных коробках двустороннего доступа. В конце концов я совершенно озверела и начала в полный голос костерить автора дебильного текста, забыв про включенный микрофон.

– Ты не представляешь, какая смешная запись получилась! – смахнул слезинку беззвучно хохочущий Макс. – Ребята в студии прослушивают ее в минуты уныния и душевного упадка, чтобы поднять настроение!

– А ты решил с помощью этой записи повысить свои шансы в борьбе за мою руку! – обличила его я. – С помощью тех самых ребят в студии ты смонтировал короткую версию моего ругательного монолога, записал ее на диктофон и начал прокручивать по телефону своим потенциальным конкурентам – моим кавалерам! Надеялся, что они испугаются и бросятся врассыпную от опасной сумасшедшей!

– Гениально! – восхитился Микки Цукерман, посмотрев на Макса с новым интересом. – Какая подкупающая настойчивость! Скажите, дружочек, а вас интересуют только женщины?

– И то не все! – быстро ответил Макс.

– Но, Максик, как ты мог так поступить! Это же было очень жестоко по отношению к бедной Инночке! – покачала головой Зоя.

– К бедной Инночке были жестоки и другие люди! – обиженно сказала я. – У Макса были сообщники, которые исправно сообщали ему имена и телефоны тех мужчин, с которыми, как им казалось, у меня могли случиться особые личные отношения.

– И кто эти негодяи? – выпятив грудь, грозно спросил подвыпивший Зяма. – Скажи мне, сестра, как своему старшему брату и естественному защитнику!

– Сначала я подумала, что это Зойка, – призналась я. – Ей, как подружке, я частенько выбалтывала свои сердечные тайны, она видела карточку с номером Дениса и слышала мой разговор с Броничем.

– Я?! – Зойка обиделась до слез. – Да я бы никогда!

– Я знаю, знаю, что это не ты! – я поспешила успокоить расстроенную приятельницу.

– Имя, сестра, имя! – шумно упорствовал негодующий брат и защитник.

– Имена? Пожалуйста! Их зовут Боря и Бася. Это наши с тобой дорогие и любимые папочка и мамочка! Они бессовестно подслушивали мои телефонные разговоры с параллельного аппарата или попросту под дверью, а потом докладывали все Максу!

– Ничего они мне не докладывали! – возразил Максим. – Варвара Петровна сама звонила твоим кавалерам, диктофон с записью я отдал ей!

– И вообще, это был наш общий с Максиком план, – вынужденно призналась мамуля.

– А я говорил, что Индюшечке это не понравится! – пробормотал папуля.

– Ей все понравилось бы после свадьбы! – запальчиво объявил Максим. – Черт побери, я уже устал дожидаться, когда эта капризная и переборчивая девица поймет, что лучшего мужа, чем я, ей не найти!

– Это почему же? – воинственно развернул широкие плечи Денис.

– Деточка, мы хотели, как лучше! Прости! – покаянно вздохнула мамуля.

– Ладно, я вас прощаю! – великодушно сказала я. – Только пообещайте больше никогда так не делать и сдайте диктофон с дурацкой записью!

– Боря, принеси машинку! – повелела мамуля. – Она лежит в бельевом шкафу под стопкой чистых наволочек.

Папа сбегал в мамину комнату и принес диктофон. Я включила его и с интересом прослушала запись. Вот уж никогда не думала, что умею так здорово ругаться и так убедительно угрожать!

– А Бронича вы напугали совершенно напрасно, – сказала я мамуле. – Я ведь кричала ему про любовь только для того, чтобы проверить свои подозрения. И Хомкину можно было не звонить, ведь мы с ним и так уже порвали всякие отношения…

Перебив меня, требовательно звякнул телефон на журнальном столике. Мамуля, которая сидела к аппарату ближе всех, сняла трубку и сказала:

– Алло!

Потом она прикрыла микрофон ладошкой и шепотом сказала:

– Ну вот, помяни черта – и он появится! Это Хомкин!

Я перегнулась через стол и приложила ухо к трубке, которую мамуля держала в вытянутой руке.

– Инночка, дорогая! – нежно пророкотал некогда приятный мне голос. – Ты меня слышишь?

– Слышу, слышу, – небрежно ответила я.

– Милая, я понял, что был не прав! – заявил Хомкин. – Прости мне мою ошибку, и давай помиримся!

– С чего это вдруг? – удивилась я.

– Я понял, что таким чувством, как наше, бросаться нельзя! – напыщенно заявил Хомкин. – Когда ты начала звонить мне по телефону, ругаться и угрожать смертью, я понял, как страстно ты меня любишь! Инна, я прошу у тебя прощения и предлагаю все начать сначала!

– И каким же будет это начало? – поинтересовалась я.

– Замечательным! Мы с тобой завтра же отправимся в романтическое путешествие!

– Хомкин, ты спятил? Какое романтическое путешествие? У тебя же работа, и ты никогда не берешь отпуск! – злопамятно сказала я.

– Ну, отпуск я и на этот раз брать не буду, – признался Хомкин. – Мы уедем на уик-энд.

– И куда же мы поедем? Всего-то два дня – это какое-то очень короткое романтическое путешествие получится! – добродушно попеняла я бывшему возлюбленному.

Благополучное разрешение всех детективных историй привело в меня в хорошее настроение, испортить которое не мог даже Хомкин. То есть я так думала, но ошиблась.

– Мы поедем на туристическую базу! – торжественно возвестил Хомкин. – Отправимся за город кататься на лошадях!

– Что-о-о?! – взревела я, разом растеряв все свое благодушие. – Хомкин, ты идиот! Ненавижу придурка! Убью тебя!

– Тихо, тихо, милая, не кричи так, ты можешь охрипнуть! – забеспокоился заботливый Денис.

Он нежно обнял меня одной рукой. В другой руке у него был диктофон. Денис мягко отодвинул меня от трубки и приложил к ней диктофон. Тихо щелкнула кнопочка.

– Боже, какой идиот! – с чувством заверещал мой автоматический дублер. – Убила бы придурка!

Я радостно засмеялась и услышала, как мамуля торжествующе шепнула папуле:

– Ну вот, а ты говорил, что она будет недовольна!

Я признательно улыбнулась родителям и звонко чмокнула в щечку умницу Дениса.

– Полный хеппи-энд! – растроганно пробасил Зяма.

И никто не стал ему возражать.

Content

Елена Логунова
Суперклей для разбитого сердца

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6